Kitobni o'qish: «Устойчивая жизнь. Как справляться с проблемами на жизненном пути»

Gordon MacDonald

Originally published in English under the title

A RESILIENT LIFE

* * *

Посвящается Гейл, моей жене уже 44 года (на момент написания книги). Она создала все, что я изучил об устойчивости. И я хочу, чтобы мир знал, как сильно я ее люблю и уважаю.

И с признательностью к Роберту Волгемуту (моему литературному агенту), Виктору Оливеру (моему давнему издателю) и Кристен Лукас (моему редактору), которые были моими товарищами по команде в написании этой книги. Их поддержка помогала мне на протяжении всего этого проекта.

Замечание от Гордона Макдональда

В великом забеге жизни есть группа последователей Христа, стоящих в стороне от остальных. Я называю их устойчивыми. Чем дальше они бегут, тем сильнее они становятся. Кажется, они обладают этими душевными качествами:

• Они настроены на рывок перед финишем;

• Они действуют, вдохновленные целостным видением жизни;

• Они живут свободными от груза прошлого;

• Они готовятся пройти всю дистанцию жизни до конца;

• Они двигаются в компании «горсточки счастливцев». Отписываясь людям, чьи страдания были такими сильными, что они чуть не потеряли веру в Бога, автор «К евреям» вспоминал о приключениях главных библейских героев – мужчин и женщин с непоколебимой верой: первые устойчивые. Затем, представив этих чемпионов в роли зрителей на играх, он призывал читателей к началу большого забега.

Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением…

с устойчивостью

…будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса, который, вместо предлежавшей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел одесную престола Божия. Помыслите о Претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими. (К Евреям 12:1–3)

Введение

«Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный… И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков». Лука (5:8,10)

Обыватель

В глубинах моей памяти хранится образ доски объявлений. Она выглядит, точнее, выглядела как кусок фанеры (два на пять футов), приколоченный к двум столбам размерами 4 на 4 фута. На ее поверхности были приколоты, наверное, тысячи скоб, держащих кучу страничек, которые время от времени слетали с доски. Эта доска располагалась вблизи верхней части поворота на грязной беговой дорожке в Стоуни Брук, школе, подготавливающей в колледж, на северном берегу Лонг-Айленда в Нью-Йорке.

Информация, которая вывешивалась там каждый день в полдень, сыграла важную роль в моей жизни, пока я был студентом Стоуни Брук.

Некоторые считали, что белая доска была личной собственностью Марвина В. Голдберга (кратко его называли МВГ), ранее тренера по кроссу. Я как будто сейчас вижу его (и это спустя почти 50 лет) выходящим из своего офиса на Хегман-Холл – за пару секунд до звонка на обед – и идущим к треку. В одной руке несколько листов бумаги. В другой – степлер, чтобы прикрепить их к доске.

На бумагах, написанных синими чернилами, вытекающими из ручки Голдберга, размещались индивидуальные программы для каждого члена команды: разминки, тренировки и технические расписания.

Атлеты, чьи имена, как и мое, начинались на «М», располагались на третьем или четвертом из семи листов, которые Голдберг прикреплял к доске. Любопытно, что я часто бежал вниз по дорожке, как только тренер уходил, чтобы взглянуть на расписание того, что он планировал сделать со мной в этот день.

Если же я не подходил к доске сам, то другие члены команды это делали. На ланче можно было слышать, как бегуны говорят между собой: «Ты не поверишь, что Голдберг припас для тебя на сегодня» или «Ну, ты попал!». Никто никогда не говорил: «Какой же прекрасный день мы проведем на беговой дорожке, Голдберг выжмет из нас все, я не могу дождаться этого».

В 3.30 команда бегунов (или команда округа, в зависимости от сезона) начинала тренировку. Вначале с личной программы разогрева, затем переходили к тренировкам на выносливость и скорость, и в конце – техническая работа: улучшение маховых шагов, обмен практикой, обсуждение стратегий и так далее.

Тренировки, каждая около двух часов, были тщательно спланированы тренером Голдбергом. Все было согласовано с персональным планом, задуманным для каждого атлета на месяц или год вперед. Если ты спросишь его, зачем выполнять определенные задания для вида в четверг в январе, он, возможно, скажет: «Достижение этого результата сейчас позволит тебе пробежать 400 метров за… (здесь он называл определенное время) в Пенн Релэйс в апреле». Затем добавлял: «Все, что мы делаем сегодня, окупится нам в мае. Вот увидите».

Обмен эстафетными палочками между командами был хорошим примером развития техники: 25 минут высокоскоростных передач. Утомительно! Тренер постоянно напоминал членам команд, что в этих маленьких соревнованиях совершенно неважно, кто победит, и это оправдывало стремление достигнуть превосходной координации во время передачи. Уронить палочку во время передачи? Ни за что. Это сделало бы тренера Голдберга несчастным человеком.

МВГ был в курсе, что некоторые из нас жалуются за его спиной на беспощадную практику передач. «Ты будешь частью эстафетной команды всю свою жизнь, – сказал он мне однажды. – Если у тебя будет семья или ты будешь работать с людьми, то наступят такие моменты, когда тебе придется передать важное сообщение или поручение кому-либо. В жизни на этих передачах может быть много ошибок и проблем. Так что учись делать эти передачи сейчас, и ты будешь готов к более важным передачам в будущем».

У меня ушли годы, чтобы оценить способность тренера видеть далеко вперед. Ведь мне как тинейджеру эстафета казалась не более чем передачей палки из рук в руки. А тогда Голдберг предвидел все, чтобы подготовить нас для будущей жизни, я же не мог заглянуть так далеко.

Я часто писал и говорил о Голдберге и о том следе, что он оставил в моей жизни. Я видел в нем серьезного человека, который ждал лучшего от каждого. Люди, которые знали его, возможно, скажут, что у него не было чувства юмора, но они определенно вспомнят его страсть к превосходству и абсолютным усилиям. Они, несомненно, также вспомнят его стремление помогать молодым людям (а позже и женщинам, когда Стоуни Брук стал совместной школой) реализовать свой потенциал, и они никогда не забудут о мечте Голдберга: чтобы у всех его подопечных служение Богу было высочайшим стремлением в жизни.

Я поступил в Стоуни Брук как второкурсник. Пришел с намерением играть в футбол в роли защитника. И грезил о дне, когда тренер представит меня с большой буквой «С» на спортивном банкете. И он скажет: «И сейчас университетская буква – самому лучшему защитнику Стоуни Брук и самому ценному игроку года…» Буква будет вышита на белом кардигане, и наверняка какая-нибудь симпатичная девушка с «конским хвостом» попросит его поносить.

Главной помехой между мной и буквой «С», к несчастью, было то, что я был худой как спичка. И это доставляло множество проблем с самого начала моей полноценной футбольной практики. Никто не говорил, что меня будут сбивать с ног игроки, помассивнее, чем я, в телосложении. Никто не заикнулся, что эти «бегемоты» любят причинять боль. Поскольку меня не привлекали шишки и синяки, то и будни футбольного игрока для меня быстро закончились.

Я представлял телефонный разговор между футбольными людьми и тренером Голдбергом: «Марвин, у нас тут один парнишка. Он немного зануда, честно. Не любит проигрывать. Но он быстро бегающий зануда. Возможно, ты захочешь взглянуть на него. Надеемся, ты поторопишься – нам нужно его крепко ухватить».

То ли из-за этого разговора, то ли из-за чего-то еще, но футбольный тренер передал меня тренеру по бегу в ничто. На следующий день я появился на треке в купальном костюме и высоких «сникерсах». Холеные, быстрые и более подготовленные спортсмены на треке захихикали.

Я провел свой первый день, совершая отборочные беговые упражнения для тренера Голдберга. Он понаблюдал, затем сделал некоторые выводы о движении моих рук, или об угле наклона головы, или о длине шага. Он мало хвалил и часто критиковал. Моя самоуверенность – уже пораненная на футбольном поле – просела еще глубже, потому что тренер вообще не подал виду, что думает обо мне как о бегуне. Ничего! Я уже начал сомневаться, что мне удастся когда-либо заполучить большую «С» Стоуни Брук в качестве футболиста или бегуна. Все, что Голдберг сказал в конце тренировки, это «Увидимся завтра». Поэтому я продолжал приходить.

Как-то однажды Голдберг подозвал меня, когда я заканчивал серию спринтов. «Горди, подойди сюда, пожалуйста». Горди. Тренер дал мне новое имя. Футбольный тренер называл меня просто Макдональд или Мак. Но у Марвина Голдберга я стал Горди с первого дня нашего знакомства. Оказалось, что мне нравится это имя, и – это может показаться странным – оно позволило мне взглянуть на себя как-то иначе. Гордон – я всегда это чувствовал – было имя прежнего меня, и я никогда не любил его. МВГ интуитивно знал это? Сейчас, будучи стариком, я снова Гордон для всех, кроме моей жены, которая продолжает называть меня Горди, особенно когда она мной довольна. Ее «Гордон!» звучит как штормовой сигнал.

Услышав свое имя, я направился в сторону Голдберга. Он стоял рядом с белой доской объявлений. Когда я подошел к нему, Голдберг положил руку мне на плечо и начал говорить. Как я могу вспомнить его слова спустя годы, он сказал мне: «Горди, я тщательно наблюдал за тобой. Думаю, у тебя есть потенциал, чтобы стать отличным бегуном. У тебя телосложение бегуна и естественный шаг. И ты быстр. Но тебе предстоит многому научиться. Если собираешься выступать за Стоуни Брук, тебе придется упорно трудиться. Необходимо научиться дисциплинировать себя, а это значит – доверять мне и следовать моим инструкциям. Каждый день тебе придется приходить на трек и выполнять задания, которые будут вывешены на доске. А сейчас, Горди (тренер часто повторял это имя), не посвящай себя этому делу, если не будешь отдаваться ему сполна». И затем он задал вопрос: «Гордии, ты желаешь заплатить ту цену, которая нужна, чтобы стать бегуном Стоуни Брук?»

Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю, как мало понял из того, что он говорил. Я слышал слова, но не вникал в суть. Доверять ему? Следовать его инструкциям? Заплатить цену? Никто раньше так не разговаривал со мной! Конечно, почему бы и нет – подумал я. Возможно, именно так я получу «С».

Мне нравилось думать, что в тот день, когда Марвин Голдберг подозвал меня к белой доке объявлений, я сделал первые серьезные шаги к тому, чтобы стать мужчиной. Точнее, я верил, что беговые дорожки вели к моему взрослому пониманию жизни, в частности, христианской жизни. Голдберг приглашал меня изучить устойчивость, самый важный термин в моем духовном путешествии. Сейчас я понимаю, что узнал об этом сперва как атлет, а потом позже, гораздо медленнее, уже как последователь Иисуса.

Вот почему история Марвина Голдберга протянулась нитью через всю книгу. То, чему он научил меня, когда мне было 16, в значительной степени определило путь, выбранный мной для жизни в возрасте 65.

В тот позорный день тренер не требовал быстрого ответа. Вместо этого он сказал: «Я хочу, чтобы ты изучил дорожку и подумал над моими словами. И когда ты решишь, что хочешь сделать, вернешься и дашь мне знать».

Днем позже я сказал Марвину Голдбергу, что буду доверять ему и что готов заплатить цену. Через день мое имя впервые появилось на третьей странице из семи прикрепленных к белой доске объявлений.

Восемь месяцев спустя я надел мой первый белый свитер с большой буквой «С».

Почти 50 лет спустя

Несколько лет назад глава Стоуни Брук пригласил меня прочесть речь бакалавра на предстоящем школьном празднике. Я ответил незамедлительным и благодарным «да». Хотя до праздника было еще несколько месяцев, я начал представлять, каково это – вернуться назад в красивый кампус, который три года был моим домом в 50-е.

Я любил Стоуни Брук и ценил жертву своих родителей, когда они отправили меня сюда. Мужчины и женщины, мои инструкторы и наставники, оказались солидными, зрелыми и замечательными людьми. Благодаря им я приобрел совершенную, полную картину здорового мужества и женственности. Я видел примеры хорошего брака, необыкновенного характера и гибкого ума. И для меня никто не воплотил все это в себе больше, чем Марвин Голдберг.

И сейчас, спустя десятилетия, я вернулся сюда как бакалавр. Я хотел, чтобы моя жена Гейл поехала со мной. Более того, я хотел, чтобы наши старшие внуки Ерин и Лукас разделили этот опыт. Я видел себя сопровождающим их по кампусу, указывая на места, где когда-то были рождены особые воспоминания.

Я думал сперва отвести их в библиотеку, где проводил бесчисленные часы над книгами. Затем захотел бы показать мою комнату в общежитии на третьем этаже Хегман Холл, где я наслаждался памятным старшим курсом. Я намеревался также посетить часовню, красивое место богослужения с маленькой колокольней. Я часто ходил в его маленький храм после тренировок, чтобы поиграть на пианино до наступления темноты.

Но лучшим моментом в посещении Стоуни Брук будет, когда я возьму Эрин, Гейл и Лукаса с собой на беговую дорожку, на которой провел столько дней. Я представил, как покажу им белую доску объявлений, опишу моменты тревоги, когда искал свое имя на третьей странице и совершал тренировки, которые припас для меня тренер Голдберг.

Наконец наступил день поездки. Как я и планировал, мы побывали в библиотеке, посетили мою старую комнату и заглянули в часовню. Все закончилось на треке.

Но дорожка – моя беговая дорожка – ее не было тут. Все было другим. Трек был перенесен, и новый был мне не знаком. Дорожка имела современное всепогодное покрытие. Думаю, я смог бы установить здесь мировой рекорд!

А белая доска объявлений? Тоже исчезла! Что с ней случилось? И почему я был так расстроен, не обнаружив ее?

Мое глубокое чувство ностальгии – свидетельство тому, как сильно моя жизнь изменилась за годы, проведенные в Стоуни Брук. Я пришел сюда мальчиком, а вышел молодым человеком. Я пришел сюда, желая знать, что ждет меня в жизни, а вышел с некоторыми ответами. Я пришел сюда в поисках образца христианской зрелости, и вышел, найдя их. Большая часть этих открытий свершилась на беговой дорожке Марвина Голдберга. Может, поэтому я был потрясен, обнаружив, что ее нет.

В течение трех лет каждый день я шел к белой доске объявлений, сжимая в руке обувь для бега, чтобы изучить мой сегодняшний план тренировок. Ни одна из них не была легкой, и пока, наконец, я не понял, что тренер не привык отступать, я пытался изменить некоторые из них.

«Сэр, неужели вы думаете, что я могу пробежать 10 по 400 сегодня? Я не знаю, смогу ли я?..» «Сэр, хотелось бы знать, может ли ваша ручка поскользнуться, когда пишет план тренировки на выносливость». Легче было обвинить ручку Голдберга, чем его самого.

«Сэр, мы сделали 20 степдаунов по 200 вчера. Вы уверены, что сегодня я смогу 50?»

«Сэр, я простыл. У меня раскалывается голова. У меня шина на голени. Я думаю, что умираю».

«Ну, Горди, – говорил он мне. – Почему бы тебе не начать разминку? Ты почувствуешь себя намного лучше, когда разомнешься». МВГ не был посредником. У него свои планы на бегунов, и он намеревался придерживаться их. Он знал, что и я, и другие были способны выполнить задание, так как он верил в нас больше, чем мы верили в себя.

Но позвольте подчеркнуть мне это снова, чего я не понимал тогда (но осознал сейчас): Голдберг смотрел далеко вперед, на нас 35, 47 или 58-летних – когда у нас будет больше ответственности и придется отказывать соблазнительному призыву насморка и головной боли, другим отвлекающим факторам, чтобы делать то, что должны. В наши 15 и 16 лет он впервые помогал нам понять, что удовольствия от жизни приходят к тем мужчинам и женщинам, которые достигли самоконтроля и могут привести тело и душу за пределы человеческого сопротивления. Мы думали над гимном писателей «Клумба легкости». Он думал об устойчивости.

Сегодня – 45 лет спустя – тренер Голдберг на небесах. Но он также живет в центре моего бытия. Не проходит и дня, чтобы я не помнил о его влиянии на свою жизнь.

На 65-м году жизни я делаю пробежки вдоль Шейкер-Роад в нашем маленьком сельском городке Нью-Гемпшир. Моросит дождь, моим ногам тяжело. И голос внутри предлагает повернуть назад.

И потом тренер говорит со мной из глубин моей памяти: «Остановишься сейчас, Горди, и тебе будет легче потом остановиться на чем-то важном», – поэтому я продолжаю пробежку, потому что тренер настоял.

У меня накопились мысли, которые я намеревался записать. Какая-то часть меня хочет написать редактору, что я очень занят и не могу выполнить свои обязательства. И Голдберг говорит во мне: «Тебе надо выполнить свои обязательства – ты дал слово».

Внук часто звонит, спрашивая, когда мы сможем увидеться. Временами я испытываю соблазн увернуться, так как сильно занят важными делами. И тут же слышу, как тренер говорит: «Горди, мужчины и женщины, подобные мне, будут рядом с тобой. Подумай над этим».

В делах я чувствую искушение наплевать на необходимость дать отдых душе и послушать Бога. И часто в подобные моменты тренер говорит: «Горди, как часто мы говорили с тобой о важности твоих тренировок и о том, как они готовят тебя к бегу? Твоя выносливость – это все, и она укрепляется день от дня, когда ты тренируешься. А твоя душа работает так же?»

Говорю вам, тренер жив. И я продолжаю слышать его. Бег жизни – это бег на дистанции, а не спринт. Я могу взрастить духовную жизнь, которая покроет это обширное расстояние и никогда не потеряет свет главного бегуна, Иисуса. Это начало устойчивой жизни.

Взгляд в прошлое

В Стоуни Брук я стал очень хорошим бегуном, но не великим, каким видел меня Марвин Голдберг. Пока я побеждал во всех забегах, в которых участвовал, и пока я собирал буквы университетов, с которыми соревновался, факт в том, что я мог больше, намного больше.

Вот пример взгляда Голдберга относительно достижений спортсменов старших курсов, когда я был лучшим в команде, – он выдал бегуну года приз, тот, что стремились получить мы все, бегуну, который выкладывался на все сто и достиг все поставленные задачи. Мне? В те дни я слишком часто старался сделать все, чтобы победить противника. В глазах МВГ это было хорошо, но недостаточно, чтобы стать бегуном года.

Но это не означает, что я не впитал в себя важный урок, прочно укоренившийся во мне на все эти 50 лет. То, что я унес с собой с тех дней на треке, был метод взращивания атлетов Марвина Голдберга. И что самое важное – это шаблон, по которому надо жить во Христе. Тогда я не ценил, как глубоко был помечен методами Марвина – что почти каждый день моей жизни я оглядываюсь назад, чтобы принять один из его принципов, по которому каждый день принимаю решения.

Если для МВГ немедленной целью было развить неунывающих спортсменов, то я считаю, что его высшей целью было создать неунывающих христиан. Однажды он сказал своей команде: «Когда завтра вы подойдете к финишной прямой, я хочу, чтобы вы бежали, даже если рядом с вами никого не будет, и я хочу, чтобы вы пробежали в хорошем темпе еще четверть мили за финишной прямой». Мы глянули на него недоверчиво. Пробежать пять миль с хвостиком, затем ускориться и пробежать еще четверть мили?

«Сэр, вы не шутите?» – «Горди, ты должен быть уверен, что следующая команда, с которой будете соревноваться, услышит, что спортсмены Стоуни Брук сделали это, и убедится, что мы в лучшей форме, чем они. И это заставит их призадуматься». В любом случае, то, что мы в лучшей форме, было правдой.

Много лет спустя я вспоминал эту стратегию – добежать до финишной черты и пробежать еще четверть мили, и смеялся. Голдберга в действительности не интересовали другие команды. Эта была стратегия для нас – чтобы убедить: мы более выносливы, чем полагали сами. И более того, она должна была научить нас важности заканчивать любой жизненный забег с энергией и превышать минимум требований к себе.

Шли годы, и я тысячу раз думал о том времени на грязной беговой дорожке Стоуни Брук, и пришел к выводу, что мои основы христианской жизни были выкованы здесь, под тренерством Марвина Голдберга. Возможно, если бы он был сейчас с нами, то сказал бы по-другому, но, думаю, и согласился бы со мной в том, что пытался совершить четыре вещи.

Первое, он хотел, чтобы его спортсмены бежали и видели умом и сердцем свои неограниченные возможности. Ему была невыносима мысль о спортсмене, который не выложился на все сто на беговой дорожке к закрытию сезона.

Второе, он настаивал, чтобы его спортсмены оглядывались назад и учились на прошлом опыте – и побеждая, и проигрывая.

Третье, МВГ научил своих бегунов любить самодисциплину и избегать соблазнов поддаться своим желаниям.

«Я хотел бы сделать ваш опыт болезненным, – говорил он. – Так что бег будет для вас наслаждением». Это был его способ напоминать нам, что жизнь полна случайных трудностей. И нам придется привыкнуть к этому.

Самодисциплина – спорный вопрос, как в мелочах, так и в крупных делах. С одной стороны, самодисциплина может помочь побить собственный рекорд на треке. С другой стороны, может стать причиной, казалось бы, незначительных деталей. Когда мы садились в наш автобус, чтобы отправиться в другую школу на соревнования, тренер остановил меня. «Горди, – сказал он, – твой галстук развязался. Завяжи его, пожалуйста. Стоуни Брук путешествует с достоинством».

В другой раз я стоял на старте 800-метровки. Бегуны перетоптывались, ожидая сигнала стартового пистолета. Внезапно я услышал тихий голос позади меня: «Горди, твоя рубашка вылезла из шорт. В Стоуни Брук носят форму с гордостью».

Старшекурсники планировали вечеринку, которая затянется далеко за полночь. «Горди, я уверен, ты с нетерпением ждешь пятничную вечеринку, но ты должен помнить, что в субботу утром у тебя важное соревнование, которое даст нам шанс победить, поэтому я прошу тебя уйти с вечеринки в 9.30».

В конечном итоге МВГ хотел, чтобы его спортсмены гордились быть частью команды, «горсточкой счастливцев», которые стремятся свершить великие дела.

Марвин Голдберг верил в силу команды. Он предвидел тот день, когда каждый из нас станет либо лидером команды, либо частью ее. В наш подростковый период он учил нас сотрудничать друг с другом.

Часто, когда бегун стоял у стартовой линии, готовый сразиться в жестоком забеге, Голдберг убеждался, что остальная часть команды распределена вдоль всего трека так, чтобы бегун видел нас и слышал наши ободрительные возгласы.

Во времена моей учебы была деревянная эстафетная палочка, которую проносила 4 круга по треку эстафетная команда, победившая в забеге на милю, и которая передавалась на следующее соревнование. На ней были написаны имена всех моих товарищей по команде. Пока я время от времени изучал эти имена (чернила выцветали), помнил их и хранил в памяти образ каждого. Мы были «братьями по оружию» (как говорил Шекспир), «горсточкой счастливцев», и Голдберг объединил нас в команду.

Важно заметить, что мы, бегуны и игроки, были командой. А Голдберг был тренером. В этом различие. МВГ никогда не пытался быть другом или равным нам, чтобы завоевать нашу благосклонность. До самого нашего выпуска он был тренером – мистером Голдбергом, или тренером, или сэром. После выпуска он спросил: «Почему вы не называли меня Марвин?»

Если он не был нашим другом на беговой дорожке, тогда кем же? Ответ: он был отцом. Это было то, в чем мы нуждались в те дни, в отце, потому что мы были оторваны от наших настоящих отцов, и мы были детьми.

Много воспоминаний о его руке на моем плече и тихом, спокойном голосе, дающем совет. И часто он начинал так: «А сейчас, Горди…»

Вот так Марвин Голдберг взрастил устойчивость в своих парнях. И сам того не подозревая, положил начало этой книге. Для устойчивости в жизни – становиться сильнее в процессе взросления, развиваться так же, как и Марвин Голдберг взращивал своих атлетов.

Спасибо вам, сэр, что научили этому.

I. Стойкие люди настроены на рывок перед финишем

Они не рассматривают возможности бросить дело.

«Прогулочный шаг» для них неприемлем.

Они убеждены, что формирование стойкости – постоянный труд.

Они презирают бесцельность.

У них лица чемпионов.

Глава 1
Бросить дело – не вариант

Когда моя мать несколько лет назад умерла, я позвонил очень дальней кузине (племяннице моей мамы), чтобы сообщить это известие. Наш разговор длился намного дольше, чем я ожидал, потому что она начала рассказывать истории о семье моей мамы, которые я никогда не слышал.

Моя мать была младшей из семи детей, рожденных в шотландской семье эмигрантов. Сейчас уже никого из них нет в живых. «Семья твоей мамы была сборищем трусов, – прямо заявила моя кузина. – Когда в жизни возникали трудности, братья напивались, а сестры начинали жаловаться. Затем они просто сдались и умерли… один за другим».

Это замечание преследовало меня еще долго после окончания телефонного разговора. «Трусы!» – сказала она. Не совсем вежливое слово по отношению к семье.

Мама очень старалась быть хорошей по отношению ко мне и моему брату. Но снова и снова испытывала разочарование. Многие вещи у нее просто не получались. Она могла получить работу, но бросала ее через короткий промежуток времени. Она могла начать маленькие проекты по улучшению нашего дома, но редко их заканчивала. Могла объявить о начале новой жизни в нашей семье, но ее решительности хватало ненадолго.

Мама всегда казалась занятым человеком, но мало какие дела были приведены в исполнение. Она была знакома со многими людьми, но я не уверен, что они были близкими друзьями. Только один и приходит на ум. У нее были таланты (например, игра на пианино), но я не думаю, что она довела хоть один из них до совершенства.

В нашем доме была маленькая картина, которую мама начала рисовать в старости. Я ценю ее как память о ней. Но картина была закончена другим человеком.

Я любил свою мать и благодарен ей за то, что она была честна по отношению к своим сыновьям. Но я также осознавал, что упорядоченная, дисциплинированная, долгая жизнь для нее была постоянной борьбой. Пока не узнал, что ее смерть была результатом обширного удара, я боялся, что умерла она от разбитого сердца и неосуществленных надежд.

До того разговора с сестрой я никогда не касался жизни своей матери, так что не мог видеть эти скрытые примеры. Единственное уничижительное слово – трус – иногда может на многое открыть глаза. Сейчас, пришпоренные этим словом, многие вещи стали мне понятнее – насчет моей матери и насчет меня самого. Необходимо было довести начатое до конца, что было испытанием для нас обоих. И это было у нас в крови.

Я мог бы высказаться так – у меня был ген трусости. Простите меня, если это не психологическая терминология. Довольно жесткая самооценка, но кое-что прояснилось для меня… о моей матери и обо мне.

Думаю, Марвин Голдберг был первым, кто учуял легкий запашок гена трусости во мне, когда я был студентом. Летом, еще до окончания средней школы, я решил, что хочу покинуть его команду. Сделав вывод, что устал от изнурительных тренировок, я хотел бы иметь больше свободного времени, чтобы (как, вы говорите о серьезном?) ходить на свидания и развлекаться. Жизнь атлета была несовместима с такими желаниями.

Придет весна, говорил я себе, я снова стану серьезным и побегу в команде Голдберга, но я не хотел участвовать в осеннем соревновании в забеге на длинные дистанции, где наша команда частенько состязалась в десятикилометровом забеге против команды первокурсников.

Поскольку каникулы проходили дома – за две тысячи миль от кампуса, – я решил высказать это все, написав письмо. Честно, у меня не хватило бы наглости сказать тренеру в лицо то, о чем думал. Он бы сломал мою защиту мгновенно. Поэтому я решил, что лучше написать письмо. И пока я писал, старался, чтобы мое решение звучало как серьезные доводы, как будто решение «развлекаться», а не бегать, было Божьей волей или вроде того.

В течение недели пришел ответ. МВГ не терял зря времени. Как я припоминаю, его письмо состояло из нескольких листов, напечатанных с одним интервалом. Надеюсь, что оно у меня еще хранится. Потому что даже я, молодой незрелый подросток, мог увидеть, что человек размышляет о вещах глубже и дальновиднее. Так или иначе, той осенью я опять бежал.

Помню, как мой отец попросил показать ему, что ответил Голдберг. Закончив читать, он сказал: «Возможно, это будет самое важное письмо из тех, что ты когда-либо получал». Может, он и преувеличивал, но его слова мне запомнились.

Вкратце Голдберг написал: «Не участвуя в осеннем забеге, ты сделаешь следующий выбор: ты разочаруешь своих товарищей по команде, которые верят, что ты поможешь им победить. Ты повернешься спиной к группе поддержки, которая приходит на каждый забег поддержать атлетов вроде тебя. Но больше всего… [и тут он знал, куда бить] …ты самопроизвольно усилишь опасную черту характера, а именно, каждый раз сталкиваясь с проблемой, которая тебе не нравится, либо кажется трудной, либо требует больших самопожертвований, тебе будет легче и легче убегать от этого…» Одним словом – струсить.

Голдберг ничего не знал о том, что спустя годы мне предстоит узнать о матери. Но он распознал ген трусости.

Его письмо и одобрение моего отца перевесило мой инстинкт трусости, и я изменил решение, вернулся в команду и помог вывести ее в лигу чемпионата в тот год. Не могу поклясться, что тогда я себе нравился, но в глубине души получил удовлетворение, что все так закончилось. Возможно, в жизни удовлетворение – более важная вещь, чем наслаждение.

Фигурально выражаясь, письмо Голдберга нанесло мне предупреждающий удар по носу. Он был прав. В те годы для меня слишком велико было искушение сдаться перед лицом трудной проблемы. Снова и снова – до того дня, когда меня искушали помедлить, отказаться от обязательств, бросить попытки, – я напоминал себе, как вернулся в команду и занялся тем, что не хотел делать. И в задушевном разговоре с той половиной меня, которой недоставало силы довести-все-до-конца, я говорил: «Я закончил все тогда, собираюсь сделать это сейчас. У меня тогда все отлично получилось и сейчас получится».

Эти две истории – о жизни моей матери и о подростковом решении – из числа тех, которыми я могу иллюстрировать проблему устойчивости в моей собственной жизни. Это то, над чем мне приходилось работать, и каждая капля попытки приносила плоды.

Где бы я ни рассказывал об устойчивой жизни, настаивал на том, что величайшие свершения, данные нам Богом, случатся во второй половине жизни. И вы можете предвидеть реакцию на мои слова: «А вы, люди за 40? В действительности многие из вас только начали первые круги своего забега».

Халев из Ветхого Завета – вот кто великий чемпион «второй половины». «Итак, дай мне сию гору, – молил он Иисуса, – мне 85 но я силен, как и в 45» (Иисус Навин 14). У меня ощущение, что говорил он это перед группой молодых людей, которых перекинули на задание, когда надо было захватывать Землю Обетованную. Эта страна была полна городов-крепостей и людей, что, по слухам, были гигантами. Кто хотел бы иметь с ними дело? Этот старик.

Время от времени, когда я говорил о Халеве и его устойчивости, я ожидал реакции от слушателей. Я спрашивал: «Каково самое провокационное слово или идея, что вы слышали в последнее время, один вопрос, который вы даже возьмете на рассмотрение домой?»

Неизменно кто-нибудь отвечал: «Мысль, которую я бы развил, – это что я могу, как Халев, свершить великие дела во второй половине своей жизни». Обычно после встречи кто-нибудь задерживался и говорил: «Спасибо, что дали мне надежду на то, что лучшие годы моей жизни еще впереди». Я видел слезы в глазах говоривших. Почему-то они чувствовали, что первые годы их жизни были провальными. Они не слишком хорошо растили детей. Разбазарили свой брак. Шли на поводу у вторичных ценностей. И сейчас, в середине жизни, размышляют о сорока годах потерянных возможностей.

Этого не должно быть. Христиане поклоняются Богу, который может (и делает так) забрать жизнь любого человека, вывернуть ее наизнанку и использовать для строительства Своего царства.

История Илии, пророка из Ветхого Завета, захватила меня. Старик, которому не удалась ни роль отца, ни роль духовного лидера для Израиля. Его полагалось уволить по всем причинам. Но кое-что произошло в его жизни, Библия недостаточно это описывает. Мы знаем, что Бог использовал его в качестве наставника для юного мальчика, Самуила. Было так, как будто Илия сказал сам себе: «Я проворонил все в своей жизни, но этот шанс я не упущу».

Под наставничеством Илии Самуил вырос в одного из величайших пророков в истории Израиля. Вы можете прочесть его историю в 1-я Царств. Для Илии это было значительным достижением во второй половине его жизни. Чтобы увериться в этом, ему пришлось жить и умереть с некоторыми результатами его прошлых неудач, но он дал Израилю яркого лидера. В целом тут есть какая-то устойчивость.

Среди моих любимых библейских историй есть одна, рассказывающая о Павле и его друге-апостоле Силе. Они были избиты и брошены в римскую тюрьму за то, что нарушали тишину, проповедуя христианские убеждения на улицах Филиппов. «Около полуночи, – рассказывает писатель, – Павел и Сила, молясь, воспевали Бога; узники же слушали их» (Деяния 16:25, выделено автором).

Я чувствовал устойчивость. Эти люди были побиты толпой – как потом оказалось, незаконно, – избиты до синяков, брошены в тюрьму по непроизносимым обстоятельствам, и они пели. Песни не только давали им силы, но и другие узники, по-видимому, воодушевились их поведением. Можно сказать, что эти два устойчивых человека превратили тюрьму в храм.

За несколько дней до смерти моя больная мать долго разговаривала со мной о разрушенных отношениях в ее жизни. Она плакала, когда перечисляла множество моментов, которые, как она чувствовала, и способствовали кончине отношений. Мне стало ясно, пока она говорила, что это ее ощущение неудачи было подавляющим и в какой-то степени олицетворяло представление о всей ее жизни.

Вот отрывки того давнего разговора, каким я сейчас его помню:

«Мам, почему ты позволила своим мыслям утянуть себя на дно? Почему ты не осознала свое чувство ответственности и не попросила прощения?» – «Я не уверена, что (она назвала имя человека) он когда-нибудь заговорит со мной еще». – «Ты можешь написать письмо, и, возможно, оно даст толчок общению». – «У меня нет такой силы». – «Мам, сообщи мне, что ты хочешь сказать. Я напишу письмо, и потом можешь судить, верно ли я описал состояние твоего сердца». – «Я попробую».

Мама составила список вопросов, по которым она чувствовала ответственность за разбитые отношения, и потом, когда она вымоталась, перечисляя все пункты, и заснула, я отошел на другой конец комнаты, чтобы написать письмо.

Она проснулась, когда письмо уже было написано. «Я записал все, что ты сказала. Давай я прочту его тебе, а ты скажешь, где надо что-нибудь изменить», – и начал читать. Снова были слезы, когда она слышала слова, выражающие ее мысли.

«Подчеркни эту фразу», – могла она сказать, пока слушала. «Нет, я бы лучше сказала так». Понемногу письмо выросло в раскаяние. Наконец мы закончили с редактированием.

«Я десять лет хотела это все высказать», – сказала она. А я подумал про себя: «Моя мать несла невыносимый груз сожаления и печали все эти годы. Почему же она позволила этой ноше стать такой тяжелой?»

Письмо доставили на следующий день. Вскоре пришел ответ от того, кому оно было адресовано. С заверением в прощении. Маме стало гораздо легче – какие еще нужны доказательства?!

Моя мать довела до конца важную вещь. Несколько недель спустя она завершила свой забег и присоединилась к Иисусу.

Глава 2
«Прогулочный шаг» неприемлем

При всем восхищении к раннему поколению христианского движения мы не должны забывать, что ген трусости не был известен в те дни. Люди, которые узнали о Новом Завете только тогда, когда было написано Послание евреям, к примеру, вероятно, боролись с ужасным давлением придерживаемой веры в нехристианском мире.

Семьи были расколоты; люди отлучены от давнишних связей; практиковались массовые гонения. Цена за провозглашение, что кто-то организовывает свою жизнь с помощью Иисуса, была очень высока. Результат? Многие пошли дальше и сдались, выбыв с забега.

Эта волна отступлений породила серьезные вопросы у тех, кто не сдался. Была ли у сдавшихся вера, потерянная затем ими? – спрашивали они. Или была их вера фальшивой с самого начала? Автор «К евреям» сражался с этими вопросами.

В нашем западном сообществе, где христианство более или менее преобладает, было бы абсурдно любить ту жизнь, с которой столкнулись первые христиане. Есть несколько случайных историй о давлениях, подобных тем, что были тогда. Но проблема пасования выглядит иначе в наше время. Мы люди, которым во многих случаях предначертано прожить в два раза больше, чем людям первого века (как утверждает статистика). Вопрос, прогнуться ли под явным и жестоким гонением, не для нас (по крайней мере, в ближайшем будущем), скорее мы сталкиваемся с проблемой, может ли кто-то выдержать, вырасти и оказаться более ценным для Царства во второй половине своей жизни, чем в первой? Выдержка для первого поколения христиан могла помочь в их страданиях. Устойчивость для нас во многом помогла бы справиться с промедлением и процветанием в духовной сфере.

Давайте прервемся в моих рассуждениях на эту мысль. Мои книги достигли таких мест, как Китай, Северная Корея и Россия. Там их могут прочесть люди, которые почувствуют что у них много общего с ранними христианами в вопросах страданий за веру, гораздо больше, чем у нас, людей Запада. Если такие люди поблагодарят меня тем, что прочтут эту книгу, я хочу, чтобы они знали: все, что я пишу о непоколебимости, подходит и их миру. Я хочу, чтобы они знали – я имел их в виду.

В одиннадцатой главе «Послания к евреям» есть пик энтузиазма, когда писатель оглядывается на истории библейских персонажей и отмечает людей, чье поведение похоже на чемпионов, у которых была вера и которые не отказались от нее. Авель, Енох, Ной, Авраам и Сара, Иосиф и Моисей – в этом списке. Гедеон, также Давид, Самуил и многие другие безымянные герои, которые «верою побеждали царства, творили правду… заграждали уста львов… их мучили до смерти… побивали камнями… отправляли на смерть… прогоняли» – и это не полный перечень трудностей (К Евреям 11:33–37). «И все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного», – заключает автор (К Евреям 11:39). Он описывает людей, чей обычный характер оказался непоколебим верой. Это те великие, что не отступили!

Построив литературный зал славы, писатель обратился к двенадцатой главе и написал несколько самых провокационных библейских строк, когда-либо мной прочитанных.

«Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей [люди из предыдущих параграфов], свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением [тут следует прочесть – непоколебимость] будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежавшей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел одесную престола Божия. Помыслите о Претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашим» (К Евреям 12: 1–3).

Этот писатель присутствовал на играх не один раз. Он стоял у стартовой линии, куда, волнуясь, подходили атлеты, когда судья объявлял: «Это был сигнал к снятию одежды». (Бегуны в античные времена бежали обнаженными.) «Свергнуть с себя всякое бремя», – говорил писатель.

В наши дни современные атлеты носят специальную одежду для бега, которая создана, чтобы уменьшить трение тела. Одежда почти как вторая кожа. Обувь для бега не может быть легче. В забеге, где первое и второе места могут отделять сотые доли секунды, это все лишь ненужные куски материи.

«Бежать устойчиво…» «Непоколебимость» – вот слово, описывающее закаленное состояние и тела и ума. В этом описании, мне кажется, писатель имеет в виду марафонский забег, тот, что проходит по пересеченной местности, по дорогам и тропам, «что лежат впереди нас». Те, кто участвовал в таких забегах, знают, что знаки могут быть оранжевыми конусами, флажками на постах, воротами в изгороди или в стене или временными барьерами, поставленными, чтобы направить бегунов к финишной линии. По всему маршруту рассредоточены организаторы, криками показывающие бегунам, куда бежать. Иногда они выкрикивают общее время за каждую милю забега. И у них всегда есть бутылки с водой для обезвоженных бегунов.

Подозреваю, что писатель представлял забег таких же команд, как и та, в которой бегал я, учась в колледже. Семь лучших бегунов от каждой школы подходили к стартовой черте. Обычно они выстраивались в отдельную черту за ведущим бегуном. Когда звучал стартовый пистолет, команды снимались с места, и вскоре все бегуны перемешивались, являя собой смесь цветов своих школ. Лидеры, как правило, бежали впереди, задавая темп.

Наша команда представляла собой модель, называемую «один-три-три». «Один» – это наш ведущий бегун (я назову его Джон), и два по «три» – бегуны, собранные в две команды тренером согласно их беговым параметрам и их совместимости друг с другом. Обе «тройки» в беге равнялись на Джона – «одного».

В нашей тройке мы побуждали друг друга бежать вперед и поддерживать стратегию, поставленную перед нами Марвином Голдбергом. Он проходил курс вместе с нами и указывал места, где мы должны прибавить скорость и обогнать бегунов впереди нас.

Казалось, в Новом Завете автор понимает этот вид забега. Он позиционирует Иисуса как «одного», ведущего бегуна. «Воззрите на Иисуса» – он писал, когда сравнивал христианское сообщество с командой бегунов.

Джон, наш «номер первый», был великим бегуном. Это был прирожденный атлет – спокойный, надежный и усердный. Мы, оставшаяся шестерка, глубоко уважали его. И где бы я ни читал «Послание к евреям», когда доходил до слов «Воззрите на Иисуса», думал о Джоне.

Номер «один» в забеге, изображенный в «Евреях», описан как начальник и свершитель нашей веры. Христианская вера началась с него, и она великолепно смоделирована им, в особенности с точки зрения непоколебимости, вот куда клонил писатель своими словами. Номер «один» в нашей вере, Иисус, не был устрашен ни физической нагрузкой креста, ни психологическим шоком от своего унижения.

Кресты, как известно почти всем, были припасены для худших из преступников, и распятие на кресте было не лучшим вариантом смерти для любого человеческого существа. Сбивает с толку, что Сына Божьего подвергли самому унизительному отношению, какое только люди того поколения могли себе вообразить. Но Он вынес все… и не сдался. Это Послание о том, что вера «номера один» не была сломлена – и есть ноша, написавшего «Послание к евреям».

Каждую осень в те времена, когда я бегал, наша команда соревновалась по меньшей мере дважды на легендарной беговой дорожке парка Ван Кортланд в Бронксе, районе Нью-Йорка. Сегодня, 50 лет спустя, осенью в любую субботу ты можешь пойти в парк Ван Кортланд и увидеть, как сотни, а иногда и тысячи бегунов соревнуются в забегах среди школ или вузов.

К несчастью, парк Ван Кортланд не подходил для Джона, нашего бегуна «номер один». По причинам, которых я не понимал, Джон выставил психологический блок на определенном этапе беговой дорожки парка. Когда он добегал до этого участка, что-то ломалось в его желании, он замедлял бег и просто шел.

Остановиться и идти во время забега или тренировки было худшим из всех грехов атлетов в глазах Марвина Голдберга. Никто просто не мог такое сделать. Разрешалось замедлить бег, если невмоготу, но никогда (!) не останавливаться. А идти пешком? Даже и не думай об этом!

Я помню, как это случилось впервые. Как только забег начался, Джон бежал впереди вместе с лидерами других команд. Наша «тройка» была в 30–40 метрах от него. Мы пробежали уже половину трассы, возможно, две трети пути, и подошли к углу дорожки. Там мы увидели нашего «номер один», Джона… идущим!

Шокированный – этим словом мы обозначаем моменты крайнего удивления. Моменты, когда мы просто не знаем, что делать. И шокированной была наша «тройка». Джон шел!

Тут же один из нашей «тройки» (не я) замедлил шаг и пошел рядом с Джоном. Теперь нас осталось двое. Я чувствовал, что второй парень замедляет свой темп, но не мог поступить так же. Команда в той гонке не восстановилась. Все, что пришло мне на ум, когда я перечитал написанное, это «взгляни на Иисуса». И я вспомнил, что Он не сдался. Он прокладывал свой путь через бремя креста, через смерть, прошел через великое Воскресение, которое христиане празднуют каждый год.

Он «воссел одесную престола Божия», пишет рассказчик. Это сиденье победителя, самое почитаемое место. Многие из нас бывали там, где атлетам вручают медали и призы за первое, второе и третье места. Трудно подумать о более волнительном моменте своей жизни, когда тебя награждают не только за конец, но и за победу. И Иисус был там.

Затем писатель разъяснил значение этой метафоры. «Помыслите о Претерпевшем такое над Собою поругание… чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими» (выделено автором).

Среди героев современной веры, от которых я перенял храбрость, есть Е. Стэнли Джонс, миссионер и евангелист, проведший более пятидесяти лет своей жизни в Индии. В возрасте 83 лет, после постоянных путешествий по миру, во время которых он общался с миллионами людей, встречался с президентами и премьер-министрами, был предметом разговора бесчисленного множества людей, он пострадал от обширного удара. Последствия – потеря речи и физической активности.

В течение изнурительных месяцев до своей смерти Джонс ухитрился пробормотать, в сущности, парализованными губами манускрипт удивительной книги. Эта книга, правда, несвязная местами, является последним заявлением Стэнли о преданности Иисусу. В одном удивительном отрывке он написал:

«На моей вере есть шрамы, но под ними нет ни капли сомнения. Я принадлежу [Христу] всем своим существованием, и моя жизнь тоже в его руках. Песня, которую я спел, была коротка. Не та временная безудержность молодости, которая часто пропадает, когда наступает зрелость и старость с разочарованием и цинизмом… Нет, мне 83, и я рад сейчас быть христианином более, чем тогда, когда мне было 18 и сделал первые шаги».

Вот как выглядит непоколебимость в конце забега. И это то, что автор «К евреям» пытался донести до слушателя.

Глава 3
Формирование стойкости – постоянный труд

Некоторые из лучших мировых религиозных произведений были написаны Освальдом Чамберсом, автором, жившим в начале XX века. Но это случилось после его смерти в 1917 году, когда его жена Бидди опубликовала большую часть его работ, включая бурно встреченную книгу «Все лучшее – Богу».

«Великий страх развивался у меня в голове, и Бог использовал его, чтобы пробудить во мне молитву. Я столкнулся с человеком, которого знал много лет назад, очень набожного человека, и сейчас, по прошествии десяти лет, я встретил его снова – болтливого и неоживленного. Сколько же людей становятся такими, перейдя сорокалетний рубеж! Боязнь лености и потакания накатывала вместе с громадным страхом и четко вела меня к Богу, не давая забыть, что я должен ему».

Два ключевых слова, оба викторианские, содержали в себе описание человека: болтливый – о человеке, любящем болтать много впустую, но говорить мало значимых вещей; и неоживленный – о человеке, чей дух, казалось, умер. Это совсем не радостный портрет.

В своих письмах к Тимофею Павел выражает озабоченность в отношении к молодому человеку, которое не похоже на страх Чамберса насчет самого себя. Тимофей перебрался в Эфес, где он, по-видимому, принял на себя пасторскую ответственность за христианское сообщество в том районе. Казалось, он был заботливым и сострадательным человеком. Павел как-то написал о нем: «Ибо я не имею никого равно усердного, кто бы столь искренно заботился о вас, а его верность вам известна, потому что он, как сын отцу, служил мне в благовествовании» (К Филиппийцам 2:20, 22). Но если Павел глядел оптимистично на Тимофея как на опекуна, то он мало осознавал его непоколебимость. Прочитав два письма Павла Тимофею, можно предположить, что молодой человек был так легко запуган властным старым человеком, что он неохотно вел людей к трудной части веры. И возможно, что Тимофей был парнишкой менее дисциплинированным, чем должен быть. Поэтому Павел написал ему:

«Никто да не пренебрегает юностью твоею; но будь образцом для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте. Доколе не приду, занимайся чтением, наставлением, учением. Но не ради о пребывающей в тебе одаренности, которая дана тебе по пророчеству с возложением рук священства. О сем заботься, в сем пребывай, дабы успех твой для всех был очевиден. Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно: ибо, так поступая, и себя спасешь, и слушающих тебя» (1-е Тимофею 4:12–16).

Павел требовал от Тимофея очистить свою жизнь, так скажем, положить ее под микроскоп и убедиться, что вся она проходит согласно высшим христианским стандартам.

«Служи примером» для людей, заставлял он Тимофея. Другими словами, живи так, чтобы люди хотели следовать за тобой. Дословно слова Павла можно передать так: «оставь свой отпечаток на жизнях людей».

Представление Павла о влиянии Тимофея было обширным: в речи (вещи, о которых ты говоришь и как говоришь), в жизни (качество твоего каждодневного расписания), в любви (характеристики твоих личных отношений), в вере (то, как ты любишь Бога) и в чистоте (твоя моральная жизнь). И по всем этим пунктам жизнь Тимофея должна быть канвой, по которой будет расписана христианская жизнь и по которой люди будут учиться.

Генри Матисс как-то сказал: «Художникам следует отрезать языки». Что он мог иметь в виду? Возможно, он хотел сказать, что послания от художников приходят через полотна, а не с помощью слов. Я могу слышать, как Павел говорит Тимофею: «Если потребуется, отрежь себе язык и сделай свое правление эффективным с помощью демонстрации динамизма своей жизни».

«Тесно следи за своей жизнью и доктриной», – добавлял он. Тут Павел указывает на важность самоанализа. Похоже, что никто не говорил такое Тимофею, рассуждал он; ему придется самому рассказать об этом.

В книге о докторе Павле Бранде, враче, который много сделал для улучшения качества лечения проказы, Филипп Янси рассказывает, что Бранд регулярно принимал ванны в горячей воде. Его целью было узнать, есть ли у него участки тела, потерявшие чувствительность, что являлось признаком заражения проказой. Это было похоже на то, о чем Павел просил Тимофея. Это не призыв к ужасному самоанализу, с которым многие осторожничают. Это больше похоже на молитву псалмиста, который молил:

«Испытай меня, Боже, и узнай сердце мое; испытай меня и узнай помышления мои; и зри, не на опасном ли я пути, и направь меня на путь вечный» [Я испытывал искушение исправить последнюю фразу на «направь меня на путь непоколебимый».] (Псалтырь 138: 23–24).

Поиск непоколебимости бесполезен, если человек не желает регулярно заниматься самооценкой согласно ступеням, что Павел требовал от Тимофея: в речи, в жизни, в любви. В вере и в чистоте. Это, конечно, просто пример. Список должен быть намного больше.

Как-то в Европе я проводил однодневный семинар, названный «Как упорядочить свой внутренний мир». В комнате находилось около ста пасторов и христиан. Когда я пригласил всех к диалогу, одна женщина взяла слово и сказала примерно следующее: «Если вы когда-либо придете ко мне домой, вы найдете книги, гаджеты и различные системы, созданные человеком для того, чтобы упорядочить свой мир. Но, кажется, ни одна из этих вещей не работает для меня. Я не хочу терять ни дня, ни часа моей жизни впустую. Но, кажется, как только я составлю список дел, полностью теряю силу воли. Я много раз пыталась начать сначала. И сейчас я боюсь начинать».

Тут очевидным был личный кризис, выраженный этими словами. И как только она все это произнесла, моя память сделала скачок где-то лет на 35 назад, в то время, когда я мог сказать что-то подобное про себя.

Мне только исполнилось 30, когда в моменты глубокого личностного озарения я осознал, что колеса моей жизни начали вращаться все медленнее и медленнее. То, что эта женщина сказала в тот день, в момент крайней ее уязвимости, было крайней стороной моего опыта, но я был солидарен с ней. Если бы я не достиг внутреннего контроля за своей жизнью, она, возможно, постепенно снизилась бы до состояния устойчивой заурядности. Ген трусости бы ожил.

Правда в том, что я по многим причинам слышал много лекций и читал книги о построении жизни с далеко идущим взглядом. Но, подобно многим молодым людям, не пользовался этим. Я был слишком счастлив от кажущейся бесконечной энергии, от самоуверенности, граничащей с высокомерием и реальной убежденностью, думая, что быстро можно решить все. «Сегодня» было важным сейчас, завтра же позаботится о себе само.

Я был слеп перед фактом, что каждое «вчера» информирует «сегодня» моей жизни, и что каждое «сегодня» выводит заключения, которые будут иметь значение для «завтра». Они – вчера, сегодня и завтра – все взаимосвязаны и слаженно работают друг с другом. И их никак нельзя разделить.

Позже, попытавшись быть пастором в течение нескольких лет в своей жизни, я только начал понимать это. Не так ясно, как озарения, что спасли меня от катастрофических ошибок в будущем. Всякий, кто знал меня или слышал обо мне, осознавал, что я хорошо осведомлен о сути вещей. Но в те годы я внезапно узнал, что мне придется совершить глобальные перемены в моем личном списке приоритетов и убеждений и серьезно заняться испытаниями, что Павел припас для Тимофея.

Оглядываясь назад с пониманием прожитых лет, уверен: если бы я резко не урегулировал некоторые пункты в моей жизни, ничего из того, чем я наслаждаюсь сегодня, не принадлежало бы мне.

Я не уверен, что могу ясно выразить основные правила для поиска непоколебимости в себе так, как я понимаю их сегодня, но я должен интуитивно знать их, несмотря ни на что. Некоторые из базовых идей таковы:

Во-первых, просто разговоры о проблеме непоколебимости никому не помогут продвинуться в поисках. Нет также ценности в разговорах о том, как сильно в этом все нуждаются. Непоколебимость принадлежит человеку, который упорно ищет ее для себя.

Другими словами, легче поучать других насчет непоколебимости, чем убедиться, что кто-нибудь (используя слова Павла) «тесно следует своей (собственной) жизни и доктрине».

В моих письмах и беседах мне изредка не хватает возможности цитировать слова персонажа одного из романов Скотта Тарроу, описывающего друзей, которых он знал в своей жизни:

«Много лет назад я узнал их самый грязный и заумный секрет, что их жажда изменить мир была следствием того, что они не могли изменить себя».

Прочел ли Тарроу мои письма, прежде чем написать эти слова? Знал ли он, что, будучи молодым, я периодически говорил о том, с чем не справлялся сам? Как он мог распознать эту человеческую тенденцию проповедовать и портить другим настроение, обвиняя – как способ прикрыть чувство ограниченности своего ума?

А второе, что я узнал насчет поисков непоколебимости, было довольно очевидным, но все же важным, чтобы узнать:

«Развитие непоколебимости является потребностью, большей частью проходящей в тайне, чаще скромно и не всегда весело».

Для меня основа для понимания и принятия этого принципа лежала на той самой беговой дорожке. Пять дней в неделю мы тренировались, иногда два, а то и три раза в день, и опыт мог быть суровым. За исключением нескольких товарищей по команде, которые боролись со своей версией гена трусости, некому было нас подбодрить. Тренировки часто были более требовательными, чем сам забег. Тренер отпускал строгие замечания, желая выжать из нас лучшее, на что мы были способны. Тела были напряжены до предела, и если хоть капля энергии сохранялась к концу дня, то это было показателем, что я плохо старался.

Все эти воспоминания о жестких тренировках нахлынули на меня спустя годы, когда я осознал параллели между твердостью, которую я развил как атлет, и непоколебимостью, что мне надо было развить духовно.

Святой Павел говорил на этом же языке, когда писал:

«Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы – нетленного. И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух; но усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным» (1-е Коринфянам 9: 24–27).

Требовательным? Еще бы. Развитие крепости духа означает быть более жестким по отношению к самому себе, чем хотят многие из нас. Это значит постоянный самоанализ, в котором оцениваются речь, отношения и жизненный выбор и исправляются, если есть такая необходимость.

Проходит в тайне? Абсолютно. Люди, взращивающие в себе устойчивость, узнают через какое-то время, что лучше не говорить слишком много о том, чем они заняты. Рассказывая кому-либо о своих занятиях во время духовных тренировок, ты разрушаешь качество и эффективность опыта. Снова вспоминается Матисс: пора отрезать язык. Не трать время на пустые разговоры. «Просто сделай это!» – говорит известный слоган.

Скромно? Без комментариев. Когда кто-либо прилагает усилия и делает шаги, чтобы проверить Божьи обещания, взыскать Его силу, всегда есть доля поражений, неудач и случайных унижений. Там, где другие просто ушли с поражением или принеся извинения, духовные атлеты останавливаются и принимают удар. Зачем? Чтобы обнаружить, как вырастить и приобрести более глубокий уровень непоколебимости.

Не всегда веселый? Поиски устойчивости являются доставляющим удовлетворение опытом, а не весельем. А удовлетворение превосходит веселье.

Я знаю, как повеселиться. Хотите увидеть веселье? Последуйте некоторое время за моей женой Гейл и за мной. Мы учимся веселиться. Но одно только веселье не воспитает непоколебимость. А вот прочность духа – да.

Третий принцип в поисках непоколебимости.

Поиски устойчивости никогда не заканчиваются. Это обдуманное путешествие длиной в жизнь.

Я не рекомендую этот специфический стиль жизни как предписание для каждого из нас, но я восхищен библейским описанием Анны, одной из двух стариков, которые узнали младенца Христа, когда его родители, Иосиф и Мария, принесли его впервые в храм.

«Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова от колена Асирова, достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет, вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь» (От Луки 2:36–37). (Выделено автором.)

Это описание просто вдохновило меня, потому что оно показывает на личность, которая никогда не прекращала свой духовный рост и желание познать Бога и его устремления. Она посвятила всю свою жизнь этому. Где она жила, когда еще не пришла в храм, как зарабатывала на жизнь, была ли у нее семья – нигде не говорится. Автор просто хотел описать женщину, которая никогда не прекращала поиски.

Меня разочаровали так называемые христиане, встреченные на моем пути, которые встали на путь поиска непоколебимости с ранних лет. Они перестали думать и зациклились на устаревших идеях. Они придерживались подобия духовной жизни, распространенной в прошлом и никогда не развивающейся и не совершенствующейся, чтобы соответствовать новым реалиям жизни. Медленно опустошая духовный резервуар вчерашнего энтузиазма и образов, они сейчас просто занимались воображаемой верой, не имеющей смысла в реальном мире.

Я разменивал шестой десяток лет, когда писал эту книгу. Проблема углубить и расширить мою устойчивость сегодня для меня более реальна, чем когда-либо в моей жизни. Я не могу прожить ни дня, не рассматривая тесно свои «жизнь и доктрины». Не добавив чего-то нового, не проверив их, чтобы убедиться, что они подлинные.

Четвертый принцип:

Поиск устойчивости ослабляется, когда ищущий плавает рядом со своими естественными возможностями и талантом.

Если бы я знал! Воспитываясь в доме пастора, я был благословлен определенным пониманием лидерства, ораторским искусством, очарованием для межличностных отношений и способностью выступать без подготовки. С таким набором способностей надо бежать в церковь на некоторое время.

Ближе к тридцати годам я начал работать над этими умениями, и когда впервые стал пастором, они очень мне пригодились. Правда, оставался страх: то, что люди принимают за духовную глубину и мудрость, в действительности было относительно поверхностным Гордоном с удивительной бойкостью речи. Возможно, я был слишком строг к себе в попытках разобраться. Но мне было безопаснее на этой стороне правды.

Факт в том, что я не мог долго задерживаться ни на одной из ступеней христианского лидерства и постепенно потерял бы значение как духовный лидер, если бы Бог не показал мне мою близкую к опустошению душу. Я часто писал о том моменте, когда мне стало ясно, что я не мог больше жить в неведении тех вещей, что Павел сказал Тимофею выполнить: «тесно следуй своей жизни и доктрине». Правда была в том, что я не следовал!

Такова неудачная перемена: от жизни с естественными способностями и ее подгонки к целям, в которых – как я позже опишу в подробностях – я стал более расчетливым и сосредоточенным, как атлет, достиг высших ступеней успеха. Вот что имел в виду Павел, говоря Тимофею «быть внимательным к этим вещам».

Последний принцип в поисках непоколебимости.

Поиски устойчивости трудно оценить мимолетно. Это как долгосрочный вклад в жизнь.

Мартин Бабер писал:

«Если ты стоишь перед деревом и непрерывно наблюдаешь за ним, чтобы увидеть, как оно растет и насколько оно выросло, то ты ничего не увидишь. Но постоянно ухаживая за ним, подрезая ветви, убирая с него вредителей, – все это со временем послужит на пользу его росту. Так же и с человеком: все, что необходимо, это преодолеть препятствия, и он будет процветать и расти. Но неправильно проверять его каждый час, чтобы увидеть, сколько было сделано для его роста».

Мы говорили здесь о целой жизни. Мы сфокусировались на ученичестве личности, которую нельзя обозреть полностью до второй половины жизни, когда мудрость, мыслительная живость, физическая выносливость и глубокая духовность наконец соединятся и произведут личность, способную делать великую работу по продвижению царства Иисуса. Рассчитывайте на это: вторая половина жизни может (а возможно, и должна) быть лучшей и самой продуктивной половиной жизни.

Нет более великого поиска, чем поиск устойчивости – то качество духа, что повышает эффективность жизни с каждым прошедшим годом, та яркость, что побуждает других к высшим стремлениям, тот изумительный человек, изображающий Христа, который бежит в забеге как «один» и который сидит на троне победителя.

Глава 4
Лицо бесцельности

Если бы у непоколебимости было бы лицо, то каким оно было бы? На ум пришел недавний разговор с двумя людьми (один молодой, а второй в годах). Один был образцом непоколебимости, другой – чего-то еще. Я назвал бы это бесцельностью.

Тот, кто помоложе, спросил меня, можем ли мы поговорить. Он подошел ко мне в конце конференции по выходным для мужчин, где я выступал. Предметом разговора была непоколебимость.

Моя лекция крутилась вокруг того, что я называю «критическим вопросом». Я спросил мужчин на конференции: «Есть ли у вас духовная стойкость, чтобы пробежать весь жизненный забег и пересечь финишную линию с рывком (увеличение скорости) так, как умеют многие известные бегуны?»

Очевидно, вопрос спровоцировал этого мужчину, который захотел встретиться, решив, что нуждается в помощи. На следующее утро мы встретились за завтраком. Как только нас обслужили, я сказал: «Скажи мне, на каком участке жизненного пути, ты думаешь, находишься».

Его ответ пришел через две три минуты тишины, пока он разбавлял свой кофе. Подняв глаза, он ответил: «Ваши лекции в этот выходной? Они задели меня за живое. Я чувствую себя так, как будто иду в никуда».

«Хорошо, – ответил я, пораженный его тупостью. – Что же внутри этих слов?»

Он подумал с минуту, а затем начал «выкрикивать» свои мысли: «Что ж, мой брак не задался с самого начала. Я знаю, что моя жена не уважает меня. Мы женаты уже 12 лет и держимся вместе из-за детей».

«Что это?»

«Я ненавижу свою работу. У меня нет никаких идей, на какую работу уйти и будет ли она вообще у меня в следующие месяцы, и я не знаю, что еще умею делать».

«Что это?»

«Моя жена и я стали христианами, когда 15 лет назад сюда приезжал Билли Грэм. И она серьезно занялась этим. Она изучает Библию и преподает в воскресной школе для детей. Но… я не знаю… церковь… заняться делами, похожими на мужские. Думаю, я не слишком гожусь для Библии и всего этого. Она хочет, чтобы мы молились вместе… но знаете, это не для меня».

«Вы строги с собой», – сказал я.

«Считаю, что заслуживаю этого, – ответил он. – Правда. Знаете, я выживаю день за днем. Я поглупел, совершая однообразные движения. Понимаете, что я имею в виду? Я вижу, как моя жена заворожена тем, что делает. Вижу, как ребята, с кем я рос, нашли себе занятие. А вот я. Я просто тащусь, стараясь держать голову над водой, и кажется, моя жизнь идет по кругу. Возможно, она идет в какое-нибудь место, но не спрашивайте меня – куда. Понимаете, о чем я говорю?»

Это мое четкое воспоминание о нашем обмене словами.

«Есть ли у вас депрессия?» – спросил я.

«Ну, я ходил к врачу, и он ответил, что со мной все в порядке. У меня просто никогда не было силы воли. Знаете, о чем я говорю?»

Я задал множество глубоких и любопытных вопросов. Я перебрал различные способы того, как начать заново. Я говорил об экстремальных переломах (внутренних), когда человек серьезно решает следовать за Иисусом. Но каждый вопрос и каждое предположение парировалось разочаровывающими ответами: «Я думал об этом», «Знаете, я пытался, но», «Это не я», «Со мной так не прокатывает», «Не хочу».

«Когда в последний раз вы оглядывались на свою жизнь и признавали, что вам нужно что-нибудь в ней изменить?» Я хотел услышать хотя бы об одном эпизоде в его жизни, где он попытался вырваться вперед.

«Ну, я все время думал о том, что хотел бы изменить. Но никогда не доводил это до конца. Думаю, я просто ленивый».

«Так, а кто ваши друзья?» Это последний вопрос, который я смог придумать.

«Хм-м», – задумался он над ответом. Последовала пауза. А затем он назвал пару мужских имен. «Они настоящие друзья, потому что они мужья подруг моей жены. И когда женщины собираются вместе, мужчины зависают друг с другом. Полагаю, что они лучшие друзья, которые у меня есть».

Я начал понимать, что мой собеседник ищет «серебряную пулю», которая избавит его от нерешительности и бездействия. Он хотел, чтобы кто-нибудь снабдил его мотивацией, энергией и способностью, и сделал это быстро, недорого и безболезненно. Чего же он действительно не хотел, так это кого-нибудь вроде меня, кто скажет, что ему предстоит проделать кучу работы, и не вся она будет легкой.

Я истощил темы для разговора. Мне пришло в голову, что я взял на себя ответственность в поисках способа упорядочить жизнь этого человека и убедить его сделать то, что я сочту лучшим. В мире советов нет места слову «нет», и возможно, в этом причина того, что я нее очень хороший советчик.

Но я расстроился, увидев человека, который пустил свою жизнь на самотек и не желал сделать что-либо, изменив ее. И я видел возможную копию самого себя в этом человеке. Я мог бы стать таким же, как и он. (Думал я.) Он и есть я… если бы я не встретил тех мужчин и женщин, что Бог послал мне, как Марвин Голдберг, например, которые подтолкнули меня, чтобы я прыгнул в правильном направлении. Может быть, поэтому я продолжил давить на этого человека. Потому что другие делали так же со мной. Но в этом случае ничего не сработало.

Наконец я сказал все, что думаю, и поразился своей откровенности. «Знаете, я хочу сказать это вежливо… как мужчина мужчине. Я иссяк темы для разговора. У меня больше нет вопросов; у меня больше нет ответов. Могу предположить, что вы, очевидно, обдумываете каждую мысль и не видите, что они могут помочь вам решить вашу дилемму. Все, что я могу вам сказать, это если вы продолжите в том же духе, то остаток своей жизни проведете в далеко не радостном свете».

«Да, – сказал он. – Возможно, вы правы». Достаточно странно, что он не обижался на меня за то, что я был не на его стороне.

«Почему бы нам не расстаться и не пойти своим путем, – сказал я. – Дайте мне подумать над всем, что мы сказали друг другу, возможно, я посоветую вам других, более умных людей для разговора, но я рассказал вам все, что знаю. И, боюсь, что решение проблем в вашей жизни действительно начинается с вас и с того, что Иисус, по вашему мнению, просит вас, а не с решения другого человека.

Он подумал над этим с минуту и изрек: «Что же, я действительно ценю, что вы выслушали меня, и я дам вам знать, если захочу повидаться с теми людьми, которых вы упомянули. Спасибо, что встретились со мной».

Я больше не виделся с ним. Периодически мы махали рукой или улыбались друг другу на собраниях, но он никогда не возобновлял разговора со мной. Подозреваю, он продолжил подобные разговоры с другими людьми на конференциях, которые посещал.

В моей газете есть такой комментарий:

«Один из самых печальных опытов в жизни – это проснуться в старости и понять, что она прошла не в полную силу».

Закрыв волшебный переход в жизни, мой собеседник был как раз на пути к такому пробуждению.

Но я сказал, что их было двое, следовательно, разговора тоже было два. Если первый поверг меня в уныние и опустошил, то второй наполнил надеждой.

Глава 5
Лицо чемпиона

Если бы существовал Зал славы непоколебимых людей, то я знаю человека, который должен быть там. Сегодня ему 90 лет. Он сказал, что мы встретились, когда мне было пять лет, что значит, он является любимым другом уже 60 лет.

Его зовут Вернон Граундс, бывший президент семинарии Денвера, человек, который был для меня как отец в мои юношеские годы. Иногда я называл его мой «отец по вере».

Жизнь Господня отражается в этом человеке, говорил я сам себе, когда сидел с ним. В нем есть мягкость духа, и ты чувствуешь это, когда попадаешь в поле его присутствия. И он идет прямо к тебе, чтобы заключить в нежные объятия.

Вернона Граундса обычно можно было обнаружить в почти любой школьный день в его офисе, находящемся в середине учебного здания семинарии Денвера. Я предпочитал думать о его офисе как о часовне, где святые люди вроде него должны проводить свои дни. В офисе вы занимаетесь административными делами. А в часовне вы изменяете жизни. Таким состояло дело этого человека.

Когда Вернон Граундс уволился с поста президента школы в середине 70-х, новое руководство приняло мудрое решение, решив оставить его в семинарии. Он стал душой школы (мои слова), доступной каждому студенту, профессору или управляющему (включая нового президента) – всем желающим поговорить.

Были другие в школьной иерархии, с кем можно было обсудить финансовую помощь, смену курса, богословские вопросы. Но когда чья-то жизнь оказывалась в беспорядке, возникали личные сомнения в вере или на жизненном пути появлялась опасность, Вернон Граундс был тем, к кому можно было прийти за советом.

С моей точки зрения, Вернон олицетворял собой непоколебимость. Задолго до моей зрелости, когда я уже мог заключить, что христианская устойчивость – один из самых больших жизненных вопросов, я увидел в этом человеке те качества, которые интуитивно признал сущностью христианского благородства. В те ранние годы я принял сознательное решение стать настолько похожим на него, насколько смогу. Среди самых добрых комплиментов, полученных мной, есть такой: «Когда вы говорите это (или делаете это), я вижу в вас Вернона».

И вот я в его «часовне». Стены увешаны портретами мужчин, женщин и их семей, которые уже прошли этот путь. То, что мое фото находится среди этих лиц, является для меня очень важным.

Кругом книги. Горы и горы книг, похоже, что многие читаются одновременно. Широта литературных интересов этого человека ошеломляет. Сидя в его усыпанном книгами офисе, я мысленно вернулся к дням нашего распределения в семинарии, где-то на 40 лет назад, когда тогдашний президент, моргая глазами, сказал новичкам: «Покупайте книги, пока вам не придется заложить вашу супружескую постель. А потом продолжайте покупать». Многие из нас поверили ему (и подчинились)… и до сих пор продолжают. Он приучил нас любить книги.

Что я стал ценить спустя годы – это то, что доктор Граундс с годами становился все лучше и лучше как личность. И вот он здесь, все еще популярный человек, все еще тот самый джентльмен, от которого люди черпали вдохновение и получали решение. Как же глупо, думал я, заявлять людям, как наша культура и делает, что 65 – пенсионный возраст, после чего ты отправляешься играть куда-нибудь во Флориду либо Аризону. А у этого человека самые плодотворные годы начались после 65 лет, и он до сих пор работает.

Наш разговор начался с моментальной атаки вопросами. Всегда вопросы – марка мистера Граундса. Вопросы о моей семье, работе, о моих планах на будущее. Он хотел знать, что я повидал, о чем узнал в своих поездках. Ему было интересно, знаю ли я что-нибудь о наших общих знакомых. Затем он переходил к душевным вопросам. Люблю ли я все еще Бога? Нахожу ли я в своем бешеном графике время для духовного развития? Что я сейчас читаю? И что я думаю о…?

То было время, когда я мог провести целый час с Верноном Граундсом и ничего не делать, только говорить о себе, отвечая на его вопросы. Он не чувствовал необходимости высказывать свое мнение или говорить о себе. Он всегда живо и искренне интересовался своим гостем. Когда я повзрослел, также стал задавать ему вопросы – о нем самом. Он отвечал на один-два из них, затем ловко уклонялся и переводил разговор на меня. И снова я говорил о себе.

Но сейчас, как старые друзья, мы пришли к равновесию. Я научился уговаривать его рассказать о себе, и наша беседа продолжалась в восхитительном темпе: мы радовались новостям о наших семьях, обменивались идеями и мыслями о прочитанных книгах, жаловались вслух (как и все старики), куда же катится мир.

Я знавал в жизни мало людей, которых могу назвать святыми. Этот человек был одним из них. Как же он стал таким? И мои ответы на этот вопрос составляют основу этой книги.

Вернон Граундс является устойчивым человеком, потому что думал о своей жизни и о жизни людей вокруг себя, имея широкое мировоззрение. Он всегда знал свою силу и свое призвание. И мало тратил времени на дела, в которых был мало компетентен.

Его личное мнение насчет разговора с Иисусом было специфичным, но не эффектным. Он никогда не сомневался, что в определенный момент своей молодости сделал жизнеизменяющий выбор организовать свою жизнь вокруг Иисуса. Те, кто знал его хорошо, осознавали, что ни одна библейская фраза не характеризовала его так сильно, как слова Иисуса, обращенные Симеону Петру, который часто казался сбитым с толку и рассеянным: «Что это с тобой такое? Ты должен следовать за мной!» – и Граундс последовал этому совету.

Еще в ранние годы ему стало ясно, что он взращивает людей больше, чем что-либо еще. Люди просто растут под его влиянием, даже когда он не осознает, что приложил усилия к этому. Они упорядочивают свою жизнь, поговорив с ним. Они чувствуют себя вынужденными следовать его мирному поведению. Они обнаруживают сходство с Иисусом в его обширной доброте.

Как человек, получивший докторскую степень по психологии, он мог бы вести жизнь ученого или управляющего вузом. Но он тянул ношу президентства семинарии без малого 25 лет и, как я понимаю, был первым и основным воспитателем людей.

Его призвание и его дар проявились настолько явно, что он отдал себя этому целиком, не стараясь попробовать другие формы профессионального влияния и не думая, что что-то другое может быть его делом. Он понимал, что жизнь проживается без призваний и признаний, его же призванием было взращивать людей согласно Божьему замыслу.

Результат? Тысячи мужчин и женщин сегодня делают то, что они делают, потому что его работа с ними была стратегически важна.

Вторая картинка в пазле, объясняющая стойкость Вернона Граундса, – он никогда не позволял никаким обычным превратностям судьбы вредить и высасывать его душу.

Я знаю Вернона достаточно хорошо, знаю о его детстве. Некоторые моменты его детской жизни были настолько суровыми, что могли разорвать душу, он мог испытывать ярость и обиду на определенных людей, будучи молодым. Но этого никогда не случалось.

Во времена его правления в семинарии нашлась стайка критиков и отрицателей, которые не упускали возможности оклеветать его, поставить под сомнение его мотивы, сделать работу президента семинарии настолько сложной, насколько возможно. Но я никогда не видел его возвращающим удар или защищающим себя. Казалось, с ним ничего подобного произойти не может. Он предпочел быть любезным.

В-третьих, Граундс развил в себе непоколебимость, потому что намеренно решил избавиться от рутины в своей жизни. Непоколебимость – одно из слов, которым я описываю дисциплину и самообладание. Он упорно трудился, но его рабочие привычки были здоровыми и продуктивными. Он тщательно распределял энергию и дела. Ни у кого не было ощущения, что он старается найти место размещения международной христианской силы или дурной славы. Он никогда не жаждал приобрести репутацию или накопить богатство.

Намеренность означает поддержание сравнительно простого образа жизни, это преданность своей семье, церкви и организации, в которой состоишь. Это означает регулярные физические упражнения, духовную дисциплину, тщательное сдерживание всех тех эгоистичных порывов, которые порочили слишком многих лидеров. Когда я спросил его, что, по его мнению, является секретом его жизнеспособности, он ответил с напускной серьезностью: «Бог, гимнастика и гены».

Будучи студентом, я много раз встречал своего отца по вере в местном ресторане за завтраком. Думаю, многие студенты встречали его тут, возможно, так же часто, как и я. Он сидел за одним и тем же столиком каждое утро, как будто он принадлежал ему. Я всегда подозревал, что официанты соревновались за право обслужить его, так как он делал их работу приятной. Они называли его по имени и с уважением. И они точно знали, что он хотел заказать.

Ближе к концу завтрака он хватал чек и клал его рядом собой, чтобы никто не мог дотянуться. Если кто-либо протестовал, его обычным возражением было: «В один прекрасный день, когда ты станешь богатым пастором (шутка по сути), ты можешь оплатить счет. Или ты можешь отдать прямо семинарии».

Сейчас, много лет спустя, когда мы завтракаем или обедаем вместе, я научился договариваться с официантами получать чек до того, как мы сделаем заказ. Когда он хмурился на это, я напоминал ему об уговоре, заключенном много лет назад. Забирая то количество чеков, что он брал, когда я был молодым, мне пришлось долго расплачиваться, пока счет не выравнялся.

Намеренность для Вернона Граундса означает мыслительную точность и духовную глубину. Задолго до того, как у нас появилось поколение христиан-евангелистов, которые понимали важность интеллектуальной глубины, Граундс добивался докторской степени в психологии. Духовно он искал сердце Бога, его молитвы и преподавание показывают значительную глубину понимания сути Священного Писания и его применения в вере. Каждый раз, когда становилось известно, что Вернон молится, – собиралась толпа. Снова и снова читатель и слушатель затаивал дыхание от широты его знаний, откуда Граундс черпал слова, чтобы выразить свою любовь к проповеди или свои притязания вырастить людей, подобными Христу. Это все попахивало намеренностью, и запах все возрастал и возрастал до самого его последнего дыхания.

В конце концов, Граундс всегда понимал важность ключевых личных отношений, которые характеризуются преданностью и взаимной заботой. Люди, которые работали с ним, всегда любили и уважали его. Они улыбались на его странности и наслаждались его необычными манерами. И они поддерживали его – предполагаю, что умерли бы за него, – потому что знали: он любит их и они для него на первом месте.

Я много раз за всю жизнь получал от него подобный дар. Когда я был проблемным тинейджером, он приглашал меня на завтрак, чтобы поговорить. Когда я вдруг пошел в священники, он напомнил мне, что у Бога есть мой номер, и он позвонит мне, когда я буду готов. Когда мне нужно было принимать важные решения, он был наготове с вопросами и ответами, придавшими мне уверенность. И когда моя жизнь пару лет назад развалилась на кусочки, он помог мне собрать ее обратно.

Сегодня Вернон Граундс и его жена Энн живут на десятом этаже дома престарелых. Владельцы этого комплекса делают все, чтобы они были счастливы, потому что поняли: их пребывание в обществе пожилых людей – это ключ к благосостоянию каждого. Пройди через парадную дверь в 5 часов воскресного вечера, и ты увидишь Вернона, проводящего обряд, в то время как Энн играет старинные и привычные гимны на пианино. Этот человек никогда не уволится.

В тот особенный день я пришел к моему дорогому другу поговорить о его здоровье и его силе. Я напомню, ему 90 лет, но живет он так, как будто на 25 лет моложе. Удивительно, но он разрешил мне задать ему кучу вопросов. Мы сидели близко друг к другу, и я часто мог класть руку на его ладонь, как он это частенько делал со мной в прошлом. И пока мы говорили, я думал: «Это тот вид разговора, который должен быть у отца с сыном, у двух старых друзей, что любят Бога и которые желают прожить свою жизнь стойко, разделяя ее».

Когда разговор закончился и пришло время возвращаться в аэропорт, я понял, что не могу уехать. Его теплые отцовские объятия – это тот счастливый опыт, который многие люди страстно желают получить всю жизнь: благословение отца по вере. Я старался не заплакать, пока шел к машине.

Вот на что похожа устойчивость, когда открывает лицо. И это то лицо, что принадлежит залу славы. Чемпион.

II. Стойкие люди действуют, вдохновленные целостным видением жизни

Они понимают смысл жизни.

Они заранее знают об основных проблемах на жизненном пути.

Они развивают христианский характер.

Они слушают повеления Божьи.

Они уверены в своей одаренности.

Они проживают жизнь с пользой.

Большая картина

«Горди, подойди сюда, пожалуйста». Я проводил этот день на беговой дорожке, выполняя план тренировок, разработанный Марвином Голдбергом на этот день. Настало время пойти в душ, потом в часовенку поиграть на пианино, поужинать и направиться заниматься в свою комнату в Хэгман Холл. Но до того как уйти с дорожки, я услышал эти призывные слова.

Как обычно, МВГ стоял рядом с белой доской объявлений, работая над статистикой каждого бегуна за день. Когда я подошел к нему, он сказал: «Дороти и я приглашаем тебя завтра вечером на ужин к нам домой».

Обеденный зал Стоуни Брук был большим и шумным местом. Студенты сидели по 8—10 человек за столом, включая преподавателя и его жену. Еда была разнообразной, но все же институтской, и каждый принимал любое приглашение, чтобы сбежать. «Спасибо, сэр, я с радостью приду».

На следующий вечер я шел к уютному домику, в котором жили Голдберги, и был встречен у порога Дороти Голдберг, женой тренера. Как я и ожидал, ужин оказался замечательной передышкой от типичной еды обеденного зала. Вскоре тарелки были подчищены и унесены, а миссис Голдберг скрылась на кухне.

Затем Марвин Голдберг протянул руку назад к книжной полке и достал оттуда школьную тетрадь. На обложке большими черными буквами было написано мое имя.

«У меня есть кое-что, и я хотел бы показать тебе это», – сказал тренер. Он открыл последнюю страницу. Я увидел дату, написанную в самом верху: июнь 1957 г.

(В другой книге – «Исправления» – я писал об этом моменте.) Под заголовком был список забегов, в которых по воле тренера я должен был участвовать в ближайшие три года. Рядом с каждым забегом было расписано время (минуты, секунды и десятые доли секунды), за которое я должен был пробежать, по его ожиданиям. То была его оценка моего личного наилучшего результата, которого я могу достичь, пока не покину Стоуни Брук в качестве выпускника.

Мысленно я вижу ту тетрадь с ожидаемыми временными результатами, каждый из которых казался мне недостижимым.

«Сэр, эти цифры невозможны».

Но Голдберг напомнил, что у меня есть еще три года для этого. «Смотри», – сказал он, перелистывая тетрадь от конца к началу. Я начал понимать, что он распланировал каждый месяц моей беговой карьеры. Каждый месяц предполагал постоянное улучшение. Однажды я должен был – три года спустя – достигнуть того уровня, который он полагал возможным для меня и который я, в силу моей недальновидности, считал в то время невозможным.

«Что же, Горди. Ключом к этому плану является вера в своего тренера и желание тренироваться, упорно трудиться. Я уверен, что мы сможем достичь цели, если ты готов сделать это».

Мне было 15, когда Марвин Голдберг показал мне ту тетрадь. До этого момента никто не говорил мне о строении – большой картины – моей жизни. Пятнадцатилетние, подобные мне, склонны жить моментом. Единственными планами на будущее, задерживающимися у нас в голове, были: что делать с свиданием в следующую пятницу, как провести рождественские каникулы, как пережить страшный экзамен и придет ли письмо (желательно с деньгами) из дома.

А это было кое-что другое. Это было тропой или, скорее, лестницей из настоящего в будущее. Путь взросления. Можно сказать, что это было примером картины, которую наставник или тренер припас для своего подопечного. У Иисуса была похожая картина для своих учеников; у Павла – своя для Тимофея; у Акиллы и Прискиллы – для своего юного проповедника Аполлоса.

А это была моя картина. Человек заботился обо мне, верил в меня настолько, чтобы набросать план почти на 40 месяцев спортивного роста.

Непоколебимые люди верят в такие картины, я называю их большими картинами. Пока она рисуется, может быть импрессионистской – размытой и подвластной изменениям. Но это, несмотря ни на что, картина. И она предусматривает направление, надежду и основу для роста.

В тот вечер МВГ наставил меня на путь достижения непоколебимости. Он передал мне первую из множества больших картин, что я нарисую или уже нарисовал в моей жизни. Пятьдесят лет спустя я все еще думаю о больших картинах. Забег еще не закончился.

Глава 6
Стойкие люди понимают смысл жизни

«Прежде, нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде, нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя». Слово господне Иеремии (Иеремия 1:5).

По многим причинам я прочел всем знакомый разговор Алисы с Котом, который начался с ее вопроса: «Пожалуйста, не могли бы вы сказать, как мне выбраться отсюда?»

Кот: «Это во многом зависит от того, куда ты хочешь попасть».

Алиса: «Мне не важно, куда».

Кот: «Тогда не важно, каким путем идти».

Алиса: «Пока я не попаду куда-нибудь».

Кот: «Определенно тебе это удастся. Если будешь идти достаточно долго».

Нет никакого пути к непоколебимости в этом обмене фразами. Нет ничего особенного в мыслях человека, который говорит так.

Но прислушайтесь к отличиям. Почти пятьдесят лет назад Томас Мертон написал:

«Если хочешь познать меня, не спрашивай, где я живу, или что я люблю есть, или как я причесываюсь, а спроси меня, как я думаю, зачем живу, в подробностях, и спроси меня, как думаю, что мне мешает жить в полной мере, так, как я хочу. Между этими двумя вопросами ты можешь понять, что за человек перед тобой. Чем лучше ответ, тем человечнее личность».

Это слова того, кто думает расширенно, с большой картиной мира в уме. Он имеет дело с двумя самыми большими возможными вопросами: Зачем я живу? Что не дает мне реализовать в полной мере ту жизнь, какую бы я хотел? Фактически Мертон все свел к двум вопросам: направление и возможные препятствия.

Мертон выразил одного из самых стойких людей, когда-либо живших на земле, святого Павла.

«Братия, я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (К Филиппийцам 3:13–14).

Вот с чего начинают непоколебимые люди: с самой большой возможной картиной того, что Бог велит им совершить в их жизни. Когда же большой картины нет (например, слова Алисы «мне не важно…»), жизнь начинает напоминать заячий след – незаметные метания туда-сюда, множество движений и мало направлений. Говоря словами Павла, мы становимся людьми, которые подобно…

«…младенцам, колеблющимся и увлекающимся всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения» (К Ефесянам 4:14).

Книга Стивена Эмброуза «Ничто не похоже в этом мире» рассказывает, как строилась трансконтинентальная железная дорога в Америке. «На дорогу ушло столько ума, сил и пота в количестве и масштабе, никогда ранее не занятом ни в одном проекте», – писал Эмброуз в своем чрезвычайно интересном историческом уроке ³.

Ранее Эмброуз описывает момент, когда должно было начаться строительство, и некоторые калифорнийцы решили, что нужно устроить великое торжество. Множество сановников были приглашены на то место, где должен быть положен первый рельс.

Одним из этих приглашенных был Коллис Ханстингтон из Калифорнии, один из самых важных вкладчиков в железную дорогу с Западного побережья. Но он отклонил приглашение, сказав:

«Если вы хотите отметить [отпраздновать] забитие первого костыля, то идите и празднуйте. А я не пойду. Те горы, что находятся там, выглядят слишком опасными. Мы можем потерпеть неудачу, и если так случится, то я хочу, чтобы об этом знало как можно меньше людей… Любой может забить первый костыль, но между первым и последним костылем лежат месяцы упорного труда без отдыха». (Выделено автором.)

Ханстингтон не прельстился первым костылем, преждевременным праздником. Его внимание занимал последний костыль. Все, что находилось между первым и последним костылем, являлось его большой картиной, и пока она не нарисуется полностью, он не будет праздновать.

Когда в мае 1869 года строительство железной дороги полностью завершилось, последний костыль, золотой к тому же, был забит на свое место, и два локомотива (один с востока, а второй с запада) двинулись вперед, пока не соприкоснулись друг с другом, президенту Улиссу Симпсону Гранту была отправлена телеграмма: «Сэр, имеем честь сообщить вам, что последний рельс положен и последний костыль забит, строительство Тихоокеанской дороги закончилось».

Последний рельс положен, и последний костыль забит (выделено автором). Возможно, теперь Коллису Ханстингтону будет что отпраздновать.

Когда Савл из Тарса впервые появился на страницах Библии, он был фарисеем: «Еврей от Евреев», как он себя описал сам (К Филиппийцам 3:5). То была самая большая картина самого себя, какую он мог себе представить. И это было причиной его агрессивного и жестокого гонения на христиан.

Но потом его картина изменилась на пути в Дамаск. Это было точкой его обращения – появление совершенно новой картины. Оглядываясь на тот день, он сказал царю Агриппе, что видел Христа. «Кто ты, Господи?» – спросил он.

«Я сказал: кто Ты, Господи? Он сказал: „Я Иисус, Которого ты гонишь. Но встань и стань на ноги твои; ибо Я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что Я открою тебе, избавляя тебя от народа Иудейского и от язычников, к которым Я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освященными”» (Деяния 26: 15–18).

«Поэтому, царь Агриппа, я не воспротивился небесному видению [читать – «картине»]», – сказал он Агриппе (Деяния 26:19). И никогда более. Несмотря на то, что он сталкивался со всеми видами человеческого страдания и несчастья, которые вообще возможно испытать, он постепенно шел вперед. Новое видение возымело значение, и его непоколебимость возросла.

Эта новая ориентировка – можно назвать ее обращением – была меткой великих библейских персонажей на протяжении их жизни.

У Моисея была смена картин. В сорок лет у него было неопределенное мнение о доброте к еврейским рабам. Повинуясь импульсу, он убил египтянина и дорого заплатил за свою недальновидность. Он убежал из Египта в пустыню, где провел 40 лет, получая новое, более ясное, безусловно свежее видение самого себя и того, как Бог может заговорить с ним.

На то, чтобы найти и приобрести новую картину, ушло четыре десятилетия, и когда в возрасте 80 лет (отметьте это) он услышал голос Бога из горящего куста, тот сказал ему:

«Я Бог отца твоего… Я пошлю тебя к фараону; и выведи из Египта народ Мой… Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе говорить» (Исход 3:6, 10; 4:12).

Итак, у Моисея была своя большая картина и приказ к действию. Они никогда не изменялись. Все в его жизни с этого момента измерялось этим громадным курсом.

Каждый из этих библейских персонажей испытал удивительные перемены в своей жизни. Их сердца были открыты большой картине, тому, каким все должно быть, до того как будет забит последний костыль.

Какое-то время я спорил, что современное понятие об обращении христиан слишком мало. Оно делает ударение на первый костыль – выбор доверить свою жизнь Иисусу, но игнорирует последний – кем Иисус хочет нас видеть и что мы должны сделать. И пока тут есть место радости оттого, что все началось, настоящее внимание должно сфокусироваться на большой картине – где все это происходит, как меняется, что нужно для того, чтобы прийти к хорошему концу.

Жизнь учеников ясно показывает: был призыв следовать, который они и приняли. Но относительно мало внимания уделено началу, и еще меньше внимания уделено тому, какими они стали. Как будто у Иисуса была тетрадь на каждого ученика, в которой был ежемесячный план роста и подготовки. Основные события в их жизни произошли не в тот момент, когда был вбит первый костыль (или начался первый забег), а во время последнего костыля.

Устойчивая жизнь – это та, где человек проживает каждый день в поисках большой картины. Части этой картины? Возможно, этот вопрос укажет нам нужное направление.

Чего я достигну и какие великие вопросы бросят мне вызов на моем пути?

Каким человеком я стану в результате этого путешествия?

Чего Бог ожидает от меня в этом забеге?

Чем я должен быть вооружен, чтобы довести все до конца?

Что я могу дать?

Я не могу жить со взглядом Алисы на путешествие: «Мне все равно – куда…» Но я стремлюсь к мортоновскому: спроси меня, для чего я живу, и спроси меня, как начать этот путь.