Kitobni o'qish: «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси»

Моим родителям – Сергею Алексеевичу Лебедеву и Нине Григорьевне Лебедевой (Тимофеевой),

морякам Балтийского флота

блокадного Ленинграда 1941–1944 гг.,

петербургской «руси» XX века, посвящаю эту книгу с благодарностью

Г. С. Лебедев

28.12.1943–15.08.2003

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Витязева-Лебедева В.А., 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оформление, 2023

© Издательство «Альма Матер», оригинал-макет, 2023

Глеб Сергеевич Лебедев и эпоха викингов

Свой фундаментальный труд по археологии эпохи викингов Глеб Сергеевич Лебедев писал, без преувеличения, всю свою жизнь. Своего рода конспектом переиздаваемой теперь книги стала докторская диссертация Г.С. Лебедева, блестяще защищенная им в 1987 г. по опубликованной двумя годами раньше монографии [Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985]. «Эпоха викингов в Северной Европе», как и предыдущие две книги исследователя [ «Археологические памятники Ленинградской области» (1977) и написанные в соавторстве с Вас. А. Булкиным и И.В. Дубовым «Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв.» (1978)], стала событием в археологической среде, да и не только в ней. «Эпоху викингов в Северной Европе» зачитывали до дыр коллеги, студенты и школьники, с интересом листали гуманитарии и технари. Она рассказывала о викингах – варягах – норманнах, в те годы романтически-далеких и окутанных дымкой полузапретного «норманизма». Книга рисовала ясную, цельную картину «циркумбалтийского мира», объединенного многими внутренними связями и путями, своей накопленной энергией выплескивавшегося на Запад и на Восток. С той же энергией и страстью изучал эпоху викингов и сам Глеб Сергеевич.

Почти двадцать лет, прошедших с выхода в свет «Эпохи викингов в Северной Европе», Г.С. Лебедев продумывал и дописывал огромный текст, расширяя его хронологические и территориальные рамки, дополняя вновь открытыми памятниками.

Важной вехой на этом пути стала яркая во всех смыслах книга «Славяне и скандинавы», выпущенная издательством «Прогресс» в 1986 г. Ее основой стала вышедшая на немецком языке в 1982 г. коллективная монография «Wikinger und Slawen zur Frühgeschichte der Ostseevölker» («Викинги и славяне в ранней истории народов Балтики»), написанная большим коллективом авторов из СССР, ГДР, Польши, Швеции, Дании и Финляндии. Русское издание, вышедшее под общей редакцией Е.А. Мельниковой, не было простым повторением. Г.С. Лебедев не только выполнил перевод монографии, но и написал в соавторстве с А.Н. Кирпичниковым и И.В. Дубовым объемную главу «Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени)», где земли Верхней Руси были показаны органично включенными в многообразные отношения с североевропейским миром раннего Средневековья. Панорама ранней истории Балтики была дополнена ее важнейшей частью – землями по Восточному пути – Austrvegr скандинавов.

В последующие годы Глеб Сергеевич щедро делился мыслями и наблюдениями в многочисленных статьях, выступлениях и просто в кулуарах. Он плодотворно работал над историей российской археологии, теоретическими вопросами археологии, историческим регионоведением и зарождающейся при его непосредственном участии археологии Петербурга, но отвлечься от эпохи викингов было невозможно. Перо и мысль ученого воссоздавали яркий, богатый, воинственный мир жителей Балтики, дошедших до Греции и Америки, повернувших к себе реки арабского серебра, создающих собственные государства. Появилась возможность воочию увидеть те центры эпохи викингов, о которых он писал еще в 1970‑х гг. по литературе – и он ездил по Скандинавии, смотрел, сравнивал, размышлял…

«Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» – это итоговый текст, который самим Глебом Сергеевичем воспринимался как непосредственное продолжение, «издание расширенное и дополненное» творческого труда, начатого много лет назад и ни на день не прерывавшегося. Новый текст включил в себя и обзор древнейшей истории Севера как той основы, из которой проросла эпоха викингов, и подробный рассказ о распространении христианства в Скандинавии, и, разумеется, важнейшую часть – раздел «Варяги на Руси». В восточноевропейский раздел вошли результаты работ самого автора над этногеографией «Повести временных лет», топографией Старой Ладоги, археолого-навигационных наблюдений на Пути из варяг в греки. Им были учтены и результаты работ коллег, и памятники, открытые и изученные его учениками, и вновь введенные в научный оборот источники. Первоначально рассыпанные по отдельным статьям и заметкам наблюдения сложились в цельную картину формирования Верхней Руси вдоль магистральных путей сквозь Восточную Европу.

Автору не суждено было увидеть этот труд вышедшим из печати¹. Но его opus magnum читают и перечитывают уже двадцать лет. Нет среди историков, археологов и «широкого круга заинтересованных читателей» человека, кто не обращался бы к этому фундаментальному труду – для проверки фактов, с критикой или согласием, просто как к увлекательному чтению. Конечно, за двадцать лет в археологии начальной Руси возникло много нового. Частично раскопано и вводится в научный оборот Любшанское городище близ Ладоги, которое когда-то Г.С. Лебедев шурфовал вместе с В.П. Петренко. В самой Ладоге найдены древние пахотные горизонты VI–VII вв., получены интереснейшие новые данные о палеорельефе местности. Обнаружены древнейшие укрепления Рюрикова городища. Вновь активизировалась дискуссия о соотношении Гнёздова и древнейшего Смоленска. Открыты и изучаются новые торгово-ремесленные поселения, связанные с Путем из варяг в греки. Все больше данных накапливается и о памятниках предшествующих периодов.

Прямо сейчас пишутся и издаются новые научные труды, посвященные, по словам самого Г.С. Лебедева, «той тысячелетней давности “эпохе викингов”, когда Европа становилась Европой, а в этой Европе – Русью стала – Русь». В ряду этих трудов книга Глеба Сергеевича стала уже той классикой, с обращения к которой начинается и первое знакомство с предметом, и его детальное изучение.

Е.Р. Михайлова, канд. ист. наук, Институт истории СПбГУ, ведущий специалист

В.Н. Седых, канд. ист. наук, Институт истории СПбГУ, зав. кафедрой археологии

Введение

«Эпохой викингов» в Скандинавских странах (Швеции, Норвегии, Дании) называют период, охватывающий IX, X и первую половину XI столетия. Время воинственных и дерзких дружин отважных морских воинов-викингов, первых скандинавских королей-конунгов, древнейших дошедших до нас североевропейских эпических песен и сказаний, эпоха викингов открывает начало письменной истории этих стран и народов.

Что же происходило в эту эпоху и что составляло ее историческое, социально-экономическое содержание? Эти вопросы являются предметом острых дискуссий. Одни историки склонны видеть в походах викингов едва ли не государственные акции, подобные позднейшим Крестовым походам, или, во всяком случае, военную экспансию феодальной знати. Но тогда остается загадочным ее чуть ли не мгновенное прекращение, и как раз накануне западноевропейских Крестовых походов на Восток, от которых немецкие, а за ними – датские и шведские рыцари перешли к крестоносной агрессии в Прибалтике. Следует заметить, что походы этих рыцарей и по форме, и по масштабам мало общего имеют с набегами викингов. Другие исследователи видят в этих набегах продолжение «варварской» экспансии, сокрушившей Римскую империю. Однако становится необъяснимым трехсотлетний разрыв между Великим переселением народов, охватившим в V–VI вв. весь Европейский континент, и эпохой викингов.

Прежде чем ответить на вопрос – что такое походы викингов, мы должны ясно представить себе скандинавское общество в IX–XI вв., уровень его развития, внутреннюю структуру, материальные и политические ресурсы.

Одни историки (главным образом скандинавские) считают, что еще за три столетия до эпохи викингов, в V–VI вв., на Севере Европы сложилось мощное централизованное феодальное государство – «Держава Инглингов», легендарных конунгов, правивших всеми северными странами. Другие, напротив, полагают, что даже в XIV в. скандинавские государства лишь приблизились к общественным отношениям, характерным, скажем, для Франции VIII в., а в эпоху викингов еще не вышли из первобытности. И для этой оценки есть некоторые основания: право средневековой Скандинавии сохранило немало архаичных норм, еще в ХІІ—XIII вв. здесь действовали народные собрания – тинги, сохранялось вооружение всех свободных общинников – бондов, и вообще, по замечанию Энгельса, «норвежский крестьянин никогда не был крепостным» (Энгельс, 1965: 352). Так был ли феодализм в Скандинавии XII–XIII вв., не говоря уже о IХ – ХI вв.?

Специфика скандинавского феодализма признается большинством медиевистов; в советской науке последних десятилетий XX столетия она стала предметом глубокого анализа, которому посвящены многие главы коллективных трудов «История Швеции» (История Швеции, 1974), «История Норвегии» (История Норвегии, 1980) и «История Дании» (История Дании, 1996). Однако собственной оценки эпохи викингов, безусловно переходной, в то время «марксистско-ленинская историческая наука» не выработала, и, как правило, освещение этого периода оказывалось достаточно противоречивым иногда даже в рамках единой коллективной монографии.

Между тем еще в конце 1930-х гг. один из первых советских скандинавистов, непосредственная ученица предреволюционных российских медиевистов и археологов Е. А. Рыдзевская писала о необходимости противопоставить «романтическому» представлению о викингах глубокое изучение социально-экономических и политических отношений в Скандинавии IX–XI вв., основанное на историко-материалистической марксистской методологии (Рыдзевская, 1978: 14).

Сложность для историков заключается в том, что эпоха викингов в значительной части – эпоха бесписьменная. До нас дошли немногочисленные магические либо поминальные тексты, написанные древнегерманским «руническим письмом». Остальной фонд источников – либо зарубежный (западноевропейские, русские, византийские, арабские памятники), либо скандинавский, но записанный лишь в XII–XIII вв. (исландские саги – сказания о временах викингов). Основной материал для изучения эпохи викингов дает археология, и, получая от археологов их выводы, медиевисты вынуждены, во‑первых, ограничиваться рамками этих выводов, во‑вторых, испытывать ограничения, наложенные методологией, на которой они основаны, – естественно, в первую очередь позитивистской методологией скандинавской археологической школы.

Археологи, прежде всего шведские, еще с начала XX в. затратили значительные усилия на разработку так называемого «варяжского вопроса», который рассматривался в русле «норманской теории» образования Древнерусского государства (Arne, 1914; Nerman, 1929; Arbman, 1955; Портан, 1982: 99–101). Согласно экстремальным версиям этой теории, основанным на тенденциозном толковании русских летописей, Киевская Русь была создана шведскими викингами, в середине IX в. силой оружия подчинившими восточнославянские племена и затем составившими господствующий класс древнерусского общества во главе с князьями Рюриковичами.

Подобная картина, напоминавшая, например, «норманнское завоевание» Англии офранцуженными потомками викингов в XI в. (1066), однако, совершенно не соответствовала ни древнерусским, ни скандинавским, ни, в сравнении с ними, английским письменным источникам, летописям и хроникам, средневековым юридическим актам, да и историческим воспоминаниям народов.

Поэтому на протяжении XVIII, XIX и XX вв. русско-скандинавские отношения IX–XI вв. были предметом острейшей дискуссии между «норманистами» и «антинорманистами», причем борьба этих научных лагерей, зародившихся еще в дореволюционной России и восходивших к полемике Михаила Ломоносова с «немцами-академиками» времен императрицы Елизаветы Петровны, в XIX столетии постепенно утратила национально-патриотическую окраску. С точки зрения советских историков, «норманизм» и «антинорманизм» развивались в то время как «течения внутри буржуазной науки». Однако после 1917 г., и особенно по мере «построения социализма в одной стране – СССР», ориентированная на давнее воздействие Европы на Россию «норманская теория» приобретала политическую окраску и, соответственно, антимарксистскую направленность, а в крайних своих проявлениях часто носила идеологизированный и откровенно антисоветский и антирусский характер (достаточно вспомнить «норманистские» брошюры по русской истории в ранцах солдат гитлеровского вермахта). Это вызывало и вполне адекватную в таком отношении, и столь же далекую от целей и методов научного исторического исследования реакцию оппонентов – «антинорманистов» (причем необязательно советских, но и не менее идеологизированных зарубежных российских «почвенников» из эмигрантской науки) (Шаскольский, 1965, 1983).

Начиная с 1930-х гг. советская историческая наука с «марксистско-ленинских методологических позиций», в соответствии с требованиями теории исторического материализма, расширяла контекст и базу исследования проблематики «варяжского вопроса». Идеологическая полемичность далеко не всегда препятствовала, а порою и стимулировала разработку фундаментальных научных проблем, прежде всего хозяйственного уклада и общественных отношений, экономики и социального строя древних обществ. Именно в этих сферах изучения древнего прошлого, начиная с реконструкции охотничьего уклада, экологии и технологии палеолитических общин каменного века, достижения советских археологов даже в разгар холодной войны завоевывали мировое международное признание (Семенов, 1957).

Ученые СССР в предвоенные и послевоенные годы середины XX в. на основе обширного, непрерывно пополнявшегося и расширявшегося фонда источников (во многом, а порою и прежде всего – археологических) стремились раскрыть социально-экономические предпосылки, внутренние политические факторы и конкретный исторический ход развития первобытного общества – к классовому строю древних цивилизаций (Всемирная история, I–III, 1957–1960), и наибольший интерес для российских исследователей представлял, естественно, процесс образования классового общества и государства у восточных славян. Киевская Русь, Древнерусское государство IX–XII вв. – закономерный результат внутреннего социально-экономического развития восточнославянского общества. Этот фундаментальный вывод был дополнен достаточно убедительными доказательствами несостоятельности теорий норманского завоевания или норманской колонизации Древней Руси, выдвигавшихся зарубежными норманистами в 1910–1950-х гг. (Шаскольский, 1965: 35–88, 115–163).

Таким образом были созданы объективные предпосылки для научного исследования русско-скандинавских отношений IX–XI вв. Однако результативность такого исследования зависит от изучения социально-экономических процессов и политической истории самой Скандинавии эпохи викингов. Эта тема длительное время не разрабатывалась в советской исторической науке. Основные обобщения фактического материала, создававшиеся на протяжении деятельности многих поколений ученых, принадлежат скандинавским археологам, и положение это сохранилось до конца XX в. (Brndsted, 1960; Arbman, 1961; Hagen, 1967; ср.: Almgren, 1966; Роэсдаль, 2001).

Этот «взгляд с Севера» безусловно ценен громадным объемом точных данных, лежащих в его основе. Однако методологическая основа, на которую опираются скандинавские ученые, ведет к описательности, поверхностности, а порой и к серьезным противоречиям в характеристике общественного развития Скандинавии эпохи викингов. Главной проблемой и в начале XXI в. остается генезис «общества викингов», связь этого общества со скандинавской действительностью предшествующих столетий, факторы, вызвавшие к жизни беспрецедентную экспансию «северных людей» Европы, норманнов. Причины этой взрывообразной экспансии никак не проявляются в методичных обзорах культуры и технологий, социальных отношений и духовного мира викингов, выделенных из исторического контекста развития как собственно Скандинавии в предшествующие и последующие столетия, так и окружающего мира того времени (Хлевов, 2002).

Западноевропейские ученые-скандинависты в своих работах середины XX столетия основное внимание уделяли внешней экспансии норманнов на Западе и сравнительным характеристикам экономики, культуры, социального строя, искусства скандинавов и народов Западной Европы (Durand, 1977; Wilson, Klindt-Jensen, 1966; Foote, Wilson, 1970; Graham-Campbell et al., 1994). Именно этот «взгляд с Запада» раскрыл мировой культуре общество викингов как самостоятельный и самоценный феномен, которому человечество обязано яркими образцами «варварского» искусства, поэзии, уникальными текстами «Эдды» и саг, запечатлевшими своеобразие языческого мира Европейского Севера. В последние десятилетия XX в. предметом пристального международного изучения стала «городская революция» Скандинавии эпохи викингов как составная часть процесса урбанизации раннесредневековой Европы в странах, лежавших за пределами греко-римского античного мира (Stadtarchäologie im Hanseraum, 1997). Включая скандинавское общество в общеевропейский контекст, эти исследования дали немало для выявления внешних, в первую очередь западных, факторов развития северных стран. Однако само по себе их изучение оказывается недостаточным для раскрытия «феномена викинга».

«Взгляд с Юга» на проблематику Европейского Севера, с южного побережья Балтийского моря, в конце 1970 – начале 1980-х гг. предложили ученые Польши и Восточной Германии, в условиях «разрядки» и бесславного финала холодной войны построившие свои исследования как опыт анализа археологии викингов с марксистских позиций (Leciejewicz, 1979; Herrmann, 1982). Именно тогда был поставлен очень важный вопрос о значении славяно-скандинавских связей для общества викингов; были вскрыты существенные аспекты экономического и социального развития. Однако ограничивая себя анализом археологического материала, исследователи не могли реконструировать конкретно-исторические этапы социального развития, проследить его проявление в политической структуре и в духовной культуре Скандинавии IX–XI вв. Между тем в социально-экономической сфере именно тогда были сделаны принципиально важные заключения, и, что особенно отрадно, они были получены, проверены и подтверждены в результате подлинного международного научного сотрудничества ученых Польши и ГДР, Советского Союза и Финляндии, Швеции, Дании, словно преодолевших Берлинскую стену за несколько лет до ее крушения. В годы горбачевской перестройки этот опыт был дополнен и развит советскими исследователями, расширившими полученную историко-культурную панораму за счет восточноевропейского материала (Славяне и скандинавы, 1986).

«Взгляд с Востока» на Скандинавию, со стороны Древней Руси, по необходимости должен объединить тему внутреннего развития Скандинавских стран («Славяне и скандинавы», 1986) с темой русско-скандинавских связей, а тем самым завершить характеристику Скандинавии эпохи викингов в Европе IX–XI вв. Проблема норманнов и их походов, викингов как социального феномена здесь сплетается с «варяжским вопросом» о роли в образовании Древнерусского государства скандинавов эпохи викингов, ибо с «варягами» киевской «Повести временных лет» (1118) со времен петербургского академика Г. З. Байера (Bayer, 1735) отождествляют именно северогерманские народы Скандинавии (Лебедев, Станг, 1999).

Именно такого рода опытом стало первое издание этой книги «Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки» (Лебедев, 1985), затем защищенной в качестве докторской диссертации (1987). Предпосылки для решения такой задачи были созданы к тому времени не только всем предшествующим развитием мировой скандинавистики, но и достижениями отечественной школы скандинавистов, определившимися к началу 1980-х гг.

Становление этой школы связано с именами В. А. Брима, Е. А. Рыдзевской, а ее наибольшие успехи – прежде всего с именем выдающегося исследователя и организатора науки М. И. Стеблин-Каменского. В его работах, а также в трудах таких ученых, как А. Я. Гуревич, Е. А. Мелетинский, О. А. Смирницкая, А. А. Сванидзе, И. П. Шаскольский, Е. А. Мельникова, С. Д. Ковалевский, В. А. Закс и др., сосредоточены принципиально важные результаты изучения скандинавского Средневековья. Опираясь на эти достижения, можно осуществлять соединение археологических данных – с ретроспективным анализом письменных источников, реконструировать основные характеристики общественно-политической структуры, системы норм и ценностей Скандинавии IX–XI вв.

Во второй половине XX в. в советской России сложился, оформившись с 1956 г., поразительный, уникальный в своем роде и до сих пор должным образом не оцененный феномен советской скандинавистики. Из чисто литературоведческой среды переводчиков волшебных сказок Ханса Кристиана Андерсена и Астрид Линдгрен выросли высококвалифицированные исследователи уникального в европейской культуре корпуса древнесеверной литературы, «Эдды», саг и поэзии скальдов. Для формирования самосознания автора этих строк одним из решающих условий было ознакомление в отроческом возрасте с первым изданием «Исландских саг» в переводах под редакцией М. И. Стеблин-Каменского (Исландские саги, 1956). Но к этому времени значение древнесеверных литературных и исторических памятников было уже бесспорным и для профессиональных историков, и не только исследователей стран зарубежной Европы, но и историков Древней Руси, равно как России Нового времени.

«Скандинавский сборник», издававшийся в Советской Эстонии (Таллин – Тарту) с 1956 г., составил к концу советской эпохи тридцатитомную серию, где регулярно публиковали свои исследования филологи и литературоведы, историки и экономисты, археологи и этнографы Москвы, Ленинграда, Петрозаводска, Таллина и Тарту, Риги и Вильнюса, Хельсинки и Стокгольма. С начала 1970-х гг. регулярно, раз в три года, проходили междисциплинарные «Скандинавские конференции» – Всесоюзные конференции по изучению истории, экономики, языка и литературы Скандинавских стран и Финляндии (поставлявшие основные материалы для «Скандинавских сборников», но значительно более широкие по составу участников и тематике).

К началу 1980-х гг. усилиями советских скандинавистов на русском языке был издан основной корпус литературных памятников, относящихся или восходящих к эпохе викингов: «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда» Снорри Стурлусона, образцы поэзии скальдов, крупнейшие исландские «родовые саги», свод «королевских саг» – «Хеймскрингла» («Круг Земной» Снорри Стурлусона), рунические надписи со сведениями о Восточной Европе. Это значительно облегчило исследователям работу с оригиналами, а также проверку выводов и наблюдений со стороны специалистов-историков смежных областей медиевистики.

В значительной мере заново были систематизированы археологические данные. За последние 25–30 лет коллективными усилиями проведены новые исследования ряда древнерусских памятников, освещающих русско-скандинавские отношения, а их результаты обобщены в серии коллективных и авторских публикаций (Кирпичников и др., 1978, 1980, 1981; Дубов, 2001). Отечественные археологи все более целенаправленно обращаются и к изучению древностей викингов на территории самой Скандинавии. Задолго до перестройки середины 1980-х гг. последовательно возрастал уровень научного сотрудничества, реализованного в совместных изданиях (Varangian problems, 1970), конференциях, обмене археологическими выставками (Сокровища викингов: Государственный Эрмитаж, 20 декабря 1979 – 10 февраля 1980).

Все это создало качественно новую базу, позволявшую, вполне с позиции историко-материалистической, марксистской методологии, опираясь на комплексное изучение археологических материалов, письменных и других данных, последовательно рассмотреть все доступные изучению аспекты внешнеполитической жизни, социально-экономического, государственно-политического и культурного развития Скандинавии IX–XI вв. Системное освоение этих аспектов вело, как и в других сферах исследования отечественных историков, вместе с освоением «системной стратегии» 1970-х гг. (Клейн, 1993), к постепенной переоценке и новой субординации действующих научных парадигм.

В этом процессе советская наука, и в целом наука «социалистического лагеря», второй половины XX в. вошла в общее русло переоценки и перестройки системы средств познания, «когнитивной революции» мирового научного сознания (Колосов, 2001; 216–294, 306). «Примат экономики» марксистского исторического материализма, как и «социальную критику разума» западного, американо-европейского «бихевиоризма», последней из позитивистских парадигм естественно-научной методологии в сфере гуманитарных и социальных наук, к началу 1990-х гг. уравновесила парадигма «ментализма».

В практике работы над первым изданием этой книги автор вполне самостоятельно столкнулся с принципиальной значимостью ментальных структур «духовной культуры», не только завершающих, но и определяющих конкретное состояние исследуемого общества, в данном случае – скандинавского общества эпохи викингов. Совмещение с археологическим (и собственно историческим, историко-политическим и правовым) материалом результатов исследований архаической древнесеверной литературы (Мелетинский, 1968, 1973; Стеблин-Каменский, 1946, 1958, 1975, 1976; Гуревич, 1977), равно как изобразительного искусства, пластики, орнаментики викингов, позволило наметить этапы координированной эволюции – общества и личности, раскрыть историю Скандинавии тысячелетней давности как процесс становления правового статуса и когнитивной самостоятельности действующего «субъекта истории» (Лебедев, 1985). Эта «персонализация» исторического процесса раскрывала и новые горизонты внеличностных, межкультурных и межцивилизационных связей, определив магистральное русло подхода к изучению «внешних составляющих» истории Скандинавии эпохи викингов как на Западе, так и на Востоке, в христианской Европе и в формирующейся Древней Руси.

Обращение к «менталитету», самостоятельной ценности, значимости и действенности внематериальных, идеальных, мысленных ментальных форм и связей общественного и персонального сознания (очевидные и для такого «классика марксизма», как Ф. Энгельс) стимулировало поиск новых теоретических конструкций, вплоть до «гипотезы врожденного характера разума, противостоявшей тезису о его социальном происхождении» (Колосов, 2001: 306). Этот «неоментализм» последних десятилетий XX в. не только создавал собственные исследовательские средства для раскрытия ранее недоступных, и тем более значимых по своему реальному действию, сфер культуры и уровней социокультурных связей (Гуревич, 1970, 1972, 1990). Системная связанность и иерархичность системных связей в конечном счете вела к признанию «равноценности парадигм», к определению принципиальной значимости и принципиальной же ограниченности применения любой научной конструкции, а следовательно, к осознанию ее вполне определенного и продуктивного места в когнитивном процессе (Лебедев, 1992: 441–442).

Поглощая и «снимая» противоречия действующих парадигм, от исторического материализма до бихевиоризма и постпроцессуализма (в археологии), различные научные школы, как в гуманитарных, так и в естественных науках (что особенно заметно с позиций археологии, при ее «промежуточном» статусе на стыке естественно-научного и социогуманитарного знания), вряд ли идут к выстраиванию «целостной научной теории», формируя скорее «общий интеллектуальный климат» (Колосов, 2001: 305).

В этом «общем климате» постепенно обрисовывается универсальная совместимость, взаимодополнительность и взаимоограничение действенности любых научных принципов, например «принципов археологии» (Клейн, 2001: 107–108). Постулированный еще Эйнштейном приоритет работы сознания, способного «дедуцировать следствия из принципов», разделить сферы их воздействия и в конечном счете возвести к исходным (априорным) принципам всю сеть действующих методов и полученных результатов (Клейн, 2001: 109), раскрывает новые пути «погружения субъекта в мир», и на этом пути «включение историка в историю» становится самостоятельным и особо действенным когнитивным средством самопознания: «задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем» (Колосов, Мироненко, 2001: 308–309).

Общественная практика, не в последнюю очередь скандинавских стран и, в не меньшей мере, современной России, стимулирует этот образ исторического мышления все более массовым и отчетливым «социальным заказом», выражением общественной потребности в наглядной, материализованной «реконструкции», возвращении исторического прошлого – в актуальную культуру «оживающей истории» (levande historien, как это движение самоопределяется в современной Швеции).

В этой потребности, очевидно, проявляется одна из фундаментальных характеристик современного процесса глобализации: человечество в результате коммуникационно-информативной революции конца XX в. осознало свое принципиальное единство в планетарном пространстве и, соответственно, подходит к задаче осознания того же планетарного единства в историческом времени. Эти глобальные когнитивные задачи формулирует в недавних теоретических штудиях петербургских универсантов «теория топохрона» как средство мульти- и интердисциплинарного исследования материализации исторического времени – в культурном пространстве, памятника археологии, а в принципе – любой из материальных составляющих культурного фонда (Основания регионалистики, 1999: 41–47).

Мультидисциплинарный подход к равномерному, на всех уровнях историко-культурного существования, освоению «топохрона» исторического пространства-времени выдвигает особые условия к постулированию и применению принципов и методов исследования. «Субъект-объект истории», словно стоя на вершине «пирамиды познания», должен выработать способность своего рода «стереоскопического видения» прошлого и настоящего в их неразрывной связи и принципиальной равноценности (а следовательно, взаимообусловленности). Техника этого видения сравнима с «аксонометрией» архитектурной графики, преодолевающей искажения пространственной перспективы. Адекватное историческое знание в современном мире требует такого же устранения «искажений» исторической, временной перспективы, когнитивным средством становится «историческая аксонометрия» (Лебедев, Витязева, 2002).

Этот путь раскрывает порой неожиданные новые возможности, ресурсы и горизонты самоопределения человека в мире, тем более значимые в глобально и динамично меняющемся и вечном в своем историческом существовании мире рубежа II и III тыс. Millennium Domini планетарной индустриальной цивилизации (генетически – европейско-христианской) поставил с особой ответственностью проблему адекватности исторического самосознания.

Россия, в силу ее геополитического статуса «гиперборейской периферии» исторической ойкумены, извечного передового рубежа противостояния «cultura – natura», от освоения приполярных пространств арктического побережья необитаемого и недоступного для человека Ледовитого океана между Европой и Америкой и до первого выхода в околоземный космос, переживает эту проблему с особой силой, остротой и значимостью.

Адекватность отечественного самосознания – проблема не только, а может быть, и не столько российская, и она неразрывно связана с адекватностью объективной оценки места России – в этом мире. Минувшая эпоха мировых войн, ядерного противостояния, Карибского кризиса отношений ракетно-ядерных сверхдержав и последующих процессов и событий XX в. исчерпывающе доказывает актуальную значимость этой адекватной оценки и самооценки.

Ключ такой самооценки, проблема генезиса, остается для русского самосознания пока таким же труднодоступным, как и во многие предшествующие «критические периоды» национальной истории, будь то эпоха Ивана Грозного или Петра Великого и его преемников, предреформенная фаза развития Российской империи, становление тоталитарной Страны Советов, ее перестройка или современный поиск путей демократического реформирования России. Обострение интереса к национальному прошлому – характерная и положительная симптоматика всех подобных «критических периодов». Крайности точек зрения на начальную пору российской истории лишь с особой силой высвечивают принципиальную значимость ее начального, а именно потому и ключевого вопроса, «варяжского вопроса» первого памятника национальной историософии, «Повести временных лет». Естественно в поиске новых ответов обратиться к «первоисточнику» проблемы, собственно Скандинавии эпохи викингов.

Тем более что в исторической ретроспективе нетрудно разглядеть принципиальное совпадение, совмещение обеих проблем – генезиса «общества викингов» Скандинавии и «происхождения Руси», проступающего уже в летописных формулах (ср.: И от тех варягов прозвалась Русская земля – Дубов, 2001). Корректное совмещение, поиск «фокусной точки» (или хотя бы зоны фокусировки) базовых координат «взгляда с Севера» и «взгляда с Запада», «взгляда с Юга» и «взгляда с Востока», сложившихся в историографии скандинавистики к концу XX в., вполне отвечает требованиям «исторической аксонометрии».

Именно этим «совмещением осей» ментального «магического кристалла» исторического знания, по существу, было занято на протяжении всего периода своей научной активности действующее поколение отечественных и зарубежных историков, к которому принадлежит автор. «Varangica», если воспользоваться термином, впервые примененным к корпусу данных по «варяжской проблеме» датским филологом и историком Стендер-Петерсеном (Стендер-Петерсен, 1951), превратилась за последние полстолетия из индивидуальной пробы комплексного анализа в своего рода «субдисциплину», и на рубеже XX–XXI вв. можно констатировать ее несомненные достижения, полученные в результате более или менее координированных усилий исследователей разных научных школ, стран и дисциплин.

Современный этап изучения «варяжской проблемы» в России начался в середине 1960-х гг. с выхода в свет историографической работы И. П. Шаскольского «Норманская теория в современной буржуазной науке» (Шаскольский, 1965) и состоявшейся вскоре дискуссии на историческом факультете Ленинградского университета. Основные организаторы дискуссии, участники Проблемного семинара Л. С. Клейна на кафедре археологии ЛГУ, вскоре опубликовали свои выводы и взгляды на перспективу дальнейшей работы археологов и историков в статье, вышедшей в академическом сборнике «Исторические связи Скандинавии и России. ІХ – ХХ вв.» под редакцией того же И. П. Шаскольского (Клейн и др., 1970). Одновременно в «Скандинавском сборнике» (Скандинавский сборник, 1970: Вып. 15) появилась программная статья ведущего московского историка В. Т. Пашуто (Пашуто, 1970), и с этого времени сборник стал основным изданием, а «скандинавские конференции» (1971–1999) – главной ареной обсуждения хода исследования проблемы.

Симпозиум в Орхусе (Дания) «Varangian Problems» (7–11 октября 1968) состоялся, после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. и последовавшего обострения международных отношений, в отсутствие советских участников, Д. С. Лихачёва, О. И. Давидан, А. Н. Кирпичникова и др. Однако их доклады были опубликованы вместе с остальными материалами (Varangian problems, 1970) и стали основой дальнейшей работы как российских, так и ряда зарубежных ученых.

Перспективы ее в 1970 г. определялись как полная публикация и статистическая обработка вещей и комплексов в археологических памятниках Восточной Европы, с артефактами скандинавской типологической принадлежности или «варяжскими» признаками погребального ритуала, равно как выделение «гибридных» и местных вещей и явлений; выявление серий артефактов и комплексов, общих или близких для памятников Скандинавии и России; датировка и разработка хронологии, вначале – артефактов, комплексов и памятников, затем – этапов и периодов русско-скандинавских взаимодействий; этносоциальная атрибуция серий комплексов, прежде всего в крупных дружинных и городских центрах Древней Руси, водными путями (морскими и речными) связанных со Скандинавией.

Решение этих задач московскими и ленинградскими археологами началось с согласованных двумя ведущими специалистами того времени, Д. А. Авдусиным (Москва) и И. И. Ляпушкиным (Ленинград), параллельных исследований ключевого памятника «варяжской проблемы» в России, крупнейшего в Европе Гнездовского курганного могильника и поселения ІХ – ХІ вв. на Днепре под Смоленском (1967–1968). Вслед за этим были возобновлены прерванные на исходе 1950-х гг. археологические работы в Старой Ладоге на Волхове, первом по значимости памятнике русско-скандинавских связей эпохи викингов (Г. Ф. Корзухина, О. И. Давидан в 1968 г., затем В. А. Назаренко, В. П. Петренко с 1970 г., Е. А. Рябинин, А. Н. Кирпичников с 1972 г.), а в середине 1970-х гг. начались раскопки на Рюриковом городище в Новгороде, продолжающиеся до наших дней: основной цикл работ Е. Н. Носова состоялся в 1975–1990 гг. и был завершен монографической публикацией (Носов, 1990). На основе методики изучения Гнездова с 1973 г. И. В. Дубов начал изучение Тимерева и других поселений Ярославского Поволжья (наряду с курганами).

Все эти «ключевые» памятники проблематики, расположенные на важнейших узловых участках древних водных путей Руси IX–X вв., вовлекались в исследование единовременно и во взаимосвязи с другими летописными раннегородскими центрами Северной Руси: Изборск, а затем Псков с памятниками округи (В. В. Седов, В. Д. и С. В. Белецкие, К. М. Плоткин, И. К. Лабутина), Ростов и Сарское городище (А. Е. Леонтьев), Суздаль (М. В. Седова) и др. Изучение ранних городов Северной Руси шло параллельно с развертыванием крупномасштабной Киевской экспедиции (П. П. Толочко, АН Украины), широких работ в Чернигове и других древнерусских центрах Среднего Поднепровья (В. П. Коваленко, Ф. А. Андрощук, Ю. Ю. Шевченко и др.).

С начала 1990-х гг. в работах российских и украинских исследователей участвовали скандинавские и западноевропейские специалисты, и, vise versa, археологи из Москвы и Санкт-Петербурга привлекались к раскопкам Бирки и Сигтуны, изучению древностей Тронхейма, работам в Роскилле. Скандинавские археологи И. Янссон, А. Стальсберг, А.-С. Греслунд, В. Дучко и др. исследовали артефакты шведских или норвежских памятников с учетом их русских соответствий, равно как сопоставлений со скандинавскими матералами – в работах российских ученых. Классификации погребальных ритуалов, сериации артефактов, детализация типологий приобретали все более «международный» характер, сводки «норманских древностей» Руси, выполненные Т. А. Пушкиной или А. Стальсберг, взаимно корректировали и пополняли друг друга, и к середине 1990-х гг. представительные экспозиции этих восточноевропейских материалов силами музеев Стокгольма и Москвы, Санкт-Петербурга, Ладоги, Новгорода, Роскилле и Тронхейма приобретали все более, как в древности, характер подлинного «диалога культур» (Vikingernes Russland, 1993; Путь из варяг в греки, 1996; Наследие варягов / The Viking Heritage, 1996).

Устойчивый фон этих исследований в течение ряда десятилетий составляли новые раскопки курганов, возобновленные с обследования в 1969 г. мест исследований «памятников приладожской курганной культуры», проведенных в конце XIX столетия Н. Е. Бранденбургом (Г. С. Лебедев, В. А. Назаренко), и развернутые затем в многолетний цикл изучения курганов Приладожья (В. А. Назаренко, С. И. Кочкуркина, А. Н. Линевский, О. И. Богуславский), равно как Ижорского плато (Е. А. Рябинин), Владимирских курганов (В. А. Лапшин), а также синхронных курганным могильникам и связанных с ними сельских памятников (городищ и селищ) Северо-Запада (Г. С. Лебедев, В. Я. Конецкий, Н. И. Платонова, А. А. Александров, И. В. Исланова, в 1980-х гг. – А. А. Башенькин, Н. М. Макаров, позднее – С. Л. Кузьмин, А. Д. Мачинская, А. А. Селин, Н. М. Лопатин и др.).

Новый фонд источников позволил получить новые выводы прежде всего в отношении раннегородских и «протогородских» центров Древней Руси. Сопоставление «Гнездова и Бирки» в контексте общесеверного и древнерусского урбанизма (Булкин, Лебедев, 1974) внесло новые компоненты (vic-structure, «вики», ОТРП – «открытые торгово-ремесленные поселения») в представления о процессе урбанизации (Алексеев, 1980; Куза, 1985), открывая возможности структурного изучения генезиса древнерусской культуры (Лебедев, 1981). Обобщение этих представлений раскрывало место и значение Северной Руси как важной составляющей общерусских и североевропейских процессов IX–X вв. (Кирпичников и др., 1980), что позволило определить ее в итоге как особую историко-географическую реальность, «Русь Рюрика» (Лебедев, 1993), и таким образом структурировать историческую конкретику, обобщенную в летописном предании о призвании варяжских князей, легендарных «Рюрика с братьей», с правления которых начинает отсчет генеалогия домонгольской великокняжеской династии и восходящих к ней родословных русской аристократии (Кирпичников, 2000).

Структурное упорядочение данных о памятниках славяно-русской археологии, выявление новых групп источников – граффити на монетах и др. (И. В. Дубов, И. Г. Добровольский, Ю. К. Кузьменко, А. В. Фомин и др.) и освоение археологических и культурно-исторических материалов Скандинавии эпохи викингов (Г. С. Лебедев, В. Я. Петрухин) шло параллельно с начатой по инициативе акад. В. Т. Пашуто систематичной публикацией основных иноземных письменных памятников, относящихся к начальной русской истории. Эта работа началась с переиздания «Россики» Е. А. Рыдзевской (Рыдзевская, 1978), продолженной публикациями скандинавских текстов (Е. А. Мельникова, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон) вплоть до трехтомного исследования, посвященного «исландским королевским сагам» как источнику по истории Восточной Европы (Джаксон, 1991, 1994, 2000). Особое место в этом корпусе письменных материалов занимает комментированное издание сочинения византийского императора Константина Багрянородного, исследованного в аспекте восточноевропейской и «варяжской» проблематики Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухиным (Константин Багрянородный, 1989).

Реконструкция на основе этих текстов, адекватной раннесредневековой, «картины мира» в работах Д. А. Мачинского и А. Д. Мачинской, Г. В. Панкратовой, Т. Н. Джаксон и др. (Мачинский, 1984; Лебедев, 1985; Мельникова, 1986; Джаксон, 1993; Stang, 1996) позволила перейти к целенаправленному изучению крупных историко-географических реалий, таких как Путь из варяг в греки или Великий Волжский путь (Лебедев, Жвиташвили, 2000; Кирпичников, 2002).

Первый из названных, Волховско-Днепровский речной путь из Балтики в Черное море, после рекогносцировочных работ участников «Касплянской разведки» Проблемного семинара кафедры археологии ЛГУ в 1966 г. стал 20 лет спустя ареной деятельности первой отечественной археолого-навигационной экспедиции «Нево» (1985–1995). По ходу ее осуществления скандинавские археологи, приступавшие к тем же методам изучения водных путей Восточной Европы (Nylen, 1987; Edberg, 1998), вовлекались в сотрудничество с россиянами, и в 1990-е гг. вместе с петербургской ладьей «Нево», смоленскими ялами «Аскольд» и «Дир» воды Волхова, Западной Двины и Днепра бороздили норвежский «Havorn» и шведский «Aiforr», кнорры из Роскильде, в волнах Финского залива искала свой путь на Восток финляндская «Heimlósa Rus» («Бездомная, или Бродячая, Русь» в дословном переводе), а к исходу 1990‑х гг. изучение водных путей викингов на Восток легли в основу телевизионного фильма «The Viking Saga. The Eastward Тrail» (ВВС / SVT, 1998).

Середина 1980-х гг. отмечена первыми обобщениями по «варяжской проблеме», от комментированного переиздания классической работы польского академика Г. Ловмяньского «Русь и норманны» (Ловмяньский, 1985) к формулировке представления о мультикультурной и полиэтничной «Балтийской цивилизации раннего Средневековья», типологии и динамике развития раннегородских центров североевропейского урбанизма (Славяне и скандинавы, 1986).

Практически общепризнанной стала разработанная при подготовке этих исследований историко-культурная хронология русско-скандинавских отношений середины VIII – середины XIII в., дифференцированная по генерационным этапам, протяженностью 30–50 лет (ср.: Кирпичников и др., 1986; Мельникова и др., 1984б). Археологический эквивалент этой хронологии в завершенном и развернутом виде, однако, еще не создан (его основания закладываются в новгородских типохронологических разработках Ю. М. Лесмана).

Принципы этнической диагностики археологических комплексов, активно обсуждавшиеся в работах 1960–1970-х гг. (начиная с дискуссий И. П. Шаскольского с Д. А. Авдусиным), постепенно устоялись и практически единообразно используются в этнических атрибуциях (ср. работы Т. А. Пушкиной и Ю. Э. Жарнова, В. А. Назаренко и А. Н. Кирпичникова и др.). Социоэтнологическая интерпретация археологических комплексов, по скандинавским материалам предложенная в начале 1970-х гг. (Лебедев, 1972), с определенными оговорками и корректировками, в общем, принята скандинавскими археологами (Gräslund, 1980: 78–79; Jansson, 1985: 138–139) и без особых дискуссий применяется к атрибуции древнерусских памятников (Stalsberg, 1982).

«Варангика» минувшего тридцатилетия сопровождалась, конечно, дискуссиями по этноисторической проблематике, в рамках как традиционного (А. В. Арциховский, Б. А. Рыбаков), так и «неонорманистского/антинорманистского» подходов (А. Г. Кузьмин). Исчерпанность обеих была убедительно показана на одной из «скандинавских конференций» И. П. Шаскольским (Шаскольский, 1986), а в культурно-исторической атрибуции Древней Руси утвердилась введенная акад. Д. С. Лихачёвым формула «Скандовизантия» (Лихачёв, 1995). Это свидетельствует об успешном, в общем, решении ряда исследовательских задач, поставленных в середине 1960 – начале 1970-х гг. (Хлевов, 1997: 80–91).

«Варангика» разворачивалась в эти минувшие десятилетия прежде всего на основе целенаправленной концентрации проблематики, проведенной в 1960-е гг. в недрах клейновского Проблемного семинара кафедры археологии ЛГУ (Лебедев, 1997, 2000, 2001). Работа семинара началась в 1964 г. после спецкурса Л. С. Клейна «Археология и варяжский вопрос» (1963/64 уч. г.). Подобным же образом, с «пробной лекции» одного из основоположников «петербургской археологической школы» А. А. Спицына «Норманны и Восточный путь» в 1909 г., начиналось в свое время и систематичное преподавание археологии в Санкт-Петербургском университете.

В первый набор Проблемного семинара в 1964/65 уч. г. вошли В. П. Петренко, Ю. Ю. Пиотровский, В. А. Булкин, В. А. Назаренко, А. А. Пескова, В. Я. Шумкин и др.; «славистами» стали в дальнейшем не все, но все осваивали «пурификационный подход», принципы интеллектуальной честности и последовательной процедуры исследования, в норме – формирующей не только парадигму научных изысканий, но и весь жизненный путь.

Показательна судьба одного из первых участников семинара, Валерия Петровича Петренко (1943–1991). Он пришел с начальной выучкой, полученной у латвийских, рижских археологов, и фантасмагорической по тем временам мечтой – исследовать самый ранний в Восточной Европе могильник викингов, Гробини в Курземе. Курсовые и дипломную работы писал по добытому в «спецхране» Библиотеки Академии наук СССР немецкому изданию монографии Биргера Нермана (Nerman, 1941). Четверть века, со скамьи семинара и «Касплянской разведки» Пути из варяг в греки 1966 г. (он принес оттуда свой «Гимн оголтелого норманизма», экспедиционную для всех последующих генераций песню «Мы по речке по Каспле идем…»), привели его к собственному многолетнему исследованию Варяжской улицы и сопок Старой Ладоги, пограничному Ивангороду и в конце концов неутомимым напором – к курганам и поселениям Гробини. Вместе с латвийскими археологами он открыл там сенсационно ранние скандинавские памятники с готландской стелой V–VI вв., одним из древнейших изображений корабля (начальная «русь» древнерусских письменных источников). Свой последний полевой сезон В. П. Петренко провел на раскопках шведской экспедиции в Бирке, центральном памятнике эпохи викингов на Балтике. Однако и главное дело его жизни не оборвалось с этой жизнью, посмертную публикацию основных материалов исследований Гробини взяли на себя и выполнили его латвийские и шведские друзья и коллеги (Petrenko, Urtans, 1995).

Автор этих строк, призванный летом 1962 г. в Советскую армию со студенческой скамьи, вернулся в самом конце 1965 г., накануне предстоявшей «Норманской дискуссии» на истфаке. Первым учебным заданием новому члену Проблемного семинара стало – проштудировать непереведенную «Secret Diplomatic History» Карла Маркса, единственное из сочинений основоположника и классика марксизма, остававшееся недоступным для советского читателя (Джаксон, Плимак, 1986). Книгу по специальному разрешению выдали в Публичной библиотеке.

Махровый норманизм Маркса стал нашим «секретным оружием», и оно весьма пригодилось, когда Л. С. Клейн развернул блистательный набор научных аргументов норманизма при обсуждении вполне добротной книги И. П. Шаскольского (Шаскольский, 1965) с трибуны университетской аудитории 22 декабря 1965 г.

М. И. Артамонов, остававшийся и после удаления с поста директора Эрмитажа (1964) авторитетнейшим из ленинградских археологов и заведующим кафедрой археологии, а вместе с ним и декан факультета В. В. Мавродин руководили этой дискуссией, а потому она и не завершилась показательным разгромом новых, «советских норманистов» (Кузьмин, 1967). Наоборот, семинар Л. С. Клейна получил санкцию на продолжение своей работы. Стратегия исследования «Норманских древностей Киевской Руси», предложенная на дискуссии, вскоре была опубликована в академическом сборнике под редакцией И. П. Шаскольского (Клейн и др., 1970).

Следующие 30 лет ушли на ее реализацию, и «Славяно-варяжский семинар» в это время перешел в ведение клейновских учеников, последовательно принятых М. И. Артамоновым в состав или в аспирантуру кафедры археологии: Г. С. Лебедева (1969), В. А. Булкина (1970), И. В. Дубова (1971), который вошел в состав Проблемного семинара в 1966 г., а вслед за ним – его однокурсники Е. Н. Носов, Е. А. Рябинин, К. М. Плоткин. Эта пришедшая после «Норманской дискуссии» талантливая «младшая дружина» образовала ядро ленинградской школы археологов-славистов, обучавшихся у старшего поколения этой школы – М. И. Артамонова, И. И. Ляпушкина, П. Н. Третьякова, Г. Ф. Корзухиной. Параллельно вызревал «славяно-готский семинар» учеников артамоновской современницы и соратницы М. А. Тихановой, выпускников кафедры начала 1960-х Д. А. Мачинского и М. Б. Щукина.

Рис. 1. Л.С. Клейн на кафедре археологии ЛГУ. 1960-е гг.

Выпускники Проблемного семинара в течение ряда лет составили массированное пополнение и основу «сектора славяно-финской археологии» Ленинградского отделения Института археологии (ЛОИА), созданного в 1974 г. (ныне – Отдел славяно-финской археологии Института истории материальной культуры Российской академии наук – ИИМК РАН). Инициатор и бессменный глава сектора А. Н. Кирпичников включился в разработку «варяжской проблемы», и следующая за коллективной статьей серия также коллективных публикаций по археологии Северной Руси и русско-скандинавским отношениям IX–XI вв. (Кирпичников и др., 1978, 1980, 1981) завершилась монографиями, сформировавшими корпус «Варангики» середины 1980-х гг. (Лебедев, 1997, 1999 г).

Рис. 2. На кафедре археологии в 1970-е гг. Слева направо И.В. Дубов, Г.С. Лебедев, А.Д. Столяр, В.А. Булкин

По ходу ее формирования обозначилась и начальная, но все более глубокая дифференциация проблематики. Собственно «варяжская проблема» распадалась как минимум на две: проблему образования Русского государства, происхождения явления (или суммы, последовательности явлений), выступающего в источниках под именем «Русь», в строгом смысле «Rossica», где требовалось прежде всего совмещение данных археологии с письменными и лингвистическими источниками; и базовую для проблематики задачу исследования генезиса и расселения славян, в широком смысле «Slavica», которая увлекла значительные силы молодых археологов (схема 1).

Схема 1. «Дифференциация проблематики», связанной с изучением Северо‑Балтийского региона

Сложные этнокультурные связи основных массивов населения территорий вокруг Балтийского моря, славян и скандинавов, финнов и балтов, определившие своеобразие «Балтийской цивилизации раннего Средневековья», кристаллизовались в особый круг проблематики «циркумбалтийской» истории, где генезис многих явлений необходимо прослеживать вглубь эпох, вплоть до каменного века, а с другой стороны, открывается перспектива их изучения в периоды, следующие за эпохой викингов IX–XI вв. – эпоху Крестовых походов на Балтике XII–XIV вв., Ганзейского союза XIV–XVI вв., шведского великодержавия и Северной войны XVII–XVIII вв. (вплоть до основания Санкт-Петербурга в 1703 г.).

Зоной пересечения и взаимодействия всех основных этнических массивов Балтики является Северо-Западная Россия, Прибалтийский регион России (прежде всего – в определяющем гидрографическом плане принадлежности к Балтийскому водному бассейну), Прибалтийская Россия, или, в древности, «Верхняя Русь» (по терминологии, основанной на реконструкциях В. Т. Пашуто). Следуя сообщениям летописи, ее можно обозначить как «Русь Рюрика», имея в виду государственное образование, сформированное во второй половине IX в. на пространстве между Ладогой и Новгородом, Изборском и Белоозером, до Полоцка и Ростова Великого (но не пересекая «линии Западная Двина – Ока») (Лебедев, 1993).

Этот регион России, охватывающий современную Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области (с прилегающими территориями Балтийско-Волжского водораздела), интересен прежде всего как зона давнего и длительного взаимодействия этнических массивов славян и финно-угров (прибалтийских, отчасти волжских финнов). С 1982 г. междисциплинарным изучением этой «историко-культурной зоны» (ИКЗ) занялся Межфакультетский семинар по этногенезу и регионалистике, организованный в Санкт-Петербургском университете профессором А. С. Гердом и автором этих строк.

Семинар последовательно систематизировал материалы широкого круга дисциплин – от археологии до лингвистики – по проблемам славянского этногенеза, критериям выделения ИКЗ и методам их изучения средствами «теории топохрона», механизмам этнокультурного взаимодействия в макро- и микрорегионах северо-запада России (Герд, Лебедев, 1991; Славяне, 1989; Основания регионалистики, 1999; Очерки исторической географии, 2001). Соответственно, в контексте этих исследований региональная проблематика (Regionalistica) Северо-Запада реализуется прежде всего как проблематика славяно-финских отношений (Fenno-Slavica), а затем уже включается в более широкий скандобалтийский контекст (Scandobaltica).

Однако взятые в полнообъемном историческом диапазоне, хотя бы до основания Санкт-Петербурга (а в реальной истории – с особой интенсивностью развивающиеся именно после этого, в «петербургский период» российской истории XVIII – первой четверти XX в.), эти уровни исследования синтезируются в особый, собственно петербургский спектр проблематики (Petersburgica). В «петербурговедении» за последние полвека (1952–2002) обозначилась самостоятельная субдисциплина «Археология Петербурга» (Плоткин, 2002), но эта археология неразрывно связывается, с одной стороны, последовательно со всеми предшествующими историческими периодами, изучаемыми археологическими средствами (от Санкт-Петербурга – к «Пра-Петербургу» Старой Ладоги), а с другой – с полным объемом аспектов нормального историко-культурного «петербурговедения» от архитектурной до политической истории города на Неве – «Мегалополиса России в Балтийском пространстве Европы» (см. схему 1).

Петербургская проблематика, развернутая в полном диапазоне, раскрывает новые, достаточно неожиданные и отдаленные, казалось бы, от эпохи викингов, но по-своему значимые и для ее понимания горизонты (Лебедев, 1993, 1995, 2000).

Санкт-Петербург представлял собою высшую ступень развития скандобалтийского урбанизма, начальные ступени которого запечатлел урбанизм Ладоги VIII–XVII вв. (с 1704 г. – Старой Ладоги) на Волхове, у берегов Ладожского озера, водном выходе на Балтику, сохранявшей эту позицию в исторической географии России вплоть до 1702 г. Именно из Ладоги осенью этого года русские войска двинулись к истоку Невы из Ладожского озера, стенам островной крепости Нотебург (новгородско-московский Орешек XIV–XVI вв.), а освободив ее от шведов, весной следующего, 1703 г. взяли шведскую крепость Ниеншанц на Неве, что и сделало возможным затем основание Петропавловской крепости на Заячьем острове в дельте Невы 16 мая 1703 г., положившее начало Санкт-Петербургу.

Основание Санкт-Петербурга для России Петра I означало возвращение на исконный Путь из варяг в греки, летописный путь провозвестника российского христианства, апостола Андрея Первозванного. Андреевский стяг российского флота, орден Св. Андрея – высший орден Российской империи (как и современной России), Андреевские храмы в русских городах петровской эпохи (а именно таковым предполагалось и посвящение главного соборного храма Санкт-Петербурга Петра Великого) (Агеева, 1999: 286–287) со всей определенностью манифестировали именно это возвращение.

Градостроительная структура Санкт-Петербурга середины XVIII в., с «трехлучьем» главных проспектов, продолжавших важнейшие сухопутные магистрали, связавшие столицу со страной, была, безусловно, новаторским и уникальным решением, исчерпывающе и непосредственно выразившим главную идею Петра: выход России – к морю в самом прямом и непосредственном смысле слова (трассы, по которым осуществлялся подвоз всего необходимого из глубинных районов России, сходятся у Адмиралтейства, где со стапелей корабли спускались прямо в воды Невы, со свободным выходом в акваторию Финского залива Балтийского моря). При этом планировочная структура города поразительно точно воспроизводит черты архетипической раннегородской структуры северных виков, протогородских центров эпохи викингов IX–XI вв. (Lebedev, 1991; Лебедев, Витязева, 2002).

Петербургский период российской истории XVIII–XX вв. превратил этот город в Мегалополис Скандобалтики, с современным пятимиллионным населением, на порядок превышающим население любой из других столиц Северной Европы.

Именно здесь, в столице Российской империи, городе трех революций, блокадном Ленинграде 1941–1944 гг. и возрожденном Санкт-Петербурге 1991–2003 гг., ставились и решались ключевые проблемы отечественной, а с нею порой – и мировой истории. Ставились и решались как в политической практике, так и в исторической мысли.

В частности, и «варяжский вопрос», как отмечено, ключевой и начальный для русской истории, был и остался проблемой, поставленной (и решаемой) учеными «петербургской научной школы» по преимуществу. Именно Санкт-Петербург как центр формирования российской науки в целом, со времени основания Академии наук, университета и гимназии при ней по указу Петра Великого от 1724 г., стал исходным очагом развития исторических исследований, систематизации источников и постановки исследовательских проблем. И одной из первых оказалась «норманская проблема».

Со времени публикации первой систематичной сводки «De Varagis» Г.-З. Байера (Bayer, 1735) и до фундаментального обобщения всех доступных письменных источников в «Призвании шведских родсов» А. А. Куника (Кunik, 1845) определилась как источниковедческая база, так и структура проблематики «варяжского вопроса»:

• историчность летописных «варягов» и варяжских князей во главе Русского государства IX в.;

• скандинавская этническая принадлежность «варягов»;

• «варяжское», следовательно скандинавское, происхождение названия «Русь».

Эти положения петербургских академиков были основаны на текстах древнерусских летописей, прежде всего «Повести временных лет», а также новгородских летописях, которые были дополнены разработками Г.-Ф. Миллера и А.Л. Шлёцера, внесших собственный вклад в разработку «норманской проблемы». Результаты исследований были подтверждены в XVIII–XIX вв. данными письменных источников Средневековой Европы и Скандинавии, соотнесенные со свидетельствами арабских и византийских авторов. «Норманизм» или «норманская теория происхождения Древнерусского государства» стали основой первого обобщения древней русской истории, публиковавшейся с 1816 по 1829 г. «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, выступающего в этом случае и как основоположник в целом отечественной исторической науки и в частности как определяющая фигура «петербургской научной школы» (Карамзин, 2002: 24–26).

Антинорманизм как научное течение зародился также в русле «петербургской школы исторической науки» в пору ее генезиса, через десять лет после смерти Г.-З. Байера (1694–1738), без достаточных оснований оцененного как «основоположник норманизма». В 1749 г. на обсуждение Академии была представлена программа написания русской истории, предложенная ректором академического университета, академиком Г.-Ф. Миллером. Именно против его положений, а также и личного участия в проекте создания обобщающего сочинения по русской истории выступил М. В. Ломоносов, поддержанный академиками С. П. Крашенинниковым, Н. И. Поповым, В. К. Тредиаковским, И.-Э. Фишером, Ф.-Г. Штрубе де Пирмонтом и др. (Ломоносов, 1952: 120–121). При этом полемика, по оценке современного историографа, строилась как заведомо предвзятая и направленная прежде всего лично против Г.-Ф. Миллера, чья «позиция была более объективна, и во всяком случае, более научна, чем построения М.В. Ломоносова» (Хлевов, 1997: 8).

Дискуссия заняла 29 заседаний Исторического собрания академии. Ломоносов, объявляя славянами роксолан (сарматов), готов (германцев), пруссов (балтов), легко и логично доказывал на этом основании изначальное «славянство» варягов, а следовательно, и варяжских князей. В дальнейшем «антинорманистские» положения пополнил и откорректировал В. Н. Татищев, дополнивший материалы Г.-З. Байера данными Иоакимовой летописи (возможно, утраченного в дальнейшем источника, основанного на текстах XI в.).

В. Н. Татищев, участник Полтавской баталии Петра со шведами, не признавал летописных варягов скандинавами, при весьма почтительном отношении к труду Г.-З. Байера (Татищев, 1962: 464). Правда, и к славянам он, в отличие от Ломоносова, относить их не стал, но объявил финнами, полагая, что Рюрик с братьями пришли из Финляндии «от королей и князей финляндских» (Там же: 291). На исходе XVIII столетия, однако, основываясь на тех же источниках, получила поддержку не только «финская» (татищевско-болтинская) версия «антинорманизма» (Болтин, 1788: 163), но и построенная на той же Иоакимовой летописи, и при этом вполне «скандинавская», атрибуция варягов в богатом яркими, хотя при этом и фантастичными положениями (вроде основания Москвы Олегом в 880 г.) «Зерцале российских государей» Т. С. Мальгина (1794).

В ходе этих дискуссий, далеких от строгого и объективного исторического исследования, к началу XIX столетия определились научные основания и построенные на качественной «критике источников» положения «классического норманизма» в труде A. Л. Шлёцера «Нестор». Сжато эти положения сводились к формуле: «скандинавы или норманны в пространном смысле основали русскую державу» (Шлёцер, 1809: 325).

По существу, на шлёцеровских выводах, критическом анализе источников и оценке их данных основывался Н. М. Карамзин, который, по современной оценке, «впервые конституировал норманский теоретический тезис в обобщающем курсе русской истории, введя положение о норманстве призванных князей в число аксиом прошлого. Его труд стал связующим звеном между становящимся норманизмом XVIII века и устоявшимся норманизмом XIX столетия» (Хлевов, 1997а: 18).

Именно этот «устоявшийся норманизм» в середине XIX столетия, после дискуссии Н. И. Костомарова и М. П. Погодина в «Пассаже» Санкт-Петербурга 19 марта 1860 г. (Клейн, 1999: 91–101), стал «видовой» особенностью «петербургской научной школы». Во второй половине XIX столетия «антинорманизм» в тех или иных разновидностях развивают по преимуществу московские ученые: Ф. Л. Морошкин, М. Т. Каченовский, Н. А. Полевой, Д. И. Иловайский. Единственным исключением стал замечательный дилетантизмом своих построений труд директора художественного музея Императорского Эрмитажа и дирекции Императорских театров С. А. Гедеонова «Варяги и Русь», который был издан в Петербурге в 1876 г. Но никто из них так и не смог создать целостной панорамы отечественной истории. Впрочем, наиболее значительные историки «московской школы», С. М. Соловьёв в своей «Истории России с древнейших времен» (Соловьёв, 1959) и В. О. Ключевский в «Курсе лекций по русской истории» (Ключевский, 1987), занимали позиции, которые сторонники «антинорманизма» не могли оценивать иначе, как «норманизм». При этом ни одной столь же целостной панорамы отечественной истории, как у названных авторов, с «антинорманистских» позиций создано не было.

Как и в XVIII, так и в XIX и XX вв. «антинорманизм» (как, впрочем, и крайние, «экстремистские» версии норманизма, распространенные главным образом в зарубежной – шведской, немецкой, английской – научной, научно-популярной и публицистической литературе) основывался на вненаучных, идейно-политических побуждениях. Эти побуждения, конечно, порой стимулировали вполне плодотворную разработку отдельных аспектов и тем, но были несовместимы с обобщением всего корпуса объективных научных данных, где многое противоречило принятым идеологическим установкам. Умолчание или подтасовка этих данных, подмена безусловно скандинавской этнической атрибуции «варягов» любой другой, от славянской до хазарской (!) в пушкинские времена, или – кельтской, в конце XX в., вели (и ведут) исследователей в тупик, очевидный прежде всего их современникам, а в неменьшей мере и следующим поколениям историков.

Выходы из такого тупика обнаруживались, раз за разом, с расширением круга источников и углублением проблематики, возвращавшейся к эпистеме и парадигме «норманизма» со все более спокойным отношением к «остроте» проблемы, и с углублявшимся представлением о многолинейной сложности этнокультурных взаимодействий древности (как и последующих эпох, вплоть до современности). Вряд ли случайно, поколение за поколением и век за веком, платформой такого «возвращения», очагом рождения новых концепций, «ассимилировавших» норманизм (и преодолевавших антинорманизм!), становился Санкт-Петербург.

И дело не только в устойчивости петербургской научной традиции «примата источника над концепцией» (Альшиц, 2001). Очевидно, глубинная взаимосвязь Санкт-Петербурга, в собственном его генезисе, с теми же «скандобалтийскими» процессами, что выводили Русь в IX столетии, а Россию – в начале XVIII в. на мировую и общеевропейскую арену, обусловливает способность к объективному и адекватному восприятию этих процессов. Без особой натяжки можно сказать, что сам по себе Санкт-Петербург, своим появлением и трехсотлетним существованием, представляет конечный и предельный аргумент, ultima ratio «норманской теории».

Неслучайно последовательные «антинорманисты» нередко приходят и к отрицанию «законности» существования Санкт-Петербурга в историческом и культурном пространстве России. Город, в котором триста лет концентрировались лучшие национальные ресурсы для продуктивного обмена с достижениями внешнего мира и создания новых, специфических российских (а не только исключительно петербургских) форм культуры, экономики, политической жизни, не раз за эти же триста лет пытались вывести за пределы русской истории. Начиная с проклятья царицы – Быть Петербургу пусту! – и включая трехкратное переименование города – в Петроград (1914–1924), Ленинград (1924–1991) и снова в Санкт-Петербург (с 1991 г. и до наших дней, надо надеяться, навсегда) – идет мучительное освоение очевидного, для непредвзятого сознания, факта появления этого «скандобалтийского» города в русском пространстве – как наивысшей ступени развития европейского урбанизма Нового времени, и при этом – урбанизма России.

«Феномен Петербурга» во всей его многолинейности взаимосвязей как в настоящем, так и в прошлом (на протяжении многих веков, предшествовавших появлению Санкт-Петербурга), вероятно, позволит понять, по мере вовлечения проблематики «петербургики» в общий контекст «скандобалтики» (вплоть до «варангики»), непростую, но безусловную логику исторического процесса с его начальных времен и до наших дней (Лебедев, 2001а; 2002: 3–5).

Исторический опыт и, в частности, опыт «петербургской научной школы» в неразрывном диапазоне от «скандинавистики» до «петербурговедения» востребован и реализован современной Россией буквально на подсознательном уровне. И это делает тем более привлекательным и, вероятно, значимым возвращение к опыту исторического исследования, опубликованного на заре советской перестройки 1980-х гг.

По сути же, мы обращаемся заново, с опорой и на новый, непосредственный опыт работы во всех Скандинавских странах (недоступной для автора на предыдущем этапе), и на актуальные исследования скандинавских и западноевропейских коллег, археологов и историков, к углубленному изучению исторической действительности отдаленного, но нашего общего прошлого народов стран Европейского Севера, той тысячелетней давности эпохи викингов, когда Европа становилась Европой, а в этой Европе Русью стала Русь.

I. Норманны на Западе

1. Экспозиция. Два мира

A furore Normannorum libera nos, o Domine!

(И от жестокости норманнов избави нас,

Господи!) Собор в Меце, 888 г.

Эпоха викингов для Западной Европы началась 8 июня 793 г. и закончилась 14 октября 1066 г. Она началась с разбойничьего нападения скандинавских пиратов на монастырь Св. Кутберта (о. Линдисфарн) и закончилась битвой при Гастингсе, где потомки викингов, франко-нормандские рыцари, разгромили англосаксов; те же тремя неделями раньше, 25 сентября 1066 г., при Стемфордбридже одержали победу над войском последнего из «конунгов-викингов», претендовавшего на английский престол норвежского короля Харальда Сурового (Хардрада).

«Послал всемогущий бог толпы свирепых язычников датчан, норвежцев, готов и шведов, вандалов и фризов, целые 230 лет они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей» – так под 836 г. писал в хронике «Цветы истории» Матвей Парижский (Стриннгольм, 1861: 14). В XIII в. христианская Европа все еще помнила опустошительные вторжения с Севера. И причиной тому была не только интенсивность, но и неожиданность натиска.

На исходе VIII столетия европейский континент представлял собой весьма неоднородную агломерацию племен, народов и государств. Римское наследие было поделено между тремя великими империями раннего Средневековья: Ромейской (мы ее называем Византией), Франкской империей Каролингов и арабскими халифатами (Мамлакат аль-Ислам).

Границы феодальных государств разрезали в разных направлениях бывшие римские владения. Арабы захватили большую часть Испании, африканские и ближневосточные провинции. Франки завладели Галлией, подчинили земли германцев (до Эльбы). Византия, уступив славянам Фракию и Иллирию, сохраняла господство над Малой Азией и Грецией и соперничала с франками за право обладать Италией.

Внешняя граница феодальных империй Европы проходила, рассекая континент с севера на юг, по Эльбе, верховьям Дуная, Балканам. В течение IX–XI вв. она постепенно выравнивалась и к середине XI в. примерно повторяла очертания традиционной римской границы, «лимеса», правда, продвинувшись кое-где на 500 км в глубь континента (рис. 3).

Рис. 3. Европа в IX–XI вв.

Эта линия разделила Европу на два разных мира. К западу и югу от границы сохранялись традиции христианской религии и церкви, авторитет императорской власти, иерархическая структура управления. Продолжали жить (даже после глубокого упадка) античные города, функционировали старые римские дороги. Колоны и сервы обрабатывали поля бок о бок со свободными франками и славянами – потомками завоевателей. Вожди варваров получили звонкие титулы императорских придворных и правили милостью христианского Бога. Ученые служители церкви наставляли высокорожденную молодежь в латинской и греческой премудрости, а монахи молились за спасение этого просвещенного мира. Сохранялась цивилизация классового общества, вступившего в феодальную формацию Средневековья.

К востоку и северу от имперских границ лежали необъятные пространства континента, покрытые девственными лесами, «мир варваров», barbaricum античной традиции. Здесь, до ледяных просторов океана, жили бесчисленные языческие варварские племена. Широкий клин степей, простиравшийся от Волги до Паннонии, служил просторным проходом, по которому волна за волной в сердце Европейского континента из глубин Азии вторгались кочевые орды: гунны, аланы, авары, болгары, венгры. Они стирали с лица земли своих оседлых предшественников, соседей, а затем и друг друга или гибли в борьбе с феодальными державами. Лишь последняя из этих волн, венгерская, смогла войти в семью народов Европы.

Вдоль границы степной зоны, обтекая ее, расселялись славяне. Они заполонили пространства слабеющей Восточно-Римской империи, вдохнув в нее новые жизненные силы; создали несколько недолговременных государственных образований, основанных на союзе с кочевниками: такими были Аварский каганат, разгромленный франками, и Болгарское ханство, быстро трансформировавшееся в славянское царство. Наконец в начале IX в. они создали свое первое феодально-христианское государство Великую Моравию: общеславянская культурная традиция, зародившаяся здесь, развивалась затем на протяжении многих столетий (Dekan, 1976: 175).

С севера и северо-востока соседями славян были летто-литовские (балты) и финно-угорские народы (Gimbutas, 1963; Haidu, 1976), частично включившиеся (в ходе славянского расселения) в процесс формирования древнерусской народности (Третьяков, 1970; Русанова, 1976). Южными соседями славян и финно-угров были тюркские племена, образовавшие в безбрежных степях Евразии несколько могущественных каганатов. Для судеб Европы наибольшее значение из них имел Хазарский каганат, находившийся между Днепром, Волгой и Кавказом (Артамонов, 1962). В политическую орбиту Хазарии попали некоторые славянские племена, обитавшие по Дону, Оке и Среднему Днепру.

Родственные хазарам булгары разделились: часть из них ушла на Балканы и слилась со славянами, дав начало Болгарии. Другие, продвинувшись на Среднюю Волгу, создали государство со столицей Великий Булгар. Политическое влияние Волжской Булгарии охватывало финно-угорские племена Поволжья, Прикамья и Приуралья.

Тюрки (хазары и булгары) были тесно связаны с культурным миром Средней Азии и Закавказья. В Итиле, столице хазар, пересекались торговые пути в Хорезм, Закаспий, Армению и Грузию, Крымскую Готию и византийские владения. Уже в начале VIII в. из Хазарии в обмен на восточноевропейские товары (пушнину, мед, воск, моржовую кость, рабов) среднеазиатское и иранское серебро проникало далеко на север, достигая земель обских и приуральских угров. Речные, морские и сухопутные пути с юга связывали Европейский континент с миром Востока и Средиземноморья.

С севера, отделенный водами Балтийского и Северного морей, над европейским континентом нависал Скандинавский полуостров, Scandia, Scadan, Scandza, англ. – сакс. Sconeg, Scedenieg – «прекрасный остров» (Матузова, 1979: 21, 34, прим. 54), может быть, от Scåne (Scåney), названия юго-восточной оконечности полуострова – Сконе (Шония); эта земля в литературной традиции поздней античности и раннего Средневековья запечатлелась как «утроба народов», vagina nationum. Отсюда, согласно германским эпическим преданиям, воспринятым латинской книжностью, вышли и расселились по Европе, до Испании и Италии включительно, вестготы и остготы, гепиды и вандалы, бургунды и лангобарды – и едва ли не все германские племена (Hachmann, 1970: 33, 47).

Раннеримские и греческие источники почти ничего не знали об этой земле, Ultima Thule, затерянной на краю ойкумены, где-то в прибрежных пространствах океана. Тем неожиданнее было появление многочисленных и воинственных народов, волна за волной обрушивавшихся с конца III в. – на пограничные провинции, а в IV в. и особенно в V в. – на всю территорию империи. Они громили римские войска, уничтожали города, захватывали земли, неудержимо распространялись с северо-востока на юго-запад, от Скандинавии до Испании, захлестывая гибнущий рабовладельческий античный мир.

К исходу VI в. это движение как будто исчерпало свои силы. Победители начинали смешиваться с побежденными; в бывших римских провинциях крестьянские порядки германских общин распространялись наряду с римским правом, подготавливая основу феодализма, а светские и духовные магнаты утверждали свои владельческие права, уже воплощая этот феодализм в жизнь. С принятием варварами христианства и хотя бы формальным включением в политическую структуру, унаследованную от Римской империи, процесс, который называют «римско-германским синтезом», можно считать завершившимся. Конечно, политическая карта еще не раз менялась: серьезные изменения принесли войны византийского императора Юстиниана в середине VI в., арабские завоевания VII – начала VIII столетия; неустойчивой была и северо-восточная граница христианского мира, вдоль нее продолжалось движение варварских масс, время от времени грозовыми разрядами били оттуда вторжения кочевников. Но определенный порядок уже установился, для Западной Европы Великое переселение народов было завершено.

Пришельцы из неведомых северных земель сохраняли, конечно, связь со своими сородичами, оставшимися на родине. Но для цивилизованной Европы далекие страны на окраине мира стали скорее эпической, нежели географической реальностью. Scandza лежала в той же сфере понятий, что и библейские «Гог и Магог»: это была некая точка отсчета в мифологизированном эпическом прошлом, но вовсе не составная часть политико-географической реальности христианского мира VIII столетия.

Политическая карта Европы той поры уже несла в себе эмбрионы большинства современных народов и государств. В контурах Франкской империи Каролингов угадываются основы Франции, Германии и Италии. Британия на западе и Болгария на юго-востоке Европы уже оформились как политические образования. Славяне расселились на территории нынешних Сербии, Хорватии и других балканских государств, Чехии и Словакии, Польши, Украины, Белоруссии и России. В конце IX в. пришли в Подунавье для «завоевания родины» венгры. Разъединенные и многочисленные северогерманские племена жили на территории будущих нидерландских и скандинавских государств. С лица земли исчезли огромные этнические массивы древности: кельты, фракийцы, иллирийцы, сарматы. Начиналась история современных европейских народов.

Однако структура континента резко отличалась от привычной нам. Европа VIII в. разделена, но разделена иначе, нежели Европа Высокого Средневековья и Нового времени. Нет еще «Запада», объединяющего германско-романские страны от Норвегии на севере до Испании на юге Европы. Есть христианский, римско-византийский, «романский» мир, широкой полосой протянувшийся от Британии до Босфора; есть примыкающий к нему с юга мир мусульманский, включивший в себя иберийское звено будущего «Запада»; и есть противостоящий этим феодальным цивилизациям (при всех различиях – принадлежащим одной социально-экономической формации) мир варварский, который объединял в своем составе германские, славянские и многие другие племена и народы.

Мир устоявшийся и мир становящийся, развитый и развивающийся – вот что разделяла внешняя, обращенная на север и восток граница феодальных империй. Мир, уже реализовавший возможности перехода к новому общественному строю, и мир, которому этот переход еще предстоял, где «феодальная революция» еще должна была развернуться, раскрывая внутренний потенциал устойчивого, по-своему процветающего и самостоятельного «варварского общества».

Особое, пограничное положение между этих двух миров занимала Британия (Глебов, 1998; Мельникова, 1987). Бывшая римская провинция была покинута римлянами задолго до того, как остров заполонили германские пришельцы, англы, саксы, юты. Они уже не застали здесь живого римского наследия и иной культуры, кроме местной, поверхностно христианизированной кельтской (заповедником которой осталась в VI–VII вв. свободная от пришельцев Ирландия). В 455–473 гг. разноплеменные дружины Хенгиста и Хорсы основали на полуострове западного побережья Британии первое германское королевство, Кент; к 491 г. саксонский вождь Элла с сыновьями завоевал южное побережье, получившее имя Суссекс (Южные Саксы), а в 495 г. Кедрик и Кенрик основали королевство Западных Саксов – Уэссекс.

Согласно Беде Достопочтенному (672–735), автору «Церковной истории народа англов» (Historia ecclesiastica gentis anglorum), в ходе расселения саксы занимали преимущественно южную, англы – восточную и северную часть Британии, а на полуострове Кент осели юты (переселившиеся из-за Северного моря, с полуострова Ютландия, вслед за ними занятой данами, сдвинувшимися с южной оконечности Скандинавского полуострова, Сконе) (Beda Venerabilis, 1848: 15).

Племенное разделение завоеванных британских территорий вряд ли было на самом деле столь строгим (Глебов, 1998: 30–32), однако к 600 г. большую часть Британии занимала дюжина англосаксонских королевств, и лишь к северу от реки Клайд, в современной Шотландии, да вдоль западного побережья, в Уэльсе, сохранялись независимые кельтские королевства бриттов – Думнония, Дайфед, Пойс, Гвинед на юго-западе, Регед, Стречклайд, Вотадины, Далриад, Манау и пикты в горах на севере острова. Все они, а прежде всего уэльские кельты, непрерывно должны были отражать постоянный натиск пришельцев, саксов Суссекса, Уэссекса и Эссекса, мощной Мерсии, Нортумбрии и остальных англосаксонских королевств.

Те, правда, несмотря на общность происхождения, языка, культуры и политические связи династий, «находились в отношениях более кровавых, чем дружеских» (Wilson, 1966: 29). Постоянные междоусобицы и борьбу за гегемонию в агломерации англосаксонских государств сдерживало лишь общее стремление завоевателей удержать и расширить уже завоеванное в борьбе с общим противником, кельтами (бриттами). С первых десятилетий переселения один из англосаксонских королей носил почетный титул bretwalda, дословно «владыка бриттов», и был военным вождем антикельтской коалиции англосаксов, возглавляя всех остальных королей; они признавали его главенство тем, что, наряду с этим титулом и титулованием по собственному государству, его могли именовать также «король англов» или «король саксов» и даже римским титулом imperator (Глебов, 1998: 36–37).

«Англосаксонская хроника», составленная в Уэссексе при короле объединенной Англии Альфреде Великом в 891–892 гг., перечисляет до 829 г., первого сравнительно прочного объединения государств вокруг короля западных саксов Эгберта, семерых «бретвальд»: ими попеременно были правители Суссекса – Элла (491–?), Уэссекса – Кеавлин (560–592), Кента – Этельберт (560–616), Эссекса – Редвальд (?–616) и Нортумбрии – Эдвин (616–632), Освальд (633–641), Освью (641–670) (The Anglo-Saxon chronicle, a. 825: 171). Очевидно, однако, что этим титулом пользовались и могущественные правители враждебной Уэссексу Мерсии – короли Этельбальд (716–757) и Оффа (757–796) (Глебов, 1998: 36).

Англосаксы сохранили общественную структуру, более архаичную и варварскую, нежели у франков или вестготов Западной Европы. Превращаясь в феодально-христианскую, эта структура, начиная с крещения англосаксов миссией св. Августина с 596 г., в дальнейшем – первого архиепископа Кентерберийского (Wilson, 1966: 30), в то же время оставалась во многом близкой общественным структурам, сохранявшимся в Дании и на Скандинавском полуострове – тех землях, откуда пришли новые обитатели Англии. Сохранялось и сознание этой связи.

Героический эпос «Беовульф», записанный в англосаксонском монастыре (ок. 800 г.), повествует о данах и гаутах, обитателях Скандинавии, его герои – тамошние конунги – сражаются в Ютландии и Фрисландии, Средней Швеции и на датских островах. Нет сомнения в том, что не только эти места и события знакомы и понятны аудитории эпического сказителя. Герои и их отношения, ценности и уклад жизни объединяли в «цивилизации северных морей» Скандинавию и Англию. Она предстает «сугубо христианской страной, население которой слагало и записывало языческие поэмы… на вполне северном языке, продолжало порой употреблять руническую (по сути своей языческую с магической основой) письменность… где наряду с глубокими христианскими основами мирно продолжали существовать многочисленные языческие пережитки… совершенно нордического, неотличимого от синхронных скандинавских, обряда (Саттон-Ху, ок. 625 г.), по которому был захоронен король, живший в христианском окружении и, возможно, сам склонявшийся к этой вере» (Хлевов, 2002: 21).

Взгляд повествователя «Беовульфа» все время обращен за море, он никогда не вспоминает об Англии; это – североевропейский языческий эпос, записанный англосаксонским христианином (Смирницкая, 1975: 636–638). К эпическим Géot (гаутам, готам Южной Швеции или острова Готланд) этого и подобных дружинных сказаний возводили свой род англосаксонские короли (Hachmann, 1970: 55). Может быть, материальным отражением именно этой связи остался мемориальный комплекс в Саттон-Ху, запечатлевший обряд, близкий династическим погребениям в ладье Средней Швеции «вендельского периода» VII–VIII вв. (Wilson, 1981; Хлевов, 2002: 103–108, 250–251).

Под монументальным курганом близ Вудбриджа в Суффолке, на берегу реки Дебен (в ста с небольшим километрах на северо-восток от Лондона, в виду морского побережья) в 1939 г. был открыт и исследован погребальный корабль (длиною 26 м, шириною до 5 м, с 26-ю шпангоутами), с устроенной в центре судна, завешенной тканями погребальной камерой, с великолепным убранством, вооружением и сокровищами королевского ранга. Останки тела не сохранились (как и многое из органики, да и металлического инвентаря, с чрезвычайной тщательностью извлеченного и изученного археологами). Однако это захоронение, центральное в группе из двадцати курганов Саттон-Ху (в том числе с подобными, но значительно более скромными захоронениями в ладье), идентифицируют как могилу Редвальда, короля Восточной Англии (East Anglia), умершего в 624/25 г. (Evans, 1986).

Христианская миссия, начатая в Кенте при короле Этельберте (560–616) Августином, настоятелем римского монастыря Св. Андрея, по поручению папы Григория I Великого (590–604), добилась, в частности, крещения Редвальда (Глебов, 1998: 64), но, по-видимому, обращение конунга не распространялось на ближайшее его окружение. Англосаксы оставались язычниками, поклоняясь древнесеверным Водану (Одину), Тору и Тиу (память о чем до сих пор хранят английские названия дней недели: Tuesday – «День Тиу», вторник; Wednesday – «День Водана», среда; Thursday – «День Тора», четверг). Даже крещеный Редвальд не только был похоронен по обряду, типичному для языческой скандинавской знати, но и при жизни своей установил у себя в храме два алтаря, один для христианского богослужения, другой – для традиционных языческих ритуалов, а в захоронении его среди дорогого убранства хранились две ложечки, на одной из которых выгравировано имя апостола – «Павел», а на другой – его же языческое имя «Савл» (Мельникова, 1987: 37–38).

Лишь к середине VIII в. Англия была охвачена сравнительно прочной сетью церковной организации, из двух десятков диацезов (епископатов), с архиепископствами в Кенте и Йорке и множеством монастырей от Эксетера на юге до Линдисфарна на севере страны. Положение римско-католической церкви у англосаксов осложнялось, однако, не только установившейся со времен папы Григория терпимостью к языческим народным верованиям: по свидетельству Беды, римский первосвященник запрещал британскому духовенству разрушать старые святилища и храмы германцев, полагая, что «сам народ, видя храмы свои неразрушенными, тем охотнее будет стекаться в места те, к которым привык», постепенно приобщаясь, наряду с языческими ритуалами, к нововводимым христианским таинствам (Beda Venerabilis, 1848: Е 30). Наряду с древнесеверным (а местами – и друидическим кельтским) язычеством, своеобразие духовной атмосферы англосаксонской Британии определяло устойчивое соперничество между римско-католической и более давней на Британских островах кельто-ирландской церквями (Глебов, 1998: 70–74).

Церковь Ирландии, восходящая к первым векам христианства, укрепилась со времен св. Патрика (ум. 493) и отличалась высоким уровнем монастырской организации, авторитетом и подвижнической активностью монашества. Особую роль в распространении христианства в Британии, среди пиктов, скоттов, а затем и англосаксов, сыграло подвижничество канонизированного впоследствии ирландца Колумбы (521–597). Покинув аббатство Дарроу в Ирландии, с двенадцатью спутниками он в 563 г. основал монастырь на острове Айона (Iona) у северо-западного берега Шотландии, и ко времени его кончины построенные по ирландскому образцу учениками его монастыри покрывали всю страну скоттов севернее реки Клайд.

Созданную св. Колумбой монастырскую систему сравнивают со средневековыми орденами францисканцев и доминиканцев XIII–XIV вв., но, в отличие от них, она полностью заменяла собою организацию «белого духовенства», подчинявшегося епископам диоцезов. Сам ирландский термин muintir (от лат. monasterium) обозначал здесь не только обитель, но прежде всего – религиозную общину, где диоцез подчинялся установлениям аббата, а не епископа.

Король Нортумбрии Освальд (633–641), получивший воспитание у монахов Айоны, вступив на престол, призвал св. Эйдана, видного деятеля ирландской церкви, и тот основал монастырь близ королевской резиденции Бамбург на острове Линдисфарн. В дальнейшем в этом монастыре подвизался св. Кутберт (признанный его небесным покровителем), а в первой половине VIII в. в сане епископа – Кюневульф (ум. 750), создатель нескольких поэм и «канона Кюневульфа», воплощенного в цикле англосаксонской церковной поэзии 750–850 гг. Наиболее известная из поэм этого цикла посвящена одному из главных христианских патронов Великобритании, апостолу Андрею (Мельникова, 1987: 144–145).

Монастырь Линдисфарна, соединивший черты кельто-ирландской и римской церкви в Англии, стал первой жертвой набегов викингов, и, не выдержав постоянной опасности с моря, в 875 г. монахи его покинули, взяв с собой мощи св. Кутберта и драгоценный экземпляр Евангелия, чтобы после восьми лет скитаний по стране обосноваться у ее восточных берегов, в Честере; к этому времени в Нортумбрии из четырех диоцезов действовали лишь два (Глебов, 1998: 86–87).

Сохраняя память о своем родстве со скандинавским языческим миром, англосаксы в это время были уже европейскими христианами; Север стал для них частью языческого прошлого. Географически отделенная лишь Северным морем, Британия была ближе других стран к Скандинавии; но исторически она ушла вперед, в другую эпоху. Вероятно поэтому удар, последовавший с Севера на исходе VIII столетия, был особенно внезапным и потрясающим воображение.

2. Походы. Натиск викингов

2.1. Основы периодизации

Первую полную сводку письменных известий о походах викингов, соединившую данные западноевропейских хроник и скандинавских саг, опубликовал в 1830-х гг. шведский историк А. Стриннгольм (Strinnholm, 1834: 215; Стриннгольм, 1861). Обрисованная им картина принципиально не отличается от последующих изложений этой темы (Durand, 1977: 16–46; см. также Стриннгольм, 2002: 5–13). Не пересказывая ее в подробностях, следует рассмотреть некоторые общие характеристики военного движения викингов на протяжении почти трех столетий.

Это движение началось с разбойничьего нападения на Линдисфарн в 793 г. и последовавшего каскада подобных же налетов на церкви и монастыри британского и ирландского побережья (Shetelig, 1933: 9–17). В дальнейшем характер действий норманнов неоднократно и резко менялся. Уже в первой трети IX в. боевые корабли викингов действовали вдоль всего западноевропейского побережья Атлантики.

Сферу активности викингов на Западе можно разделить на различные по условиям и характеру военных действий три зоны.

Первая зона, радиусом 1000–1200 км (R^I), включала северные побережья Британских островов и Нидерланды, куда викинги проникали в течение летнего сезона небольшими отрядами из фьордов Норвегии, побережья Ютландии или с островов Северной Атлантики, колонизованных норманнами к концу VIII в.

Вторая зона, радиусом 1500–1600 км (R^II), полностью охватывала Британские острова, а также территорию Франции до Гаронны и Луары и северо-западную часть Германии до Среднего Рейна и Эльбы. Здесь отрядам викингов требовались промежуточные базы на морском побережье в устьях рек или на прибрежных островах Северного моря.

Третья зона, радиусом до 3000 км (R^III), включала Центральную и Южную Францию, побережья Испании, Италию и Сицилию. Она была доступна лишь хорошо организованным армиям (морским или сухопутным), способным вести многолетние кампании вдали от родины и промежуточных баз.

Степень активности викингов в каждой из этих зон была различной. Охарактеризовать ее можно, суммируя некоторые данные средневековых источников (даты походов и нападений норманнов, количество судов и связанную с этим показателем численность войск викингов). Не принимая в каждом конкретном случае приводимые цифры за достоверные, из контекста мы можем выявить определенные общие тенденции. Известна предельная численность народного военно-морского ополчения (ледунга) в Скандинавии XII–XIII вв.: для Норвегии – 311 кораблей (12–13 тыс. человек), для Швеции – 280 кораблей (11–12 тыс.), для Дании – 1100 кораблей (30–40 тыс.). Это значит, что в военных действиях должен был участвовать примерно каждый четвертый мужчина, способный носить оружие (Leciejewicz, 1979: 35,141–142; Hachmann, 1970: 381; Olsen, 1975: 119). Видимо, подобным ограничением лимитировано и предельное число возможных участников походов викингов, не превышавшее 70 тыс. человек.

Независимыми от количественных данных являются сведения источников об объектах нападений викингов: отдельные монастыри и церкви, города, а также целые области, бассейны рек, морские побережья. Такие указания имеются для значительных серий походов. В числе разграбленных викингами городов и областей (иной раз неоднократно) упоминаются: на Британских островах – Коннемара, Лейстер, Лейнстер, Армаг, Лиммерик, Портсмут, Линкольн, Дублин, Лондон, Кентербери, Уотерфорд, Эддингтон, Йорк; в Нидерландах – Дорестад, Утрехт, Нимвеген, Гент, Антверпен, Камбре, Бергеном-Цоом; в Германии – Гамбург, Литтих, Маастрихт, Аахен, Кёльн, Бонн, Кобленц, Майнц, Трир, Вормс, Цюльпих, Нейе, Ксантен, Дуйсбург; во Франции – Тур, Нант, Париж, Бордо, Лимож, Бозе, Руан, Шартр, Тулуза, Амьен, Реймс, Верден, Орлеан, Суассон, Пуатье, Анжер, Амбуаз, Турне, Булонь; на Пиренейском полуострове – Лиссабон, Севилья и еще «18 городов» (в 963–969 гг.). Приведенный список не полон, но достаточно показателен.

Осада, захват и разграбление городов (иногда – нескольких подряд) требовали достаточно высокой организации воинских контингентов. Одним из ее показателей может быть известность предводителей викингов. Если первые отряды возглавлялись вождями, для нас безымянными, то в 830–840-х гг. некоторые предводители уже известны по именам, о них складываются предания, иногда речь идет о полулегендарных «династиях вождей викингов». Больше 40 имен предводителей норманских дружин сохранили для нас средневековые источники.

Довольно трудно судить о масштабах опустошений и грабежей, учиненных норманнами, о ценностном выражении награбленной ими добычи. Можно привести следующие данные в каролингских фунтах (409 г = 2 марки драгоценного металла) (табл. 1).

Таблица 1

Выплаты викингам в Западной Европе IX–XI вв.

Суммирование имеющихся данных вряд ли допускает изощренную статистическую обработку: для этого они не слишком надежны. Но хотя бы простое наложение полигонов и гистограмм, полученных для разных параметров походов, с некоторыми неформализованными дополнениями, позволяет рассмотреть динамику походов на Западе этап за этапом на протяжении всего периода с 793 по 1066 г. (рис. 4).

Это время можно условно разделить на этапы длительностью около 30 лет (что соответствует времени активной деятельности одного поколения).

2.2. Начальный натиск и миссия Ансгара

Первый этап (793–833) характеризуется высокой активностью норманнов в зоне R^I и эпизодическими появлениями в зоне R^II, даже R^III (побережье Испании). Частота нападений (условно определенная по отношению: р = число упоминаний нападений/количество лет) для R^I = 0,5, R^II = 0,13, R^III = 0,03 (рис. 5). Реконструированная численность участников не превышает в сумме 16 500 человек. Они действовали небольшими отрядами, главным образом нападавшими на церкви и монастыри прибрежных районов Северной Британии и Ирландии. Наиболее крупное предприятие этапа – войны датского конунга Готфрида, около 810 г. опустошавшего побережье Фрисландии.

Рис. 4. Динамика походов викингов:

а – абсолютные показатели: полигон – частота нападений (по годам) с зарегистрированной численностью участников; гистограмма – суммарное количество участников походов, реконструированное по косвенным свидетельствам; точечный пунктир – суммы выплат (стабилизированных с началом уплаты Данегельда); крестики – поименно известные вожди; звездочки – конунги во главе походов; б – относительные показатели: процентное распределение от общей известной численности участников по хронологическим этапам, протяженностью около 30 лет (время деятельности одного поколения)

Предшествовавшие ему нападения начались реально лет за сорок до разграбления монастыря Св. Кутберта на о. Линдисфарн: в середине VIII в., около 753 г., «северные люди» normanni разграбили остров Танет у британского побережья Ла-Манша; после этого в течение тридцати лет, на протяжении жизни целого поколения, британцы наблюдали странные явления в атмосфере – «огромные полосы, драконов, ужасные молнии… которые толковались как знамения, предрекавшие великие бедствия…» (Стриннгольм, 2003: 27). В те же годы середины VIII столетия вторжение норманнов отразил король Оффа в Мерсии. Нападение 8 июня 793 г. на Линдисфарн запомнилось не только своей беспримерной жестокостью и беспощадным отношением к чтимой христианской святыне, но и тем, что норманны попытались высадиться здесь и на следующий год. Суда их были разбиты бурей, спасшиеся от волн морских викинги – перебиты на берегу вместе с предводителем (позднее рассказывали, что так погиб легендарный Лодброг). Эту расплату молва приписала св. Кутберту, отомстившему за надругательство над своей обителью. С 794 г. каждое появление викингов вызывало волну толков и пересудов, и сведения о них широко расходились по Британским островам, побережью Ла-Манша и устьям североморских рек.

Рис. 5. Походы викингов (этапы экспансии норманнов на Западе):

1 – зона обитания норманнов; 2 – первая зона экспансии (R^I); 3 – вторая зона экспансии (R^II); 4 – третья зона экспансии (R^III); 5–9 – частота нападений р (5 – р = 0,5; 6 – р = 0,4; 7 – р = 0,2; 8 – р = 0,13–0,2; 9 – р = 0,03–0,1)

Впервые «войско викингов» (wicingas) упомянуто в англосаксонской эпической поэме «Видсид» («Многостранствующий»), сложенной еще в VII в. (Мельникова, 1987: 70). Судя по древнему оформлению этого слова во фризском языке, оно восходит к V в., то есть временам первых военных походов североморских дружин в Британию и на побережья Галлии (Станг, 2000: 9–10). Англичане именовали заморских разбойников «норманнами» или, чаще, «данами», по племенному имени ближайшего к ним скандинавского народа. Ирландцы с конца VIII в. называли пришельцев Lochlannach, «мореходы», или Gal, «чужеземцы», различая среди них «белых» (фингалов), «черных» (дубгалов) и «островитян» (иннисгалов); монастырские летописи Ирландии именуют их также «восточные люди» – ostmanni. С 795 по 818 г. морское войско «остманнов» закрепилось в восточных областях Ирландии, Лейнстере и Миде, началась борьба скандинавских викингов за создание собственных колоний на Британских островах: Ирландии, о. Мэн (исключительно выгодном своим стратегическим положением между Ирландией и Британией), Танет (напротив устья Темзы), Уайт (у южного побережья Англии), с непрерывными вторжениями и на территорию Англии.

Корабли викингов обрушились и на североморское побережье Европейского континента. В 810 г. датский конунг Готфрид (Годофред, Готтрек) собрал флот из более чем 200 судов (вряд ли более 10 тыс. воинов-гребцов) и методично опустошил все прибрежные острова Фрисландии вдоль берега Северного моря, разграбил и сжег Грёнинген, в трех сражениях разбил фризов и заставил их выплатить дань в 100 фунтов серебра. Христиане-фризы были вассалами императора франков Карла Великого. Готтрек готовился к серьезной войне с Карлом, еще в 808 г. он распорядился о строительстве земляного вала вдоль южной границы своих владений, от балтийского до североморского побережья Ютландии (в дальнейшем известного как знаменитый вал Danevirke, Daneverk – «Деяние датчан»). Вскоре после похода 810 г. Готфрид был убит своим дружинником. Карл Великий, однако, отдал распоряжения о строительстве флота и укреплений в устьях рек от Аахена до Руана по всему побережью Северо-Западной Франции. Впрочем, и на юге, в Нарбоннской Галлии император франков «на глаз» мог отличить корабли скандинавских викингов от любых иноземных в Средиземном море, викинги начали здесь появляться еще при жизни Карла (до 814 г.), а в 827 г. вторглись в Галисию и были разбиты там Рамиро, вестготским королем Леона: он сжег 70 кораблей норманнов. Однако в 830 г. скандинавские викинги вновь разграбили островные монастыри близ берегов Вандеи, вторгались во Францию, Ирландию, Юго-Восточную Англию. В 832 г. в битве при Кархэмптоне они нанесли поражение Эгберту, королю Уэссекса («бретвальде» Англии с 827 г.); флот этих викингов насчитывал 35 кораблей (Стриннгольм, 2002: 29–30). В 838 г. победу одержал Эгберт.

Гибель Готфрида привела к междоусобной войне в Дании. Его сыновья стремились к продолжению борьбы с империей (хотя первый из наследников конунга, Хеммиг, незамедительно заключил с Карлом Великим мир в 811 г., но после смерти обоих правителей братья Хеммига стремились этот договор расторгнуть). Претенденты на датский престол из древнего королевского рода Скьёльдунгов были сторонниками мира с франками. Однако они в конечном счете потерпели поражение. В 826 г. конунг Харальд, сын Хальвдана, по прозвищу Клак (Ворон), Хериольд франкских источников, прибыл со своим войском, двором и родом в Майнц (Могунциа) и отдался под покровительство императора Хлодвига (Людовика) Благочестивого (Chlodovicus Pius). Придворный поэт красочно описывает появление сотен кораблей под белоснежными парусами на Рейне, крещение датского конунга и торжественные празднества по этому поводу (Wood, 1987: 36).

Хериольд получил в лен область вдоль реки Везер, на границе Фрисландии и Саксонии, именуемую Рюстрингия (Rustringen), а позднее и остров Вальхерен с богатым торговым портом («виком») Домбург, у побережья Северного моря. Среди его родичей был племянник Рорик, внук Хальвдана Скьёльдунга, в дальнейшем известный как Рерик Фрисландский, также вассал франкских императоров. Ради укрепления и распространения христианской веры среди датчан и других язычников Людовик Благочестивый по представлению Вала, аббата Корвейского монастыря, предоставил Хериольду двух монахов-бенедиктинцев, Ансгара и Аутберта, вместе с конунгом на корабле из Кёльна через Дорестад, морской порт франков во Фрисландии, они прибыли в Рюстрингию (Vita Anskarii, 7).

Через три года, когда Аутберта уже не было в живых, к Людовику Благочестивому явились, проделав длительный путь по Балтийскому и Северному морям, послы конунга свеев (свионов, шведов) Бьёрна, объявившие «тишайшему кесарю, что в их народе есть много жаждущих принять христианскую веру и что король их, достаточно к этому благосклонный, позволил, чтобы там были священники Божии, только бы им удостовериться от его милости [Людовика], чтобы назначил он им достойных проповедников» (Vita Anskarii, 9). Фризский Дорестад в течение ряда десятилетий был связан уже со шведским портом Биркой на озере Меларен в Свеаланде (Средней Швеции), с начала IX в. там обосновалось немало христиан, и франкский император охотно направил Ансгара с миссией к шведам.

Ансгар с бенедиктинцем Витмаром отправились в Швецию морем; недалеко от скандинавского побережья корабль их был остановлен и ограблен викингами; оставив разбойникам около сорока богослужебных книг, с немногой церковной утварью миссионеры смогли вброд добраться до берега и после мучительного странствия по суше и озеру Меларен прибыли в Бирку к осени 830 г.

Миссия оказалась успешной. Конунг Бьёрн Курганный (Haugensis, Bjorn vid Haugen) сам, правда, крещения не принял, но разрешил построить в городе церковь, а «префект» Бирки Хергейр (Herigar) стал ревностным христианином. Проведя у шведов полгода, бенедиктинцы вернулись с адресованными императору «письменами, начертанными по тамошнему обычаю рукой самого короля» (вероятно, с руническим «ставом», палочкой с текстом, вырезанным по дереву рукой конунга свеев). Обнадеженный видимым успехом проповеди, Людовик добился в 834 г. рукоположения Ансгара в архиепископы Гамбурга (Hammaburg) провинции Нордальбингия; новый архиепископат основывался для продвижения христианства в земли за Эльбой (Губанов, Музбахова, 1997), и Ансгар получил права папского легата «во всех окрестных племенах шведов, датчан и даже славян и других народов, живущих в северных областях» (Vita Anskarii, 13). Однако последующие события резко разрушили эти надежды, и в свете судьбы самого Ансгара, его современников, города Гамбурга и всей северной части христианской Европы, под взлетом новой волны экспансии викингов следует сделать вывод скорее о конечном «коллапсе миссии» (Wood, 1987: 36–42).

2.3. Викинги, свионы, «росы» («ал-маджус»)

Второй этап (833–863) экспансии скандинавов на Западе отмечен возрастанием активности викингов в зонах R^II и R^III. Частота нападений для R^I = 0,4, для R^II = 0,4, для R^III = 0,13. В практике норманнских дружин получили распространение два новшества: «страндхугг» (strandhugg, подобный древнерусскому «зажитью») – захват скота и другого продовольствия непосредственно в округе военных действий и создание промежуточных баз на прибрежных островах, в устье Сены и Луары (длительное время в 850-х гг. такой базой был занятый викингами Гент), в Ирландии их опорным пунктом с 841 г. стал Дублин.

Дружины викингов в это время уже способны к автономным действиям и могут подолгу находиться вдали от родины, они укрепляются организационно. Вероятно, численность участников иногда достигала 77 тыс. человек, то есть в это время экспансия как будто, увлекла за море практически весь боеспособный контингент Скандинавских стран. Во главе дружин, представляющих собой довольно крупные объединения в 100–150 кораблей (до 6–10 тыс. воинов), стоят хорошо известные современникам вожди: Рагнар Лодброг (и его легендарные сыновья), Бьёрн Ернсида (Ferrae costa, Железнобокий), Хастейн, Торкель, Готфрид, Веланд, Рерик Ютландский. Некоторые из них становятся конунгами захваченных владений (Олав Хвита, Сигтрюг, Ивар – в Ирландии), другие – вассалами христианских королей (Хастейн – граф Шартрский). Эти случаи – исключение, они не меняют общего характера нарастающего военного натиска норманнских дружин.

Трижды за первые три года этого периода подряд был разграблен Дорестад, одновременно в 833–837 гг. викинги многократно посещали с набегами побережья Фрисландии, Голландии, Фландрии, Франции, Англии, Уэльса и Ирландии, проникали в Средиземное море, высаживались на берега Италии и Африки (Стриннгольм, 2003: 33–34). Империю Каролингов раздирали распри сыновей и внуков Карла Великого, а император Людовик Благочестивый проводил последние годы на уединенной вилле Ингуленгейм (Ингельгейм) на рейнском речном острове.

Сюда, в Ингельгейм, 18 мая 839 г. явились послы константинопольского императора Феофила II. «Бертинские анналы» франков, памятник, «пользующийся полным доверием у исследователей» (Ловмяньский, 1985: 174), засвидетельствовали важные подробности и особенности этого посольства.

«Teophilus Imperator CPlitanus misit cum eis (cum legatis ad Ludouicum Pium Imp.²*) quosdam, qui se, id est, gentem suam, Rhos vocari dicebant: quos rex illorum Chacanus vocabulo, ad se amicitiae, sicut asserebant, caussa direxerat (fine gubio secundo Borysthene nauibus), petens per memoratam epistolam, quatenus benignitate Imperatoris, redeundi facultatem atque auxilium per imperium suum totum habere possent: quoniam itinera, per quae ad eum CPlin venerant, inter barbaras et nimiae feritatis gentes immanissimas habuerant, quibus eos, ne forte periculum inciderent, redire noluit: quorum aduentus caussam Imperator (Ludouicus) diligentius inuestigans, comperit, eos gentis esse Sueonum, exploratores potius regni illius (CPlitani) nostrique, quam amicitiae petitores ratus, penes se eousque retinendos iudicauit, quoad veraciter inueniri possit, vtrum fideliter eo nec ne peruenerint: idque Theophilo per memoratos legatos suos adque epistolam intimare non distulit et quod eos illius amore libenter susceperit, as, si fideles inuenirentur et facultas absque illorum periculo in patriam remeandi daretur, cum auxilio remittendos: sin alias, vna cum missis nostris ad eius praesentiam dirigendos, vt, quid de talibus fieri deberet, ipse decernendo efficeret…» (Bayer, 1735: 280–281).

Современный перевод этого уникального для русской и европейской истории документа гласит:

«Феофил император Константинопольский послал с ними также неких (людей), которые говорили, что их, то есть их народ, зовут Рос, и которых, как они говорили, царь их по имени (точнее, именуемый. – Г. Л.) Хакан отправил к нему (Феофилу) ради дружбы. В помянутом письме (Феофил) просил, чтобы император милостиво дал им возможность воротиться (в свою страну) и охрану по всей своей империи, так как пути, какими они прибыли к нему в Константинополь, шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен, и он не желал бы, чтобы они, возвращаясь по ним, подвергались опасности. Тщательно расследовав причину их прибытия, император узнал, что они принадлежат к народности шведской; считая их скорее разведчиками по тому царству (Византии) и нашему, чем искателями дружбы, (Людовик) решил задержать их у себя, чтобы можно было достоверно выяснить, с добрыми ли намерениями они пришли туда или нет; и он поспешил сообщить Феофилу через помянутых послов и письмом также о том, что он их из любви к нему охотно принял, и если они окажутся людьми вполне благожелательными, а также представится возможность им безопасно вернуться на родину, то они будут туда отправлены с охраною, в противном же случае они с (особо) посланными будут отправлены к его особе (императору Феофилу), с тем чтобы он сам решил, что с таковыми надлежит делать» (Цит. по: Мавродин, 1970: 35; Материалы по истории, 1985: 265–266).

Первое в истории известие о народе «рос», правитель которых, титулуемый «хакан», направил своих послов в цивилизованную, христианскую Европу к византийскому, а затем и каролингскому императору в 838–839 гг., сравнивают прежде всего с летописным преданием о призвании варягов древнерусской «Повести временных лет», где на 23 года позже «бертинского посольства», под 862 г., сообщается о появлении Рюрика – основателя великокняжеской династии Киевской Руси. Г.-З. Байер в полной мере оценивал это обстоятельство, констатируя, что «задолго до Рюрика народ русский» (gentem Rossicam) имел правителя, титул которого (хакан), привлекая греческие и арабские источники, можно расценивать как равнозначный титулам «император, автократор (самодержец)» (Bayer, 1735: 281).

Рис. 6. Корабли викингов, покидающие побережье Скандинавии (по Б. Альмгрену).

Во главе дружин викингов, представляющих собой довольно крупные объединения в 100–150 кораблей (до 6–10 тыс. воинов), стоят хорошо известные современникам вожди.

Слева: реконструкция ладьи викингов, 1981 г.

Рассматривая известие «Бертинских анналов» и основываясь на шведском происхождении quosdam, qui se… Rhos vocari, H. М. Карамзин полагал, что инициатор «посольства росов» 839 г. «был, конечно, одним из владетелей Швеции, разделенной тогда на маленькие области, и сведав о славе императора греческого, вздумал отправить к нему послов» (Карамзин, 2002: 26). Действительно, послами «хакана русов» выступали норманны – шведы (eos gentis esse Sueonum), к тому времени хорошо известные франкам. При дворе Людовика «единственным в своем роде экспертом по северным делам» мог выступить архиепископ Гамбургский Ансгар, об этом путешествии шведов в Грецию позднее вспоминает историк Гамбургско-Бременской архиепископии Адам Бременский (Станг, 2000: 54–55).

Подозрения Людовика о разведывательной миссии «свеонов», в обстановке нараставшей экспансии северных викингов, были небезосновательны. Как конкретно сложилась их дальнейшая судьба, остается неясным. Норвежский востоковед Хокун Станг обнаруживает следы «византийского посольства» норманнов в мусульманской Испании, где они искали военной помощи против общего врага испанских мусульман и византийцев – мусульман Багдадского халифата (сообщение ал-Маккари). Возможно, ответная миссия испанского посла Яхьи ал-Газала в 839 или 840 г. в Византию была следстием этого посольства; позднее он посетил также «королеву страны ал-Маджус» по имени Нуд (возможно, королеву викингов Ауд в Дублине); ал-Маджус, что означало в то время и рабов, и «огнепоклонников», уже не раз вторгались в Испанию, и о самом опустошительном из этих набегов в 844 г. арабы сообщали и как о нападении народа «ар-Рус»; при этом арабо-испанский автор Ибн ал-Кутия (буквально «сын готиянки», готской женщины) писал, что «ал-Маджус напали на ал-Андалус (Андалусию в Испании), разоряя оба ее побережья одновременно. Во время этой экспедиции, которая длилась в общей сложности 14 лет, они приплыли в страну византийцев и в Александрию» (Станг, 2000: 30–33).

Рис. 7. Схватка викингов с флотом короля Альфреда Великого. Реконструкция Б. Альмгрена

В то время как отряды викингов, под различными именованиями у современников, все более уверенно и организованно действовали вокруг всех побережий Европы, опустошая и франкские, и вестготские, и греческие, и мусульманские города и селения, перерезая торговые коммуникации, грабя торговые караваны и громя военные флотилии, самое могущественное из государств IX в., империя Каролингов, переживало глубокий кризис. После смерти Людовика (840) императору Лотару пришлось бороться с братьями, Людовиком Немецким и Карлом Лысым, королем франков. В 842 г. эти братья, объединяясь против императора, обменялись торжественным клятвами, дословно записанными франкским хронистом Нитхардом (Историки эпохи Каролингов, 1999: 128–129).

«Pro Deo amur et pro Christian poblo et nostro commun salvament, d’ist di in avant, in quant Deus savir et podir me dunat, si salvara eo cist meon fradre Karlo et in aiudha et in cadhuna cosa, si cum om per dreit son fradra salvar d’ist, in о quid il mi altresi fazet; et ab Ludher nul plaid numquam prindrai, qui meon vol cist meon fradre Karlo in damno sit. Si Lodhuuigs sagrament, quae son fradre Karlo iurat, conservat, et Karlus meos sendra de suo part non lostanit, si io returnar non l’int pois, ne io ne neuls, cui eo returnar int pois, in nulla aiudha contra Lodhuuig nun li iuer».

«In Goddes minna ind in thes Christianes folches ind unser bedhero gealtnissi, fon thesemo dage frammordes, so fram so mir Got geuuizci indi mahd furgibit, so haldih tesan minan bruodher, soso man mit rehtu sinan bruodher scal, in thiu thaz er mig sosoma duo; indi mit Ludheren in nohheiniu thing ne gegango, zhe minan uuillon imo ce scadhen uuerhen. Oba Karl then eid, then er sinemo bruodher Ludhuuuige gesuor, geleistit, indi Ludhuuuig min herro then er imo gesuor, forbrihchit, ob ih inan es iruuenden ne mag, noh ih noh thero nohhein, then ih es iruuenden mag, uuidhar Karle imo ce follusti ne uuirdhit».

Эти тексты – древнейшие образцы живой речи, зазвучавшие на старофранцузском и старонемецком языке голосами новых наций, рождавшихся в Европе. Клятвы вслед за королями повторили их воины, французы и немцы, и в переводе они означают:

«Из любви к Богу и христианскому народу и ради нашего общего благополучия отныне и впредь, насколько Бог даст мне мудрости и силы, я намерен поддерживать сего брата моего… помогая ему и всякими другими способами, как по праву должно поддерживать брата, при условии, что и он сделает для меня то же самое; и с Лотаром никогда не буду вступать ни в какие сделки, которые в моем представлении могут повредить этому брату моему… Если Людовик (Карл) сдержит клятву, которую он дал своему брату Карлу (Людовику), а Карл (Людовик), мой господин, со своей стороны не сдержит ее, а я не сумею удержать его от этого, то ни я, ни кто-либо, кого я смогу от этого отговорить, не окажем ему никакой помощи против Людовика (Карла)».

Воины (milites) не были еще рыцарями в средневековом значении этого понятия (Флори, 1999: 93–100) и уже не были свободными франками и саксами прежних веков. Правосознание, основанное Pro Deo amur et pro Christian poblo et pro nostra common salvament… именно в этой последовательности, ради любви Божией и люда христианского и нашего общего блага, было новым для Европы и связывало новыми обязательствами не только вождей – duces, но и следовавшую доселе безоговорочно за ними дружину: отныне и при отступничестве господина каждый из принесших клятву сохранял свою ответственность «за себя и за того парня», за себя и кого-либо, кого сумею уговорить… Через год Верденский договор 843 г. разделил империю Каролингов на три новых европейских государства: Германию короля Людовика, Францию Карла Лысого и выкроенную между ними для Лотара Лотарингию – по обоим берегам Рейна.

При разделе, «подготовленном ста двадцатью экспертами, которые как будто пренебрегли всеми этническими и естественными границами», каждый из братьев получил равноценную часть эконом-географического пространства, включавшего природно-хозяйственные пояса Европы «от обширных пастбищ пограничных марок до солеварен и оливковых плантаций Каталонии, Прованса и Истрии». Как отмечает один из ведущих медиевистов XX-го века, в формировавшейся Европе, которая не была более сосредоточена на Средиземноморье и где коммуникации осуществлялись преимущественно «перпендикулярно растительным зонам», вставала проблема развития отношений между Севером и Югом – Фландрией и Италией, североморско-балтийскими портами и средиземноморскими, а вместе с тем росло и значение меридиональных осей «север – юг», путей сообщения через Альпы, по Рейну и Роне (Ле Гофф, 1992: 49).

Именно к этим путям, обещавшим легкую добычу, устремлялись дружины викингов, и новый строй Европы, рождавшийся в мучительных поисках и борьбе, не способствовал пока что организованному отпору натиска норманнов, а они блистательно использовали это обстоятельство.

845 г. был ключевым на этом этапе натиска. Викинги, чьи флотилии беспрепятственно перед этим три года бесчинствовали вдоль Сены и Луары, опустошив Нант и Руан, на Пасху (28 марта 845 г.) заняли брошенный франками Париж; Карл Лысый выплатил им 7 тыс. фунтов серебра, чтобы вернуть город. Гамбург разграбили датчане конунга Хорика, город был сожжен вместе с церковью, монастырской резиденцией и библиотекой архиепископа; Ансгар, чудом избежавший гибели, утешался примером библейского Иова: «Бог дал, Бог взял, да будет благословенно Имя Господне!» (Vita Anskarii, 16). Рерик из Рюстрингии, как вассал Людовика Немецкого, опустошал с кораблей викингов побережья Фрисландии, владения Лотара, с тем чтобы в конце концов завладеть Дорестадом. Все реки от Эльбы до Пиренеев, Эмс и Везер, Рейн, Маас, Шельда, Сомма, Сена, Луара, Гаронна с малыми реками и притоками, были открытыми для скандинавских флотилий; закрепляясь на островах в устье, они поднимались и расходились вверх, опустошая речные долины и проникая далеко в глубь страны.

Христианская община в далекой шведской Бирке, оставленной Ансгаром под надзор присланного из Гамбурга епископа Гаузберта, в полной мере испытала на себе этот рост активности язычников-скандинавов; в том же 845 г. епископ едва не погиб, убит был его племянник Нитхард, и Хергейр, королевский наместник и воевода, едва удержал контроль над ситуацией. Шведский конунг-изгнанник Анунд с дружиной датчан на 32 кораблях (21 из них, с воинами, предоставили датчане, на 11 находилась собственная дружина Анунда) осадил Бирку и взял с нее выкуп. В шведских землях викинги вели себя так же, как во франкских и фрисландских. Часть дружины Анунда, недовольная полученным, отправилась и разграбила «далекий город в земле славян» – как полагают, Ладогу на Волхове, около столетия (с середины VIII в.) связанную тесными торговыми отношениями и с Биркой, и с Хайтабу в Шлезвиге, и с Дорестадом во Фрисландии (Кирпичников, Сарабьянов, 1996: 83).

Ансгар, практически лишенный своего разоренного епископата в Гамбурге, получил в утешение от Людовика Немецкого пустовавший в то время Бременский диоцез, «хотя он был и невелик – ведь там было едва ли четыре церкви – и часто подвергался опустошительным нашествиям варваров (викингов)» (Vita Anskarii, 22). Миссия Людовика, с посланцем от Ансгара, была направлена в Рим. Папа Николай I Великий (858–867), первый из римских епископов, именовавшийся наместником Христовым (Vicarius Christi) и знаком этой власти одевший папскую тиару, провозглашал себя «королем и священником (rех et sacerdos)», лишь передавшим светскую власть и вооруженные силы императору. С утверждением этой «доктрины цезарепапизма» авторитет Рима значительно превосходил авторитет Аахена, старой столицы франкских императоров, власть престола св. Петра превысила власть Каролингов (Гергей, 1996: 77). Здесь и решено было, дабы обуздать свирепость северных язычников, укрепить апостольскую миссию к датчанам, славянам-ободритам и шведам, с утверждением (не позднее 864 г.) архиепископского достоинства престола нордэль-бингов в Хаммабурге и объединением диоцезов Ансгара в Гамбургско-Бременское архиепископство (Vita Anskarii, 23; Wood, 1987: 51–52).

Ансгар неоднократно сносился с Хориком, конунгом Дании, ближайшего и самого опасного соседа своего архиепископата. В итоге он добился разрешения построить церковь для местных христиан в Шлезвиге, торговом порту викингов Хейдабьор (Хайтабу, Хедебю – дословно «селение язычников») в створе фьорда Шлей, с прямым выходом на Балтику. Христиане-торговцы из Дорестада начали безопасно посещать это место, трехнедельным морским путем связанное с Биркой, а оттуда еще более кратким (в пределах двух недель плавания) – с Ладогой. Правда, после гибели конунга Хорика правитель (comes, граф) Хайтабу, Хови, распорядился закрыть эту церковь, и «священник, который там был, ушел оттуда, не выдержав суровости преследований». Вскоре, впрочем, конунг Хорик Младший (854) восстановил права христиан в Шлезвиге и разрешил построить церковь в Рибе, порту на западном побережье Ютландии (Vita Anskarii, 31, 32). В Дорестаде, после неудачной для них борьбы за датский престол, закрепились Рорик и Годфрид, сын Харальда Клака (Wood, 1987: 44).

Повторная миссия Ансгара к шведам, может быть, в сопровождении Римберта, в дальнейшем – автора Жития св. Анскария (Wood, 1987: 51–54), состоялась, еще при жизни его датского покровителя конунга Хорика Старшего (ок. 852 г.). Христианская церковь в Бирке была восстановлена. Шведы конунга Олава, с помощью Божией, совершили успешный поход на восточный берег Балтийского моря, в Курланд (страну куршей, Chori), где незадолго до этого туземцы-язычники успешно отразили вторжение датских викингов. Войску Олава удалось одержать ряд побед в трудных сражениях за торговый порт Себург (Гробини в Курземе) и, с именем Христовым, заключить почетный мир, избавившись от разгрома под Апуоле (Apulia), крепостью куршей на границе с Литвой (Petrenko, Urtans, 1995; Volkaite-Kuliskaiskene, 1958: 42–47; Финно-угры и балты в эпоху Средневековья, 1987: 404, 408–409). Военный успех закрепил энтузиазм неофитов, и по отъезде Ансгара, основавшего в Бирке две новые церкви, оставленный им «священник Эримберт стал свободно совершать божественные обряды, и так стало с тех пор беспрепятственно прирастать в тех краях почитание Божией веры и все славили могущество Христа» (Vita Anskarii, 30). Однако этим успехи гамбургской миссии на севере и ограничились.

Не обеспечивала защиты от набегов и создававшаяся со времен Людовика Благочестивого «фрисландская буферная зона», хотя датские конунги враждующих династий, периодически проигрывавшие перманентую борьбу за престол своим сородичам (Амлет из хроники Саксона Грамматика, прообраз шекспировского Гамлета, один из участников этой борьбы), не раз находили здесь убежище и ресурсы для продолжения войны. Равным образом, Фрисландия прекрасно устраивала их как база для набегов, вместе или во главе дружин викингов, на владения также враждующих между собою Каролингов. Рерик и Готтфрид, сын Харальда Клака, лишь номинально были вассалами Людовика Немецкого, контролируя Дорестад, пока этот город не пришел в упадок после постоянных разграблений, а возможно, катастрофического морского наводнения и изменения русла Рейна, лишившего корабли судоходного подхода к порту (Роэсдаль, 2001: 177–178). Дальнейшая судьба Рорика не вполне ясна, хотя в источниках он фигурирует до 879 или 882 г.; возможно, зоной его активности в это время стала восточная часть Балтики, и именно он выступает под именем Рюрика русских летописей, закрепляясь в Ладоге, восточном форпосте складывающегося «балтийско-североморского эконом-географического пространства» Северной Европы (Ловмяньский, 1963: 222–235; Кирпичников, 1998).

Активность викингов достигает беспрецедентного размаха и на юге, в Средиземноморье, когда флот Бьёрна Ёрнсиды и Хастинга, в 62 корабля, вышел из устья Луары и в течение трех лет, с 859-го по 863-й, опустошал берега Италии, мусульманской Испании, Северной Африки, вернувшись затем в долину Роны. С запада вторжения норманнов во Францию были непрерывными. Монах Эрментариус из Нормонтье (острова в устье Луары, где викинги обосновались с 841 г.) писал в 860 г.: «Число кораблей растет. Бесконечный поток полчищ викингов не иссякает. Повсеместно христиане становятся жертвами убийц, повсюду пожары и грабежи. Викинги сокрушают все на своем пути. Никто не в силах остановить их. Они захватили Бордо, Перигё, Лимож, Ангулем и Тулузу. Анже, Тур и Орлеан они сравняли с землей. Бесчисленная их флотилия плывет вверх по Сене, по всей стране вершится зло. Руан разрушен, разграблен и сожжен. Захвачены Париж, Бове и Мийо, крепость Мелён сравнена с землей, осажден Шартр, Эврё и Байё разграблены. Все города осаждены». Приостановить этот натиск Карл Лысый смог, лишь заручившись союзничеством и окрестив вождя викингов Велунда, а после гибели его в 863 г. – решительной мобилизацией всех королевских вассалов на всеобщем собрании в Питре в 864 г. (Роэсдаль, 2001: 177–178).

2.4. Пик экспансии и реконкиста Альфреда Великого

Третий этап (864–891). Наибольшей интенсивности достигают действия викингов в зоне R^II. Фактически завершено завоевание северной части Англии и Ирландии, борьба разворачивается за оставшиеся еще свободными от норманнов области этих стран. На Британских островах образуются районы сплошного заселения скандинавов, Область датского права (Danelag, Danelaw). Снижается интенсивность грабежей и набегов в завоеванных областях. Частота нападений в зоне R^I = 0,2, в зоне R^II = 0,4. Нет сведений о действиях в зоне R^III.

Действуют крупные и сравнительно высокоорганизованные объединения. Численность кораблей достигает 200–400, при осаде Парижа в 885–886 гг. объединяются силы в 700 кораблей (40 тыс. воинов). В это время в походах находилось, как и на предшествующем этапе, не менее 77 тыс. человек (хроники называют этот контингент «Великой армией»).

Ядро этого войска составили дружины, прибывшие в Англию в 866 г. под началом «восьми конунгов и двадцати ярлов», общей численностью до 20 тыс. человек (Стриннгольм, 2003: 68). 1 ноября 866 г. норманны овладели Йорком, а затем и всей Нортумбрией. В течение трех лет они покорили Восточную Англию (в решающем сражении 20 ноября 870 г. пал король Эдмунд), затем разбили войска королей Уэссекса, Этельреда и Альфреда (Этельред погиб), перезимовали в 872 г. в Лондоне, через год вторглись в Мерсию (король Бургред бежал за море в Рим). Постоянно прибывали новые войска не только из Скандинавии, но и из покоренной викингами Ирландии, откуда конунги норманнов Олаф и Ивар привели флот в 200 судов. Шотландцы с королем Константином сначала одержали победу над норманнами, но в следующем сражении Константин был разбит, попал в плен, и в «Черной» (или «Чертовой») пещере ему отрубили голову. В лесах Девоншира спасал остатки своих войск король Уэссекса Альфред. Ему удалось заключить союз и окрестить вождя викингов Гутрума (Годруна) «с 30 знатнейшими людьми», передав им Восточную Англию в качестве вассального, но практически независимого королевства: за Темзой начиналась простиравшаяся до Клайда Область датского права.

Это не помешало, однако, новым флотилиям викингов входить в Темзу, занимая Лондон, который Альфред вернул лишь в 886 г. По периметру Уэссекса он построил около 30 хорошо укрепленных «бургов» и создал небольшое, но мобильное войско из тяжелой конницы и легкой пехоты (в соотношении 1: 5). В 892 и 893 гг. это войско успешно отразило новые вторжения норманнов (Глебов, 1998: 46–48). Король Уэссекса, с этого времени мирно правивший доставшейся ему юго-восточной частью Англии, вошел в историю страны с именем Альфреда Великого.

Угроза норманнского завоевания оказалась реальностью не только для Англии, но и для Франкского государства (навсегда разделившегося на Восточно-Франкское и Западно-Франкское королевства, Германию и Францию). Карл Лысый, едва добившийся стабилизации положения, умер в 877 г., в течение следующих 11 лет во Франции сменилось 11 правителей, в постоянной междоусобной борьбе, сопровождавшейся нараставшими вторжениями викингов. Карл Толстый, носивший традиционный каролингский титул императора, предоставил Фрисландию в лен Готфриду, признав давние его претензии и рассчитывая на союз с ним против викингов. В 885 г., однако, Готфрид был убит, а норманны использовали его гибель как повод для нового массированного вторжения во Францию. Десятимесячная осада Парижа была снята лишь после выплаты императором выкупа. В разгар военных действий «Великой армии» на Сене и Рейне, 1 мая 888 г., собор в Меце постановил включить в текст богослужения слова: A furore Normannorum, libera nos, o Domine! («И от жестокости норманнов избави нас, Господи!») (Стриннгольм, 1861: 83). Молитвы не помогали; опустошительное и жестокое нашествие продолжалось.

Гораздо более эффективными оказались действия, предпринятые против «Великой армии» викингов королем молодого Восточнофранкского государства Арнульфом. Феодальное ополчение германских земель было стянуто к норманнскому лагерю в Лёвене. 1 сентября 891 г. баварские и саксонские воины в пешем строю атаковали это главное укрепление викингов в Германии. На поле боя осталось свыше 9 тыс. скандинавов, 16 захваченных знамен были доставлены в Регенсбург, резиденцию Арнульфа. Немцы остановили норманнов.

Незадолго до этого, в 890 г. викинги потерпели столь же тяжелое поражение в Бретани, потеряв 14 тыс. воинов (Стриннгольм, 1861: 85–89). Если принять цифры потерь в обоих случаях за истинные, то следует признать, что при Лёвене и в Бретани погибли едва ли не все норманны, находившиеся «в викинге» в 890–891 гг. (так как едва ли все 70 тыс. предполагаемых участников выходили в море одновременно). Поколение викингов 860–880-х гг. было обескровлено. Так или иначе, поражение при Лёвене стало тем рубежом, который не только разделяет два этапа экспансии викингов, но и отмечает ее резкий спад.

2.5. Образование герцогства Нормандского

Четвертый этап (891–920) характеризуется активностью исключительно в зоне R^II. В Англии к этому времени успешно завершилась «реконкиста Альфреда Великого» (ум. 899), сумевшего стабилизировать отношения с датчанами, закрепившимися в северной части страны. От датских владений королевство англосаксов отделяло укрепленное «Пятиградье» (Five-Borough), включавшее Линкольн, Ноттингем, Дерби, Лейчестер и Стамфорд. Государство, созданное Альфредом Великим, вступило в полосу мира и процветания, продолжавшуюся почти столетие.

Викинги, получив отпор в Восточно-Франкском королевстве, сосредоточили усилия на завоеваниях во Франции. Сюда в 890-х гг. устремляются дружины норманнов, которые возглавил Хрольв Пешеход (Рольф, Роллон), основатель герцогства Нормандия.

У нас нет данных о численности войск Рольфа. Масштабы военных действий в западнофранкских провинциях Нейстрия и Бретань с 896 по 911 г., сопоставимые с некоторыми кампаниями 863–891 гг., позволяют предположить, что это войско достигало 10–15 тыс. человек и вряд ли превышало 20–30 тыс. Заняв Руан, Рольф овладел опустошенной набегами страной между морем, Понтье, Бретанью, Шартром, Меном и Бове. В 911 г. он получил завоеванные земли в лен, с герцогским титулом от короля Франции Карла Простого, вместе с его побочной дочерью, принцессой Гизелой. Затем Роллон крестился (приняв имя своего крестного отца Роберта, герцога Франции и графа Парижского), одарил земельными владениями церкви в Руане, Байё, Эвре, Жюмьеже и Сен-Мишель-сюр-ла Мер в своем герцогстве, а также королевский монастырь Сен-Дени. Остальные земли Нормандии были поделены между дружинниками Рольфа, норвежцами, датчанами, шведами (имена норманнов сохранились в топонимии современной Франции: Анговилль, Борневилль, Гримонвилль, Гранвилль и др. достались тогда Амготту и Бьорну, Гриму, Харальду, Гериоду и пр.). Пышно отпразднована была свадьба Рольфа с Гизелой, и вслед за ним на француженках и бургундках женились многие другие норманны.

Рис. 8. Погрузка на корабль (по Б. Альмгрену).

Экспансия викингов сопровождалась вначале процессом создания промежуточных баз, а затем образованием районов сплошного заселения скандинавов, таких как, например, на Британских островах Область датского права.

Справа: современная реконструкция

Руан был укреплен. Заброшенные земли расчищены от лесов и распаханы, чужеземцы и изгнанники получали здесь недвижимость и покровительство законов, основанных на переработанной Салической и Рипуарской «Правдах» франков. Рольф правил 20 лет, в 931 г. ему наследовал сын Вильгельм; в 945 г. король Людовик IV под давлением новых сил викингов, прибывших в помощь своим соплеменникам, осевшим во Франции, вручил внуку Рольфа, герцогу Ричарду I, Нормандию как самостоятельное и независимое государство. В 987 г. при поддержке герцога Ричарда французский престол занял Гуго Капет, основатель сменившей Каролингов во Франции новой династии Капетингов (Стриннгольм, 2003: 130–142).

Одновременно с образованием в 911 г. феодального Нормандского герцогства во Франции (Пти-Дютайи, 1938: 36–47) разворачивается процесс консолидации северных государств, отвлекший значительные силы викингов внутренними событиями в Дании, Норвегии и Швеции (Randsborg, 1981c: 259–276; Leciejewicz, 1979: 94; Гуревич, 1967: 113).

2.6. Освоение Северной Атлантики

Заморскими владениями норманнов, независимыми от христианских государей, оставалось королевство викингов в Ирландии, со столицей в Дублине (с 841 по 1002 г.), и королевство в Йорке, столице Нортумбрии. С IX по XIII в. норманны входили в состав населения Оркнейских островов у берегов Шотландии (здесь исследована усадьба Ярлсхоф, «двор ярла»), оркнейские ярлы, дававшие приют викингам и не раз участвовавшие в походах, упоминаются в сагах; на Оркнейских, как и на Шетландских островах известны скандинавские рунические надписи.

Волна поселенцев из Норвегии освоила острова Северной Атлантики, спасаясь от конунга Харальда Лува (Косматого), поклявшегося объединить страну (после того как он добился этого и привел в порядок прическу, его прозвали Харфагр – «Прекрасноволосый»). Гебридские, Шетландские и Оркнейские острова, однако, были подчинены Харальдом Харфагром. Независимыми от конунгов Норвегии оставались Фареры, острова Северной Атлантики на полпути между Норвегией и Исландией. До сих пор сохранился фарерский диалект, самостоятельный «западнонордический язык», близкий норвежскому и особенно исландскому языку (наиболее архаичному из скандинавских).

Фарерские поселения – Торсхавн, Киркьбоур, Квивик, Тьорнувик, Фуглафьордур – сосредоточены вдоль западных берегов архипелага, что указывает на дальнейшее движение в Атлантику мореходов, проникших сюда, вероятно, с Шетландских островов, а не непосредственно из Скандинавии. Клад серебряных монет XI в. (английских, скандинавских, немецких и венгерских), как и характерная «ладьевидная» надмогильная каменная кладка (самая западная из известных археологам), подтверждают участие фарерцев в событиях и жизни эпохи викингов, а прежде всего – в освоение скандинавами морского пути через Атлантический океан (Capelle, 1987: 90–94).

Следствием этого процесса была волна эмиграции, резко усилившаяся после открытия Исландии (ок. 874 г.). В конце IX – начале X в. пустынный остров в Северной Атлантике заселили примерно 400 бондов, покинувших Норвегию, чтобы не подчиняться власти первого единодержавного конунга, Харальда Прекрасноволосого (Харфагра). К 930 г. численность населения Исландии, видимо, достигла нескольких десятков тысяч человек (Arrhenius, 1971: 19). Они образовали сравнительно однородное крестьянское общество. Особняком в нем держится на протяжении тысячелетия население небольшого архипелага «Вестменнер» (дословно «острова западных людей»), вероятно потомки беглых рабов из Ирландии и Шотландии («Запад» в представлениях скандинавов), а возможно, и первопоселенцев (Capelle, 1987: 114–115).

Продолжением «крестьянской колонизации» скандинавов на Западе, в акватории Северной Атлантики, было открытие в 982 г. Гренландии, а в 985–995 гг. – Винланда (Северной Америки) и появление в этих землях скандинавских поселений. Особенно плотным было расселение в Гренландии вокруг Эйриксфьорда (названного по имени Эйрика Рыжего (Рауда), первооткрывателя «Зеленой земли»), где насчитывалось до 230 точек селитьбы (Müller-Wille, 1972; Capelle, 1987: 122–123).

Поселение викингов в Ланс-о-Медоу на острове Ньюфаундленд, напротив залива Св. Лаврентия (образующего, с одноименной рекой, современную границу США и Канады), свидетельствует о масштабных плаваниях норманнов, из Гренландии по крайней мере вдоль побережья полуострова Лабрадор. Современник и соперник Колумба, британский мореплаватель Джон Кэбот, достигший о. Ньюфаундленд в 1497 г., возможно, знал о своих норманнских предшественниках, Лейфе Эйрикссоне и его мореходах. Восемь или девять построек Ланс-о-Медоу на северном берегу о. Ньюфаундленд, исследованные в 1960-х гг. Хельге Ингстадом, по своим конструктивным особенностям сопоставимы с постройками скандинавов Исландии и Гренландии эпохи викингов, а железные изделия (прежде всего ладейные заклепки) и бронзовая булавка с кольцевой головкой, «кельто-нордического облика», позволяют отнести их к той же археологической культуре Скандинавии. Радиокарбонные даты (ок. 1000 г.) подтверждают вывод о появлении этого поселения в Америке, основанного выходцами из Гренландии (и Исландии) в первой половине XI в. (Ingstad, 1985: 261).

Таким образом, начавшееся после 874 г. движение через Атлантику продолжалось более столетия; в него было вовлечено от 3 до 10 тыс. мужчин, способных носить оружие. Как и внутренние события в Скандинавии, это не могло не сказаться на активности викингов в Западной Европе.

Пятый этап (920–950) скандинавской экспансии характеризуется ограниченными действиями в зоне R^I. Разворачивается борьба за Нортумбрию. Норманнский конунг в Дублине, Олав Рёде, мобилизовал в 937 г. огромный флот в 615 кораблей (масштабы действий снова приближаются к походам IX в.).

Меняются организационные формы движения викингов. Наряду с «вольными дружинами» (уже не способными, как будто, объединяться в контингенты, подобные «Великой армии») викинги сражаются в составе королевских войск конунгов Дании, Норвегии, Швеции, Англии и других раннефеодальных государств, в качестве постоянных или временных (наемных) отрядов «присяжников», «верных», væringjar (от др. – сев. várar – «присяга, клятва»; отсюда др. – русск. варяги и византийско-арабское варанг). В какой-то мере они образуют высший слой военно-феодальной иерархии (в Нормандии, Северной Англии). В то же время в Исландии, как и во внутренних областях Скандинавского полуострова, на островах Норвежского и Северного морей, Балтики скандинавы сохраняют традиционный военно-демократический уклад, а следовательно, и тот общественный потенциал, который характерен для викингов более раннего времени, периода зарождения и подъема движения.

2.7. Перестройка экспансии

Шестой этап (950–980) связан с возобновлением активности в зонах R^I и R^III. Франкское государство ценой Нормандии добилось безопасности от набегов викингов: их бывшие соплеменники в состоянии были обеспечить серьезный отпор пиратским налетам. Но в 960-х гг. сравнительно крупные силы норманнов, несколько тысяч викингов, обрушиваются на побережья Испании. Возможно, в какой-то мере они базировались в Нормандии, пользуясь поддержкой герцога Ричарда.

Возобновляется борьба на Британских островах. Норманнский конунг о. Мен Магнус Харальдссон (969–976) опустошает Уэльс и вторгается в западные районы Англии. Начинается полоса вторжений не только с запада, из ирландских владений викингов, но и с востока, из Дании и Скандинавии. В 991 г. король Англии Этельред согласился на ежегодную выплату норманнам дани – данегельда, «датских денег» (danegeld).

Англия и в дальнейшем остается основным объектом набегов викингов. Но по мере укрепления в Скандинавских странах собственной государственности (особенно в Дании) инициатива в организации походов все более переходит в руки датских и соперничавших с ними норвежских конунгов. Стихия «викинга» становится элементом государственной политики. Наступает эра «конунгов-викингов».

2.8. Конунги-викинги – короли-миссионеры

«С молодости он привык грабить и убивать людей, разъезжая по разным странам. Наконец, он приехал сюда, в эту страну, и начал с того, что стал недругом всех ваших самых лучших и могущественных мужей, а также Кнута конунга, которому все должны служить по мере своих сил. Он потворствовал Олаву конунгу шведов, а ярлов Свейна и Хакана он изгнал из их вотчины. Он был жесток даже со своими родичами, когда изгнал всех конунгов из Упплёнда <…> Он велел их покалечить, захватил их владения, и в стране совсем не осталось конунгов. Вы хорошо знаете, как он обошелся с ландманнами: самые уважаемые из них убиты, а многим пришлось бежать от него из страны. Он много разъезжал по этой стране с шайкой разбойников, жег селения и убивал и грабил народ. Есть ли здесь хоть один могущественный муж, кому не за что было отомстить Олаву конунгу? А теперь он явился сюда с иноземным войском, в котором большинство – лесные люди, грабители и разбойники. Вы думаете, он пощадит вас теперь, когда он нагрянул с войском злодеев? <…>. Надо пойти против этой шайки и перебить их всех, и сделать их добычей орлов и волков. И пусть они лежат там, где их убили, разве что вы захотите оттащить их трупы в пустынное место и завалить камнями. Пусть никто не посмеет перенести их трупы в церковь, ведь все они викинги и злодеи»

(Сага об Олаве Святом, CCXVIII).

«Тогда стал говорить Кальви, сын Арви: <…> хотя у Олава войско меньше нашего, но сам он непреклонный вождь, за которым все его войско пойдет в огонь и в воду. <…> Хотя здесь у нас собралось большое войско, мы можем попасть в трудное положение, когда сойдемся с Олавом-конунгом и его войском, и тогда нам не избежать поражения, если сами мы, предводители, не будем решительными и в войске не будет единства»

(Сага об Олаве Святом, CCXX).

«<…> Олав-конунг очень любил повеселиться и пошутить, был приветлив и прост в обращении, горячо за все брался, был очень щедр, любил выделяться своей одеждой и в битве превосходил всех своей храбростью. Но он бывал крайне жесток, когда гневался, и своих недругов он подвергал жестоким пыткам: кого велел сжечь в огне, кого – отдать на растерзание свирепым псам, кого – покалечить или сбросить с высокой скалы. Поэтому друзья любили его, а недруги боялись. Он во всем добивался успеха, потому что одни выполняли его волю из любви и преданности, а другие из страха»

(Сага об Олаве, сыне Трюггви, LXXXV).

Эти яркие характеристики «Хеймскрингла» («Круг Земной») – замечательный памятник исландской литературы XIII в. (Смирницкая, 1980; Снорри Стурлусон, 1980) – дает выдающимся правителям раннесредневековой Скандинавии: норвежским королям-миссионерам, утвердившим в стране христианство, – Олаву Трюггвасону и Олаву Толстому (Святому). Люди, о которых идет речь, стоят в ряду деятелей, объединенных общими ценностными установками и сходным способом действий; в литературе им дано определение «конунги-викинги» (Гуревич, 1967: 90–91). Есть основания рассматривать эту группу деятелей как особый тип политического лидера Скандинавии эпохи викингов (Лебедев, 1983а).

Этот тип образовался в психологическом климате широкой военной экспансии викингов, обусловившей и сопровождавшей процесс образования государств в северных странах. Социальные силы, содействовавшие формированию скандинавской государственности, вызревали внутри этих стран – Дании, Норвегии, Швеции; необходимый «государственный аппарат», прежде всего военный, формировался главным образом вовне, в военных экспедициях за ближние и дальние моря, походах, достигавших побережий четырех континентов (помимо Европы, средиземноморские берега Азии и Африки, как и Америка, были досягаемы для кораблей викингов). Именно на заключительных этапах эпохи викингов эти достаточно противоречивые тенденции сфокусировались в социальном типе «конунга-викинга».

Социально-политические процессы, происходившие в то время собственно в Скандинавских странах, освещены в источниках скупо и неравномерно. В Швеции о периоде, следующем за описанным в Житие св. Анскария, мы можем судить почти исключительно по археологическим данным. В деятельности шведских конунгов XI в., во всяком случае, эпизодически проскальзывают черты, объединяющие их с некоторыми другими современными им правителями Скандинавских стран: опора на внешнюю силу (прежде всего военную), жесткость и радикальность действий (не всегда успешных), быстрота перемещений (пространственных и социальных), нередко – кратковременность правления. Если бы не лаконичность более поздних письменных известий, то шведские короли Олав Шётконунг и его преемники Эймунд, Свейн, Инги могли бы быть охарактеризованы как «конунги-викинги».

Из трех Скандинавских стран Дания развивалась быстрее других и, соответственно, датские короли Свейн Вилобородый, Кнуд Великий, Свейн Эстридсен в глазах современных историков выступают уже как вполне феодально-христианские правители, пусть с некоторыми «родимыми пятнами» языческого варварства. Бесспорная принадлежность западноевропейскому Средневековью не должна, однако, заслонять их глубокую внутреннюю связь с северным миром эпохи викингов; нужно делать также поправку на то, что «исторический облик» датских и датско-английских королей XI в. складывается на основе характеристик недатских, часто даже нескандинавских, письменных источников, выработанных церковно-феодальной западноевропейской культурой. Скандинавские же письменные источники дают характеристики либо слишком лаконичные (рунические камни XI в.), либо трафаретные (саги XII–XIII вв.); однако ни те ни другие не противоречат образу «конунга-викинга», если проводить сравнение с лучшими его образцами. Археологические данные по датской эпохе викингов демонстрируют достаточно быстрое развитие новых общественных явлений, в целом, однако, как и в Швеции, укладывающееся в некий общесеверный темп (Randsborg, 1980: 167–169), поэтому с определенными оговорками некоторые характеристики общественных типов эпохи викингов можно, вероятно, распространить и на Данию.

Норвежская, а точнее, норвежско-исландская традиция наиболее адекватно запечатлела систему ценностей этой переходной эпохи и, в частности, донесла до нас представление об идеальном типе скандинавского государя (Гуревич, 1972б: 82–100). В «королевских сагах» этот идеал воплощен в конунгах, нередко очень разных и по своему характеру, и по образу действий, и по исторической судьбе (Джаксон, 1992, 1999). Но при этом такие правители, как Харальд Серый Плащ, Олав Трюггвасон, Олав Харальдсон (Святой), Харальд Сигурдарсон (Хардрада, Грозный, Суровый), объединены теми существенными чертами, которые позволяют говорить о них как о представителях одного социального типа.

«Конунги-викинги» утверждаются на престоле после бурной молодости, проведенной в далеких походах. Им нередко приходится менять ряд социальных позиций: от пленника-раба (Олав Трюггвасон) – к наемному воину, предводителю дружины, вассальному правителю; они успевают побывать при дворах разных владык – от ладожского ярла до киевского великого князя и константинопольского басилевса (Хардрада) – в точности как викинги, об одном из которых отец сказал: «Может быть, ему больше посчастливится, если он попробует служить английскому, датскому или шведскому конунгу» (Сага об Эгиле, XVIII). В то же время, однако, их никогда не оставляет мысль о том, что им по праву принадлежит престол в северных странах: «<…> Он (Олав. – Г. Л.)…сказал, что у его родичей была там раньше держава и что, вероятно, он там больше всего преуспеет» (Сага об Олаве, сыне Трюггви, XXI). Олав Толстый (Святой) говорит: «<…> я и мои люди довольствовались тем, что добывали в походах, и много раз подвергали свою жизнь опасности. <…> А теми землями, которыми владели мой отец и дед и которые переходили в нашем роду по наследству из поколения в поколение и которыми сейчас по праву должен владеть я, правят иноземцы. <…> Я решил мечом отвоевать свою отчину и приму помощь всех моих родичей и друзей и всех тех, кто захочет мне помочь в этом деле <…>» (Сага об Олаве Святом, XXXV). Помощь приходит, иногда – извне: «Когда Олав конунг отправился в путь, к нему присоединилось и войско, которое дал ему конунг шведов. В нем было четыре сотни человек. <…> Всех вместе их стало двенадцать сотен человек» (Сага об Олаве Святом, CXCVIII).

«<…> Когда мы одержим победу, то и земли, и добро, которое сейчас принадлежит нашим врагам, будут нашими, и мы сможем поделить их между вами» (Сага об Олаве Святом, CCXI). Одержав победу, эти конунги действуют быстро и решительно, как в завоеванной заморской стране. Старая местная знать, старые исконные обычаи, старые законы, то есть вся структурная основа традиционного племенного, общинного самоуправления – вот главный противник, с которым на родине борются конунги-викинги. Неожиданно, но закономерно их врагом становятся старые языческие боги скандинавов. «Вожди дружин», как называли конунгов скальды в духе вполне языческой поэзии, выступают злейшими противниками язычества. Конунги-викинги – еще и короли-миссионеры. Олав Трюггвасон, крестившийся «в Греции», как и Олав Толстый, выросший в христианской вере (что не мешало ему с молодых лет ходить в викингские походы) в течение 30 с лишним лет, огнем и мечом утверждают в Норвегии христианство, преодолевая упорное сопротивление языческих общин соплеменников.

Социальной базой конунгов-викингов остается войско, отборное, противостоящее народному ополчению – ледунгу. «<…> Этим летом у меня было сначала три с половиной сотни кораблей (примерно так исчисляется предельная численность норвежского ледунга. – Г. Л.), когда я собирался в поход из Норвегии, но я отобрал из этого войска лучших и снарядил те шестьдесят кораблей, которые и сейчас со мной», – говорит Олав Толстый (Сага об Олаве Святом, CLI). А престижу конунга как правителя и вождя соответствуют размеры и красота его кораблей. Так противники узнают Олава Трюггвасона: «И когда они увидели Великого Змея, все узнали его и никто не выразил сомнения в том, что на нем плывет Олав, сын Трюггви. И все пошли к кораблям и приготовились к бою» (Сага об Олаве, сыне Трюггви, CI).

Узость и своеобразие этой базы, отразившей всю специфику содержания скандинавской эпохи викингов, объясняют шаткость, при всей энергичности и масштабности действий, положения конунгов-викингов. Силой оружия утверждались они на престоле, силой оружия удерживали власть и стремились решительно преобразовать страну, силой оружия их и свергали удачливые соперники, восставшие бонды или могущественные соседи.

Частая смена правителей, то овладевающих престолом, то вынужденных спешно покинуть страну, то возвращающихся с полученной за рубежом военной помощью, новым войском, характерна для всей поздней эпохи викингов. Из поколения в поколение возрождается тип государя, который может годами, а то и десятилетиями находиться за пределами страны, но во главе большого и умеющего отважно сражаться войска; если такому конунгу удается утвердиться на престоле, то, победоносно разгромив своих противников, он тут же стремится не просто упрочить, но максимально расширить пределы своих владений: затевает войны с ближайшими соседями, ввязывается в династические распри, вступает в бой за чужой престол. Военные скитания, жизнь при дворе могущественных зарубежных владык, стойкое сознание родовых прав на новое, королевское положение выработали у этих людей совершенно особый стиль поведения и мышления. Они всегда готовы были встать во главе одетого в железо войска и отправиться на завоевание любой подходящей для этого страны.

Седьмой этап (980–1014) норманнской экспансии в Западной Европе ознаменован концентрацией руководства набегами в руках северных конунгов.

С 991 г. Этельред, король Англии, платил датчанам данегельд. Походы Олава Трюггвасона и Свейна Вилобородого в 994–1002 гг. должны были стимулировать интенсивность этих выплат (Тьерри, 1868: 105). Норманны пользовались постоянной поддержкой датских поселенцев в Англии, число которых после каждого нового вторжения возрастало. Этельред решился на отчаянную и кровавую акцию, оказавшуюся роковой для государства англосаксов. 13 ноября 1003 г. по тайному приказу английского короля все датчане, находившиеся в Англии, были истреблены.

В ответ Свейн с многочисленной армией вторгся в Англию и после опустошительной трехлетней войны полностью подчинил страну. Второй поход, в 1012 г., носил характер карательной экспедиции. Лишь после смерти Свейна в 1014 г. Этельреду с помощью норвежского конунга Олава Толстого (Святого) удалось вернуться в Лондон, где он и умер в 1016 г.

Походы в Англию были самым масштабным, но не единственным предприятием норманнов этой поры. Обостряется борьба между скандинавскими государствами. В 1000 г. состоялась «битва трех королей» в водах Зунда. Свейн Вилобородый и Олав Шётконунг с норвежским ярлом Эйриком одержали победу над войском Олава Трюггвасона, который героически пал в бою.

2.9. Северная эфемерида

Восьмой этап (1014–1043) – время наибольших успехов «конунгов-викингов» и идущих на смену им феодальных правителей основанных норманнами княжеств и государств феодальной Европы. Экспансия в государственно-организованном масштабе охватила различные районы континента, от Северного моря до Средиземного.

23 апреля 1014 г. при Клонтарфе норманны потерпели поражение, которое положило конец их владычеству в Ирландии. Впрочем, в это время, после смерти Свейна, викингов более всего привлекала Англия. Эта страна с конца X в. стала для датчан практически неисчерпаемым источником серебра. Данегельд, выплаченный в 991 г. в количестве 22 тыс. фунтов, в 1002 г. возрос до 24 тыс., в 1007 г. – до 36 тыс., в 1012 г. было выплачено 48 тыс. фунтов серебра.

В 1016 г. преемник Свейна, Кнуд Могучий, вторгся в Британию и добился полного контроля над страной. Отныне «датские деньги» выплачивались в сумме 80 тыс. фунтов. Они превратились в «ежегодный военный налог, шедший на содержание датской армии и флота и сохранявшийся в Англии вплоть до 1051 г.» (Гуревич, 1966: 119–122). В 1028 г. и Норвегия вошла в состав «империи Канута Великого», как его называли европейцы. Кануту в 1035 г. наследовали его сыновья Харальд I Трусливый и Хардакнуд (Жесткий Кнуд), компенсировавший качества брата. «Северная держава» Канута Великого превратила Северное море в своего рода внутренний водоем зарождающейся империи. И хотя сыновей Канута в 1043 г. сменил на престоле англосакс Эдуард Исповедник (1043–1066), интересы англосаксонской и скандинавской знати к этому времени переплелись достаточно тесно (Capelle, 1987: 82–83).

Могущество датских конунгов первой половины XI в. опиралось не только на денежные средства, выкачивавшиеся из Англии, но и на мощную иерархически построенную военную организацию. Численность ее не превышала 10 тыс. воинов, но это были отборные силы, качественно превосходившие дружины викингов и вобравшие их лучшие кадры.

2.10. От Британии до Сицилии

В том же 1016 г., когда дружины Канута установили полный контроль над Англией, несколько нормандских паломников-христиан посетили Италию. В Бари, городе св. Николая и византийском центре управления итальянскими владениями Ромейской империи, с ними познакомился «катапан» Апулии Мелус, задумавший отложиться от константинопольского правительства. Императору Византии номинально подчинялись также Неаполь, Гаэта и Амальфи, независимыми лангобардскими княжествами оставались Беневенто, Салерно и Капуя, Сицилией владели арабские мусульмане. Норманны выступили против них как наемная сила Византии, против греков воевали на стороне Мелуса, помогали герцогу Неаполитанскому против герцога Капуанского и получили за это в 1029 г. область между Неаполем и Капуей, граф которой Райнульф признавал себя вассалом Сергия, герцога Неаполя. Норманны основали свой собственный город Аверсу.

В 1035 г. здесь остановились норманны, сопровождавшие своего герцога Роберта II Нормандского в морском паломничестве в Святую землю: на обратном пути он скончался в Никее. К этой бывшей дружине и свите покойного Роберта присоединились 11 сыновей Танкреда из Кутанса (в Нижней Нормандии), прибывшие также паломниками. Войско, служившее грекам, обрело новых вождей, укрепившись в захваченном Мельфи, они овладели десятью городами от Венозы до Канн, осадили Бари, разбили посланный на выручку византийский флот и после четырехлетней осады овладели этой столицей Апулии.

Разделив страну между собою так же, как это делали их предки в Нормандии и Нортумбрии, они приступили к дальнейшим завоеваниям в Кампании, Калабрии и на Сицилии. Наиболее известным предводителем из сыновей Танкреда стал Роберт Гвискард (Хитрая Голова); Вильгельм Железная Рука, граф Асколи, Гумфрид, Дрого, Рожер не уступали брату ни отвагой, ни удачей. Норманны разбили войска папы Льва IX и германского императора Генриха III, посланные на помощь наместнику св. Петра, при Чивителле 18 июня 1053 г., папу взяли в плен, но целовали его ноги и получили благословение, а затем, заключив союз с ним, проводили в Рим. Преемник Льва IX, папа Николай II, в 1059 г. объявил Роберта Гвискарда герцогом Калабрии, Апулии и Сицилии (покорение ее, начатое вместе с византийцами в 1038–1042 гг., они самостоятельно завершили морской экспедицией и взятием Мессины в 1060 г.). Взяв столицу острова Палермо, Роберт отдал Сицилию в лен брату Рожеру, и тот отвоевал у арабов остров Мальту.

Война сицилийских норманнов с императором Византии Алексеем Комнином в 1081–1082 гг. принадлежит уже полностью истории средневековой Европы, как и участие в Крестовом походе старшего сына Роберта Гвискарда, Боэмунда Тарентского, присоединившегося к крестоносцам в 1096 г., чтобы через три года с Готфридом Бульонским, двоюродным братом Танкредом и лучшими рыцарями Нормандии взять Иерусалим и основать государства крестоносцев в Палестине (Стриннгольм, 2003: 166–176).

Рис. 9. Битва при Гастингсе. Ковёр из Байё. Фрагмент. Ок. 1077 г.

Высадка норманнов (вверху); начальный этап битвы (внизу).

Музей королевы Матильды, Байё. Нормандия

Норманнское Королевство обеих Сицилий, как называли государство норманнов в Южной Италии и на островах Средиземного моря, по оценке современного историка-медиевиста Ле Гоффа, «одно из наиболее своеобразных политических образований Средневековья» (Ле Гофф, 1992: 64). Мусульманский путешественник Ибн Джубайр, посетивший Палермо во второй половине XII в. (ок. 1184 г.), был восхищен королевским двором, где бок о бок жили нормандцы и сицилийцы, греки и мусульмане (Ибн Джубайр, 1984: 128–129). Латинский, греческий и арабский были тремя официальными языками королевской канцелярии. Это норманнское государство стало для христианского мира политическим образцом монархии, хотя и феодальной, но с чертами, свойственными Новому времени, а также моделью культуры: это был центр переводов с греческого и арабского, очаг слияния разных художественных стилей, где христианские, романские и готические элементы выступали в оригинальном синтезе с традиционным византийским и исламским стилями. «Именно эта среда воспитала самую любопытную и притягательную фигуру средневекового Запада, императора Фридриха II» (Ле Гофф, 1992: 65), и этот современник Александра Невского оказался первым носителем «европейского самосознания», одинаково утопичного как в XIII, так и в XX в., но безусловно притягательного для европейцев и тысячу лет спустя. Средиземноморский синтез, осуществленный норманнами, как затем и «классический феодализм», принесенный рыцарями Вильгельма Завоевателя в Англию, это безусловно значимые новации, порожденные долгим взаимодействием скандинавских пришельцев с римско-католической, византийской и исламской цивилизациями, реализованные в течение двух-трех поколений по завершении трехсотлетнего натиска викингов на страны Европы и Средиземноморья.

Рис. 10. Битва при Гастингсе. Ковёр из Байё. Фрагмент. Ок. 1077 г.

Высадка норманнов (вверху); начальный этап битвы (внизу).

Музей королевы Матильды, Байё. Нормандия

Девятый этап (1035–1066) собственно скандинавской экспансии – финал эпохи викингов, время последнего испытания народившихся новых сил, время их столкновения, в грохоте которого родилось государственное устройство средневековой Европы.

Грандиозная держава Канута распалась после его смерти. Но ее образ оставался сияющей мечтой, вдохновлявшей преемников англо-датско-норвежского конунга. В 1041 г. Магнус Олавсон снова объединил под своей властью Данию и Норвегию. В Англии тем временем вспыхнуло восстание, руководители которого, Годвин и его сын Гарольд, пригласили на престол Эдуарда Исповедника, сына Этельреда, находившегося в изгнании, в Нормандии (Тьерри, 1859: 157). Магнус готовился в поход на Англию, но в 1047 г., в разгар приготовлений, он умер.

Преемником Магнуса на норвежском престоле стал Харальд Суровый (Хардрада). Знаменитый воитель, зять киевского князя Ярослава Мудрого, предводитель варяжской гвардии византийского императора, воевавший против норманнов в Сицилии и Италии, Харальд – последний из конунгов-викингов. В 1066 г., после смерти Эдуарда Исповедника, он вступил в борьбу за английский престол. Это была последняя попытка восстановить могущество «норманнской империи Севера».

Флот Харальда вышел в море осенью 1066 г. Его войско насчитывало несколько тысяч одетых в железо пеших воинов (саги говорят о 200, Адам Бременский – о 300 кораблях; вероятнее всего, численность норвежцев была ограничена 5–12 тыс. человек). Это был последний поход северных викингов, отправлявшихся «завоевывать Англию».

25 сентября 1066 г. при Стемфордбридже под Йорком норманны встретились с войском нового англосаксонского короля Гаролда. Норвежский конунг, который был к тому же замечательным скальдом, вдохновлял своих воинов боевой песней. В жестоком бою северные пришельцы были разбиты, Харальд Хардрада пал в битве (рис. 9, 10).

Через три дня, 28 сентября 1066 г., на берег Англии высадились воины нормандского герцога Вильгельма. Франко-нормандские рыцари на боевых конях, покрытые стальной чешуей доспехов, являли собой новую силу эпохи. 14 октября 1066 г. на полях Гастингса они разгромили победителей Хардрады, разом положив конец и англосаксонскому периоду истории Англии, и эпохе викингов в Северной Европе. Северная окраина континента вступила в Средневековье.

На земле Британии начиналась эпоха викингов, с налетов дерзких разбойничьих банд «морских кочевников», бесстрашно бороздивших моря в поисках добычи и славы. На земле Британии она и закончилась, в столкновении кованых ратей феодального мира.

При Гастингсе потерпели поражение не только англосаксонские «эрлы и кэрлы»: они были разгромлены именно потому, что ближе стояли к тому общественному порядку, пуповины которого еще не смогли разорвать в XI в. молодые скандинавские государства. Раннефеодальные королевства, только-только вышедшие из эпохи героического варварства, естественно, оказались слабее государств с уже сложившимся феодализмом, развивавшимся на основе римско-германского синтеза. Они могли с переменным успехом состязаться друг с другом. Но историческая перспектива раскрывалась в пользу высокоразвитого феодального строя, с вассальной иерархией, тяжеловооруженным конным рыцарством, сильной властью сюзеренов. Оптимальным образом этот строй был приспособлен к ведению войны, и ни сила натиска, ни героический энтузиазм варварских воителей, ни их сравнительная многочисленность не могли уравновесить мощи высокоорганизованной, базирующейся на прочных поземельных и иерархических служебных отношениях, обеспеченной дорогостоящим и совершенным вооружением военной машины западноевропейских рыцарских государств.

Феодально-христианский мир Запада выдержал натиск норманнов и отбросил их. В конечном счете он поступился немногим: небольшие группы пришельцев были допущены в состав господствующего класса и получили в лен завоеванные земли на окраинах христианских государств, на морских побережьях Франции, в Италии и на Сицилии. За это они были обязаны вассальной верностью феодальным ценностям, они превратились в передовой, отборный отряд романского феодализма, его ударную силу. А при всех дискуссиях между историками (Гуревич, 1970: 7–25), на ранних этапах его был феодализм высшего типа, по сравнению с тем, который возникал за пределами древней Римской империи, который складывался значительно позднее и медленнее у славянских и германских народов Средней, Восточной и Северной Европы (Фроянов, 1980: 54–58).

Во всяком случае, в середине XI в. это был феодализм более боеспособный. Молодым раннефеодальным государствам предстояло еще набираться сил и опыта. В непосредственном столкновении с феодализмом сложившимся они пока проигрывали, как англосаксы Гарольда проиграли битву рыцарской коннице Вильгельма. И не зря, наверное, книга, узаконившая новые феодальные повинности англичан, установленные Вильгельмом Завоевателем, получила имя «Книги Страшного суда» (Domesday-book). Судный день действительно наступил после 1000 г., но не для христианского мира, напряженно ждавшего его, а для мира варварского, пережившего свой великолепный закат.

3. Постановка проблемы

В масштабах Европы эпоха викингов выглядит как запоздалый финал эпохи Великого переселения народов: следует заметить, что в пределах континента движение племен не прерывалось ни в VII, ни в VIII вв. (славяне, болгары, венгры); и норманны включились в это движение в свое время, продиктованное конкретно-историческими и географическими условиями. В плане социально-политическом эпоха викингов завершилась, как и всюду, созданием раннефеодальных государств Дании, Норвегии, Швеции и появлением созданных норманнскими завоевателями западноевропейских феодальных структур Англии и Италии, включенных в политическую систему Западной Европы.

Социальным содержанием эпохи викингов, несомненно, является некое широкое общественное движение; по наиболее ярким проявлениям можно обозначить его как «движение викингов». Наиболее известной и привлекающей внимание стороной этого движения была экспансия норманнов, прежде всего (но не исключительно, как показывает более детальный анализ) – экспансия военная, принявшая форму походов викингов в Западной Европе. Однако за походами, внешней экспансией стоят более глубокие внутренние процессы, определившие главный результат движения: формирование раннефеодального классового общества и средневековой государственности в Скандинавских странах.

Рассматривая этот процесс перехода от варварства к государственности в аспекте военной экспансии викингов, можно разделить его на три периода (в которых объединяются этапы, условно соответствующие поколениям).

I. Ранняя эпоха викингов (I, II, III этапы, 793–891). Время натиска независимых, самоорганизующихся «вольных дружин», быстро перешедших от грабительских набегов на монастыри и церкви (разбогатевшие при Меровингах и англосаксонских королях) к дальним экспедициям, захватам и завоеваниям. Англосаксонские королевства не смогли противопоставить эффективного сопротивления этому натиску. Западно-Франкское государство выдержало его с большим трудом. Восточно-Франкское (будущая Священная Римская империя) смогло организовать отпор норманнам, и поражение викингов при Лёвене в 891 г. отмечает конец этого периода.

II. Средняя эпоха викингов (IV, V, VI этапы, 891–980). Начало образования скандинавских государств. Силы викингов отвлечены внутренними событиями в Скандинавии. Время гражданских войн, морских грабежей, великих географических открытий норманнов. Спад военной экспансии, организационная перестройка движения. В конце периода возобновляются военные операции, свидетельствующие о сохранении социальных условий и сил, вызвавших к жизни движение викингов.

III. Поздняя эпоха викингов (VII, VIII, IX этапы, 980–1066). Борьба и военная экспансия раннефеодальных королевств. Эра «конунгов-викингов». В столкновениях королевских армий движение викингов уничтожает собственный военный, социальный, людской потенциал.

Социально-политическое содержание внешней экспансии викингов – процесс адаптации движения к формам феодальных отношений в Западной Европе, постепенного вовлечения норманнов в политические структуры западноевропейской государственности, в той мере, в какой этот процесс освещен письменными источниками, давно и детально изучено историками. Собственно история викингов написана в первой половине XX столетия, а в основе своей – еще столетием раньше, в XIX в. (Kendrick, 1930; Стриннгольм, 2003). Однако недостаточно исследованными и потому остро дискуссионными остаются внутренние стимулы и факторы движения, его социально-экономический характер, организационная структура, а следовательно – социально-экономическая характеристика процессов, развивавшихся внутри Скандинавских стран во второй половине I – начале II тыс.

Именно этим объясняется весьма широкий диапазон оценок, взаимоисключающие определения общественного строя Скандинавии эпохи викингов, а соответственно, ближайших к ней как предшествующих, так и последующих столетий. Одни историки склонны видеть здесь глубокую и длительно переживаемую первобытность, другие – высокоразвитую классовую государственность, на протяжении столетий (со времен династии Инглингов в VI в.) осуществляющую планомерную и последовательную внешнюю политику в континентальном масштабе.

Основной проблемой остается определение внутренних причин, вызвавших массовую военную экспансию, движение викингов, начавшееся на рубеже VIII–IX вв., быстро развившееся в течение IX в. и остававшееся устойчивым фактором европейской истории на протяжении X – первой половины XI в. Эти причины могут быть выявлены только при изучении собственно скандинавского материала, где письменные источники этого времени практически отсутствуют. Более поздние могут привлекаться ретроспективно, с опорой на скандинавский археологический материал. В этой сфере изучения ведущее место занимают обобщения и выводы, принадлежащие датским, шведским и норвежским ученым, в первую очередь археологам.

Концепции ведущих скандинавских исследователей в той части, которая касается социальной природы эпохи викингов, достаточно уязвимы, так как обычно основываются на какой-либо одной стороне происходивших в Скандинавии ІХ – ХІ вв. социальных изменений, чаще всего на военной экспансии, походах викингов. Найденные для них объяснения обычно не связываются с другими процессами, не менее важными для характеристики социального содержания этого периода.

В скандинавской литературе до сих пор находит сторонников выдвинутая более ста лет назад Й. Стеенструпом гипотеза о перенаселении (вызванном полигамией) как основном стимуле движения викингов (Steenstrup, 1876: 218). Из исследователей XX-го века это положение разделял крупнейший датский археолог И. Брёндстед, дополнивший его выводом о противоречиях в скандинавском обществе, вызванных утвердившимся обычаем наследования всего имущества старшим сыном (Brøndsted, 1960: 23–24).

Брёндстеду энергично возражал видный шведский археолог Хольгер Арбман: «…современные историки видят в викингах движение бедного населения, вынужденного к экспансии давлением избыточного населения, перенаселенности в стране, неспособной прокормить всех. Как мы видели, археологические источники несомненно указывают на возрастающее население, однако они не дают ни малейшего намека на бедность – но на все возрастающее, основанное на твердой базе процветание» (Arbman, 1961: 49).

Но и Брёндстед, высказывая свое мнение, констатировал при этом отсутствие причин, способных вызвать миграцию сколько-нибудь значительных масс населения (Brøndsted, 1960: 25). Предлагаемые им объяснения военной экспансии в конечном счете сводятся к развернувшимся в североморском регионе поискам норманнами торговых путей (что противоречит разбойничьему характеру экспансии норманнов на Западе) и специфике «северного образа жизни». Но и пути, и «северный образ жизни» в тех чертах, в каких его рисует Брёндстед, сложились задолго до эпохи викингов и сами по себе не могут объяснить начавшегося движения.

Более аргументированной была позиция Арбмана, который проследил нарастающий прогресс материального производства во второй половине I тыс. и обратил внимание на становление характерного для Скандинавии комплексного хозяйства (Arbman, 1961: 47); по мере повышения продуктивности северных «ферм» (на которых использовался и труд рабов) появилась возможность высвобождения части населения из сферы сельского хозяйства, реализованная в северной торговле и походах дружин викингов. Однако Арбман преувеличивал естественность, органичность этого процесса. Движение викингов, согласно его концепции, не связано ни с внутренними противоречиями, ни с социальными изменениями в скандинавском обществе. «Основными естественными ресурсами походов викингов, – писал он, – были их искусство в мореплавании и уверенность в своих судах» (Arbman, 1961: 49).

Подобная идеализация общественного развития Скандинавии вряд ли правомерна. И «возрастающее процветание», и появление парусных судов на Севере засвидетельствованы археологическими материалами для значительно более раннего времени, однако сложение этих условий отделено от начала походов викингов почти двухсотлетним периодом, в течение которого либо уверенность норманнов в своих судах была недостаточной, либо не было иных, социальных условий для начала их экспансии. Арбман раскрыл лишь определенные материально-технические предпосылки походов викингов, не исследуя общественных отношений, в которых эти предпосылки складывались и затем реализовывались.

Клаус Рандсборг, датский исследователь эпохи викингов, в своей монографии выстроил интересную и достаточно действенную модель структурирования скандинавского общества Дании, адаптирующего это общество к нормам феодальной Европы (Randsborg, 1980). Однако остается открытым вопрос, в какой мере эта модель применима к остальным Скандинавским странам и где искать исходные стимулы «движения викингов», при достаточно глубоких эколого-экономических различиях Дании, Швеции и Норвегии.

С позиций марксистской историографии в советский период XX в., эпоха викингов как отдельный исторический период долгое время не рассматривалась. Соответствующие обзоры включались в состав более общих работ по скандинавскому Средневековью. Лишь в конце 1970-х гг. появилась книга польского археолога Л. Лециевича, специально посвященная эпохе викингов. Норманнская экспансия и связанные с нею изменения экономики и социальной структуры Скандинавии рассматривались здесь как часть широкого процесса феодализации, урбанизации, государствообразования, охватившего barbaricum от Норвежского моря до Каспийского. Политическая экспансия – черта многих образующихся раннефеодальных государств, но в Скандинавии она срослась с народными миграциями; их причину Лециевич видит в слиянии процесса демографического роста с первыми опытами организации общества на новой, классовой основе (Leciejewicz, 1979: 185–186).

Это объяснение, с одной стороны, дает возможность рассматривать процессы, разворачивающиеся в Скандинавии эпохи викингов, в более широком историческом контексте, показывает их закономерный характер. Но с другой стороны, оно преувеличивает некоторые особенности экономического развития северных стран. Нет оснований для вывода о хозяйственном кризисе накануне эпохи викингов; но даже если бы он и был, Скандинавия и в это, и в позднейшее время располагала значительными ресурсами для внутренней колонизации, реализованными столетия спустя после эпохи викингов, в XII–XIV вв. (Гуревич, 1967: 51; Ковалевский, 1977: 47). Демографический рост в Скандинавии второй половины I тыс. сам по себе не вызывал катастрофических последствий, вынуждавших к движению (что отмечал в свое время Арбман).

Немецкий (восточногерманский) археолог, академик ГДР Йоахим Херрманн в 1982 г. объединил группу своих, польских, советских и скандинавских коллег в коллективной работе, посвященной сравнительному анализу обществ викингов и славян (Herrmann, 1982). При подготовке русского перевода этой коллективной монографии (выполненного автором этих строк) она была дополнена обширным очерком отношений Руси и варягов, занявшим до трети общего объема труда (Славяне и скандинавы, 1986). В результате отчетливее проявилась глубокая взаимозависимость процессов, развернувшихся во всем пространстве Европейского Барбарикума послеримской эпохи, особенно после эпохи Великого переселения народов.

В VII–VIII вв. скандинавы, славяне, авары, болгары и более отдаленные от христианского мира племена переживают период не только активных миграций, но и глубоких хозяйственных изменений, «аграрную революцию» и вызванные ею активизацию отношений обмена, развитие коммуникаций, интенсификацию этнических и культурных контактов. Отмеченная Ле Гоффом «новая линия связей» Север – Юг, сквозь все «эконом-географические зоны», перестраивает не только Западную, но и Восточную Европу «от Великой Тундры до Великой Степи» (Лебедев, 1996а), и ее законченным проявлением становится летописный Путь из варяг в греки, от Балтики до Средиземноморья связавший основные «эконом-географические зоны» Восточной Европы и объединивший их с феодальными цивилизациями христианского и исламского мира.

В этой новой «картине мира» раннего Средневековья нарождающейся Европы «мир викингов», безусловно, стал едва ли не самым ярким проявлением историко-культурного потенциала стран Скандинавии за всю обозримую их историю (Роэсдаль, 2001: 254). Север Европы при более пристальном рассмотрении выступает в течение ряда веков (и тысячелетий) как самостоятельный историко-культурный комплекс, с середины I тыс. отличный от «общегерманского» и по своему потенциалу, как и реализованному вкладу в «становление Европы», сопоставимый с цивилизацией античного мира (Хлевов, 2002: 12, 27, 269).

Скандинавский исследователь и ныне констатирует прежде всего, что «походы и активность викингов носили калейдоскопический характер», при том что «то был период начала социального расслоения общества, бурное время, когда люди самыми различными способами пытались пробить себе дорогу в жизни…» (Роэсдаль, 2001: 4, 7). Исходные импульсы этой активности, однако, по-прежнему остаются неясными. «Взгляд со стороны», может быть более объективный именно в силу некоторой отстраненности, позволяет понять, что «в комплексной скандинавистике постепенно ушло в область научных легенд представление о викингах как исключительно деструктивной силе». Оценка «многоплановости и разносторонности интересов… многочисленных мирных и созидательных проявлениях движения северян» обосновывается погружением к «нордическим истокам» эпохи викингов в культуре Севера. Однако и при этом возникает парадоксальное положение, позволяющее развенчивать «миф о том, что эпоха викингов началась 8 июня 793 года», так как «в самом скандинавском обществе… этот момент не ознаменовался никакими кардинальными изменениями» (Хлевов, 2002: 291). Парадокс, однако, в том, что эти «кардинальные изменения» произошли в сознании окружающих – европейцев, никогда ранее не воспринимавших северных мореплавателей (при всей их былой воинственности) как Кару Небесную.

Очевидно, что внешняя экспансия была обостренным проявлением и внутренних изменений в обществе, его культуре, технических возможностях и ценностных установках, равно как и расширяющегося взаимодействия скандинавов с внешним миром. Политическое развитие Скандинавских стран от варварских племенных союзов до средневековых государств прошло несколько этапов и длилось несколько столетий. Определенные «предгосударственные традиции», связанные с легендарной династией Инглингов, уходят корнями в VI в. Однако в этом развитии в течение ряда веков происходили какие-то радикальные изменения, и их суть, определившая историческую специфику эпохи викингов именно IX – первой половины XI столетия, остается нераскрытой.

Между тем именно «движение викингов», по-видимому, определило в конечном счете те особенности общественного строя средневековой Скандинавии, которые смущают умы исследователей. Даже такому авторитетному ученому, как А. Я. Гуревич, феодальное общество – со свободным крестьянством, народным ополчением, вечевыми сходками-тингами – кажется то особым, специфически северным вариантом феодализма (Гуревич, 1967: 150–200), то «дофеодальным» обществом (Гуревич, 1977: 15). Другого советского медиевиста, С. Д. Ковалевского, анализ скандинавских источников привел к парадоксальному выводу: «…общественные отношения в Швеции к середине XIV в. находились примерно на той же стадии развития, как во Франкском государстве до времени Карла Великого…» (Ковалевский, 1977: 266), – а 50 лет спустя Швеция приходит к позднесредневековой сословной монархии (Сванидзе, 1974), словно одним прыжком преодолев полутысячелетнее отставание! (Шаскольскийи др., 1979: 141–143.)

Специфика скандинавского феодализма, а следовательно, и всего пути скандинавских и сопредельных стран в течение Средневековья, к Новому времени не может быть раскрыта без изучения условий его генезиса. Очевидно, именно в эпохе викингов следует искать признаки оформления общественных институтов, наложивших особый отпечаток на дальнейшее развитие Скандинавии. Внешняя экспансия была лишь одной из форм проявления более глубоких внутрискандинавских социальных процессов.

II. Викинги в Скандинавии

1. Предшественники викингов

 
Это с Сигурдом мы
на деревьях моря;
ветер попутный
и нам и смерти;
волны встают
выше бортов,
ныряют ладьи;
кто нас окликнул?
 

Речи Регина, 17

1.1. Древнейшие обитатели Скандобалтики

Скандинавский гранитный щит, острой гранью меридионального хребта Скандинавского нагорья, протянулся с севера на юг на 1700 км, разделяя Норвегию и Швецию и поднялся отдельными своими вершинами на высоту до 2500 м над уровнем океана (гора Гальхёппиген в Норвегии – 2469 м). Западная, норвежская, часть гранитного массива круто обрывается в Атлантику. Восточная и южная, в Средней и Южной Швеции (Сконе) и Юго-Западной Норвегии (Вик, Остфольд и Вестфольд), постепенно понижаясь, исчезает под отложениями гляциальных и постгляциальных песчаных и глинистых почв. Осколками гранитной геологической платформы рассеяны бесчисленные мелкие острова, прилегающие к западному, норвежскому, берегу Скандинавского полуострова, изрезанному глубокими фьордами (заполненными морем, огромными расщелинами скально-горных гранитных массивов); эти острова и островки представляют собой вершины прибрежного подводного шельфа, почти равного по площади самому Скандинавскому полуострову. Более крупные острова образовались в Балтийском море, у восточного и юго-восточного побережья Скандинавии: Готланд, Эланд, Борнхольм и заполняющие Зунд, проливы Скагеррак и Каттегат между Скандинавией и Ютландией острова Зеландия, Фюнен и другие, составляющие вместе с Ютландским полуостровом (и отделенной от него узким проливом северной оконечностью Вендсиссель) собственно Данию, равнинную еще более, нежели соседнее Сконе. Северная оконечность Скандинавского полуострова, омываемая полярным Баренцевым морем, за мысом Киркенес отделена Киркенесфьордом от примыкающего с востока Кольского полуострова, составляющего часть той же гранитно-базальтовой геологической формации, отделенную от материка Белым морем Русского Севера.

Скандинавский полуостров в строгом смысле слова занимает площадь ок. 800 тыс. кв. км, достигая в длину 2000 км, в ширину – до 800 км. Дания, составляя неотъемлемую часть Скандинавии, увеличивает ее площадь всего на 43 тыс. кв. км (правда, ее можно почти удвоить за счет спорного германского Шлезвига, где и проходил с эпохи викингов «Датский вал», Danevirke). Финляндия, географически связанная со Скандинавией и представляющая собой продолжение того же гранитного щита, отделенное от основной его части морской «западиной» Ботнического залива Балтийского моря, занимает 337 тыс. кв. км. Площадь Фенноскандии, таким образом, превышает 1200 тыс. кв. км.

Примыкающие с востока, пограничные с Финляндией (а на Кольском полуострове и с Норвегией) территории Русского Севера и северо-запада России, относящиеся к Беломорскому и Балтийскому морскому бассейнам, занимают более 450 тыс. кв. км. Государства Балтии Эстония, Латвия и Литва – в совокупности около 175 тыс. кв. км. Польша и Германия занимают около 400 тыс. кв. км площади Балтийского бассейна. Собственно акватория Балтийского моря, омывающего берега всех этих стран (кроме Норвегии, вытянутой вдоль берега Атлантического океана, его прибрежной надшельфовой акватории – Норвежского моря), – 386 тыс. кв. км. Таким образом, общая площадь Скандобалтики с ее Балтийским «внутренним морем» превышает 2600 тыс. кв. км, так что собственно Скандинавские страны занимают едва ли треть этого пространства, составляющего вполне самостоятельный Скандобалтийский субконтинент Евроазиатского материка.

Эта область Европы, долее всех остававшаяся под мощным, многокилометровой толщины ледовым покровом последнего Великого оледенения, по-видимому, 50 тыс. лет назад и ранее была недоступной для заселения человеком, примерно так же, как в наши дни недоступными для обитания остаются внутренние территории Гренландии или ледник Антарктиды. Первобытные палеолитические «охотники на мамонта», осваивавшие Европу еще на заре антропогенеза (1 млн – 700 тыс. лет назад: древнейшее палеолитическое местонахождение на Кавказе, откуда расходились трассы первоначального расселения человека из Африки в Азию и Европу, Дманиси в Грузии, датируется 1 млн 800 тыс. лет), видимо, до конца верхнего палеолита (50–20 тыс. лет назад) не заходили в эти, тогдашние арктические, просторы и в лучшем случае в теплые периоды «межледниковий» изредка могли забредать вдоль края ледника вслед за стадами могучих животных в прибрежную зону, омываемую теплыми водами атлантического течения Гольфстрим.

Ледник начинает освобождать Скандобалтику примерно 15 тыс. лет назад, в период 12 000–8300 лет до н. э. (Fronsek, 1974: 20–21). При этом на месте будущей Балтики образовалось сравнительно небольшое ледниковое озеро (акватория около 100 тыс. кв. км при глубине до 150 м). В следующем тысячелетии морской пролив на западе соединил его с Атлантическим океаном; так образовалось теплое Литориновое море, площадью акватории несколько превышавшее современную Балтику.

Древнейшее появление человека в Скандобалтике связано со становлением мезолитической (среднего каменного века) мейендорфской культуры «охотников на северного оленя», по стоянке Мейендорф близ Гамбурга (14 000 лет до н. э.). В период 12 000–9000 лет до н. э. мезолитические охотники аренсбургской культуры осваивают территорию Дании и Сконе и прокладывают путь вдоль всего западного побережья Скандинавского полуострова на север. Из той же исходной области на севере Германии и Польши, в южной части бассейна Балтики, вдоль восточного побережья Балтийского моря на север, до Финляндии и Карелии расселяются близкие по укладу группы населения свидерской культуры (названия культур даны по наиболее известным и представительным местонахождениям). В Скандинавии периода 8000–4000 гг. до н. э. формируется охотничья культура Маглемозе (Дания), 8000–2000 гг. до н. э. датируются культура Фосна (Юго-Западная Норвегия) и культура Комса (Северная Норвегия – Кольский полуостров), которая в Финляндии граничит с культурой Суомусъярви, а та, в свою очередь, с культурой Кунда Прибалтики (Шумкин, 2001: 18–19).

Мезолитическое население, осваивавшее Скандобалтику и Фенноскандию, относилось к существенно иной формации первобытного строя, чем палеолитические предшественники. Экология «среднекаменного» века – мезолита – принципиально отлична от экологии палеолита, «древнекаменного» века, длившегося более двух миллионов лет «предчеловеческой» истории антропогенеза (от австралопитеков и обезьянолюдей до кроманьонцев – ископаемого вида homo sapiens). Палеолитический человек – австралопитек, неандерталец, кроманьонец – жил коллективной охотой на крупного зверя. Мамонт, кормилец-мамонт (Mam-mut – может быть, одно из древнейших сохранившихся в нашей речи слов человеческого языка той поры), обеспечивал всем необходимым: мясом, жиром, сухожилиями, меховой шкурой для одежды и обуви, бивни и кости служили сырьем едва не для всех видов изделий, вплоть до строительной конструкции жилищ, и даже массивные черепа мамонтов использовались и как фундаментная обкладка основания кожаных каркасных жилищ (типа юрты или чума), и порой как ритуальные барабаны у порога этих жилищ, первые ударные музыкальные инструменты. Организация, навыки, внутригрупповые отношения коллективной охоты отрабатывались тысячелетиями, из поколения в поколение.

Палеолитический человек – человек коллективного существования. Австралопитеки объединялись в орду, способную забить (и съесть затем) стадо почти родственных обезьян. Неандертальские орды отвоевали свои пещеры для жилья в холодную ледниковую эпоху в длительной войне с крупнейшим хищником, трехметрового роста пещерным медведем (первая «мировая война», выигранная первобытным человеком), и в эмоциональном взрыве каждой такой победы зарождались высшие формы сознания и синкретические начальные формы искусства, в пляске победителей над поверженным грозным противником (Столяр, 1985: 138–179). Становление homo sapiens неразрывно связано с коллективной охотой, от начальных условий выживания до высших форм существования. Образы мамонта, бизона, оленя доминируют в великолепном изобразительном искусстве верхнепалеолитических пещерных росписей. Они украшали своды и стены сокровенных подземных залов зарождающихся «центров общественной жизни» вполне сформированного и устойчивого «архаичного общества». Это первобытное общество обладало собственной «концепцией мифологической реальности» и выражавшей эту концепцию «особой формой искусства», дифференцирующегося по жанрам и организующего «все человеческие вещи в системе общественных отношений… «труд – общение – труд» и одновременно «человек – эмоциональное общение – человек» (Филиппов, 1997: 15, 97–98).

Палеолитическое общество, основанное на коллективной охоте на крупного зверя, выработало базовые архетипы сознания и стереотипы социального поведения, определяющие дальнейшее развитие человечества во всем пространстве Старого Света, на континентах Африки, Европы и Азии; заселение Американского континента через перешеек «Берингия» (исчезнувший в голоцене) начиналось из Северной Азии (через Чукотку – на Аляску), также в верхнем палеолите, 50–20 тыс. лет назад, и несло туда те же, по сути дела, общечеловеческие исходные архетипы и стереотипы, определившие «планетарную композицию» макрорегиональных историко-культурных зон на протяжении всей их дальнейшей истории (Основания регионалистики, 1999: 92–105).

Мезолитический человек, приступавший к освоению Скандобалтийского субконтинента Европы 15–10 тыс. лет назад, оказался принципиально в иных условиях, вырабатывая новые архетипы и подчиняясь иным стереотипам, чем те, которыми руководствовались на протяжении десятков и сотен тысячелетий бесчисленные поколения его предшественников. Палеолит от мезолита отделяет первый глобальный экологический кризис.

Причиной его, как это ни парадоксально, стали сравнительно благоприятные для экологии климатические изменения, глобальное потепление при переходе от плейстоцена к голоцену (современной геологической эпохе). По мере потепления климата Европы территория приледниковых тундр, лесотундр, лесостепи, служившая пастбищами для многочисленных стад крупных млекопитающих, сокращалась, уступая место лиственным, смешанным и хвойным лесам. Море, поднимавшееся по мере таяния ледника, затапливало прибрежные равнины. Климатические изменения в сочетании с усиленной охотой кроманьонца в сокращающихся открытых пространствах привели к исчезновению огромных диких стад, основы палеолитической охотничьей экономики. Исчезли, отступая на северо-восток, к дальним окраинам Сибири, мамонты и шерстистые носороги, отходили в полярные тундры стада северного оленя, резко сократилось поголовье благородного оленя, тура, дикой лошади. В Новом Свете, в Америке, динамичное расселение человека в девственных прериях и лесах в течение тысячи лет (11,32–10,5 тыс. лет назад) привело к полному исчезновению таких видов млекопитающих, как наземные ленивцы, глиптодонты, мастодонты, мамонты, лошади, доисторические верблюды, антилопы, мускусные быки, длиннорогие бизоны, – все эти виды были полностью истреблены первобытными охотниками; аналогичной, хотя, может быть, не столь динамичной, была ситуация в Старом Свете, в Европе и Азии (Ламберт, 1991: 174–186).

Добычей охотника становились лесные млекопитающие: благородный олень и кабан, дикий бык и косуля, лось, бобер. Главным орудием мезолитического охотника стали лук со стрелами, основное культурное завоевание этой эпохи (Кларк, 1953: 45–47). Вспомогательным и очень важным новым средством охоты была прирученная собака, засвидетельствованная впервые на стоянках культуры Маглемозе Миллеруп, Хольмегаард и Свердборг в Дании (Sarauw, 1903: 195–196; Broholm, 1931: 30; Friis-Johansen, 1920: 261), и примерно в то же, если не более раннее, время представленная в материалах конца палеолитической эпохи Сибири, стоянки Афонтова Гора на Енисее (Кларк, 1953: 129).

Датский дог (собственно dog – собака) – любимый охотничий пес скандинавов эпохи викингов. Точно так же и остальные навыки лесной охоты и промыслов, адаптационных приемов освоения суровой экологии Севера, однажды найденные, становились достоянием всех последующих поколений. Охота с луком, стрелами и собакой превращала в легкую и постоянную добычу лесную и особенно водоплавающую птицу: тетерева, куропатки, а главным образом, утка, гусь, лебедь-шипун, лысуха, цапля становятся постоянной добычей мезолитических охотников; еще обильней была охота на птиц, гнездящихся на открытом морском берегу, – различные виды уток, а также гагарки, бакланы, глупыши, нырки и чайки, лебедь-кликун и тундрёный лебедь, журавль и морской орел, – этот набор птиц указывает на то, что прибрежные стоянки охотников посещались, главным образом, в летние месяцы; кости орлана-белохвоста, лучшего из морских, наземных и воздушных охотников, среди находок объясняются тем, что эту птицу добывали в основном ради великолепных маховых перьев, превосходно служивших для оперения стрел. В отличие от маховых перьев гуся, они обладали и магической силой: дальнозоркий и мощный орел, сбитый лучником, передавал ему «нечто от мощи и острого зрения» (Кларк, 1953: 47–49).

Ареалы гнездовий морских птиц подсказывали основные направления сезонных и территориальных миграций (Audunson, Host, 1995: 49–52) вдоль Атлантического побережья Средней в Северную Норвегию, к мысу Нордкап, где и сейчас можно наблюдать над полярным морем незаходящее летнее солнце: «море – спокойное и почти недвижное, которым, как считают, опоясывается и замыкается земной круг, и достоверность этого подтверждается тем, что последнее сияние заходящего солнца не гаснет вплоть до его восхода и яркость его такова, что им затмеваются звезды, да и воображение добавляет к этому, будто при всплытии солнца слышится шум расступающейся пред ним пучины и видны очертания коней и лучезарная голова», – с достоверностью очевидца описывает это явление в начале нашей эры римский историк Корнелий Тацит (Тацит, 1969: Т. 1, 371–372) и констатирует с убежденностью тысячелетнего опыта: «только до этого места – и молва соответствует истине – существует природа».

Люди, освоившие этот мир до возможных пределов его обитания, могли расселяться, обеспечивая свое существование, рассеянными и сколь угодно малыми группами, в предельном случае – одиночка-охотник с женой и собакой, подрастающими детьми вполне способен был прокормить себя в лесах, на озерах и болотах горных склонов у морского побережья (Natur og kulturlandskap, 1994). Это сказалось на демографических характеристиках мезолита: женщины достигали возраста 35 лет, мужчины – 50 лет, что значительно превосходит палеолитические показатели (Ламберт, 1991: 175). Рацион охотника дополняло женское собирательство (лесной и приморский промысел) грибов, орехов и ягод, обильных и питательных водорослей и бесчисленных моллюсков в прибрежном мелководье, яиц морских птиц на прибрежных гнездовьях. Промысел водоплавающей птицы осуществляли и с помощью силков и ловушек, большую гагарку руками берут в период высиживания птенцов, многие птицы доступны в период линьки; побережья Британских островов, Ютландии, датских островов и западный берег Скандинавии отмечают стоянки с костями большой гагарки на местах поселений древнего человека, это «Северный путь» заселения Скандинавского полуострова, проложенный изначально и до тех пор, пока он не стал устойчивым названием страны Norðr vegr, coвp. Norge, Норвегия (Кларк, 1953: 51, ил. 16).

На морском побережье получили дальнейшее развитие и созданные еще в верхнем палеолите рыболовные снасти: крючок, сеть, воронкообразная западня-верша, дополненные «таким важным изобретением, как лодка», еще одним революционным завоеванием мезолитического человека (Кларк, 1953: 51). Лодка-долбленка, а затем простейшая кожаная байдара на прутяном каркасе впервые в истории открыли для человека море – как зону тяжелого и опасного, но неограниченного по своим пищевым ресурсам промысла.

Морской промысел органично вырастал из прибрежного собирательства и рыболовства. Самыми ценными из всех животных, выбрасываемых на берега Атлантического океана, Северного и Балтийского морей, до начала XX в. оставались киты (например, в Англии с 1913 по 1926 г. зарегистрировано 407 китов, выброшенных на морской берег). Олаус Магнус (1550) в своей «Истории северных народов» утверждает, что один кит дает такое количество мяса для засолки, жира для освещения и отопления, мелких костей на топливо и более крупных – для постройки домов и, наконец, шкуру, которой можно одеть 40 человек, что всем этим нужно загрузить от 250 до 300 телег (Кларк, 1953: 71). Гигантская рыба, которой питаются северные народы Гог-Магог, со времен Ал-Хасана ал-Басри и Ахмеда ибн-Фадлана становится одним из общих предметов мусульманских классиков в сочинениях IX–XI вв. о северных странах (Станг, 2000: 24). Викинги добывали китов длиной до 50 локтей и моржей длиной от семи локтей (Матузова, 1979: 24). Кости кита-полосатика, гренландского кита, кашалота засвидетельствованы на скандинавских стоянках каменного века; еще обильнее представлены кости дельфинов, а самой многочисленной добычей морского промысла были тюлени, чьи кости обнаружены на стоянках от Ютландии до северного прибрежья Ботнического залива и западного побережья Средней Норвегии в районе Тронхейма (Кларк, 1953: 80–82).

Для охоты служили костяные гарпуны, со времен культуры Маглемозе; моржей, как и тюленей, били на льдинах с легких лодок в период линьки. Костяные крючки и кости трески, пикши, мерлана, морской щуки, палтуса сосредоточены в тех же прибрежных районах, особенно продуктивным рыболовство удочкой с лодки было на побережье Норвегии, где в глубоких фьордах рыба придонных слоев близко подходит к берегу (Кларк, 1953: 93). Наскальные изображения (петроглифы) культуры Комса, древнейшие в Скандинавии, выстраивают иерархию «охотничьих образов», существенно иных по сравнению с искусством палеолита: северный олень, медведь, лось, кит, тюлень (Froncek, 1974: 41–42), и в этом искусстве, зародившемся за 5000 лет до н. э. и развивавшемся на Севере в течение четырех тысячелетий, впервые засвидетельствованы лодки-байдарки, лыжи, сани, а затем и все последующие культурные завоевания древних обитателей Скандинавии.

Первые изображения лодок, обтянутых кожей, это, очевидно, петроглифы Северо-Западной Норвегии: Форсельве, Рёдёй и Эвенхус (Gjessing, 1936: 197). В последнем из названных местонахождений, в Трёндалаге, по склонам скалы, открывающейся к морю, выстроена вполне целостная композиция: лоси с напольной стороны, словно следующие из прибрежного леса, на вершине сменяются размещенными по приморскому склону изображениями лодок и китов, сгруппированных вокруг человекоподобного гиганта; фронтальный силуэт (в отличие от динамичных изображений человека эпохи бронзы) словно вырубленной из дерева, почти безрукой фигуры напоминает аналогичные композиции Онежского озера – Белого моря, прежде всего фигуру «Беса» на Бесовом Носе, видимо, воспроизводившую реальных деревянных идолов в лесных святилищах каменного века Европейского Севера (Столяр, 1978). Ранние (каркасные) лодки петроглифов Лейрфалль, там же в Тронхейме, увенчаны головами лося; такие же головы венчают ладьи более поздних изображений, в тех же святилищах Фенноскандии от Тронхейма до Карелии, и в этих ладьях схематично изображены команды (гребцов и охотников), размещенные между высоко поднятыми штевнями судна.

Байдары, типа эскимосского умиака, в первоначальных изображениях показаны нередко с «ушками» на носу и корме для перетаскивания легкого суденышка, у эскимосов они делались иногда из дерева (Froncek, 1974: 76). Эта деталь конструкции, по мере появления более развитого каркаса килевой лодки, превращается в «сдвоенные штевни», хорошо заметные на неолитических петроглифах и затем в изображениях ладьи эпохи бронзы, которые, в свою очередь, соответствуют описаниям судов «свионов» начала нашей эры у Тацита (Тацит, 1969: Т. 1, 371). Следовательно, с первым освоением носителями культуры Маглемозе лесных озер, рек и прибрежных морских акваторий (6000 лет до н. э.) начинается линия развития северного морского судостроения, через 7000 лет завершившегося появлением океанских кораблей викингов.

Выход в море, в одиночку или малой командой, готовой встретить у прибрежных скал океанскую волну, а главное – поразить и одолеть многотонное морское животное, располагая лишь гарпуном с костяным наконечником да хрупкой холодной скорлупкой кожаного суденышка, полагает беспрецедентную и постоянную концентрацию и мгновенное, взрывное напряжение внутренней человеческой энергии; трудно сказать, какой «мерой пассионарности» можно ее измерить (Гумилёв, 1990: 46, 64–65, 77, 232–239). Во всяком случае, эта мера была достигнута первопроходцами Скандинавского полуострова и с приморских мезолитических культур стала исходной основой существования здесь на все последующие времена.

Мезолитические «палеоевропейцы», «пионеры освоения Северной Фенноскандии, попав в суровые условия Заполярья, развивали свою культуру и систему жизнеобеспечения первоначально почти в полной изоляции, созданной неблагоприятной природной обстановкой» (Шумкин, 2001: 19). В антропологическом отношении это были носители исходного для европейского населения, ярко выраженного европеоидного типа, наследованного от палеолита; начиная с неолитической эпохи (4000–1800 лет до н. э.) они вступают в контакт с племенами более южных и восточных территорий; на рубеже II и I тыс. до н. э. (ок. 2000 лет до P. X.), когда северные аборигены достигли беспрецедентного уровня организации высокопродуктивного зверобойного промысла, в приморские районы Фенноскандии поступает мощный иноэтничный импульс восточного происхождения, связанный с населением циркумполярной зоны, тундровыми племенами ымыяхтахской культуры Таймыра и Русского Севера (Хлобыстин, 1981). Этот импульс нашел отражение в новых сакральных представлениях (культ ворона, шаманская атрибутика, ритуалы и в целом институт шаманизма), хозяйственных новациях (керамическая лепная посуда из глины с примесью шерсти, «вафельный» орнамент сосудов), воздействуя также на генетическую основу, антропологический облик и, вероятно, язык аборигенов. Северная Фенноскандия становится ареалом саамов, и с приручением северного оленя, переходом к оленеводству (не позднее рубежа н. э.) они занимают устойчивую, но ограниченную экологическую нишу полярной Фенноскандии, сохраняя ее до наших дней (Шумкин, 2001: 20–21).

Саамы – носители языка, принадлежащего финно-угорской (урало-алтайской) языковой семье, при этом достаточно обособленного по отношению к ближайшим в языковом отношении родственным финнам (суоми) и еще более – «индоевропейцам» скандинавам (германцам). Первоначальное finn в норвежском (и шведском) относилось именно к саамам; собственно финны называли их lappi, лопари (отсюда древнерусское лопь, как fenni Тацита, относящееся также скорее к саамским соседям северных германцев). Финмаркен Норвегии, как и Лапландия Финляндии – это Край саамов (обитающих и на Кольском полуострове).

«Индейцы Европы», саамы создали и передали всем последующим насельникам Скандобалтики выработанные в мезолите и неолите («новокаменном» веке) основные адаптивно-адаптационные средства и навыки северной, приморской, лесной и тундровой культуры: морского промысла и судостроения, охоты и рыболовства, собирательства, утилизации основных природных материалов – камня (кремня, кварца, сланца, жировика), дерева (включая лозу и кору), кожи, меха, птичьего пуха и перьев, способов обработки и применения рыбы, мяса и жира морских животных, сохраняющиеся в этнографических культурах норвежцев и шведов, финнов и русских поморов. Каркасная лодка и охотничьи снасти, ловчие ямы и силки, простейшие лесные жилища, лампы-жировики, зимняя баня в чуме или землянке с печью-каменкой, как и поклонные скалы и камни – «сейти», представления о морских, небесных, горных, тундровых и лесных, земных и подземных силах и духах стали базовым вкладом саамов в дальнейшее развитие культуры приполярного Севера. Оленеводство обеспечивало независимость хозяйственного уклада и даже выгодный обмен с южными и восточными соседями, а по мере сближения тех с цивилизацией Средиземноморья саамы становятся главными поставщиками не только дефицитных и прочных кож оленей и морских животных, китового уса, моржовой кости, но и ценнейшего из сырьевых ресурсов Севера в глазах окружающего мира – пушнины. Промысел соболя, белки, горностая, песца, рыси, бобра приобретает хозяйственное и внешнеторговое значение для Скандинавии в период 300–800 гг., непосредственно предшествующий эпохе викингов, и саамы в этот период выступают самостоятельными и значимыми поставщиками «пушного экспорта» (Zachrisson, 1996).

Скандинавы долго видели в «финнах» могущественных колдунов, владык полярной ночи и зимнего холода, знатоков тайн земли и моря. У лапландцев, как свидетельствуют саги, они перенимали опыт изготовления крупных мореходных лодок, «в производстве которых саамы были, оказывается, большими мастерами» (Шумкин, 2001: 19), передавали на воспитание их старейшинам своих молодых наследников и даже заключали соглашения посредством брачных союзов: так Гуннхильд, могущественная жена норвежского конунга Эйрика Блодикса (Кровавая Секира), родом из Бьярмаланда (Страны Бьярмов, Русского Севера), «была очень красива и умна и умела колдовать» (Сага об Эгиле, XXXVII). Сохранявшее долгое время, до конца эпохи викингов, основы культуры каменного века (Stenberger, 1977: 231–235), лесное и приморское саамское население Фенноскандии оставалось основными ее обитателями на всем пространстве к северу от Северо-Западной Норвегии и Средней Швеции.

Южная часть Скандинавского полуострова, Сконе и Дания вновь становятся очагом культурных новаций и импульсов расселения дальше на Север с переходом к климату «атлантического периода» (7750–5100 лет назад, т. е. ок. 5750–3100 лет до н. э.). Наступает резкое потепление: климат Сконе той поры сравнивают с современным климатом Средиземноморского побережья Франции. Этот самый теплый период за всю историю Скандобалтийского субконтинента характеризовали теплое лето, мягкая зима, переменчивая и солнечная погода, обилие лесной, луговой и водной растительности. Побережье Литоринового моря у датских и германских берегов, острова Зунда и Сконе становятся ареалом культуры Эртебёлле, морских собирателей, оставивших на своих стоянках грандиозные «кьёккемёддинги», «кухонные кучи» – огромные скопления раковин, костей рыб и животных.

Эпонимный памятник Эртебёлле в Дании представлял собою кьёккемёддинг длиной 140 м, шириной 30–40 м и высотой до 1,5 м; в слое с миллионами створок раковины Litorina litorea найдено несколько тысяч кремневых орудий (в том числе характерные для неолита массивные топоры – резаки и мотыги, и трапециевидные, в отличие от длиннолезвийных мезолитических, наконечники стрел) и первые образцы скандинавской керамики, толстостенные округлые остродонные сосуды, украшенные рубчиками или ямками по краю венчика, овальные блюдца – жировые лампы возле очагов; среди костей есть человеческие, со следами каннибализма, правда, «остается открытым вопрос о причинах антропофагии: связана ли она с недостатком пищи или имела ритуальное значение» (Монгайт, 1973: 188). Первую из причин приходится отбросить: обилие пищи в этих приморских стоянках безусловно, моллюски и морские водоросли, рыба, добыча зубра, благородного оленя, косули, кабана, водоплавающей птицы, сбор птичьих яиц обеспечивали, судя по распространению и мощности кьёккемёддингов, устойчивое и беззаботное существование у берегов теплого моря. Ожерелья из вымываемого морем янтаря (необработанного, но просверленного), в несколько тяжеловесных нарядных нитей массивных и разноцветных, сверкающих «солнечных камней», появляются с этого времени как устойчивая часть скандинавского женского убора, а в целом уклад жизни напоминал таитянский или гавайский и никогда более потом не возникал в этом виде в условиях Европейского Севера.

Вероятно, к этому времени восходит архетип северных представлений о благословенных «Островах Блаженных» у ирландцев, прекрасном «Острове Туле» (Фуле) у германцев античности, закрепившийся и за именем собственным Сконе – Skon-ey, «Прекрасный Остров». Со вступлением в следующий, суббореальный климатический период (с сохраняющимся теплым летом, но наступлением холодных зим) неолитические племена Северной Европы в III – первой половине II тыс. до н. э. совершили переход от охотничье-рыболовческого и собирательского, присваивающего, к производящему земледельческо-скотоводческому хозяйству. В западной части Балтики и Южной Скандинавии его становление связано с распространением культур, создавших керамику в виде воронковидных кубков, каменные рабочие и боевые топоры, погребальные сооружения из массивных валунов и плит – мегалиты (дольмены, «коридорные гробницы», каменные насыпи).

1.2. Неолитическая революция Севера. Строители мегалитов

Между 6000–4000 гг. до н. э. в Средней Европе, на территориях значительно южнее Скандобалтики складывается массив раннеземледельческих европейских культур линейно-ленточной керамики, разместившийся в лессовой полосе плодородных почв речных долин и равнин, от современного Белграда до Брюсселя и от Рейна до Днестра, с экспансией во Францию, Румынию и далее на Балканы, в зону раннеземледельческих культур «расписной керамики», предшественников Эгейского и Крито-Микенского мира древнейших цивилизаций Европы (Чайлд, 1956).

Население этих культур освоило мотыжное земледелие, возделывало ячмень, полбу, пшеницу, выращивало бобы, горох, чечевицу, лен. Первоначально недолговременные поселения, связанные с подсечно-огневым земледелием, располагались на небольших участках. «Люди линейно-ленточной керамики» строили столбовые дома длиной до 27 м, шириной 6 м, характерным орудием подсечного земледелия были каменные колодкообразные топоры, необходимые для вырубки леса, позднее появляются шлифованные кремневые топоры, прочерченная по глине линейно-ленточная орнаментация керамических сосудов сменяется накольчатой, по которой обозначают развившиеся на прежней этнокультурной основе новые группы археологических культур. В их ареале известны не только поселения, но и грунтовые могильники со скорченными костяками, осыпанными охрой (этот обряд, иллюстрирующий религиозные представления, связанные с древнейшими «Ведами», в дальнейшем долго составляет общую черту культуры многих индоевропейских народов).

На восточном берегу Балтики с накольчато-ленточной граничит неманско-нарвская культура, далее на восток – культура ямочной керамики, которую связывают с формирующимся прафинно-угорским этнокультурным массивом, предками прибалтийских и волго-уральских финских народов.

На западе Европы вдоль всего Атлантического побережья распространяются новые культурные традиции земледельческо-скотоводческого неолитического населения культур Сены-Уазы-Марны (СУМ) во Франции. Самая яркая и монументальная из характеристик этих культур – появляющиеся после 3000 г. до н. э. мегалиты (греч. мегос – большой, литос – камень, собственно, принятый научный обобщающий термин). Это ритуальные и погребальные каменные сооружения из одиночных высоких столбообразных камней (менгиры), поставленных рядами или по кругу (кромлехи) или установленных «столообразной» либо более сложной «ящичной» конструкцией массивных плит (дольмены). Кельтские названия, принятые в качестве научных терминов для обозначения этих разновидностей мегалитов, – это результат и свидетельство длительного переживания мегалитической традиции и связанных с нею представлений в культуре европейского населения. Пик строительства мегалитов в Европе, распространившихся по всем морским побережьям от Абхазии до Корсики, от Испании до Норвегии, приходится на 2400–2300 гг. до н. э. Наиболее известным мегалитическим комплексом является Стоунхендж в Англии (Atkinson, 1979). Обобщая представления об этом новом культурном феномене первобытной Европы, его объясняют распространением определенного комплекса религиозных идей, подобно тому, как распространение христианства можно проследить по строительству церквей или ислама – мечетей (Pigott, 1973: 60).

Скандинавия представляла собой безусловную и неотъемлемую периферию этого древнего европейского культурного мира. Периодизация северного неолита, построенная классиком шведской археологии О. Монтелиусом, основана на изменении форм ведущих орудий (каменных топоров) и устройстве погребений, с этого времени и до эпохи викингов – устойчивой характеристики археологических культур (табл. 2). Принятое разделение на ступени охватывает от двух до десяти (в среднем пять) столетий для каждой из них, и в целом каменный век продолжается в Северной Европе значительно дольше, чем на остальной части континента, вступавшей в это время в эпоху металла – энеолит (медно-каменный век) и бронзовый век Крито-Микенской и связанных с нею культур (Becker, 1966: 265–266; Hagen, 1969: 926–928; Stenberger, 1969: 1254–1256).

Основываясь на периодизации скандинавского неолита и преемственной связи с ним последующих культур, Монтелиус писал в 1888 г.: «Мы должны исходить из наиболее ранних данных, когда, по свидетельству истории, наши предки фактически здесь жили, и, идя отсюда, ретроспективным путем исследовать нижеследующие периоды до тех пор, пока археологические памятники не дадут нам опору, чтобы сделать вывод о вторжении другой народности. Если подобные данные могут быть обнаружены, например, в каменном веке, то наиболее вероятно, что население здесь с этого времени оставалось неизменно и что, следовательно, наши германские предки переселились сюда еще в каменном веке» (см. табл. 2) (Montelius, 1888: 5).

Ранненеолитические ступени (I и II) отличаются неустойчивостью культурной ситуации. Периодизация неолита, по Монтелиусу, носит локальный, шведский характер, но удобна для сравнения материала остальных Скандинавских стран. Южная Скандинавия выступает в эту эпоху периферией ареалов ряда неолитических культур Северной и Средней Европы, связанных с формирующимся этническим массивом индоевропейских народов (Сафронов, 1989).

Таблица 2

Периодизация неолита по Монтелиусу

Культура воронковидных кубков (КВК), наиболее ранняя и значительная из них, распространена от Южной Швеции до Волыни и Буга на Украине, в Молдавии и до Приазовья, соседствуя в Средней Европе с группами родственной культуры шаровидных амфор (KШA) и налагаясь вместе с нею на более обширный ареал архаичной лесной неолитической культуры гребенчатой керамики (КГК). Этнокультурный массив КВК делится на четыре большие территориальные группы: 1) Северная: Дания – Южная Швеция; 2) Западная: Нидерланды – Западная Германия; 3) Восточная: Восточная Германия, Польша, Украина, Белоруссия; 4) Юго-Восточная: Южная Германия, Чехия, Молдавия, Украина. Все их объединяет комплексное хозяйство, основанное на освоенных культурами линейно-ленточной керамики ранних формах земледелия, скотоводства и традиционных видах охоты. Видимо, в период 3000–2800 гг. до н. э. эти праиндоевропейцы создали древнейший в Старом Свете колесный транспорт: изображения четырехколесной повозки, иногда запряженной тягловыми животными, открыты в памятниках культуры воронковидных кубков на территории Польши, Западной Германии и в Приазовье (Сафронов, 1989: 178–179).

Дания – эталон северной культуры воронковидных кубков, здесь выделяют ее три ступени (А, В, С). Ранние локальные группы относятся к начальному неолиту, когда были созданы первые земледельческо-скотоводческие поселения, с находками глиняных «воронковидных кубков» (сосудов с конически расширяющимся кверху горлом, для доения домашнего скота). По мере наступления ступеней В и С появляются также могильники, сначала с плоскими грунтовыми захоронениями, на ступени С начали сооружать длинные и округлые дольмены из массивных валунов, перекрытые гранитными естественными плитами.

Баркэр (Barkaer) в Восточной Ютландии, поселение культуры воронковидных кубков ранненеолитической фазы С, относящееся к безмегалитической североютландской группе культуры воронковидных кубков. Раскопками П. Глоба (1930, 1946–1949) исследована раннеземледельческая деревня с двумя длинными домами, образующими улицу шириной 10 м. Дома столбовой конструкции, до 85 м длины и 6,5 м ширины, поделены на примерно трехметровой ширины помещения; кроме местных артефактов культуры воронковидных кубков найдены два фрагментированных медных украшения (импорт из Европы). На том же месте поселения культуры воронковидных кубков исследованы дома и могилы III в. («римского времени» Дании). Подобное повторное освоение аккультурованных в древности участков не раз наблюдается впоследствии на многих других поселениях, вплоть до эпохи викингов.

В Норвегии культура воронковидных кубков представлена серией единичных находок (в том числе вотивные клады или комплексы «посвящения», а также разрозненные погребения в грунтовых могилах), главным образом вокруг Ослофьорда. Мегалитов практически нет. Находки в целом южноскандинавского облика, возможно, связанные с появлением групп нового населения, оседавшего в необитаемой или слабозаселенной зоне.

В Швецию с началом раннего неолита культура воронковидных кубков проникает с юга и в начале I периода (ок. 3900 лет до н. э.) распространяется до Уппланда, в бассейн озера Меларен (Kihlsted, 1996: 6–7). Многочисленные поселения так называемой культуры Вроа (Vra-Kultur) базировались на хозяйстве, освоившем земледелие и скотоводство, особенно в Сёдерманланде (южной части меларского бассейна). Для культуры характерны тонкообушные и многогранные каменные боевые топоры. Культура воронковидных кубков представлена и на острове Готланд, где открыто поселение (и клад из 16 топоров). В раннем неолите мегалитическая культура с запада распространяется по юго-западной части Швеции. Дольмены этого периода были сооружены в Сконе, Халланде, Бохуслене (пограничной с Норвегией области Южной Швеции).

Средненеолитическая ступень (III по Монтелиусу) в Дании характеризуется расцветом мегалитической группы культуры воронковидных кубков, где ее делят на пять хронологических стадий (I–V). Получают распространение большие дольмены и «коридорные гробницы» (Ganggräber), позднее известны также грунтовые могилы с каменной обкладкой (Steinpackung). Завершается средненеолитическая ступень III в Дании тем, что ок. 2000 г. до н. э. с юга проникают индоевропейские культуры боевых топоров, важнейшая из них – культура одиночных погребений.

Эти культуры относятся к обширному массиву культур шнуровой керамики (КШК), который складывается в период 2500–1450 гг. до н. э. Создавшее эти культуры население специализировалось на лесном пастушеском скотоводстве и охоте. Земледельческий уклад среднего неолита, в пору расцвета, несколько столетий обеспечивавший существование достаточно многочисленных и организованных групп населения (судя хотя бы по трудоемкости сооружения монументальных дольменов, ставших в то время устойчивой культурной нормой), исчерпал, по-видимому, свои ресурсы в условиях все более жесткого и контрастного суббореального климата. Разведение домашних свиней, коз и овец становится все более эффективным, в среднем неолите появляются одомашненные породы крупного рогатого скота. По мере сокращения площади лесов, выжигавшихся под пашни, на безлесых равнинах и склонах формировались пастбища, и скотоводство приобретало растущее значение в жизни оседлых племен. Пастухи-скотоводы и воины были, по-видимому, основным населением культуры шаровидных амфор в конце III тыс. до н. э. (2300–2100). Во II тыс. до н. э. скандинавские пастухи культуры шнуровой керамики, возможно, уже приручили лошадь: по крайней мере, известна янтарная миниатюрная скульптура-амулет этого времени, изображающая стреноженного и пасущегося коня (Froncek, 1974: 88–89).

Скотоводы культуры шнуровой керамики нуждались в более обширном пространстве для осуществления своей хозяйственной деятельности, по сравнению со своими земледельческими предшественниками. Население этого круга культур распространилось из Средней и Северной Европы в Восточную, до Верхнего и Среднего Поволжья на востоке и Финляндии – на севере. В северной и восточной части территории расселения носители этих культур (фатьяновской и др.) были ассимилированы племенами культур ямочно-гребенчатой керамики, то есть растворились в формирующемся массиве финно-угорских народов. В южной и западной части ареала культур шнуровой керамики развитие их продолжалось и привело к формированию народов индоевропейской языковой семьи, северная ветвь которой стала общим предком германцев, балтов (летто-литовцев) и славян.

В начальных фазах этого процесса, видимо, определенное значение имели «выбросы» населения из Южной Скандинавии на противолежащий берег Балтийского моря: так, Жуцевская группа культур шнуровой керамики в Польше впервые очерчивает в Поморье и Нижнем Повисленье компактный ареал узкой прибрежной полосы вдоль Гданьской бухты, Вислинского залива и Куршского залива (до устья р. Преголя в Калининградской области России) (Кухаренко, 1969: 52–53). Скандинавские «мигранты» впервые освоились в Восточном Поморье Польском, где в дальнейшем не раз оседают переселенцы эпохи поздней бронзы – раннего железа (культура лицевых урн), римского времени (Вельбарско-цецельская культура готов и гепидов), эпохи викингов, и позднее с поляками здесь соперничают ганзейские купцы-колонисты, шведы и немцы, до XX в. борющиеся за Trоjmiasto, «Троеградье» Колобжег – Гдыня – Гданьск.

«Этногенерирующая роль» такого локального очага в Поморье Польском обусловливалась природными, геолого-гидрографическими факторами. Морской берег Балтики между Вислой и Одером практически не имеет безопасных бухт, кроме эстуариев этих больших рек. Кашубская возвышенность делит Поморье на Западное (Надодерское) и Восточное (Привисленское). Нижнее Повисленье, с открытой системой речных путей в глубь материка, с одной стороны, удобно для сравнительно безопасной концентрации первоначальных, нередко – разноплеменных, мигрантов; с другой – консолидируясь в этом регионе, новообразованные группы обретают способность к дальнейшей экспансии (в основном на восток, юг и юго-восток, в направлении от Балтики к Черному морю), но в ходе этой миграции в конце концов, в большей или меньшей мере, растворяются в общем потоке поднятых и вовлеченных ими в это движение племен и народов. Со времен шнуровой керамики эта схема, с большими или меньшими вариациями, реализуется в течение бронзового и железного веков. Устойчивость трассы миграций обеспечивал служивший ее основой «Янтарный путь», с Нижней Вислы и далее в Подунавье и на Балканы. Янтарь из ютландских и прибалтийских местонахождений (elektron греков) уже во II тыс. до н. э. составлял парадные ожерелья погребений микенских гробниц ахейской Греции и все последующие столетия, до рубежа нашей эры, был первой, и важнейшей, из статей «северного экспорта» из Скандинавии в античное Средиземноморье.

Миграции вдоль сложившихся древних путей – характернейшая из особенностей жизни древней Европы в эту пору становления первых скотоводческих обществ «древних индоевропейцев», приручивших быка и лошадь, создавших повозки, а затем и боевые колесницы. От Рейна до Волги, от Швейцарии до Финляндии носители культуры шнуровой керамики оставили курганные могильники со скорченными костяками, осыпанными охрой (а иногда – сожжения), в сопровождении боевых и рабочих топоров, стрел, ожерелья из клыков или янтаря, сосуды со шнуровым орнаментом. Пастушеское скотоводство, мотыжное земледелие, все более подвижный образ жизни на континенте на подходе к степной зоне Восточной Европы были дополнены освоением колесницы и упряжной лошади; неизвестные в Скандинавии до эпохи бронзы включительно, эти новации осваивались скандинавскими переселенцами культуры шнуровой керамики в родственной европейской среде и увеличивали динамику этнокультурных процессов.

Культура одиночных погребений (КОП) – IV ступень по Монтелиусу – с 2000 г. до н. э. распространяется по всей Ютландии. Поселения малоизвестны, погребения представляют собою почти исключительно одиночные могилы под курганными насыпями, которые с этого времени становятся все более устойчивой особенностью скандинавского погребального ритуала.

Выделяются три стадии ютландской культуры:

Погребения ниже основания (Untergrab), скорченные (мужские – на правом, головой на запад, женские – на левом боку, головой на восток), в вырытой на материке и облицованной деревом яме, захоронения сопровождает «погребальный инвентарь»: каменные топоры, глиняные сосуды (с оттиском «шнурового орнамента» в верхней части широкогорлого «кубка»), бусы из янтаря.

Погребения на материке (Bodengrab), скорченные и вытянутые на горизонте и перекрытые насыпью кургана, отличаются от предыдущей ступени также сосудами с нарезным «елочным» орнаментом.

Погребения в насыпи (Obergrab), с течением времени начинают сооружать, в процессе постройки курганной насыпи, скрытые в ней «каменные ящики», или большие камеры со входом, и переходят ко вторичному использованию старых мегалитов культуры воронковидных кубков. В керамический набор входят «баночные» горшки со штампованным зигзагообразным орнаментом, кубки и миски, деградирующие формы топоров и кремневые кинжалы (подражающие континентальному медно-бронзовому оружию). Только в этот период из Ютландии культура одиночных погребений проникает на датские острова. Родственная группа одиночных погребений известна в Восточной Голштинии.

Ютландская культура одиночных погребений, на второй стадии развития, возможно, выделила активную группу мигрантов, продвинувшуюся далеко на юго-восток; компоненты этой культуры прослеживаются в Донецкой катакомбной культуре бронзового века восточноевропейской степной зоны. Сложная по составу, катакомбная культура фиксирует важный этап индоевропейского этногенеза. Создатели этой культуры, мигрируя на восток и юг, представляют собой, видимо, первоначальных «ариев», носителей «прасанскрита» и ведической традиции, осевших в итоге своих миграций в XV в. до н. э. в Индии, выделяясь из первоначального, «индо-иранского массива» степных культур Восточной Европы и Южной Сибири (Клейн, 1980, 1987).

Норвегия и Швеция в этот период заняты широко расселяющимся населением шведско-норвежской культуры ладьевидных топоров (KЛT). В Швецию она распространяется около 2000 г. до н. э. из основного ареала своего формирования, Финляндии, с востока (культуры боевых топоров проникли сюда в предшествующие столетия вдоль восточного берега Балтийского моря, оттесняя или смешиваясь с населением культуры ямочно-гребенчатой керамики). Культура ладьевидных топоров быстро осваивает шведское пространство, достигая Норвегии. Памятники культуры ладьевидных топоров – одиночные грунтовые погребения, инвентарь – ладьевидные топоры, толстообушные кремневые топоры, округлодонные сосуды с гребенчатым орнаментом. Поселения редки и незначительны. Видимо, люди культуры ладьевидных топоров вели полукочевой образ жизни, основанный на скотоводстве. Единичные ладьевидные топоры собраны в разрозненных местонахождениях Норрланда вдоль течения р. Торне, однако неизвестны ни могилы, ни стоянки. Миграции этой культуры от Балтики до Атлантики, возможно, связаны и с формированием фатьяновской культуры Средней России (Stenberger, 1977: 103). Группа памятников шведской культуры ладьевидных топоров известна на о. Борнхольм.

В Норвегии культура ладьевидных топоров распространяется вдоль Ослофьорда к Трендалагу. Могилы, керамика, каменные и кремневые топоры типичны для культуры ладьевидных топоров соседней Швеции. Видимо, все эти памятники – следы расселения древнего населения, основанного на земледелии и скотоводстве и распространявшегося все дальше и дальше. Это движение «лесных пастухов» остановило первоначальную экспансию в норвежском пространстве носителей культуры воронковидных кубков. Культуры боевых топоров взаимодействовали с культурами ямочной керамики и сланцевой культурой Трендалага. На следующей ступени усиливается влияние земледельческих культур. В Трендалаге появляются грунтовые могилы и «каменные ящики» погребений культуры боевых топоров, в употребление входят кремневые кинжалы и проушные топоры, в целом прослеживается последовательная экспансия земледельческо-скотоводческого хозяйства.

В средненеолитическое время в Швеции распространяется мегалитическая культура. Помимо Сконе, Халланда и Бохуслена, многочисленные мегалиты (коридорные гробницы, Ganggräber) появляются в Центральном Вестеръётланде – наиболее известный из памятников Фальбюгден (Falbygden), – а также на Южном Эланде. В мегалитических погребениях найдены толстообушные кремневые топоры, двулезвийные боевые топоры. Основой хозяйства оставалось земледелие и скотоводство.

В середине среднего неолита в Швеции появляется новая культурная группа, ямочной керамики, или восточношведских поселений; распространяясь по шведскому побережью, рыболовно-охотничья культура в первую очередь ориентирована на добычу тюленя. Многочисленные стоянки сосредоточены на восточном побережье, в долине р. Дальэльве, на о. Готланд, а также на южном побережье – в Блекинге, Сконе и в меньшем количестве, на западном побережье по Бохуслену. На стоянках Ире, Вестербьерс, Висбю открыты многочисленные грунтовые погребения с костяками, вытянутыми на спине, с обильным инвентарем: толстообушные рабочие (кремневые) и боевые топоры, кремневые наконечники стрел, костяные и роговые наконечники гарпунов и другая рыболовная снасть, кабаньи клыки как подвески-амулеты (шейные украшения), ожерелья из тюленьих и оленьих зубов. Разрозненные, прилегающие к озерам стоянки ямочной керамики распространяются в глубь страны (Alvastra, Östergtland), где обитатели их осваивают также земледелие и скотоводство. Происхождение этой культуры неясно, некоторые черты связывают ее с ранненеолитической культурой Эртебёлле.

Поздненеолитическая V ступень (1800–1500 гг. до н. э. по Монтелиусу) в Дании, Норвегии, Швеции – время сложения автохтонной и эклектичной поздненеолитической культуры. Для нее характерен разнородный погребальный обряд: каменные ящики, одиночные погребения в каменных курганах, грунтовые могилы, вторичные захоронения в мегалитах и даже сожжения. Частично эти памятники синхронны унетицкой культуре ранней бронзы на континенте в Средней Европе, и многие кремневые орудия указывают на отчетливое влияние унетицких форм высокоразвитой медно-бронзовой металлургии.

Поздненеолитические памятники Швеции характеризуются каменными ящиками, нередко крупными, мегалитического типа «цистами», с массовыми захоронениями, частично же – небольшими, с одиночными (или парными) погребениями. Эти формы – повсеместны в Южной и Средней Швеции, так же как на Эланде и Готланде. Поселения незначительны и немногочисленны. В среднешведских ландшафтах, Бохуслене, Халланде, Дальланде, Вестер- и Эстеръётланде, а также Нэрке, особенно на западе, концентрируются двух-трехкамерные каменные ящики, с одним или двумя фронтонными отверстиями, с массовыми захоронениями, не имеющие аналогий в остальной Скандинавии, может быть, как результат воздействия прямого переселения из Западной Европы носителей западноевропейской дольменной традиции (культура СУМ). Распространены кинжалы и вкладышевые составные серпы из кремня, так же как простые втульчатые топоры.

В Северной Швеции в течение эпохи бронзы и раннего железа существует рыболовно-охотничья культура кварцевых и сланцевых орудий. Около 1500 стоянок обнаружено по берегам озер и водоемов, а также по побережью и в глубине Норрланда и далее на запад в гористую зону. Возможно, их оставило саамское население Фенноскандии.

Неолитические группы населения крайнего севера Норвегии, Финмаркена, объединяют обычно в понятии «варангерские находки», охватывающем ряд стоянок по южному берегу Варангерфьорда и в глубине региона. Материалы этих стоянок охватывают период с 2500 г. до н. э. до 800 г. н. э. и делятся на пять фаз: четыре неолитических и пятая – железного века (находки скандинавской эпохи бронзы на севере неизвестны, местное население сохраняло уклад каменного века). Первая фаза «варангерских находок» представляет культуру Комса, вторая – культуру гребенчатой керамики, распространенную в более восточных районах Фенноскандии (до Карелии включительно) и лесной зоны Восточной Европы, третья и четвертая, синхронные позднему неолиту и ранней бронзе Южной Скандинавии, отличаются исключительным использованием сланца для орудий и «асбестовой» керамикой с характерными минеральными примесями. Эта культура асбестовой керамики, также распространенная в более восточном и юго-восточном ареале Фенноскандии, сохраняется и на пятой фазе (к ней относится важнейшая стоянка группы Кьелма, где раскопан ряд остатков фундаментов жилищ). Постройки часто группируются в небольшие поселки. Богатые находки орудий из рога и кости представляют устойчивую охотничью культуру. Обнаружены могилы и скелеты, на неолитических фазах – нордического, в железном веке – саамского облика.

Сланцевая культура скандинавского Севера образует целостный комплекс. Характерно для него использование сланца как сырья для изготовления ножей, наконечников стрел, топоров. Изделия тщательно отшлифованы. В Западной и Северной Норвегии различаются локальные группы этой культуры. В то время как варангер-группа и сланцевая культура в своем распространении удерживают устойчивую северную и северо-восточную ориентацию культурных связей, распространяющийся на север с востока и юго-востока, через Финляндию, культурный комплекс ямочной керамики отличается по характеру и области распространения. Для этого комплекса типичны острия на пластинах (пластинчатые наконечники стрел) и грубая керамика, покрытая узорчатыми оттисками округло-острого («ямочного») штампа (Hagen, 1969: 926).

Этот комплекс, связанный с соответствующими находками в Швеции и Дании, в общем и целом охватывает область Остфольда в Средней Норвегии, достигая на севере Бергена. Видимо, здесь носители ямочной керамики взаимодействовали со сланцевой культурой, образуя смешанное население. Помимо поселений, связанных с прибрежным промыслом, расселение прослеживается и в глубь страны, когда охотничьи группы вдоль рек проникали в горные области. Памятники и находки, прежде всего варангерской группы, но равным образом и остальные отмеченные, указывают на то, что в Северной Норвегии арктические и субарктические морские и тундровые охотники объединялись в крупные социальные сообщества, которые были в состоянии противостоять значительно меньшим сообществам лесных охотников культуры ямочной керамики. В Северной Норвегии субнеолитические группы существовали на протяжении всей эпохи бронзы и до раннего железного века, в Южной Норвегии связи между культурными группами этих периодов слабы и неотчетливы.

Многочисленные и разнообразные наскальные изображения доказывают преобладающее значение охотничьего уклада в каменном веке Норвегии. Они распространены во всех областях страны, однако проявляется эпицентр их концентрации – Трёндалаг – Норрланд. Петроглифы состоят в основном из изображений, выбитых на гладкой поверхности камня; известны раскрашенные красной охрой. Изображается охотничья дичь, северный олень, лоси, медведи и рыбы. В немногих случаях изображены люди и лодки. Изображения объединяются в стилистические группы: первоначальный монументальный натуралистический стиль сменяется мелкими композициями абстрагированно-геометрического характера, приобретая в конце концов совершенно абстрактный вид. Видимо, в культурном отношении это искусство относится к субнеолитической среде и хронологически продолжается до эпохи бронзы, когда испытывает воздействие искусства земледельческих культур Южной Скандинавии.

В неолитическую эпоху Норвегия представляла собою своего рода аванпост, в географическом и культурном отношении выдвинутый к пределам осваиваемого человеком пространства. Появление на юге Скандинавии и продвижение земледельческого хозяйства к Атлантическому побережью Скандинавского полуострова, в район Ослофьорда, происходит под влиянием более ранних земледельческих общностей Средней Европы, связанных с формированием массива племен и культур индоевропейской языковой семьи (этногенезом индоевропейцев). Носители новых форм хозяйства и, видимо, связанного с ними культурно-языкового единства в Северной Европе представлены, главным образом, памятниками ареалов культуры воронковидных кубков и культуры боевых топоров. Смена культур в конечном итоге определялась изменением хозяйственного уклада, диктовавшимся экологическими факторами: земледельческо-скотоводческое оседлое хозяйство, первоначально вызвавшее безусловный культурно-демографический эффект, столкнулось, видимо, с серией локальных экологических кризисов, и в ряде случаев население перешло на (или принесло с собою освоенную ранее на исходной территории) более эффективную на данном этапе модель «пастушеского скотоводства». Конкурирующие группы с этими типами хозяйства порой взаимодействовали и смешивались, сосуществуя с лесными и морскими охотниками и рыболовами иных культурных традиций. В позднем неолите на территории Скандинавии происходит агломеративное смешение различных культурных групп, но в целом удерживается наметившееся разделение Скандинавского полуострова на ареалы саамских (и финских) культур и «прагерманцев» северо-индоевропейской языковой семьи, прочно освоивших юг полуострова, датские острова и Ютландию.

В среде неолитического населения Фенноскандии, Беломорья, Онежского озера зародилось и продолжалось развитие первой из дошедших до нас знаковых систем Севера, замечательного искусства наскальных изображений, петроглифов, запечатлевших сложный мир образов первобытной мифологии племен, прежде всего прафинно-угорского протоэтнического массива. В эпоху бронзы (1400–400 гг. до н. э.) искусство петроглифов распространяется и на соседние регионы, занятые североиндоевропейскими племенами Южной Скандинавии.

1.3. Мореплаватели бронзового века Севера

Петроглифика Фенноскандии сохранила древнейшие изобразительные свидетельства развития первобытного судоходства и мореплавания, изображения байдар, ладей, морского промысла, а в эпоху бронзы – и военных походов на Балтийском и Северном морях (Лебедев, 1989: 142–169).

Наряду с петроглификой в скандинавской культуре бронзового века появляются и другие характерные черты, фиксирующие усложнение структуры духовного мира, очевидно стоящие за ними формы социальной организации, возрастающую активность коммуникаций. Зоны концентрации таких явлений, по-видимому, выступают лидирующими в развитии, а по мере соприкосновения с древними цивилизациями Средиземноморья, вплоть до появления письменных свидетельств, эти области могут быть отождествлены с конкретными племенными территориями. Одна из таких показательных инноваций – ладьевидные каменные кладки (Stenberger, 1977: 198–200; Capelle, 1986).

Воздвигнутые, как и мегалиты предшествующей эпохи, из массивных гранитных блоков, валунов или вертикально поставленных плит и достигавшие иногда десятков метров в длину, они довольно точно воспроизводят очертания и элементы конструкции морских ладей (сопоставимые как с изобразительным, так и с позднейшим археологическим материалом). В Средней и Южной Швеции, на островах Готланд, Эланд, Борнхольм сохранились многие сотни ладьевидных кладок, эта традиция развивалась от эпохи бронзы до эпохи викингов (IX–XI вв.). В некоторых из ладьевидных кладок открыты погребения по обряду сожжения, однако в большинстве случаев они возводились, очевидно, не столько с погребальными, сколько с иными ритуальными и культовыми целями: как места поединков, совершения молитв, жертвоприношений и возлияний, общинных пиров, проходивших словно «на борту» и «за веслами» мифологического Корабля Мертвых (Naglfar «Эдды»), где места экипажа выделены монументальными валунами.

Ладьевидные кладки сооружались на возвышенных участках побережья, нередко в соседстве с могильниками, часто образуя скопления из нескольких и более каменных ладей. Многовековая традиция сооружения и почитания позволяет видеть в них один из осознанно выделявшихся «топохронов» архаических скандинавских культур. Область их наибольшего распространения – о. Готланд, бассейн оз. Меларен в Средней Швеции (Свеаланд в узком значении), а также южношведские провинции Вестеръётланд и Эстеръётланд (в архаической традиции объединяемые в Гаутланд), позднее выступавшие как племенные территории свеев и гаутов (шведов и готов).

Отсюда эта традиция распространилась на острова Западной Балтики и в Ютландию, с этнокультурно родственным населением. Единичные кладки обнаружены также на восточном берегу Балтийского моря, по юго-западному побережью Финляндии, на северном берегу Финского залива, в бассейне реки Пириты, в Эстонии и на Курземском полуострове в Латвии.

Эти памятники свидетельствуют об осуществлявшихся в конце эпохи бронзы (середина I тыс. до н. э.) связях и передвижениях групп населения через Балтийское море. В ладьевидных кладках и связанных с ними погребальных памятниках Финляндии и Прибалтики представлены характерные для культур Скандинавии бронзовые вещи (в частности, бритвы, в том числе с гравированным изображением морской ладьи); в целом эти памятники так или иначе документируют инфильтрацию древнескандинавского населения в инокультурную среду, прафинно-угорскую (прибалтийско-финскую) в языковом отношении, с постепенной ассимиляцией мигрирующих групп, но с периодически возобновляющимися волнами переселенцев примерно в те же районы (Лыугас, 1978).

Бронзовый век на Севере наступает со значительным запозданием по отношению к тому времени, когда в культуру Европы прочно вошло искусство древней металлургии и была освоена медь, чаще других металлов встречающаяся в «самородном» виде, а затем – бронза, сплав меди и олова (или сурьмы, свинца, мышьяка, цинка). При оптимальном соотношении составляющих: 90 % меди на 10 % олова, металл плавится при 700–900 °C (t°^пл меди – 1083 °C).

Искусство металлургии еще в IV тыс. до н. э. освоили народы Южного Ирана и Месопотамии, на рубеже III–II тыс. до н. э. оно распространяется в Малой Азии, Сирии, Палестине, осваиваются богатые рудники о. Кипр (лат. cuprum – медь), центром металлургии и основанной на ней ранней жреческо-мореплавательской цивилизации становится о. Крит. Во II тыс. до н. э. наступает эпоха бронзы Европы.

В это время освоены основные рудники, вокруг которых формируются передовые «горно-металлургические области» (ГМО): Кипр, Крит, Сардиния, Италия, Чехия и Словакия, Южная Германия, Австрия, Венгрия, Англия, Ирландия поставляли медь (в Скандинавии залежи медной руды есть в горах, но освоены они были сравнительно поздно, как Рорэс – крупнейший государственный рудник Норвегии с XVII по XX в.), олово поставляли металлургам Чехия, Англия, Бретань, северо-западные горные районы Пиренейского полуострова.

Металлургия была поставлена на вполне промышленную основу. В Зальцбурге (Тироль, Австрия) древние шахты обслуживали до 40 человек рудокопов и плавильщиков, 60 лесорубов, 20 человек были заняты на работе по обогащению, 30 человек – по транспортировке, а в целом до 150 человек ежедневно обрабатывали четыре кубометра руды, то есть добывали 300 кг меди, расходуя 20 кубометров леса. В Миттенберге (Австрия) изучен металлургический комплекс, в который входили 32 копи до 100 м глубины на протяжении 1,6 км; разработка каждой из них требовала до семи лет, максимальная занятость – 180 человек (в основном поставлявших лес для крепежа и дров), всего здесь было добыто 14 000 т металла, что достаточно для всей бронзовой металлургии Центральной Европы (Монгайт, 1974: 2–7).

Бронзу поставляли в слитках, повсеместно по европейским странам ее разносили бродячие литейщики и ремесленники; так возникло первое в истории «европейское экономическое пространство», «общий рынок» металла и изделий из него. Производство было простым и сравнительно доступным, для костровой плавки слитков требовались несложные глиняные сопла, тигли, и разъемные или односторонние формы (глиняные или каменные, из мягких пород). Первые формы бронзовых изделий получают универсальное распространение, это такие орудия, как плоский топор-пальштаб (с закраинами на рукояти, для удержания) и небольшой, короткий и широкий топор – «кельт», с широкой и неглубокой втулкой на торце (против лезвия), одевавшийся на коленчатую рукоять. Характерный признак культур бронзового века – клады, нередко однотипных и стандартных бронзовых изделий.

Металлургия, ремесло, обмен – принципиально новые формы хозяйства народов Древнего Востока и Европы. Бронзовые орудия облегчали обработку дерева, что, наряду с вырубкой леса под пашню, определило и быстрое развитие строительства, как жилых, так и разнообразных хозяйственных и оборонительных сооружений. В норму входит стойловое содержание скота (стабилизировавшее и увеличивавшее поголовье, в условиях холодных зим). Одомашненные крупные животные (быки и волы) служили как тягловый скот; распространяется пахота деревянным плугом (без металлической насадки, типа рала). Лошадь как транспортное, а затем и верховое животное была известна со времен культур боевых топоров.

Периодизация европейской эпохи бронзы, разработанная О. Монтелиусом на сравнительной типологии бронзовых изделий Скандинавии и Италии, имеет общеевропейское значение. «Периоды эпохи бронзы I–V» Монтелиуса выверены по европейским материалам немецким археологом П. Рейнеке (соотнесшим их с общеевропейскими хронологическими стадиями A – С эпохи бронзы и начальными ступенями A – В следующей Гальштатской эпохи европейской археологической периодизации).

• Период I (1600–1400 гг. до н. э.): плоские топоры с закругленным лезвием, топоры с закраинами, топоры-молоты, треугольные кинжалы, алебарды, короткие мечи, ланцетовидные копья, браслеты и гривны с несомкнутыми концами. РЕЙНЕКЕ А.

• Период II (1400–1250 гг. до н. э.): втульчатые топоры, топоры-молоты, кельты, мечи с восьмикантовым эфесом (дунайского типа), широкие бронзовые гривны – «воротники», браслеты с двойными волютами на краях, булавки с колесовидной головкой, тутулы, ранние двучастные фибулы (проволочные), орнаментация спиральной гравировкой. РЕЙНЕКЕ В.

• Период III (1250–1150 гг. до н. э.): пальштаб и кельт, фибулы с листовидной спинкой, поясные коробочки, геометрическая орнаментация концентрическими кругами, «луры» (бронзовые трубы, массивные музыкальные духовые инструменты), церемониальная «тележка-котел». РЕЙНЕКЕ С.

• Период IV (1150–900 гг. до н. э.): пластические украшения на широких браслетах, фибулы с полукруглой спинкой и дисковидными завершениями, кельты, пальштабы, бритвы с лебединой головкой, железные вещи. Соответствует ГАЛЬШТАТУ А и В.

• Период V (900–650 гг. до н. э.; только Север): расцвет спирального орнамента, пластические украшения очковых фибул, антенные мечи, массивные украшения, бронзовые парадные головные уборы – «шляпы». Соответствует ГАЛЬШТАТУ С.

• Период VI (650–540 гг. до н. э.; только Север): булавки с лебединой шеей, очковые фибулы, «шляпы». Европейский ГАЛЬШТАТ D (эпоха железа).

Территориальная классификация культур Европы бронзового века, разработанная в начале XX в. французским археологом Ж. Дешелеттом, делит Европу на семь историко-культурных зон (ИКЗ): 1) Эгейско-Микенская область; 2) Италийская; 3) Иберийская; 4) Западная (Британия, Бельгия, Франция, Швейцария, Южная Германия, Чехия); 5) Венгерская (Среднее Подунавье); 6) Скандинавская; 7) Уральская (Россия – Сибирь, с особым самостоятельным очагом Прикамья); следует связывать с ними также ближайшие и более ранние горно-металлургические области (ГМО): 8) Кавказа (кобанская культура) и 9) Малоазиатскую ГМО (действующую с XV в. и как первый центр металлургии железа).

Крупнейшие культурные общности Средней и Западной Европы эпохи бронзы – унетицкая и курганная археологические культуры, образовали своего рода «эпицентры» этнокультурного развития больших групп народов и племен Средней и Западной Европы. В эту эпоху продолжается процесс становления индоевропейской языковой общности и деления ее на «ветви», значительное место занимало «доиндоевропейское» население (сохранявшее языки неиндоевропейской семьи, отложившиеся в топонимии Европы), и не всегда можно с определенностью судить об этноязыковой принадлежности той или иной культурной группы.

Унетицкая культура (по местонахождению под Прагой) охватывала шесть локальных подразделений, от Австрии до Великопольши. В своем развитии она проходит две стадии, оказавшие воздействие на культуру населения окружающих территорий.

Ранняя стадия (1800–1550 гг. до н. э.) – грунтовые могильники с погребениями по обряду трупоположения на правом боку в могильных ямах, обложенных деревом, курганы редки (известны «впускные захоронения» в более ранних, энеолитических насыпях западногерманской области), погребенных сопровождает керамика, каменные орудия и оружие, изредка металл (украшения – височные кольца, гривны).

Поздняя стадия (1550–1500 гг. до н. э.), когда на базе земледельческой экономики происходит быстрый рост населения и вызванная им экспансия на соседние территории. Известны унетицкие поселения (наземные столбовые дома 6 × 4 и 9 × 6 м, ограды и валы), полированная (лощеная) керамика, развитое земледелие и скотоводство, бронзовая металлургия (базирующаяся на альпийские, средненемецкие, словацкие источники металла). Характерные типы вещей – плоские топоры с закраинами, треугольные ножи-кинжалы, украшения (булавки, браслеты, гривны с позолотой). Обряд тот же, что в прежней стадии. Население расселялось и жило общинами по 15–20 человек. В это время стабилизируется массовый и устойчивый экспорт унетицкой бронзы в Скандинавию.

Курганная культура – это западноевропейская культурно-историческая область ступеней В и С (по Рейнеке; соответствует II и III периодам Монтелиуса). Курганный обряд погребения позволяет очертить ареал этой культуры от Словакии до Рейна, от Альп до Балтики, она делится на ряд групп. Крупнейшая из них – Среднедунайская (Австрия, Южная Моравия, Юго-Западная Словакия, до Чехии и Силезии), достигает Восточной Тюрингии. Это сравнительно подвижные племена овцеводов, основой хозяйства было скотоводство, его дополняло ограниченное земледелие, бронзовая металлургия.

Основные памятники культуры – курганы с каменными конструкциями и венцами, содержавшие скорченные, а позднее вытянутые погребения в деревянных сооружениях на горизонте или в яме, иногда вместо насыпей сооружали каменные венцы с плоским заполнением, много меморативных кладок (не содержавших захоронений), на позднем этапе культуры появляются погребения по обряду сожжения, в урнах (свидетельство активного воздействия более южных культур полей погребений Среднего Подунавья, Италии, связываемых однозначно с индоевропейским этносом в Европе).

Керамики в памятниках курганной культуры мало. Характерные формы – яйцевидные горшки, чаши, маленькие кубки. Весьма разнообразна бронза курганной культуры, особенно женские украшения: колесовидные булавки, с двойной спиралью, «воротничковые гривны», спиралеконечные браслеты, конические поясные украшения – «тутулы». Мужской инвентарь составляют топоры с закраинами, кинжалы, длинные бронзовые мечи с трапециевидным основанием рукояти, мечи с цельнолитым эфесом.

Важным моментом истории Древней Европы в эпоху бронзы было формирование и экспансия культур полей погребений, отличных от всех предшествующих распространением погребального обряда сожжения (с захоронением в урнах, обычно – в бескурганных грунтовых могильниках). Этот обряд, безусловно связанный с новым комплексом религиозных представлений, пантеоном и мифологией, рассматривается как проявление новой консолидации «древнеиндоевропейского населения», того этнического массива первоначальных «североиндоевропейцев», который стал основой ряда древних народов Европы, относящихся к индоевропейской языковой семье: греков (ахейцев, ионийцев и дорийцев – эллинов), италиков (латинян, умбров, самнитов и др.), иллирийцев, кельтов, иберов.

Мощным импульсом этих расселений было воздействие крито-микенской культуры: возникшие здесь в середине II тыс. до н. э. (XVI в. до н. э.) эталоны вооружения, тактики и организации боя, героические образы победоносных бойцов с очевидностью проявились в усвоении и распространении племенами культуры полей погребальных урн (ППУ) бронзового оружия, прежде всего длинных «мечей-рапир», средства богатырских поединков. Типы мечей, выработанные мастерами и воинами ППУ, распространяются по всей Европе, и чрезвычайно выразительна концентрация их на рубеже XIII–XII вв. до н. э. в доисторической Дании (Pigott, 1973: 146–160, fig. 79, 80, 81).

Культуры полей погребальных урн занимали в XIII в. до н. э. Подунавье, в XII в. до н. э. расселились в Италии, Швейцарии и Южной Германии, Восточной Франции, Центральной Польше, где образуется одна из крупнейших культур полей погребальных урн – лужицкая культура XIII–VIII вв. до н. э. (сложившаяся в эпоху бронзы и продолжавшая свое развитие в раннем железном веке, Гальшатскую эпоху европейской доистории). Основное ее население, видимо, составляли носители иллиро-италийских диалектов индоевропейских языков, а возможно, и древнего этнонима венеты (венеды), в этом регионе позднее наследованного славянами (Мартынов, 1989).

В Центральной и Западной Европе смешение носителей культур полей погребальных урн с курганной культурой дает в итоге новые культурные общности «гальштатского круга», в пределах которого, при переходе от эпохи бронзы к эпохе железа (ГАЛЬШТАТ С и D), из первоначального иллиро-кельтского массива носителей этих культур выделяются и форсированно проходят фазы этногенеза древние кельты (Филип, 1961).

«Северный круг бронзы» (Nordisches Kreis) обычно не расчленяют на археологические культуры, но лишь на периоды: причина – возросшая унификация «нордической» скандинавской культуры, распространение общеевропейских и выработка собственных общескандинавских культурных норм, впервые свидетельствующих о реальном этнокультурно-языковом «северном единстве» нордических прагерманцев (Brøndsted, 1961). Общескандинавской особенностью этой прагерманской нордической культуры эпохи бронзы становятся порою монументальные (до 3–5 м и более высотой) курганы со сложными каменными конструкциями (венцами, платформами, внутренними насыпями) (Becker, 1966: 267–269; Hagen, 1869: 928–930; Stenberger, 1969: 1256–1259).

В погребальных памятниках ранней бронзы периода I обычны захоронения в каменном ящике или дубовой колоде (дубильные вещества прекрасно сохраняют ткани, одежды), мужчин – в туниках и шерстяных плащах, конических войлочных или шерстяных шапках, женщин – в шерстяных юбках, жакетах с короткими рукавами, с сеткой на волосах.

В период II северной бронзы (по Монтелиусу) характерны высокие курганы 2–4 (до 5) м, диаметром от 15–25 до 40–50 м, со следами пахоты в основании насыпи, оградой из больших камней (или столбов). Курганные насыпи – каменные (на континенте преобладали земляные), их ставили на прибрежных возвышенностях, открытых к морю. Нередко, особенно в Сконе, можно отметить, что курганы расставлены на высоких мысах, от открытого морского побережья в глубину фьордов, в визуальной взаимосвязи, словно маркируя путь мореходов в гавани и к поселениям прибрежных долин. Нормой, по-видимому, становится ситуация, когда на гранитных вершинах «коренного берега» скандинавских долин ставились каменные курганы, словно оберегающие заселенный и освоенный край; по основанию склона гранитного берега, на высоту в один-два человеческих роста, размещались тянувшиеся на десятки и сотни метров «изобразительные полотнища» петроглифов, а дно долины, образованное обильными и плодородными отложениями намывных лессовых почв, занимало аккультурованное пространство пастбищ и пашен, с размещенной на береговом склоне и достаточно стабильной селитьбой первобытных «ферм», усадеб, bo, bu (ср. слав. бы-ти), состоящих из деревянного дома столбовой конструкции, с оградой и хозяйственными постройками, хлевом, амбаром и пр. Такой «крестьянский двор» нордической культуры бронзового века по данным раскопок восстановлен у крупнейшего местонахождения южношведских петроглифов Танум (Tanum) в Сконе.

Период III характеризует появление обряда сожжения, постепенно распространяющегося, очевидно, под воздействием культуры полей погребальных урн. Традиционное устройство курганных могил, однако, при этом не меняется, монументальные насыпи продолжали сооружать на возвышенностях побережья и над долинами, на скальных вершинах, склоны которых покрыты петроглифами.

Периоды IV–VI – это время усиливающегося влияния на нордическую культуру среднеевропейской культуры полей погребений: распространяются биконические урны с остатками сожжений и скромным по составу инвентарем (бритвы, булавки, фибулы, пинцеты), иногда подхороненные в старых курганах. Появляются плоские и широкие курганы с кольцом из камней. Сравнительно широко представлены поселения первобытных земледельцев и скотоводов, которые можно рассматривать как архетип заселения Скандинавии для последующих периодов, что нередко (как в Хельгё в Швеции) подтверждает и преемственность археологических памятников, маркированных топонимами «Бу» (Reisborg, 1988: 100–103; Ambrosiani, 1988: 14–19).

Начало эпохи бронзы Севера (1500–1400 гг. до н. э.) связано, безусловно, с влиянием среднеевропейской унетицкой культуры на юге Скандинавского полуострова, а также британско-ирландской – на юго-западе Швеции. В середине II тыс. до н. э. металл достиг Скандинавии в таком количестве, что стала возможной самостоятельная обработка (подражания бронзовым изделиям видны уже в кремневых изделиях позднего неолита). Двухчастные литейные формы из жировика с вырезанными в них, иногда сериями, однотипными изделиями появляются в Северной Зеландии, в поздней бронзе они распространяются на Фюнен и другие датские острова, восточное побережье Ютландии; через Сконе бродячие ремесленники разносят навыки и изделия металлургии по остальным заселенным областям Скандинавии; известен ряд случаев, когда литейные формы точно совпали с изготовленными в них изделиями, найденными археологами в других местах и на много десятилетий ранее (или позже): особенно характерно это для массовых видов орудий труда, таких как топоры-кельты (Ronne, 1996).

Металлические вещи входят в употребление, при сохранении кремневых кинжалов, наконечников копий, резцов. Сохранялись на протяжении всей эпохи бронзы и мелкие кремневые ножи, скребки, тонкооббитые и ретушированные наконечники стрел, каменные проушные топоры (порфировые). Металл достигает Южной Швеции и распространяется оттуда по соседним территориям до Средней Швеции. Самостоятельный очаг металлургии в конце эпохи бронзы возник даже в северной сланцевой культуре.

О размахе устойчивых связей можно судить по таким находкам, как бронзовые кривые мечи из Norre, Heda, Эстеръётланд, и Knutstorp, Сконе, саблевидные, с линейным орнаментом. Монтелиус оценил их как импорт из Египта (позднее еще один найден на Зеландии, Roerby). В Европе подобные формы неизвестны. Парадное, безусловно передневосточное по своим формам, оружие (такие мечи известны на Древнем Востоке еще в III тыс. до н. э.) украшено орнаментацией европейского стиля (средне- или северноевропейского). Может быть, местом изготовления скандинавских находок была горно-металлургическая область Семиградья в Румынии и близкие области.

Сконе – исток металлургии Швеции. Наиболее заселенными и развитыми в это время были области южного и юго-западного побережья Скандинавского полуострова, Халланд и Бохуслен, затем долина Мелар в Средней Швеции и о. Готланд. Повсеместно в заселенных областях известен обильный импорт среднедунайской курганной культуры.

Курганы нордической культуры эпохи бронзы внешне неотличимы от скандинавских курганов железного века и, видимо, равны им по численности в Скандинавии: курганный обряд, особенно сооружение монументальных насыпей для вождей, родоначальников, глав семей, становится с этой поры устойчивым архетипом скандинавской культуры вплоть до эпохи викингов. Такими же архетипами становятся и наборы дорогого, парадного и церемониального вооружения, в первую очередь – длинные бронзовые мечи, «оружие героев» гомеровской Греции ахейского эпоса. Микенское время Скандинавии – это постоянная связь и влияние континента.

Центр нордической культуры бронзового века в Дании и Сконе, составляющих в эту эпоху единую историко-культурную зону, испытывает микенское влияние в наибольшей степени. Отсюда импульсы и образцы распространяются в Швецию и Норвегию. Меч, копье и топор – важнейшее оружие эпохи бронзы, шведские типы полностью соответствуют датским, хотя количество их существенно меньше. Для элитарного оружия характерны цельнолитые рукояти овального или круглого сечения со спиральным орнаментом, элегантно изогнутые контуры клинков, затем рукояти из иных материалов (дерево, кость, рог) на черенке. На фоне устойчивых местных традиций выделяются и чужеродные формы, такие как меч с восьмикантовой рукоятью (известно 10 экземпляров) из болот Сконе, видимо, импорт из историко-культурной зоны Вюртемберга – Баварии – Австрии. В набор оружия входят бронзовые листовидные наконечники копий, топоры с коленчатой рукоятью.

Инновация бронзового века, которая также с этой поры становится устойчивой особенностью скандинавской культуры, – это бронзовые застежки, фибулы, снова устойчиво связывающие Скандинавию с античной Грецией и особенно Италией. Принцип «английской булавки» из медной проволоки дал чрезвычайное разнообразие форм. Ранние фибулы оснащались «спиралевидными головками», плоской овальной «спинкой», и эти детали позволяли чрезвычайно разнообразить типы и орнаментацию эффектных и престижных металлических украшений, мужских и женских.

Клады и жертвы – еще одна устойчивая традиция нордической культуры эпохи бронзы. Распространенным предметом сакрального жертвоприношения (в воды священного водоема, озера или болота) были бронзовые топоры (что указывает на устоявшийся культ «божества топора»). Образ такого безымянного бога, видимо, передает бронзовая статуэтка из Скогсторпа (Skogstorp), Сконе (подобная статуэтка божества известна и из находок в Дании). Бог в рогатом шлеме, одна рука прижата к груди, другая (поднятая) обломана, но, судя по рисунку XVIII в., в ней бог держал поднятый двулезвийный топор. Известна также парная к этой статуэтка с топором в левой руке. Двое мужчин, держащих один топор, может быть, передают неизвестную нам мифологему складывающегося древнесеверного пантеона. Собственно, то же относится и к остальным загадочным произведениям нордической мелкой пластики, как и антропоморфным персонажам петроглифов.

Штоккхульт (Stockhult), крупнейший из кладов ранней бронзы в Сконе, состоял из сложенных под камнем мужских и женских вещей (тутулы, воротничковые гривны, топоры), а при них были уложены и бронзовые фигурки в «шляпах» с отверстиями, вероятно для рогов ритуального головного убора, такого, как шлемы, найденные в Виксэ (Дания). Статуэтки снабжены штырями на подошвах для крепления. Составные, с сочленениями, ноги, как и грубое членение туловищ указывают, возможно, на связь бронзовой мелкой пластики с крупномасштабными деревянными идолами (известными, по описаниям, для значительно более позднего времени, в основном эпохи викингов). Назначение этих маленьких идолов (божественных близнецов?) остается неясным, как и популярной в северной бронзе фигурки женского божества, подбоченившегося, с шейной гривной и в длинном платье (может быть, Nertus «Германии» Тацита), и других, порой предельно лаконичных (Javngyde, Horne из Дании), порой – акцентированно выразительных в своей ритуальной жестикуляции (Fardal, там же) безымянных божеств, «строгим оком» взирающих на мир (Arrhenius, 1987). Неясна и семантика, да и точное происхождение великолепной бронзовой культовой четырехколесной повозки (общей длиною 0,6 м) с золоченым солнечным диском (диаметр 21 см), с изображением лошади (опирающейся на третью ось с дополнительной парой колес), найденной в Трундхольме (Дания); культовые вещи этого круга известны в иллирийских культурах полей погребальных урн. С периода II повсеместно в Дании распространяется обычай сожжения мертвых и становится господствующим в датской нордической культуре периода III эпохи бронзы, что говорит об усилившемся влиянии, может быть, с инфильтрацией мигрирующего населения, круга среднеевропейских культур полей погребений.

В позднем бронзовом веке Ютландии – Сконе (периоды IV–VI, 1000–500 гг. до н. э.) усиливается влияние культур полей погребений и западноевропейского гальштата, вступивших в «железный век» и взаимодействующих с местной традицией, особенно проявляющейся в керамике и литейном мастерстве локальных групп Ютландии.

Господствующий обряд – урны с сожжениями и скудным инвентарем, часто вторичные в старых курганах, низкие плоские курганы появляются на Борнхольме. В периоде VI повсеместно, хотя и изредка, распространяются бескурганные грунтовые могилы с так называемыми ямными сожжениями (Brandgruben). Нордическая культура Южной Скандинавии адаптируется к культурным нормам «прагерманских» культур континента, обособляющихся от исходного «древнеиндоевропейского массива» культур полей погребений, и ютландская археологическая культура развивается в эпоху железа как одна из поздних локальных групп североевропейских культур полей погребальных урн.

При этом по-прежнему повсеместно распространены клады, часто они состоят из наборов женских украшений (шейных гривен, фибул, браслетов), исключительно в кладах известны луры: свыше 20 случайных находок, в основном с островов, сосредоточены в Национальном музее Копенгагена, но луры найдены также в Швеции и Германии (Мекленбургская культурная провинция Балтийского побережья). В кладах появляются серии италийских золотых чаш, бронзовые сосуды и круглые орнаментированные церемониальные щиты. Таким же ритуально-церемониальным оружием и атрибутом вождей-жрецов были загадочные «рогатые шлемы» из Виксё (Viksoe).

С датско-сконийской историко-культурной зоной нордической культуры тесно связана ближайшая часть Германии вдоль южного побережья Балтики: эпоха бронзы представлена здесь погребениями, кладами, случайными находками, в период I сосредоточенными исключительно в Юго-Восточном Мекленбурге, зоне унетицкого влияния; в период II повсеместно распространяются нордические формы вещей северного круга; в период III, по мере нарастания южногерманского воздействия, обособляется Мекленбургская культурная провинция (наряду с другими германскими). С датскими древностями ее сближают клады бродячих ремесленников и жертвоприношения металлических вещей (украшений, оружия, орудий) в древних водоемах («болотные находки», Moorfunde), специфическая с этого времени черта нордической культуры Европейского Севера.

Социальный уклад Мекленбургской провинции нордической культуры определяют как «зажиточных крестьян-воинов (Bauern-Krieger)»; в основе своей то же можно отнести и к населению остальных территорий Скандинавии (Feustel, 1972: В 9). Социальная дифференциация этого общества безусловна: одиночные большие курганы и курганные группы высшего слоя знати требовали кооперации значительного числа людей, составлявших иерархически выстроенные общины и группы (роды и семьи). Погребальные ритуалы Мекленбурга свидетельствуют и о единстве со Скандинавией в сфере обрядов и верований: ингумации под курганами из камней и земли, каменные ящики или обкладки, деревянные гробовища, погребальные камеры. С периода III, как и в Дании, распространяется сожжение, урны появляются сначала в курганах, а потом образуют «поля погребальных урн», объединяющие Мекленбург и Ютландию с «германской прародиной» ареала ясторфской культуры железного века (VIII–VI вв. до н. э.).

Бронзовый век Швеции представлял собою отчасти – составную часть (в Сконе), в основном же ближнюю периферию датско-сконского региона нордической культуры. Безусловно при этом, что в Швеции эта культура формировалась на местной поздненеолитической основе. В Сконе и Халланде распространены курганы с захоронениями в каменных ящиках или дубовых колодах, в остальной Южной и Средней Швеции – каменные насыпи над каменными ящиками (цистами) длиной в человеческий рост, часто с мощными каменными оградами (особенно на Готланде).

С периода III распространяется и в последующие периоды господствует обычай сожжения.

Шведские курганы из камня и земли – прямое продолжение поздненеолитических традиций – в периоды ранней бронзы достигают монументальных размеров, располагаясь на высоких открытых местах. Акценты в мягких ландшафтах Дании, Сконе, Южного Халланда или на скальных вершинах севернее Сконе, вдоль побережья Бохуслена, сохраняли «топохроническое» значение для всех последующих поколений, организуя земледельческие ландшафты. Иногда курганы составляют ряды (в Сконе). Каменные курганы поставлены в эту эпоху по побережью Готланда.

Климат наступавшего, современного субатлантического периода был на 2–3 градуса теплее нынешнего; сравнительно благоприятные природные условия, в сочетании с достижениями металлургии, обмена, трансъевропейских внешних связей способствовали стабильному подъему и процветанию общества. Мощные монументальные насыпи с могилами племенной элиты, многочисленные и дорогие ритуальные клады, наскальные изображения формируют образ культуры с развитым культом мертвых, однако при этом она базировалась на прочном жизнеобеспечении. Социальные различия бесспорны, хотя и не создают видимого внутреннего напряжения. Век за веком, период за периодом укрепляет свои позиции богатый высший класс, весьма вероятна самостоятельная и значительная позиция жречества, низший класс составляли достаточно многочисленные и организованные свободные общинники, вероятно, имелись и рабы. Особым был статус специализированных ремесленников, прежде всего литейщиков. Прагерманский нордический этнос был, видимо, организован в племенные союзы или малые государства, неизвестные нам по именам и названиям, но возглавлявшиеся династиями авторитетных вождей. Большое значение имели религиозно-культовые связи, вероятно замыкавшиеся на почитание богов-покровителей, различавшихся по местностям и по функциям в пантеоне.

Кивик (Kivik) в шведском Сконе, один из крупнейших курганов Скандинавии бронзового века, известен науке с 1748 г. Каменная насыпь диаметром 75 м достигала значительной высоты (сохранившаяся – 3,5 м), в центре был устроен огромный каменный ящик (циста), 3,25 × 1 × 1,1 м. Длинные стороны выстроены из квадратных плит, покрытых изображениями симметрично сгруппированных фигур. Курган был в древности разграблен, содержимое неизвестно, реставрирован он в 1932–1933 гг. В XVIII в. петроглифы стен гробницы Кивика считали изображением римского триумфа в Сконе, позднее – финикийским памятником первых средиземноморских мореплавателей, добиравшихся до Британии, «Оловянных островов» (Кассидерид эллинской традиции). Между тем весь строй этих образов, с многочиленными параллелями в наскальных петроглифах, безусловно нордический: симметричные «солнечные колеса», два корабля, два топора, две лошади, ритуальная процессия, трубачи с лурами, барабанщики, восемь фигур вокруг котла, люди вокруг лошадей (которых ведут?) и огромной птицеобразной фигуры. Двухколесная боевая колесница напоминает греческие и южноевропейские изображения. Датировка памятника затруднена, но, безусловно, он относится не к раннему, а к среднему или позднему бронзовому веку Скандинавии.

Холм короля Карла (Kung Karls backe), Сконе (близ Мальмё), также один из крупнейших исследованных каменных курганов эпохи бронзы, 3 м высоты, 25 м диаметром. Примерно в центре – древнейшая могила из бревен длиною 1,5 м, перекрытых каменной кладкой, среди остатков кремации на дне могилы найдена двуспиральная фибула и два спиральных перстня ранней эпохи бронзы. Позднее на вершине кургана поставили деревянный гроб 2,8 м, и курган был досыпан. В этом верхнем погребении – только сожженные кости.

От Сконе до Уппсалы, распространяясь вдоль побережья, утверждается в Швеции эта нордическая традиция с обилием золота (в аппликациях бронзовых изделий, а позднее и в виде золотых вещей), погребениями могущественных вождей под монументальными курганами. Оружие – по-прежнему длинный бронзовый меч и копье. В типологии, стилистике, орнаментации (циркульным и линейным узором) видно устойчивое датское влияние. Того же круга – единственный в Швеции бронзовый щит (Nackhalle, болотная находка в Халланде).

Весьма показательный артефакт нордического круга бронзы – так называемые «кельты меларского типа», получившие название по первым находкам и, безусловно, производившиеся в долине озера Меларен в Средней Швеции, но распространенные от Финляндии до Урала. Исходные формы этих изделий – лужицкие, общее направление связей: Средняя Европа – Скандинавия – север Восточной Европы, где по их трассе прослеживается так называемая «аландо-камская труба» древних коммуникаций внутри формирующегося финно-угорского миpa (Tallgren, 1928). Столь же характерны нордические плоские бритвы со спиральной ручкой или фибулы «борнхольмского типа» с листовидно-ромбической спинкой, типично скандинавские массивные многорядные «воротничковые гривны» (halskragen).

Поздняя бронза, периоды IV–VI нордической культуры в Швеции, характеризуется последовательным распространением, а затем господством сожжений. Вторичные захоронения урн и остатков кремации помещаются в старых курганах и каменных насыпях или под низкими земляными насыпями, которые в конечном счете сменяются классическими грунтовыми полями погребений. Об устойчивости общественной структуры при этой смене обряда свидетельствует рост западноевропейского импорта: привозные бронзовые сосуды, золотые чаши из Boberg и Mjovik (Халланд и Блекинге). Если в Дании найдено около 40 золотых сосудов, в Швеции известны всего два, южного проихождения (исходный адрес этого импорта возможен вплоть до Италии), в Германии – 20 таких сосудов (клад Эберсвальде), по происхождению, скорее всего, все они среднеевропейские, хотя в древностях Европы и неизвестны такие сосуды нордического типа. Не исключено, что уже в эту эпоху чужеземные мастера работали «на заказ» северной знати, сообразуясь с ее вкусами и стилистическими требованиями, как примерно в эти же столетия греческие ремесленники работали для кельтов (серебряный кратер из Викса во Франции) или скифов Северного Причерноморья (классические курганы «Царской Скифии» Чертомлык, Солоха и др. с «золотом скифских царей» и серебряной торевтикой со сценами скифского эпоса и мифологии).

Этим временем поздней бронзы датируется крупнейшая из монументальных насыпей Швеции, Курган конунга Бьёрна (Kung Bjorn Hog) в Хага (Haga) близ Уппсалы, сакральной столицы свеев; именно по нему получил свое прозвище конунг Бьёрн Курганный (Bjorn vid Haugen), современник Ансгара. Курган, на котором в эпоху викингов восседал и отправлял суды и обряды конунг, имел высоту 9 м, диаметр 50 м и долгие века служил водным навигационным ориентиром. Под насыпью скрывалось богатое погребение по обряду сожжения, датирующееся IV периодом шведской эпохи бронзы: в камере из дубовых бревен, перекрытой внутренней каменной насыпью, находилось гробовище длиной 2,5 м и в нем – останки и вещи, бронзовый меч с золотой обкладкой, позолоченные украшения и туалетный набор (Almgren, 1981).

Переход к традиции полей погребений охватывает 800–400 гг. до н. э., одновременно маркируя границу эпохи бронзы и железного века (при безусловной этнокультурной непрерывности, как в лужицкой культуре Средней Европы, в недальнем соседстве на территории Скандобалтики, к югу от Балтийского моря). Расцвет нордической культуры этого времени, при смене обряда, понятен по кладам и жертвенным находкам с преемственно изменяющимся составом вещей. Развиваются, на предшествующей типологической основе, усложненные «барочные» формы вещей, распространяется новый стиль орнаментации, линеарный или «волнисто-ленточный».

Могильники традиции полей погребений закладываются обычно в стороне от старых, но иногда и поблизости. В областях севернее Сконе распространенный вид могилы – урны под низкими земляными или каменными насыпями (как позднее в ютландской группе культуры Ясторф, бесспорно германской в этноязыковом отношении). В Сконе и прилегающих с запада и юга областях для этого времени типичны классические поля погребальных урн (иногда с каменными обкладками погребального сосуда, помещенного в неглубокую ямку могилы).

Асбю (Asby) в Средней Швеции – крупнейшее из исследованных ранних полей погребений (около 50 могил). Низкие насыпи с каменными венцами обычно отмечены в центре невысокой стелой bautasten («воздвигнутый камень» из необработанного, узкого и высокого куска гранита), с южной ее стороны под насыпью лежат сожженные кости и вещи кучкой.

Симрис (Simris) в Сконе – один из важнейших могильников Южной Швеции, действовавший в течение ряда веков, начиная с эпохи бронзы. Начальная фаза представляет собой поле погребальных урн, окруженных каменными венцами. Инвентарь сравнительно скромный, включает только так называемые «туалетные наборы» (пинцеты, бритвы, булавки), зато обилие оружия этого времени отмечено в кладах (как и для следующего периода). Поля погребальных урн эпохи бронзы – раннего железа характеризуют переходный период начальной истории Скандинавии, по завершении которого первые имена северных племен появляются в исторических источниках и на арене античного греко-римского мира.

Этим же временем в Швеции датируется свыше 15 домковых урн, погребальных сосудов, имитирующих круглую хижину (10 из них – на Готланде, 4 – в Сконе, 1 – в Смоланде), интересных тем, что подобный обряд известен в Польском Поморье, в Средней Европе и этрусской Италии, указывая еще на одну линию «трансконтинентальных связей» северных племен Скандобалтики. В следующий период вместе с домковыми появляются еще более своеобразные и характерные лицевые урны той же традиции, распространяющиеся по линии Этрурия – Гарц – Дания / Сконе – Борнхольм / Готланд (в Дании – лицевые урны кимврского типа) – Восточное Поморье Польское (поморская культура лицевых урн).

Ладьевидные выкладки как типичный памятник нордической бронзы в особо высокой концентрации сосредоточены на о. Готланд (из 300–350 кладок исследовано 30, т. е. не более 10 %), традиция развивается от средней бронзы к переходному периоду из бронзового в железный век. Эти сооружения достигают длины до 45 м, обычно – от 6 до 20 м. Распространение вдоль побережья – в Сконе, но равным образом и на о. Эланд, и через море – в Прибалтику, начиная с о. Сааремаа, – подтверждает не только семантическую, но и функциональную связь этих сооружений с началом нордического мореплавания.

Клады и сокровища нордической культуры Швеции делятся на «мужские» с мечами и ансамбли украшений, сосудов, туалетных вещей («женские»), как в Биллеберга (Billeberga) в Сконе. Известнейшее из «жертвенных мест» Средней Швеции (в провинции Нэрке) – обнаруженный в Хассле (Hassle) клад у ручья, где в 1936 г. были найдены греческий бронзовый котел, два италийских рифленых бронзовых ведра, 12 больших бронзовых пластин (обкладок) и два гальштатских меча (изогнутых, может быть, в ритуальных целях). Общенордический облик элитарной культуры дополняют находки массивных горнов – лур (семь экземпляров, против датских 20 целых и 30 фрагментированных), первые детали снаряжения всадников (бронзовая узда в Annelov, Сконе), равно как первые изображения человека верхом. В кладе на Готланде Eskelhelm вместе с солярным диском лежала узда с железными псалиями, то есть упряжь для повозки, и в целом, видимо, клад составляли детали церемониальной колесницы (на пару лошадей). Позднее традиция использования таких ритуальных повозок эффектно проявится и в археологических, и в письменных античных источниках (Тацит). Наряду с ритуальными сокровищами широко представлены были заготовки сырья ремесленников, своего рода «клады металлолома», как и литейных форм, инструментов, заготовок и полуфабрикатов изделий.

По сравнению с Южной Скандинавией и даже Средней Швецией Норвегия бедна находками бронзового века, 600–700 предметов нордической культуры характеризуют в то время страну как отдаленную периферию северного мира. Вещи в погребениях и кладах встречаются в области неолитической земледельческой оседлости. Развитие и смена типов идет в тех же формах и темпах, что и в остальной Скандинавии. Среди находок есть первоклассные. Много импорта, но есть и определенно местные изделия. Западная Норвегия тяготеет к Дании, Трёнделаг – к южноскандинавской области, причем в Восточной Норвегии наиболее эффектны находки поздней бронзы.

Петроглифы – наиболее характерная черта норвежского бронзового века. Стилистически и территориально они близки шведским, сосредоточены в сельскохозяйственной области восточнее Ослофьорда и южнее (Lista – Rogaland). Кроме того, давняя концентрация петроглифов наблюдается в Трёнделаге, контактной зоне с субнеолитическими культурами (то же прослеживается и в Восточной Норвегии, а также по побережью Западной Норвегии). Основным очагом петроглифического искусства эпохи бронзы является Южная, отчасти Средняя, Швеция, прежде всего – Сконе и Бохуслен (прибрежная полоса юго-запада Скандинавского полуострова).

Петроглифические композиции образуют многометровые ленты с сотнями и тысячами изображений; за десятилетие деятельности специализированной службы охраны наскальных изображений как объекта Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО в 1990-х гг. количество выявленных местонахождений только в Бохуслене выросло на два порядка и исчислялось тысячами; обработка скальной поверхности береговых склонов речных и прибрежных долин, видимо, была устойчивой и значимой культурной нормой нордического бронзового века (Melander, 1976).

Простейшие из изображений, чашечные углубления («мельницы эльфов»), известны не только на скальных «полотнах», но и на отдельных валунах, их наносили как в предшествующие, так и в последующие времена. Образы петроглифических композиций неолита, лесные и морские животные, ранние формы лодок в эпоху бронзы дополняются и сменяются более сложными и емкими, выражающими реалии и представления высокоразвитой во всех отношениях культуры. Среди наиболее значимых – сцены пахоты упряжкой пары волов или быков, запряженных в сложносоставное деревянное рало. Одна из таких композиций включает «Священного Пахаря» с поднятой в руке цветущей «Золотой ветвью» (Фрэзер, 1980) и церемониальным оружием; акцентированная эрекция ассоциирует это изображение с более поздними скульптурами и описаниями Фрейра, бога плодородия в пантеоне эпохи викингов. Он или его высокоавторитетный предшественник (смена поколений богов, ванов и асов выразительно описана позднее в «Эдде») – один из центральных персонажей петроглифических композиций.

Бог Копья, обычно акцентированный также эрекцией и особо высоким ростом по сравнению с окружающими персонажами, может ассоциироваться с позднейшим Одином (вооруженным копьем Гунгнир). Иногда копьеносец поднимает над головой два копья, в обеих руках. Точно так же, двумя руками, вздымает свой атрибут – гигантскую палицу – Бог Топора, иногда изображены целые процессии «секироносцев», причем топоры в два раза превышают размеры людей, вздымающих это оружие, принадлежащее или посвящаемое Громовержцу, Тору «Эдды». Сцены «Священного брака» (единственные, в которых фигурируют женщины), горнисты с огромными «лурами», воители в «рогатых шлемах», двухколесные колесницы (обычно в горизонтальной проекции, при том что упряжные лошади изображены в профиль) с «невидимым ездоком», очевидно божественного характера (не подлежавшего изображению), – в целом, бесспорно, иерархически организованные ритуалы и пантеон достаточно часто ассоциируются с образами, мифами и именами «Эдды». Однако крýгом мифологем, известных по поэзии эпохи викингов, ассортимент северных петроглифов не ограничен. Солнечный диск, иногда – всего с двумя лучами-руками, может обрести аналогии и интерпретации в шиваистской символике индуизма. Спиральные диски вздымает в руках неведомый Солнечный Бог. Полулунные рога ассоциируются с культом Священного Быка, Минотавра Крита.

Батальные сцены в равной мере могут относиться и к мифологии, и к эпосу нордических племен. Вооружение соответствует артефактам, а воинские процессии и единоборства выстроены с обрядовой торжественностью. Еще более многозначным и самым массовым, подчиняя своей ритмике размещения, порою, всю композицию «полотнища» петроглифов, в разнообразии вариаций и сочетаний развертывается самый распространенный мотив шведско-норвежских наскальных изображений, образ корабля.

В развитой норме это – корабль с командой, от трех человек до двух-трех десятков (дюжин) и более воинов-гребцов. При разноформатности изображений корабли однотипны; конструкция, наметившаяся еще в неолитических петроглифах, развернута во множестве вариаций, но непременно имеются симметричные «сдвоенные штевни», где нижние фиксируют конструкцию килевого бруса, а верхние, круто вздымаясь ввысь, могут быть увенчаны головами животных (и не только рогатых лосей). Шпангоуты и другие детали говорят о глубоком знании и внимании к судостроительному делу. Также реалистичными кажутся и отношения экипажа; от пары-тройки рыбаков (напоминающих об эддической «Ловле Мирового Змея Тором») до многочисленной команды, где нередко выделен ростом Stóre Maðr, дословно «большой человек», stóremaðr эпохи викингов, сторманн (штурман). На гребном корабле (а парус, бесспорно, неизвестен и много веков после «эпохи петроглифов»), когда весь экипаж сидит спиной к форштевню, только кормщик не просто рулит, но и видит маршрут движения, и задает ритм работы гребцов.

Суда выстраиваются порой в боевом порядке флотилий, сходящихся для сражения, нередко – вытянуты караванами, подчиненными движению флагмана. Наряду с композициями, не вызывающими сомнения в «милитаристическом реализме», есть и безусловно ритуализированные сцены, с мифологическими персонажами, поднимающимися над командой, со своими божественными атрибутами. Иконография некоторых сцен не вызывает сомнения в том, что изображен Корабль Мертвых, так же как в других случаях имеет место Солнечная Ладья Божества.

В системе внешних связей Северного мира Скандобалтики в пору расцвета нордической культуры эпохи бронзы истоки многих из этих образов петроглифики правомерно искать в отдаленных культурах, вплоть до Древнего Египта (где отдельные соответствия, безусловно, имеют место), с еще большими основаниями – в этрусской Италии, источнике многих новаций северной культуры, проявившихся и в металле, и в погребальном обряде археологических памятников Скандинавии.

Трассы связей, на юг – из Повисленья в Гарц, зону Альп и с любого из перекрестков – в Италию или Подунавье, равно как выходы с «Янтарного пути» по Висле на Дунай, Балканы, в эгейскую Грецию, морские связи Северным морем (вполне доступным для каботажного плавания) от Норвегии до Британии и Галлии в богатый и динамичный мир кельтских племен Западной Европы были определяющими для нордических культур Северного круга. Кроме того, они располагали и опытом контактов, направленных на Восток, не только вдоль тундровой зоны Финмаркена, но и по налаженной в ареалах таежных племен «аландо-камской трубе» сухопутных коммуникаций. Потенциальная роль Балтики как «Средиземного моря Севера» определяется именно в эпоху бронзы. Вполне возможны, и даже достаточно документированы (нордическими артефактами, ладьевидными кладками, каменными курганами, петроглифами Карелии-Беломорья) и первые опыты реализации этого потенциала, стабильного мореплавания через Балтику, по крайней мере, к ближайшим островам и побережьям Финляндии и Эстонии, через Аланды и Моонзунд (с берегов «островной земли» Сааремаа в ясную погоду виден Готланд).

Типологически именно к этому времени относится форма организации морского дела, когда экипажи гребных судов впервые объединяются в собирательном термине *ruth (rotaz), от др. – сев. roar – грести. Более того, именно в это время и в этих условиях, при достаточно постоянных контактах нордических прагерманцев с прямыми предками прибалтийских финнов, возможен и закономерен переход ruth – ruotsi, с постепенным закреплением сохраняющегося доныне значения финского ruotsi – шведы, ближайшие скандоязычные соседи (Лебедев, 1999а: 202–204).

Гребное мореплавание эпохи бронзы не только типологически связано со «свионами» первых веков нашей эры в «Германии» Тацита. Петроглифика указывает на непрерывность этой традиции со времени ее зарождения. Самое монументальное изображение корабля, Брандског (Brandskog, Boglosa), Уппланд, – четырехметровое судно с шестью гребцами, «врученное» (или водимое) сверхъестественным персонажем, семантически ближе всего к термину ruth (в этой форме известного на рунических камнях Уппланда эпохи викингов), а иконографически – соединяет «двуштевневые» корабли петроглифов с увенчанными главами хищников «драконами» викингов; тем более примечательна спорная датировка этого изображения, с большей вероятностью относящегося к железному веку (Stenberger, 1977: 187–189).

Безусловно, многого мы еще не знаем, и вряд ли сможем узнать в обозримом будущем об этих походах и битвах первых мореплавателей Севера, современников ахейской «корабельной рати» Троянской войны Гомера. Безымянными остаются вожди, погребенные в монументальных курганах, возглавляемые ими племена и почитаемые боги. Однако только в Швеции сохранилось до 700 укрепленных каменными валам городищ, недатированных или относимых началом своей постройки к бронзовому веку. Эти «борги» жрецов, воинов и вождей хранят еще свои тайны, изучение таких памятников, как Тролльбергет возле Сигтуны, трудоемко и неблагодарно: скальный материк «не держит» культурного слоя, а развалы валунов, из которых сложены некогда мощные стены, порой неотличимы от естественной осыпи (Floderus, 1953: 35–39). Однако методы XXI в., может быть, позволят исследовать трасологию обработки гранитных склонов и площадок, вернуть на место упавшие валуны кладки, а то и выявить потаенные «закладные сокровища» и теми ли, иными средствами ввести в обращение этот «археологический источник», как и другие, еще незадействованные средства познания бронзового века Севера. Несомненно, в эту эпоху не просто сложились базовые архетипы, но произошли и многие ключевые, неведомые нам события в Скандинавии, предопределившие дальнейшие судьбы северных народов и роль их в ранней истории Европы.

1.4. Кимвры и тевтоны, готы и эрулы

Европа «железного века» с X по I в. до н. э. стала очагом рождения и ареной торжества греко-римской цивилизации и Римской империи, впервые интегрировавшей в едином политическом организме древние цивилизации Средиземноморья. Около 1000 г. до н. э. раннегреческие дорийские племена из ареала культур полей погребальных урн в Подунавье и на Балканах вторгаются с севера в Грецию, эффективно вмешиваясь в междоусобные войны ахейских государств, созданных родственным им по языку этносом на основе крито-микенской цивилизации эпохи бронзы.

Мощные «циклопические» крепости Микен, Тиринфа и других ахейских столиц, как и воспетый Гомером военно-морской флот парусно-гребных кораблей многочисленных басилевсов (царей, вечно враждующих между собою), оказались бессильными перед массами северных пришельцев с новым, железным вооружением. Дорийские и ионийские племена расселились по всей Элладе до Пелопоннеса, островов Эгейского моря и побережья Малой Азии. Смешиваясь с ахейцами приходивших в упадок городов микенской эпохи, они распространили новый хозяйственный уклад, основанный на пашенном земледелии, с тяжелым железным плугом, влекомым парой волов. Земли тесных равнин, зажатых между горами и морем Греции, были поделены на «клеры»-жребии эллинов и возделаны под пашни, виноградники, плантации оливы; горные склоны служили пастбищами и выпасами, а горные рудники обеспечивали «демиургов», мастеров-ремесленников греческих сельских общин, золотом, серебром, медью и железом.

Басилевсы «гомеровской Греции» IX–VIII вв., как Одиссей, пахари, воины и мореходы, возделывающие свое маленькое царство, словно собственный, вполне крестьянский двор, управляли этим аграрным, вооруженным военно-демократическим обществом Эллады. Нехватка сельскохозяйственных земель вызывала быстрое возрождение, на новой основе, городской жизни греческих «полисов», торгово-ремесленно-землевладельческих демократических городов-государств, ограничивших или вовсе упразднивших царскую власть. Однако весьма высокой оставалась зависимость жизни новых политических организмов, а с ними в конечном счете всего Средиземноморья, от колебаний и климаксов аграрного хозяйства, динамично развивавшегося в условиях очередного климатического потепления VIII–V вв. до н. э. (Randsborg, 1991: 27, 30).

Полисы быстро накапливали не только торговый капитал, но и растущий контингент свободных и безземельных граждан; как и в ранних аграрных обществах, выходом из положения стала экспансия, принявшая форму морской колонизации ближних и дальних островов и прибрежных земель Европы и Азии. Греческие «аргонавты» прокладывают морские пути в Понт Эвксинский (Черное море), с VIII в. возникают колонии эллинов в Северном Причерноморье, Италии и на Сицилии. Потеснив мореходов-финикийцев, они делят с ними Средиземное море, уступая могущественной финикийской колонии – Карфагену – Северную Африку и пиренейские побережья, до Геракловых столпов Мелькарта (так греки и финикийцы по-своему именовали скалы Гибралтарского пролива) и заселяя «Великую Грецию» Сицилии и Южной Италии, где италийские племена долгое время живут под давлением с юга – эллинов, с севера – этрусков Двенадцатиградья, могущественного союза царей еще одного из «морских народов» древности.

Модель крестьянского общества железного века, основанная на индивидуальном пашенном земледелии свободных общинников-воинов, впервые реализованная в Греции эллинов, а затем и в Италии латинян, в условиях Средиземноморья с давней цивилизационной основой великих древневосточных государств Египта, Месопотамии, Передней и Малой Азии, устоявшейся системой морских экономических и политических связей, путей и портов способствовала переходу к урбанизованому обществу, политии (букв. «гражданству», от полис – город, град), располагавшему новым и очень высоким экономико-политическим потенциалом.

Полития Эллады, военный союз греческих городов-государств выстоял в VI–V вв. до н. э. в противоборстве с Персидской державой Ахеменидов, последней из великих империй Древнего Востока, а в 334–323 гг. до н. э. победоносные фаланги Александра Македонского от Малой Азии до Согдианы, от Боспора Киммерийского в Причерноморье до Египта перекроили карту Древнего мира. Азия, от берегов Средиземного моря до долины Инда, вступила, по сути дела, в новую культурно-историческую эпоху «греко-восточного синтеза» эллинизма III–I вв. до н. э., представлявшего собой новую и высшую ступень развития мировой цивилизации.

Именно тогда культурные достижения «классической» Греции обрели законченное выражение в системе культурных норм, кодификацию, иерархию культурных центров и средоточие высших ценностей культурного фонда в Библиотеке и Музейоне Александрии Птолемеев, последней эллинской династии фараонов Древнего Египта. Эллинистический мир, западной частью своей, территориями Эллады, Великой Греции, Сирии, Палестины, Египта войдя в состав Римской державы, в синтезе с религиями культур Древнего Востока и монотеизмом ветхозаветной религии Иудеи, свободной «как от язычества, так и от пантеизма, смешения Бога с природой» (Мень, 1992: 10), финальным и высшим своим достижением создал тексты эллинистического «койне» Нового Завета Евангелия Христа. И после разрушения легионами Тита Флавия в 70 г. иудейского Храма Бога Единого Израиля в Иерусалиме христианство, рожденное в этом эллинистическом мире и подтвержденное в своей истинности свершением самых грозных пророчеств Ветхого Завета, распространилось в пределах всей созданной римлянами Империи, превращаясь в первую из мировых религий. Перевод «70 толковников» Библии с иврита израильтян на греческий язык Книги Книг этого эллинистическо-римского мира, сделанный ранее, до римских завоеваний, в птолемеевской столице средиземноморской культуры, Александрии, подготовил становление монотеистической христианской религии в формах, вступивших ныне в третье тысячелетие своего существования.

Рим поднялся, по сути дела, на той же крестьянско-урбанистической основе античного полиса; но эллинскому «союзу равных» и соперничающих полисов была противопоставлена монополия «римского гражданства» и римского права, объединявшего многообразие Древнего мира в невиданной доселе, по мере своей унифицированности, социально-политической и культурно-языковой романизации. С III по I в. до н. э. территория этой унификации вырастает с 0,3 до 1,0 млн кв. км, в следующем столетии она достигает 5 млн кв. км провинций и владений Римской империи (Randsborg, 1991: 2). Пять столетий последующей мировой истории в Европе и значительной части Азии с Северной Африкой – это история Рах Romanorum, римского мира античности и раннего христианства.

Римская держава, как и Европейская Греция эллинистической эпохи, были авангардом, антиподом и партнером окружающего и противостоящего античному миру «Барбарикума», европейского мира к северу от Альп и Балкан. Индоевропейские этносы, в бронзовом веке безальтернативно доминировавшие в Европе, вступали в «эпоху железа», прежде всего в Греции и Италии в начале I тыс. до н. э. (X–VIII вв.), спустя пять столетий после того, как металлурги-халибы Малой Азии открыли для хеттов этот новый металл, основу стратегического оружия Хеттской державы в борьбе с фараонами Нового Царства Египта.

Железо с XV в. до н. э. было известно малоазийским металлургам, прежде всего преимуществами получения металла в результате сравнительно несложного «сыродутного процесса» при температуре 1150–1350 °C (температура плавления железа 1528 °C требовала высококвалифицированной металлургии). До XIII в. до н. э. новый металл выступал как новая ценность (превосходившая золото), прежде всего в материально-ценностной, сакральной, метафорической функции («твердый как железо», «железное сердце» – эпитеты в похвалах царей древневосточных надписей). В XII–XI вв. до н. э. железо становится основным материалом для изготовления орудий труда, а в первую очередь – оружия у народов и государств Малой Азии, Закавказья; в IX–VII вв. до н. э. Древний Восток и Европа переживают «железную революцию». Резко возросла милитаризация племенных обществ и древних держав, таких как грозная Ассирия, а затем Держава Ахеменидов. Наступила «эпоха железного меча, плуга и топора» (Энгельс, 1961: 162–163).

Плужное земледелие и соответствующая ему «парцеллизация» крестьянского хозяйства (от лат. parcella, аналог греч. клера) становятся основой социально-экономического уклада европейских народов по мере освоения металлургии железа и перехода к его массовому применению, от «раннего» к «развитому железному веку», и эти ступени последовательно проходят все европейские народы: греки времен Гесиода (VIII в. до н. э.), за ними – италики, освоившие новый уклад у греков Кампаньи; заальпийские кельты, пиренейские иберы, балканские иллирийцы – в середине I тыс. до н. э. (V–IV вв.); спустя столетия наступает черед германцев, славян, балтов. По сравнению с медью и бронзой, тесно связанными с монополиями древних горно-металлургических областей, железо обильно и повсеместно представлено в виде «болотных» и «луговых» руд, доступных для простейшей обработки. Однако качественный металл требует развитой индустрии горного и кузнечного дела, поэтому переход от «раннего» к «развитому» железному веку порою отделен рядом столетий у разных народов древней Европы.

Железный век Европы делят на два периода – гальштатский и латенский (названные по лидирующим в VIII–VI и V–I вв. до н. э. археологическим культурам). Периоды делятся на этапы и ступени (общеевропейские – А, В, С и т. п., с более дробными и локальными подразделениями); дробная археологическая хронология и тесная связь судеб этносов гальштатской и латенской эпохи с античным миром позволяют рассматривать их как полноправных участников «европейского процесса», в итоге которого большинство народов Европы, от берегов Средиземного моря и Атлантического океана до Рейна и Дуная, вошли в состав этого мира, подданными или гражданами Римской империи.

Этому объединению предшествовал период фактического господства в заальпийской Европе, отделенной горными массивами Альп и Балкан от Италии и Греции, кельтов, создавших на основе латенской культуры, по существу, самостоятельную кельтскую цивилизацию Средней и Западной Европы, в IV–I вв. до н. э. успешно соперничавшую с античной (Филип, 1961). Государства кельтов по границам греко-римского мира состязались с ним в могуществе. Вторжения галлов в Италию, галатов и скордисков – в Элладу и Малую Азию доставляли немало хлопот римским консулам и эллинистическим басилевсам. Фаланги и легионы с трудом отражали неудержимый натиск огромных толп отчаянной и бесшабашной кельтской пехоты, бросавшейся в бой – нагими, но в боевой раскраске, со вздыбленной щетиной закрепленных известью воинских причесок и с достаточно эффективным вооружением: тонкими, но большими щитами, длинными «галльскими мечами» и тяжелыми копьями.

Элитарная культура кельтской знати, с боевыми колесницами, аристократической конницей, вычурным наступательным и защитным оружием, дорогой металлической посудой для пиршеств, пышным убором – золотыми, серебряными и бронзовыми шейными, ручными и ножными обручами, гривнами-торквесами, браслетами и кольцами, металлическими поясами, нарядными и сложными фибулами, – становилась эталоном и образцом для подражания у знати соседних племен. Верования и ритуалы, разработанные общекельтским жреческим сословием друидов, погребальные обряды кельтов и различные вариации латенского художественного стиля изделий ремесленников, распространявшиеся из кельтских раннегородских центров-оппидов (oppidum – укрепление, обнесенное стеною в технике «галльской кладки» сухим камнем, без раствора сложенным в деревянный бревенчатый каркас стены), во многом определили облик латенизированных культур некельтских народов от Рейна до Вислы и далее на восток до Днепра. Эти народы, предки и ранние объединения германцев, фракийцев, славян, сарматов, балтов, соотносились с кельтской цивилизацией как ее «варварская периферия», и ближние из них также беспокоили кельтский мир нарастающими вторжениями, как кельты – греков и римлян (Еременко, 1997).

Во II в. до н. э. легионы Римской республики, объединив Италию, оккупировав Грецию и Македонию, сокрушив Карфаген и овладев его африканскими и пиренейскими провинциями, все увереннее действовали в Европе за Альпами. Консул Марк Фульвий Флакк, союзник реформатора Гая Гракха, в 125 г. (629-й г. от основания Рима), первым из римских полководцев приступил к заальпийским завоеваниям. Через несколько лет была основана первая в заальпийской Европе провинция Рима, Нарбоннская Галлия. В 115 г. до н. э. консул Марк Эмилий Скавр пересек Восточные Альпы и начал борьбу с кельтским царством скордисков, тридцатилетняя война завершилась оттеснением их за Дунай войсками Луция Сципиона. Однако вскоре после первых сражений римлян со скордисками через опустошенные войной земли к восточным перевалам Карнийских Альп вышли толпы новых пришельцев с Севера, неведомые до той поры кимвры.

«Мы имеем ряд вполне определенных фактов, свидетельствующих, что кимвры, равно как и присоединившиеся к ним позднее скопища тевтонов, принадлежали в своем ядре не к кельтам, как думали сначала римляне, а к германцам», – писал в 1850-х гг. великий историк Древнего Рима Теодор Моммзен (Моммзен, II, 1994: 122–128). Имя кимвров хотя и связывалось позднее с местностями Ютландии, Peninsula Cimbrica античных географов, как исходной их территорией, происходит, вероятно, от прагерманского chevno, борцы (Kampen Моммзена, нем. Kämpfer), обозначая разноплеменный контингент отборных воинов. Соплеменники и союзники кимвров, тевтоны, вероятно, также себя вручили древнегерманскому Богу Победы Тиу (Tiu – teutoni, возможно от др. – герм. tjod – народ-войско, вооруженный народ, ополчение; вариации имени «изначального бога неба» Tiwaz, Тіwaþ, Tiw, Ziu/Zio – см.: Селицкий, 2002: 32). Варвары поразили римлян своей многочисленностью, перемещением, вместе с семьями и скотом, на повозках, сопровождавших огромное, грозное и плохо управляемое войско, кровожадным энтузиазмом седовласых жриц, руководивших жертвоприношениями пленных (их могли и немедленно повесить, на месте сражения, в честь Бога Павших). Это был не просто неведомый народ, но «чудовищный клубок разноплеменного люда, приставшего к ядру германских выходцев с берегов Балтийского моря» (Моммзен, II, 1994: 129).

Поражения римских армий в битвах с кимврами и тевтонами в 113 г., 109 г., 105 г. (когда погибло до 80 000 солдат проконсула Цепиона) заставили римлян в 104 г. до н. э. вручить главнокомандование заальпийскими армиями, с невиданными ранее полномочиями, консулу республики Гаю Марию. Германцы в то время сражались в Испании и Белгике, а в 102 г. тевтонское войско короля Тевтобода вернулось к римским границам, перейдя Рону в Нарбоннской Галлии. Близ столицы провинции Аквы Секстиевы Марий наголову разбил тевтонов, и Тевтобод был взят в плен, чтобы стать главным живым трофеем римского триумфа. Однако кимвры в то же время разбили легионы второго римского консула, Квинта Лутация Катула, охранявшие альпийские перевалы. Варвары обошли их по ледниковым склонам, откуда «подложив под себя широкие щиты, стремительно неслись по скользкой крутизне, имеющей головокружительно гладкие склоны» (Плутарх, 1994: Т. 1, 470), как, спустя восемнадцать веков, суворовские чудо-богатыри в 1799 г. Полагают, что кимвры пользовались при этом «бобслее» большими щитами кельтского типа, прямоугольными с продольным ребром (Щукин, 1994: 149).

Орды варваров беспрепятственно вторглись в Северную Италию. 30 июля 101 г. до н. э. (653 г. от основания Рима) Марий, отказавшийся в Риме от триумфа в честь разгрома тевтонов, на Раудийских полях в долине реки По разгромил кимвров с их кельтскими союзниками. В битве вместе со своими воинами пал кимврский король Бойорикс, избежавший участи Тевтобода; 60 тыс. варваров были взяты в плен, вдвое больше – перебиты (Плутарх, 1994: Т. 1, 472), и, как пишет Моммзен, «человеческая лавина, в течение 13 лет наводившая ужас на народы от Дуная до Эбро и от Сены до По, покоилась теперь в сырой земле или томилась в оковах рабства. Обреченный на гибель передовой отряд германцев выполнил свою миссию. Бездомный кимврский народ вместе со своими союзниками исчез с лица земли» (Моммзен, II, 1994: 139).

Гай Марий использовал свои полномочия не только для блистательных и сокрушительных побед над германскими варварами. В ходе кампании он начал свои знаменитые военные реформы, превратившие римские легионы из ополчения граждан в профессиональную армию. Отныне эта армия на пять с лишним столетий стала главным орудием и одновременно – конечной целью строительства невиданной в мире по своим масштабам и могуществу империи, и созидателями ее были удачливые и талантливые полководцы – императоры. В республиканские времена imperator – почетный титул полководца-триумфатора. Со времен Юлия Цезаря и преемника его Октавиана Августа это воинское звание становится однозначным и главным титулом могущественного монарха.

Цезарь следующим из римлян столкнулся с германцами как военным противником, превосходящим по силе кельтов, галлов (покорение которых и сделало его владыкой Рима, положив одновременно конец «кельтской цивилизации» в Галлии, со времен войн Цезаря – главной из римских провинций в Европе). Август в 9 г. пережил тяжелое поражение войска Квинтилия Вара, наместника новооснованной провинции Германия, между Рейном и Эльбой: три легиона были истреблены в Тевтобургском лесу херусками Арминия, и император в Риме горестно восклицал: «Вар, Вар, верни мои легионы!» Войска были оттянуты за Рейн, с тех пор долгое время считавшийся надежной границей Империи и Германии.

Впрочем, носившие имя germani народы в низовьях Рейна этническими германцами, видимо, не были, занимая своеобразное и неясное в языковом отношении до сих пор положение «между германцами и кельтами» (Hachmann et al., 1962). Очевидно, в большей мере германскому этносу принадлежали истребленные римскими легионами кимвры и тевтоны, и если следы и потомки первых еще удерживались на островах или в Ютландии, то от вторых осталось лишь имя, правда, надолго их пережившее именно в германском самосознании как основное из самоназваний: *tiut-, teutoni – teutsehen – Deutschen, так стал именовать себя самый большой из германских народов, немцы Средних веков. Синоним названия страны – Германия, именно Deutschland, в Новое время вдохновляющее свой народ: Deutschland, Deutschland über alles, über alles in die Welt! Самосознание уничтоженного римлянами «авангарда» в конечном счете пережило долгие века грозную для германцев Империю.

Движение кимвров с тевтонами было «пенным гребнем» волны, медленно и неудержимо разворачивавшейся в Северной и Средней Европе при переходе от эпохи бронзы к железному веку. В V–VI периодах северной бронзы нордическая культура последовательно включается в круг культур полей погребений, сохраняя свою местную основу, но все более вовлекаясь в процессы кристаллизации новой, германской в точном смысле слова, этнокультурной общности. Основной очаг этой кристаллизации – низовья Рейна и Эльбы, ближайший к Скандобалтике с юго-запада регион Европы и «датско-сконский эпицентр» нордической культуры, в первую очередь втягивается в этот процесс германского этногенеза, археологически отображенный самой северо-западной из культур полей погребений, Ясторфской культурой Североморского побережья и прилегающих районов Европы.

Культура получила свое название, периодизацию и этнокультурную атрибуцию как древнейшая «достоверно германская» после раскопок Георга Швантеса в 1896–1909 гг. в Нижней Саксонии, на р. Ильменау в Люнебургской пустоши, между нижним течением р. Эльбы и Аллер (в восточной части пустоши в эпоху раннего Средневековья жили славяне, дравено-полабы, венеды, Wenden, позже полностью онемеченные). Г. Швантес открыл и исследовал на Ильменау, среди множества памятников разных эпох, городищ и курганов, серию полей погребений. Они были изучены первоначально близ деревень Бельдорф, Вессенштедт, Ясторф, Рипдорф, Зеедорф; круг этих памятников затем был очерчен в пространстве от морского побережья и Ганновера, по Средней Эльбе, в Шлезвиг-Голштейне и Ютландии. На восток от Эльбы располагалась биллендорфская группа лужицкой культуры раннего железного века.

Таблица 3

Периодизация ясторфской культуры

Кристаллизация новой культурной общности, по материалам полей погребальных урн Ильменау, начинается около 600 г. до н. э. Индикатор ясторфской культуры – погребальный обряд: урновые сожжения в маленьких каменных ящиках под низкой насыпью (иногда с оградкой), булавки и мелкие вещи в традициях поздней бронзы Северного круга, сосуды удлиненных пропорций, «храповатые» (ошершавленные) в нижней части «задымленные горшки» (Rauchtopf), пролощенные полосы и чернолощеная верхняя часть округлых сосудов (подражание чернолаковой греческой и этрусской, графитной кельтской керамике), металлические поясные крючки (подражание «цепным поясам» кельтов), разнообразные по форме, крупные металлические булавки (заменявшие фибулы).

Ранний Ясторф характеризуется ростом населения, проявившимся в повсеместном распространении урн в грунтовых могильниках, встречаются невысокие курганы, наряду с урнами появляются ямные сожжения, могильные ямы с остатками кострища (Brandgruben- und Brandschüttungsgräber), по-прежнему, в отличие от кельтских культур гальштата, нет фибул (они появляются только в стадии рипдорф, фибулы «среднелатенской схемы»).

Ступень рипдорф – в целом, начало «латенизации», распространяются фибулы, спиральные серьги, при устойчивости традиционных черт культуры в керамике и погребальном обряде.

Ступень зеедорф отмечена нарастанием новаций, под воздействием кельтского гончарства меняются пропорции сосудов, появляются урны без крышек, оружие, латенские вещи, массивные «голштинские пояса».

Локальные группы при общекультурном единстве проявляются в ряде черт могильников и прежде всего поселений. Североморское побережье, где к 500 г. до н. э. море отступило, освободив из-под лагун Фрисландии великолепные луга, появились так называемые «терпы», terpen (Wuerten, Wierden), жилые холмы, своего рода «телли» (как в Малой Азии или на островах Эгейского моря). С похолоданием во II в. до н. э. наводнения возобновились (в этом видели одну из причин переселения кимвров), и терпы укрепляли небольшими валами и дамбами (начальная фаза ирригации «нижних земель» Нидерландов, век за веком отвоевывавшей для фризов, голландцев, фламандцев новые участки территории у Северного моря), так что напластования к первым векам нашей эры достигают высоты 6–7 м. Здесь поколение за поколением возводили столбовые трехнефные в плане дома, размером 6 × 13 м, с делением на две части (жилье и стойла), с глиняной обмазкой стен. Исследованы терпы в Эзинге (Фрисландия), тот же тип застройки в Федерзен Вирде (у Бремерсхафена в Германии), где он сохраняется с рубежа эр до конца римского времени. Трехнефные дома того же типа, что в Нидерландах, достигали длины 10–30 м при ширине 4,5–7,5 м. Люди и животные жили под одной крышей, но жилая часть была отделена стеной, и пол в ней был обмазан глиной. Именно в терпах можно видеть прямые истоки «длинного дома» германцев, ставшего базовым стереотипом культуры Скандинавии с этого времени вплоть до эпохи викингов (Хлевов, 2002: 86–87).

Ясторфская культура Ютландии и датских островов отличается частым использованием для погребений маленьких каменных ящиков или каменных обкладок урн (Steinpackung und Steinkisten). Формируется «эталонный» набор керамики: высокие горшки-зерновики (Vorratstöpfe), горшки харпштедского типа S-видного профиля, с узким дном и отогнутым венчиком, столовые миски. Сохраняется нордическая традиция захоронения обильных «кладов» бронзовых топоров, браслетов, копий и гривен.

Группа Ниенбург – Харпштедт, распространившаяся до Рейна, к пограничью с «негерманскими германцами» (Völker zwischen Germanen und Kelten), отличается в наборе сосудов – присутствием ошершавленной керамики S-видного профиля, на юге активно впитывала гальштатские элементы, а затем и латенское воздействие; ко времени появления германцев на европейской арене последних веков до нашей эры это одна из наиболее латенизированных культур.

Варнов-группа в Восточном Мекленбурге и бассейне Одера, Зеен-группа в Южном Мекленбурге, Эльба – Хавель группа, далее на восток, Подмоклы-Кобыльская группа в Чехии, Губинская – на Нижнем Одере, в пределах Польши распространясь на восток от исходного ареала германского этногенеза, активно поглощали, включая в свой состав, население биллендорфской и других групп лужицкой и сменявших ее культур; за Одером, в Восточном Поморье, с ясторфской соседствовала поморская культура, также впитавшая в себя значительные нордические и эльбско-германские компоненты и активно распространявшаяся в бассейне Вислы на юг и юго-восток; ареал ее с последнего века до н. э. перекрывает пшеворская культура, развивавшаяся в основном в римское время.

Тацит в «Германии» делит многочисленные германские народы и племена на три большие группы, возводимые к «прародителю» Манну, сыну «порожденного землею бога» Туистона (Тиу: Mannus, герм. mann – человек), ингевонов, истевонов и гермионов. Последние, видимо, были ближайшими соседями галлов, а затем – римлян: имя Арминия – от Эрмина (одно из имен Тиу), ставшего родовым названием для германцев в целом (der Heruskerfürst der Hermann, der edle Recke – «Герман, храбрый херуский князь…» в «Германии» Гейне – Haine, Deutschland, ein Wintermärchen, XI). Гермионы в наибольшей мере соответствуют Ниенбург-Харпштедской и близким группам. Истевоны, видимо, восточные германцы, расселявшиеся за Эльбой к Висле. Ингевоны, «обитающие близ Океана» (Тацит, 1969: Т. 1, 354) связаны своим племенным именем с Ингве-Фрейром, древним богом плодородия и верховным богом скандинавов, а мифологической генеалогией – и с возводимой к Ингве королевской династией Инглингов в Свеаланде V–VII вв. Ингевонам с наибольшей определенностью соотвествует первоначальная ясторфская культура и ее скандинавские варианты (Becker, 1966: 268–269; Hagen, 1969: 928–930; Stenberger, 1969: 1259–1260).

Железный век Дании, в Ютландии, представлен локальными группами ясторфской культуры, с урновыми и ямными сожжениями; на о. Борнхольм в раннем железном веке сохраняются курганы над кострищем, продолжающие традиции поздней эпохи бронзы; в последних столетиях до нашей эры различия стираются, оформляется унифицированная культура Ютландии, островов Фюнен и Борнхольм. Деревни окружены аккультурованными угодьями: огражденными низкими межевыми валиками или стенками так называемыми «кельтскими полями» (прямоугольными наделами, принципиально аналогичными греческим клерам и римским парцеллам), селитьба основывалась на стабильном земледелии и скотоводстве, постройки – «большие дома» длиной 12–15 м, шириной до 5 м, поселенческая традиция непрерывна до конца «римской эпохи» (I–IV вв.).

Среднеютландская группа ясторфской культуры ранних этапов отличается большими яйцевидными сосудами с ручками (иногда обломанными), используемыми как зерновики и в качестве урн; погребения окружают каменные венцы и перекрывают маленькие насыпи, круглые, овальные, квадратные в плане. Здесь известны наиболее ранние находки в скандинавском ясторфе фибул, архаичные «очковые фибулы» и так называемые «лучковые фибулы» италийского происхождения (тип «чертоза», освоенный гальштатской культурой). С этими «импортами» сочетаются характерные местные типы украшений, массивные зубчатые короновидные гривны (разъемные, шарнирной конструкции), «пластинчатые фибулы», массивные «колесовидные серьги» (так археологи первоначально определили ранние формы поясных застежек). На ступени рипдорф появляются отмеченные кельтским стилистическим влиянием шейные гривны с шаровидными завершениями (Kugelhalsringen), с рельефным латенским орнаментом, а также кельтские фибулы «среднелатенской схемы» и выработанные на их основе местные «фибулы с шариками», словно нанизанными на проволочную «спинку» фибулы (Kugelfibeln), с которых начинается развитие собственно германских форм лучковых фибул.

Крупнейший памятник этого времени – Арре (Аrrе) в Западной Ютландии, могильник, насчитывающий до 800 погребений. Урны перекрыты низкими насыпями – «могилками» (tue, до 0,5 м высотой, диаметром 5–6 м), встречаются меморативные погребения с пустыми урнами, созданные, видимо, в честь соплеменников, погибших в дальних походах. Характерен устойчивый набор керамики (заглаженной до блеска), украшенной линейным нарезным орнаментом и декоративными вертикальными полосами «храповатой» поверхности. Инвентарь погребений – булавки, серьги, застежки.

В позднелатенское время (ступень зеедорф) в Ютландии господствуют урновые сожжения, безурновые ямные кострища известны только на островах (Фюнен, Борнхольм, Вендсиссель). Многочисленный, по сравнению с предыдущим временем, инвентарь отличается обилием оружия – согнутые мечи, копья, умбоны щитов. Мечи кельтские (латенские) либо однолезвийные (так называемые «восточногерманские», развивающиеся от изогнутой однолезвийной кельто-греческой «махейры», подобной «хукри» гималайских гурков, к прямому германскому «скрамасаксу», оружию, давшему племенное имя саксам – ‘ножи’, и остававшемуся в употреблении до конца эпохи викингов). Щиты, в отличие от латенских кельтских, видимо, круглые (судя по формам конических щитовых наверший, умбонов). В могилах встречаются кости жертвенных животных (овца, свинья). В могильнике Kraghede (Вендсиссель) отмечены континентальные элементы раннепшеворской культуры Польши и кельтской культуры, кельтским влиянием объясняют остатки боевой колесницы в одном из сожжений (кельтская знать хоронила своих мертвых на колесницах с начала латенской эпохи). В Langa (Ютландия) открыто два погребения с колесницами на кострище, там же бронзовая кельтская посуда, оружие (меч, копье, щит).

Поселения этой поры известны благодаря великолепным раскопкам, проведенным Й. Брендстедом и П. Глобом в Борремозе (Borremose) в Восточной Ютландии. Укрепленную деревню на низком болотном острове, 100 (80) × 150 м, защищали вал и ров, мощенная камнем дорога соединяла островок с берегом болота (заболоченного водоема), вал с внутренней стороны укреплен частоколом (ряды вертикальных дубовых бревен в полуметре друг от друга), и служил он, скорее всего, в первую очередь как дамба от высокой воды. В двухслойном поселении выявлено до полутора десятков больших домов, длиной до 23 м, шириной около 6 м. Все дома строго ориентированы с востока на запад, стены были сложены из дерна, внутри вдоль стен пространство делили на три «нефа» – два ряда столбов, несущих крышу, крытую вереском. Большой дом в каждом случае делится еще на две поперечные части: западная – жилая, с очагом, обмазанным глиной, в центре помещения; восточная – стойла для скота. Зимнее содержание низкорослого скота, «главного богатства германцев», по Тациту, в стойлах под крышей жилых домов, существенно увеличивало прочность хозяйства обитателей деревни. Орудием пахоты был деревянный плуг (в латенский период распространяется колесный плуг с железным лемехом).

Поля с поселениями изучены во многих районах Ютландии: Astrup Hede, Skørbæk Hede и др. памятники позволили в 1964 г. осуществить один из первых экспериментов «оживающей истории». В Лейре (Lejre) датские археологи восстановили «деревню раннего железного века» из трех «больших домов» с хозяйственными постройками и прилегающими угодьями на 50 акрах земли. Молодые волонтеры, с женами и детьми, прожили полный цикл сезонов в условиях жизни периода 500 г. до н. э. – 400 г.н. э. (Froncek, 1974: 21–33). Полуторатысячелетний разрыв между привычными жизненными условиями участников эксперимента и теми, в которых тысячу лет провели их далекие предки, оказался вполне преодолимым: экологический уклад, освоенный волонтерами, достаточно обеспечивал выживание человека современной «индустриальной эпохи».

Реальность раннего железного века не всегда была столь идилличной. П. Глоб установил, что земледельцы I тыс. до н. э. – IV в. н. э. в процессе длительной хозяйственной деятельности постоянной распашкой полей вызывали выщелачивание почвы, терявшей кобальт, а недостаток кобальта в растительной пище вел к эпизоотиям – массовому падежу скота (Glob, 1951: 136–144). Локальные эпизоотии могли быть внезапным и мощным толчком не только для относительно частой смены мест поселения в ближней округе, но и для дальних переселений тех же тевтонов и кимвров.

Болотные находки, наряду с могильниками и поселениями, как и в нордической культуре эпохи бронзы, остаются важной характеристикой стабильности германской культуры Севера. «Священные озера» (заболоченные в последующие времена), как иногда удается установить, обустроенные деревянными идолами и прочим антуражем языческих святилищ, сохранили на дне накопленные, иной раз за много столетий, жертвоприношения. Это прежде всего скопления металлических украшений, как в Saetrupp Moor (150 нитевидных бронзовых браслетов и гривен), Smederup (350 спиральных нитевидных браслетов, гривен, колец); «кольца» (baugar) и в быту служили меновой ценностью, как стандартная форма слитков металла (не только бронзы, но и золота и серебра).

Жертвенное место в Хьортшпринге (Hjortspring, прыжок лосося – имя ручья) сохранило в заболоченном озере сложный комплекс находок. Уникально количество оружия: 8 мечей, 138 копий, 150 щитов латенского типа (легкие, прямоугольные, с продольным ребром). Мечи однолезвийные рубящие, с длинной рукоятью (оружие, принципиально отличное от кельтского), копья разнообразной традиционной формы (иногда со втоками, для опоры в землю, т. е. оснащенные для отражения атак конницы). Это вооружение (военный трофей?) было принесено в жертву возле военного корабля, ладьи, установленной строго по странам света, с севера на юг; под нею найдены кости лошади, рядом – быка и свиньи, может быть, принесенных в жертву. Очевидно, отслужившее, выработавшее свой сравнительно недолгий навигационный ресурс, мореходное судно было принесено в дар богам вместе с доставленными мореходами из дальнего и успешного похода военными трофеями и, вероятно также, собственным вооружением наиболее удачливых воинов.

Рис. 11. Ладья из Хьортшпринга, IV–III вв. до н. э.

А – Наскальные рисунки бронзового века из Бохуслена, на которых видны суда аналогичного типа; В – реконструкция судна: а – крепление обшивки судна; б – остатки ахтерштевня

Ладья Хьортшпринга (рис. 11) – древнейшая в Скандинавии, длина судна 13,25 м (19 м со сдвоенными штевнями, словно подтверждающими иллюстрации петроглифов), ширина 2 м, обшивка была сделана из досок длиной до 5 м при ширине 0,5 м, вытесанных из липы, дуба, ясеня; 4 скамьи для гребцов, килевое бревно, шпангоуты, штевни судна, способного принять на борт до дюжины человек (начальная счетная единица воинских подразделений германцев, начиная со знаменитой «дюжины берсерков», одержимых «медвежьих воинов», служивших образцом воинской доблести и поведения для остальных), – все эти детали конструкции документируют развитие северного судостроения, непрерывное от «кораблей петроглифов» к «судам свионов» (описанным Тацитом в полном соответствии с характеристиками хьортшпрингской ладьи) и затем – кораблям викингов.

Военный поход мог быть отмечен не только подобными жертвоприношениями. Как военные трофеи рассматривают «болотные находки» ритуальных металлических котлов (Щукин, 1994: 149), например, в Бро (Вrå), где в яме, укрытой камнями, лежал котел, разломанный на части, и железный топор. Котел из бронзы и железа, полусферический, диаметром 1,2 м, высотой 0,7 м, безусловно, кельтской работы (три кольцевидные ручки украшены головами быков), датируется эпохой среднего латена (III–II вв. до н. э.). Еще более известен уникальный котел из Гундеструпа (Gundestrup) в Восточной Ютландии (Klindt-Jensen, 1961).

Найденный в 1891 г. серебряный котел кельтской работы, высотой 42 см, диаметром 69 см, весит 9 кг; с внешней и внутренней стороны был украшен позолоченными пластинами с изображениями богов и героев. Среди персонажей внешнего ряда крупных портретных изображений опознается бог с колесом (Таранис кельтов, приблизительно соотносимый с Громовержцем – Тором, Донаром германцев), Великая Мать (Magna Mater), Трехглавый бог, известный в мелкой пластике и петроглифах бронзового века. Пантеон Гундеструпа дополняет изображенный на одной из пластин внутренней стороны, в ритуальной сцене и позе, Цернуннос, увенчанный оленьими рогами верховный бог кельтов, со священным торквесом в руке, заклинающий змею (в акте Обретения Мудрости, подобно северному Одину?).

Сложные сцены внутренних пластин гундеструпского котла, в которых участвуют люди, животные, птицы, дельфины, слоны, могут рассматриваться как жертвоприношения или священные процессии конных и пеших воинов, со штандартами (или лурами), в шлемах, увенчанных изображениями кабана, с «кельтскими» щитами. Центр композиции – медальон на дне котла с изображением Священного Быка, попирающего «пресмыкающееся», и летящей над ним, в акробатическом прыжке, вооруженной жрицы с мечом. Этот бык ассоциируется обычно с митраистскими» культами Малой Азии, распространенными в Римской империи первых веков, но иконография «тавромахии» может быть связана и с более древними (критскими) культами Минотавра.

Гундеструпский котел остается одной из интереснейших загадок европейской археологии. Изделие, очевидно не местное, и по реалиям, и по технике исполнения «кельто-дунайского круга», не ясно как по своей собственной датировке, так и по времени своего появления в ютландском болоте. Его сопоставляют с сообщениями о «Священном котле» кимвров, посланном ими Августу в знак мира. С другой стороны, кельто-фракийская стилистика и техника изображений указывают и на более раннюю дату (III–II вв. до н. э.?) и на вероятное место изготовления в дунайско-среднеевропейском регионе военных странствований кимвров. Несомненно, гундеструпский котел рассматривался как высокая ценность: пластины были сняты и тщательно сложены внутрь сосуда, перед тем как он был скрыт в земле. Когда бы ни произошло это «депонирование», котел пользовался особым вниманием у его последних владельцев. Изображения, вероятно, были для них наполнены своим собственным смыслом, может быть и расходившимся с содержанием первоначальных, оригинальных мифов и обрядов, которые они иллюстрируют.

Во всяком случае, в самом общем виде мы имеем здесь те же композиционные основы, что и в одной из древнейших песен «Эдды» – «Прорицание вёльвы» (Völuspá). Преемница древнегерманских жриц излагает в нем языческую эсхатологию скандинавов, от Сотворения Мира и до его Конца (Ragnarök). Синклит богов Гундеструпа словно иллюстрирует вису «Эдды»:

 
Для суда сходились, садились владыки,
сошлись для совета святые боги
 

(Прорицание вёльвы, 6, 9, 23, 25).

От Сотворения Мира и первых людей, и всех существ (вереницами выстроенных на одной из пластин котла), Обретения Мудрости верховным богом – к бунту стихий всех четырех стран света, окружающих Мать-Кормилицу на ее колеснице, ополчению сил земных и небесных:

 
Валькирий видела в великой скачке,
готовых лететь к готским людям
 

(Прорицание вёльвы, 30).

Ряды этих бойцов, сопутствуемых птицами и идущих навстречу всадникам, сопровождают грозные звуки горнов-лур:

 
рок возвещает рог Гьяллархорн
 

(Прорицание вёльвы, 46).

Мировой Зверь, в разных обличьях, «Эдды» осуществляет неизбежную Гибель Мира:

 
Гарм лает громко у Гнипахеллира,
привязь порвется, вырвется волк…
…с яростью ётуна Ермунганд двинулся
гад море колеблет, клекчет орел,
рвет трупы нагло, Нагльфар на воле.
 

(Прорицание вёльвы, 49, 50.)

«Войско мертвых» (экипаж «Нагльфара» Эдды) в Гундеструпе еще лишь формируется: воины, марширующие навстречу грозному Гиганту, обречены – перевернутая фигура одного из них в руках Владыки Смерти – наглядное тому доказательство. Конечно, в мрачной воинской мифологии Последней Битвы неизбежны общие мотивы и у кельтов, и у германцев. Различия еще более безусловны, чем сходства: неукротимый Мировой Зверь Гундеструпа – не Змей, не Волк, не Пес «Эдды», но неведомый скандинавам эпохи викингов Бык, бушующий, правда, под тем же Мировым Древом:

 
Иггдрасиль дрогнул ясень высокий
вой в древнем древе на воле ётун.
 

(Прорицание вёльвы, 47.)

Жрица, его укрощающая или заклинающая, или обреченная гибели, как позднее – асы «Эдды», лишь гендерной определенностью связана и с «вёльвой» исландской песни, и с кровожадными старухами кимвров (в 922 г. на Волге арабский путешественник Ибн-Фадлан будет наблюдать такую старуху, Ангела Смерти «при исполнении обязанностей» на похоронах заезжего руса).

Прототип или архетип северной мифологии, по крайней мере ее концепции, гундеструпский котел, безусловно, был наглядной иллюстрацией Судеб Мира для созерцавших его ютландских германцев. И если известие о «миссии кимвров» к Августу – достоверно, то, может быть, кесарю римлян был отправлен «дубликат» Священного котла, а его не менее сакральный двойник именно в это же время сокрыт в земле, что могло означать и наступление мира с Римом (отмеченного в конце столетия «словацко-датской волной» римского импорта в дальние германские земли, см.: Wolangievicz, 1970).

Многоэтапная эволюция древнесеверной мифологии, отраженная и в структуре «Эдды» воспоминаниями о старших богах – ванах, побежденных асами, сохраняющих имена и место в пантеоне (и при этом, может быть, меняющих пол, во всяком случае двоящихся, как Фрейр-Фрейя), находит подтверждения и в других соответствиях археологических находок и письменных источников.

Дейбьерг (Dejbjerg), в Ютландии, дает одно из таких соответствий. Здесь в 1881 и 1883 гг. при мелиоративных работах были найдены две четырехколесные повозки; сохранность позволяет реконструировать одну из них, с высоким кожаным сиденьем, тщательно сделанную из дуба, равновысокие колеса обиты бронзовыми шинами, кузова, оси и дышла орнаментированы в кельтском стиле. Эти находки удивительно точно отвечают описанию обычаев англов, в то время – обитателей Юго-Восточной Ютландии и Шлезвига, по Тациту – особо почитавших Матерь-Землю Нерту (Nertus):

«Есть на острове среди Океана священная роща и в ней предназначенная для этой богини и скрытая под покровом из тканей повозка; касаться ее разрешено только жрецу. Ощутив, что богиня прибыла и находится у себя в святилище, он с величайшей почтительностью сопровождает ее, влекомую впряженными в повозку коровами. Тогда наступают дни всеобщего ликования, празднично убираются местности, которые она удостоила своим прибытием и пребыванием. В эти дни они не затевают походов, не берут в руки оружия; все изделия из железа у них на запоре; тогда им ведомы только мир и покой, только тогда они им по душе, и так продолжается, пока тот же жрец не возвратит в капище насытившуюся общением с родом людским богиню. После этого и повозка, и покров, и, если угодно верить, само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере. Выполняют это рабы, которых тотчас поглощает то же самое озеро. Отсюда – исполненный тайны ужас и благоговейный трепет пред тем, что неведомо и что могут увидеть лишь те, кто обречен смерти» (Тацит, 1969: Т. 1, 370).

Контрастно-мирный, по сравнению с «воинским» характером таких болотных находок, как Хьортшпринг, облик и антураж повозок из Дейбьерга удостоверяется и соответствием имен Нерты (Богини-Матери) и Ньорда «Эдды», самого чтимого из ванов, «древних богов». Другие стороны ритуалов, описанных Тацитом, также подтверждены находками в ютландских болотах хорошо сохранившихся останков некоторых из «тех, кто обречен смерти», приобщившись к тайнам древнегерманских божеств.

Толлунд (Tollund) в Средней Ютландии – самая известная из таких находок (1950). В слое торфа на глубине 2,5 м был обнаружен, скорченный в позе спящего на правом боку, погребенный мужчина в кожаной шапочке, завязанной под подбородком, с кожаным поясом и кожаной петлей на шее. Перед повешением (во имя Одина или его предшественника – так или иначе, бога Повешенных) обреченный питался зерновой пищей, то есть держал пост. Этот «исполненный благоговейного трепета и тайны ужаса», вероятно, сходные чувства вызывал и у соплеменников, принесших его в жертву. Более 160 подобных находок известно в Ютландии, в том числе три – в болоте Борремозе, видимо, связанные с поселением (один из мужчин был с петлей на шее, женщина – в покрывале, затянутом на горле ремнем), хорошо сохранились тела, найденные в Граубалле, Хульдремозе (в женской одежде из клетчатых тканей, образующих нечто вроде античного «пеплоса»).

Датировка, особенно такого рода находок, нередко оказывается приблизительной, в диапазоне нескольких столетий. Переход «предримского» в «римское» время северных культур был плавным, и хронологическое членение, в техническом плане удобное для археологов, противоречит действительному развитию, в котором нет резких структурных различий между последними веками до нашей эры и первыми столетиями нашей. «Кельтский импорт» общеевропейских форм вещей, по которым археологи выстраивают свои датировки, сменяется еще более массовым и стандартным «импортом римским», структура же культуры, места поселений и могильников, культовых мест нередко остаются неизменными. Неизменна, следовательно, и система расселения и хозяйства, и строй общественно-политических отношений, и верования северных племен.

В Ютландии происходит последовательное сближение с северогерманской культурой, продолжающееся и в первых веках нашей эры (римский период, I–IV вв.). Общие с континентальной «Свободной Германией» (Germania Libera, оставшаяся недоступной для римских легионов) формы оружия, орудий труда, украшений дополняют римские импорты после войн с Марободом, союзником Арминия, и стабилизации отношений со среднеевропейским союзом племен, «царством маркоманов», поступающие сначала в Чехию и Словакию, основную область этого варварского государства, а затем и в Данию, к племенам «глубокого тыла» маркоманов (словацко-датская волна римского импорта, прежде всего престижных наборов столовой металлической посуды).

Раннеримское время в Ютландии на севере характеризуется такой инновацией, как распространение трупоположений в тяжелых каменных ящиках, многократно использованных; возможно, германцы переняли этот обряд у кельтов латенского времени или сарматов степного Причерноморья (Седов, 1973). В Восточной и Средней Ютландии сохраняется обычай сожжения, затем появляются ингумации в широких брусчатых гробах, заполняющих могильники на песчаных возвышенностях. В Южной Ютландии по-прежнему – поля погребальных урн или ингумации в узких гробах. То же – на Фюнене и Зеландии, где, однако, выделяются богатые княжеские могилы, подражающие латенским кельтским, погребения элиты в просторных подземных погребальных камерах, с многочисленным инвентарем.

Такого рода могила в Хобю (Hoby, о. Лолланд, Дания) – богатое мужское погребение раннеримского времени, где найден римский бронзовый сосуд и два серебряных кубка с надписями (художник Cheirisophos, владелец Silius, возможно римский легат в Майнце) – определяет начало римского импорта в Данию.

Железный век Норвегии датируют временем начиная с 400 г. до н. э., этот период сравнительно мало исследован. Малочисленность норвежских находок объясняли переселением значительных групп населения, возможно из-за ухудшения климата. Однако в целом картина обрисовывается та же, что в остальной Скандинавии, могильники с сожжениями есть в Восточной и Западной Норвегии, Трёнделаге, похоже, что сохраняется и возрастает земледельческая оседлость. В Вестланне Западной Норвегии, по наблюдениям К. Орднера, в этот период значительную роль играл уклад жизни «пещерных жителей», ullshelleren, обитавших в пещерах и скальных убежищах приморских долин и фьордов. «Все они живут по-звериному в иссеченных скалах, как бы крепостях», – писал в середине VI в. о прибрежных племенах Скандинавии италийский историк готов Иордан (Иордан, 1960: 69, Getica, 23). Примитивность условий обитания (впрочем, реальной комфортностью мало уступавших жизни в дерновых или каменных постройках «больших домов») компенсировалась многообразием и продуктивностью приморского хозяйства. Строй отношений, напоминавших известный по сагам начальный период заселения Исландии в IX – первой половине X в., а позднее – уклад жизни в Гренландии и норманнских поселениях американского «Винланда», позволял «улльшеллерам» раннего железного века, как и в эпоху викингов исландцам, активно участвовать в современной им жизни локальных племенных областей (фюльков, будущих местных королевств Норвегии), внешних сношениях, торгово-военных предприятиях соседних скандинавских племен (Ordner, 1970: 159–174).

Железный век Швеции также датируется начиная с 400 г. до н. э., до рубежа нашей эры он определяется как «предримское время». Период с 500–300 гг. до н. э. занимал, собственно, переход от бронзы к железу. В разных местах Южной Швеции известны немногочисленные тутулы и дисковидные фибулы, как и колесовидные подвески, развившиеся из гальштатских форм; гривны с узкими плоскими концами со штриховкой, поясные крючья со спиральными концами. Эта «ясторфская архаика» происходит из разрозненных урновых сожжений под маленькими каменными насыпями в Бохуслене, Халланде, Гёталанде, Сконе, Уппланде. Основная область заселения оставалась обитаемой. Однако число находок резко сокращено по сравнению как с предшествующим, так и последующим периодами. Для периода 300–150 гг. до н. э. (ступень рипдорф ясторфской культуры) отчетливых находок нет, но, возможно, к этому времени относятся многие безынвентарные сожжения. «Сбой» в археологической «документированности развития» может объясняться и локальными переселениями из-за ухудшения климата или «кельтской блокадой» торговых связей с враждебными северными племенами (кимвров), вступившими на путь военных вторжений в кельтские земли, равно как массовыми миграциями какой-то активной части местного населения.

На Готланде, видимо, в этот период появляется ряд новых могильников, может быть, связанных и с такого рода перемещениями. Характерна неоднородность кладбищ, грунтовых и с низкими каменными насыпями, распространяется биритуальность (сосуществование в одном могильнике обрядов кремации и ингумации), в керамике и металле прослеживается отчетливое влияниеясторфской культуры. Многочисленные могилы и маленькие могильники раннего времени датируются по ясторфским булавкам с зобовидными головками. Сравнительно много трупоположений в каменных ящиках или деревянных гробовищах (есть грунтовые могилы). Примерно равно числу ингумации – количество урновых сожжений. Те и другие сочетаются или размещены под одинаковыми низкими каменными насыпями. Единичные трупоположения этого времени известны и в Уппланде. Возможно, они отражают влияние континентальных культур Польши, особенно Силезии (ранней пшеворской культуры), где богатые ингумации известны с поздних этапов гальштатского периода и связаны с широкой кельтской экспансией в Европе.

Сохраняются и черты нордической культуры эпохи бронзы, в частности ладьевидные кладки, хотя сооруженные в раннем железном веке стали короче, сложены из мелких камней, в них открыты сожжения с урнами и ингумации (в четырехугольных каменных цистах посреди «ладьи»). Появляются также ладьевидные каменные цисты для ингумации, грунтовых или под насыпями каменных курганов (в плане – округлых или четырехугольных). Известен по крайней мере один монументальный курган раннего железного века, также подтверждающий связь с традициями нордической культуры эпохи бронзы, – Табю (Täby) возле Стокгольма: курган 12 м высотой скрывал погребение по обряду ингумации, с гривной, булавкой, браслетами восточно-среднеевропейских форм.

Прояснить цезуру в развитии материальной культуры, отсутствие вещевых находок среднелатенской поры позволяют материалы трех широко изученных шведских могильников раннего железного века – Симрис, Фискебю, Драгбю. В последние годы на юге Швеции, в Сконе, в ближней округе Лунда (крупнейшего, со времен поздней эпохи викингов, центра провинции, основанного датскими конунгами), идут раскопки многослойного поселения Уппокра (Uppåkra). Культурный слой, мощностью более 4 м в верхних своих отложениях, датирован началом эпохи викингов (VIII–IX вв.), нижележащие относятся к рубежу нашей эры и более ранним столетиям. Этот центр, служивший резиденцией (husabu) датских конунгов до основания Лунда, может быть, был главным из поселений Сконе на протяжении предыдущей по крайней мере тысячи лет, своего рода древним столичным «предшественником Лунда». Материалы Уппокры («Верхних Полей», словно парных «Верхней Палате» Уппсалы в Свеаланде) могут дополнить картину, пока обрисовывающуюся по единичным могильникам Южной и Средней Швеции.

Симрис (Simris) в Сконе, крупнейший памятник поздней бронзы – раннего железа на побережье (возле балтийской бухты Симрисхамн), исследованный в 1949–1951 гг. (Б. Штьернквистом), выявляет не только непрерывность в развитии, но и связи с культурами южного побережья Балтийского моря. Здесь представлены вариации урновых и безурновых сожжений, есть домковые урны, одна лицевая-домковая, в римское время господствует обряд трупоположения с богатым инвентарем (оружие, украшения, керамика). Непрерывность обитания населения, создавшего этот могильник, безусловна. Поблизости – поселение. Этот памятник в следующие столетия по своим характеристикам становится опорным для гото-гепидской проблемы германских переселений из Скандинавии во II–III вв.

Фискебю (Fiskeby) в Эстеръётланде (Эстер Гаутланд, Восточный Готаланд гаутов Южной Швеции) имеет то же значение опорного памятника, так как здесь исследовано около 520 захоронений. Из них 100 могил с сожжениями можно отнести к эпохе раннего железа. Могильник основан в позднем бронзовом веке, однако использовался и в предримское время (около 150 г. до н. э.), и в эпоху викингов. При этом датирующих вещей в погребениях нет от конца бронзы до начала предримского времени, хотя бесспорна преемственность (континуитет, непрерывность) населения в течение всего этого времени (400–150 гг. до н. э.).

Драгбю (Dragby/Skuttunge) в Уппланде состоит из 500 невысоких курганов, сооруженных за время от середины бронзового века до конца римской эпохи. Центральное положение занимает большой каменный курган с 20 сожжениями поздней бронзы над мегалитической гробницей в центре кургана (с останками около 20 индивидов), самым северным мегалитическим сооружением в Швеции. Безынвентарные погребения в насыпях, разместившихся вокруг большого кургана, совершались до начала предримского времени. Богатый инвентарь появляется в захоронениях предримского и римского времени.

Погребальные традиции, представленные в этих, как и многих других, шведских могильниках, определились в конце бронзового века. Наряду с ними, в Сконе распространяются урны в ямках, ямные сожжения с остатками кострищ, при этом сопровождающие вещи кладут на костер (в «Саге об Инглингах» это рассматривается как сравнительно «новый» ритуальный завет Одина). Надмогильные сооружения – плоские каменные насыпи, венцы, ограды. Изредка отмечены «впускные» урны в курганы бронзового века.

В конце предримского времени многочисленные могильники с обильным инвентарем, свидетельствующие и о росте численности, и об обширных внешних связях населения, появляются в Южной и Средней Швеции, на Готланде и Эланде. Погребения – исключительно по обряду кремации (сожжения). Круглые или прямоугольные каменные курганы иногда окружены оградой из крупных камней. В Западной Швеции сохраняются грунтовые поля погребений. Часто в могилах этого времени отмечены деревянные шкатулки (ларцы), использованные в качестве урн. Кострищные слои (Brandschichten) или урны под каменными кучами, с обильным инвентарем, оружие «восточногерманских типов», фибулы позднелатенской схемы, поясные застежки, бронзовые и железные котлы, – эти общегерманские характеристики дополняет металлическая парадная посуда, фиксирующая начало «римского импорта». Могильники, основанные для нескольких соседних усадеб, демонстрируют возрастание оседлости или закрепление ранее освоенного пространства. Прочная крестьянская оседлость подтверждается и тем, что сохраняются и продолжают действовать некоторые могильники, возникшие в бронзовом веке (Stenberger, 1969).

Основой хозяйства по-прежнему было земледелие и скотоводство. Новым, и очень значимым, компонентом экономики с первых веков рубежа нашей эры стала железная металлургия на местных болотных и озерных рудах, документируемая массовым появлением изделий (оружия прежде всего) из местного шведского металла.

В Сконе на поселениях известны прямоугольные постройки ютландского типа, видимо, деревни из нескольких «большесемейных домов» оставались основным типом селитьбы. Может быть, этому времени принадлежит малое городище культового комплекса Хавур (Havor) на о. Готланд, с каменно-земляными валами, возле жилой застройки эпохи Великого переселения народов; здесь найден клад бронзовых вещей (в том числе кельтского происхождения), датируемых временем ок. 200 г. (перехода к позднеримскому времени).

Валлхагар (Vallhagar) на о. Готланд известен как полностью исследованный могильник при поселении, также исследованном; 45 круглых каменных кладок могут быть датированы широким хронологическим интервалом в несколько столетий около рубежа нашей эры.

Десятки и сотни погребений в могильниках позднего предримского времени дают сходную картину обряда и инвентаря. Оружие широко представлено в погребениях, особенно на Эланде и Готланде, что перекликается с восточногерманскими областями континента (пшеворская культура), и в целом характерно для Восточной Швеции (но редко встречается в западных областях). В могильнике Карна (Karna), Эстеръётланд, есть двулезвийный западногерманский меч с железными ножнами, но в основном мечи однолезвийные, рукоять с накладками на трех заклепках, деревянные ножны, портупейные крюки, наконечники ножен. Копья длинные и плоские, с широкой втулкой, иногда орнаментированные зигзагами вдоль грани пера, видимо, импорт с континента. Тацит отмечал тяжелое копье, фрамею, как главное и грозное оружие германцев (ср. fram – ‘вперед!’, боевой клич норвежцев, известный с эпохи викингов). Умбоны конические и кеглевидные, с широким бортом, безусловно относящиеся к круглым щитам (с тех пор и до конца эпохи викингов – основное защитное вооружение скандинавских германцев). Шпоры известны, но редки (две находки на Готланде), короткие дуговидные, обычные в римское время. Фибулы – железные «кугельфибельн» и другие среднелатенские формы западногерманского происхождения, а на Борнхольме также восточногерманские, сходные с пшеворскими. Поясные кольца и пластины, железные серпы (Хорн и др. могильники), ножи дополняют картину обильного и разнообразного погребального инвентаря.

Импорт металлической посуды и золото становятся хронологическим индикатором, перекрывающим цезуру в развитии скандинавских культур железного века. Датирующим материалом являются кельтские котлы, затем и римские металлические сосуды времен республики (ситулы), используемые как урны погребений с оружием. Золотые вазовидные подвески, найденные на Готланде, серьги (с дельфинами, бараньими или львиными головками) – образцы греческой работы, поступившие в Швецию, может быть, из Причерноморья.

В составе украшений встречаются маленькие бусы из аметиста и стекла (голубого) или проволочные (спиральные); голубые известны с эпохи бронзы, в предримское время начинают встречаться чаще, но еще не составляют заметной части убора.

Местная керамика представлена в памятниках раннего железного века Швеции примерно тысячью сосудов (урн), особенно в могильниках Фискебю, Хорн и др. Преобладают ясторфские слабопрофилированные формы, в Западной Швеции есть лощеная, немного «биконической» керамики, в гончарстве прослеживаются связи с такими, более южными, памятниками, как Крагхеде на Вендсисселе (отмеченный также широкими континентальными контактами с культурами южного побережья Балтики).

Богатое погребение, по обряду сожжения, с оружием, характеризующее новый облик эпохи, открыто на острове Эланд, в Эвре Алебекк (Ovre Alebæck). В бронзовый котел с широким железным поясом по венчику и двумя ручками вместе с сожженными костями были сложены два однолезвийных меча (согнуты), два наконечника копья (тоже согнуты) и очень крупный умбон с рукоятью щита (или оковкой). Бронзовые котлы (урны, с уложенным оружием) есть еще в ряде находок (Рюд на Эланде, Хорн и Лагерлунда в Эстеръётланде), подобные в большом количестве известны в Дании этого времени, есть в Норвегии, а также в многочисленных могильниках континентальных германцев. Типичная черта элитарной культуры – металлическая посуда, явно кельтский импорт (котлы на ножках) или местное подражание кельтским изделиям. Известна также ранняя римская ситула из Нюсабю в Сконе, прямой след военных или мирных контактов с Италией.

Погребальные памятники Сконе рубежа эр – это каменные круги с сожжениями, бедные находками; по времени и типологически они предшествуют подобным надмогильным сооружениям Нижнего Повисленья, вельбаркских могильников II–III вв., как и курганы с похожими каменными конструкциями Западной Швеции и Норвегии.

Каменные прямоугольные оградки – таранды – в Восточном Уппланде (Табю, Скальбю), с трупоположениями, безынвентарные, датируются по С¹⁴ эпохой поздней бронзы, хотя в Прибалтике аналогичные памятники (для их обозначения использован именно эстонский термин таранд) появляются на рубеже нашей эры; вероятно, так же датируются и шведские таранды, документирующие ранние трансбалтийские связи (проявившиеся и в появлении ладьевидных кладок эпохи бронзы на островах и побережье Эстонии и в Курземе).

Плотное заселение в конце предримского времени прослеживается в Южной Скандинавии до Ослофьорда, однако сравнительно ослаблена заселенность Сконе и других областей, аккультурованных в эпоху поздней бронзы, как и Зеландия (по сравнению с Ютландией). Локальные колебания могут быть связаны как с внутрискандинавскими перемещениями, так и с миграциями населения на континент, за пределы Скандинавского полуострова.

Миграции на южный берег Балтики – важный компонент общей картины развития Скандинавии в эпоху поздней бронзы – раннего железа. Наиболее ярко процессы, дополняющие представления о месте северных германцев поры германского этногенеза в мире «Барбарикума» Европы, раскрываются в судьбах культур, формировавшихся в это время в Восточном Поморье Польском, между Одером и Вислой, в Нижнем Повисленье и далее на восток и юго-восток.

Побережье Балтики между Одером и Вислой – контактная зона ясторфской и лужицкой культур; в конце бронзового века здесь формируется поморско-кашубская ветвь лужицкой культуры, и на ее основе – восточнопоморская культура, с каменными курганами, под насыпями – каменные ящики, погребальные урны иногда накрывают большие перевернутые горшки «клоши» («колпаки», «колокола»). Обособление этой культурной группы происходит в VII в. до н. э., в следующем столетии начинается ее экспансия за пределы исходного ареала в Восточном Поморье, между Кашубской возвышенностью и низовьями Вислы. При этом прослеживается динамичное накопление южноскандинавских и эльбогерманских элементов (домковые урны, лицевые урны, подобные кимврским в Дании), маркирующей чертой обряда становятся не столь распространенные в соседних культурах каменные курганы и ящики.

В VII–VI вв. до н. э. особенности поморской культуры становятся столь яркими и концентрированными, что можно определить ее в это время как особую культуру лицевых урн (Gesichtsurnenkultur) Восточного Поморья и Нижней Вислы. Определяющие ее черты – каменные ящики с коллективными захоронениями (до двух-трех десятков погребальных урн) и прежде всего собственно лицевые урны, чернолощеные сосуды с высоким кеглевидным горлом, скульптурно проработанными (до портретности) изображениями лица и другими признаками безусловной «антропоморфности» (La Baume, 1964). Кеглевидное горло антропоморфных округлых урн накрыто глиняными коническими крышками (часто – в форме остроконечных шляп, иногда – маленьких шлемов, с тщательно переданными деталями, через 2500 лет скопированными в парадном вооружении офицеров кайзеровской Германии Гогенцоллернов). Декор лицевых урн составляет не только «портретное» изображение на горле сосуда (когда переданы черты лица, нередко – усы, борода, прическа, различная для мужских и женских урн). Не менее тщательно на тулове сосуда изображали детали одежды и убранства – плащи, воротничковые и спиральные гривны, серьги, пояса, фибулы, а также оружие – щиты, копья, мечи. Храповатая керамика, известная и ранее в восточнопоморской группе лужицкой культуры и собственно Восточнопоморской культуре, дополняет ясторфский и лужицкий компонент, формируя своеобразный и устойчивый керамический комплекс.

«Горшок – кувшин – миска», основные компоненты этого комплекса, становятся с этой поры устойчивой характеристикой среднеевропейских культур к западу от Немана; далее на восток, в лесной зоне Восточной Европы преобладают горшечные культуры раннего железного века с более простым керамическим набором, небольшими укрепленными городищами балтского или славяно-балтского круга (Щукин, 1994: 20–21). Под поморско-лужицким воздействием формируется культура балтийских курганов между Вислой и Неманом, с погребальными насыпями, основанными на каменной конструкции: каменные венцы, ящики, керамика и металл – те же, что в поморской культуре, но без лицевых урн. Такие памятники, как Мишейкяй (у Клайпеды), Башки (Лиепая, Латвия), Дарзниеки, маркируют экспансию балтийской курганной культуры на восток, в зону штрихованной керамики и других городищенских культур лесной зоны Восточной Европы, и по мере ее распространения и распада на племенные культуры балтов в VI–IV вв. до н. э. проходит, видимо, ключевой этап этногенеза собственно балтских, летто-литовских народов (Ушинскас, 1988).

Поморская культура лицевых урн обрисовывает сходный, но иной процесс. Коллективные захоронения в больших каменных ящиках (до нескольких десятков классических лицевых урн) указывают на весьма высокую степень консолидации и организации, первоначально, видимо, неоднородного по происхождению населения.

«Идея», консолидирующая это население, неясным для нас, но определенным образом выражена в антропоморфности лицевых урн. Обычай этот в Европе представлен изолированными, отдаленными друг от друга, но несомненно связанными между собой (хотя бы самим распространением и тождеством принципа выражения) культурными очагами. Исходный – в Этрурии, где в Италии эта идея, ритуал и тип лицевых урн могли появиться вместе с другими миграционными компонентами этрусской культуры, малоазийскими по происхождению (и древнейшие образцы лицевых урн известны в Трое бронзового века). В Италии этрусские лицевые урны, в конечном счете, дали начало изображениям предков в римской культуре, то есть в итоге – скульптурному жанру римского портрета.

Домковые и лицевые урны известны в VII–VI вв. до н. э. в так называемой Hausurnenkultur (культуре домковых урн) междуречья Эльбы – Заале в Восточной Германии (Peshel, 1972: Е 1, Е 2); оттуда этот культурный импульс мог в равной мере распространиться и на север, в ясторфско-ютландский ареал урн кимврского типа, и в Восточное Поморье, также связанное с этим же северным ареалом. Нельзя не заметить, что распространение идеи лицевых урн в VII–VI вв. до н. э. (не столь уж отдаленное от времени основания Рима – 753 г. до н. э.) словно прокладывает с юга на север, за полтысячелетия разведывая для следующих поколений, маршруты странствований тевтонов и кимвров. Первопроходцы этих путей в Северную и Среднюю Европу дали неясные, но действенные импульсы консолидации населения формирующегося Барбарикума.

Не столько вещевой инвентарь, сколько иконография лицевых урн, с четким разделением на мужские и женские, обязательным «вооружением» первых и устойчивым «этнографическим убором» вторых (изображаются шейные гривны, особенно тщательно – воротничковые, Halskragen, тутулы и булавки, фибулы, серьги в «натуральном» виде часто гроздьями продеты в отверстия ручек-«ушек» урны), свидетельствует об обособлении и росте большой массы организованного и вооруженного населения. Сосредоточенный в Поморье, этот «вооруженный народ», «люд» – очередной ljod, tjod отдаленной периферии будущей Germania Libera (между Кельтикой и Сарматией античных географов) – вскоре переходит в Средней Европе, между Одером, Вислой и Неманом, к энергичной и широкой экспансии, поглощая ближайшие группы, прежде всего лужицкой культуры, и распространяясь по всему восточному ареалу позднелужицких групп до Силезии на юге и Белоруссии на востоке.

По мере этой экспансии происходит, однако, весьма показательная эволюция, проявляющаяся в погребальном обряде и типологии лицевых урн. Основной, максимальный ареал поморской культуры характеризуется в V в. до н. э. на территории Великопольши, Куявии, Мазовии, до Полесья, сокращением коллективных захоронений и переходом к индивидуальным погребениям в небольших каменных ящиках, грунтовыми могильниками (иногда продолжающими прежние, лужицкие). Лицевые урны сохраняют упрощенное изображение черт лица (нос, глаза) и прежнюю антропоморфность, но пропорции сосудов изменяются, округлые тулова с коротким горлом отличаются от классических поморских Gesichtsurnen. В керамическом комплексе обязательны округлобокие сосуды с прямой, низкой и широкой шейкой, налепным валиком, хроповатой нижней частью. Распространяются яйцевидные хроповатые горшки, двуручные сосуды (ясторфские по облику). Инвентарь прежний: туалетные наборы, ножи, иглы, пряслица, шилья, изредка копья и украшения кельто-германских форм: прежде всего фибулы (в мужском уборе по две, в женском – одна), пояса с металлическими застежками (Кухаренко, 1969; La Baume, 1964).

Поморскую культуру на этой фазе максимального распространения в южной и основной части ее ареала дополняет сосуществующая с нею, и во многом производная от нее, культура подклошевых погребений IV–III вв. до н. э. Главные ее отличия – массивные клоши (перевернутые горшки, накрывающие урну), каменные кладки и ящики, оскудение форм керамического набора, отсутствие металла.

Фазы экспансии и эволюции – от культуры лицевых урн к поморской культуре и культуре подклошевых погребений, при устойчивых исходных импульсах ясторфского (нижнеэльбского и ютландско-сконского) и скандинавского происхождения в давний и устойчивый ареал древней лужицкой культуры (развивавшейся в Польше – Германии в течение предшествующей тысячи лет), – обрисовывают картину «незавершенного этногенеза». Нордический компонент мигрантов, консолидированный в Поморье, поглощает основную часть лужицкого ареала, вместе с его населением, и постепенно как бы размывается устойчивым лужицким субстратом, теряя собственные исходные и обретая исконные лужицкие черты (наряду с распространяющимися ясторфскими и общеевропейскими кельтскими, раннелатенскими). Упрощенная структура культуры подклошевых погребений подготавливает неясный следующий этап эволюции, однако он остается в значительной мере нереализованным.

Если культура лицевых урн представляла собою «ядро» складывающегося народа, то можно допустить, что первоначальный германский его компонент в «этническом состязании» был размыт местной этнокультурной основой; возможно, с этого времени этноним венеты/венеды, ассоциирующийся с лужицкой культурой прежде всего, наследуется ее преемниками и одновременно получает более широкое распространение и значение: топонимия vend- (Vendsissel, Vendel) выявляется от Ютландии до Уппланда, в основном ареале – наследована вандалами (лутиями) первых веков, но с носителями культур поморского круга распространяется и далее на восток, где «между германцами, сарматами и феннами» помещает своих венедов I в. Корнелий Тацит (Тацит, 1969: 372–373).

Именно туда, на восток направлена экспансия части поморского и ясторфского населения (губинской группы ясторфской культуры), формирующая новую, самую восточную из латенизированных культур железного века, зарубинецкую культуру полей погребений, которая сыграла значительную роль в славянском этногенезе (Щукин, 1994: 107–136, 227–243; Еременко, 1997: 87–165). Наиболее корректна идентификация этой культуры с бастарнами (певкинами Тацита). Распространение зарубинецкой культуры в обширном ареале, несколькими группами – от Полесья до Подесенья и Молдавии (группа Поянешты-Лукашевка), ее взаимодействия с германскими и сарматскими группами привели к глубоким изменениям в мире протославяно-балтских культур лесной зоны Восточной Европы. В постзарубинецкое время (III–IV вв.) можно проследить форсированное развитие и экспансию по крайней мере южной части населения этих культур, в результате формирующих, видимо, исходную для последующих раннеславянских культуру киевского типа, синхронную черняховской культуре полей погребений, но, в отличие от нее, переходящую в достоверно славянские культуры – пражско-корчакскую, пеньковскую и колочинскую, причем две последние осложнены воздействием степных тюркских (болгарских) и иранских (аланских) народов и культур, а пражско-корчакская позволяет отчетливее других проследить, после эпохи Великого переселения народов V–VI вв., последовательное распространение славянского этноса и культуры по всему основному его европейскому ареалу от Адриатики до Балтики (Шевченко, 2002: 120–152, ср.: Лебедев, 1989: 105–115).

Восточное Поморье и Нижнее Повисленье, исходные для поморской культуры лицевых урн VII–VI вв. до н. э., четыре-пять столетий спустя вновь становятся «плацдармом» для новых групп северных мигрантов и очагом формирования культур, маркирующих широкую волну германских миграций от Балтики до Черного моря. Оксывская культура предримского времени в Нижнем Повисленье, с многочисленными грунтовыми могильниками, каменными кругами и стелами (bautastenar), господством обряда сожжения, германской керамикой, связана прежде всего с Южной Скандинавией. Вполне правомерно отождествить ее с готонами Тацита, прямыми предшественниками или первой волной готов. Основой ареал поморской культуры занимает сложившаяся на основе и синхронно с оксывской пшеворская культура, в позднем предримском времени распространяющаяся по всей территории Польши, а затем и далее на восток и на запад, от Эльбы до Полесья. Типичная для германских культур римского времени, пшеворская в I в. до н. э. – V в.н. э. широко представлена грунтовыми могильниками, ямными (безурновыми) сожжениями с оружием, устойчивым набором украшений (женских, включающих три фибулы, две парные наплечные и третью нагрудную; в мужском уборе одна фибула – застежка плаща). Гончарный набор «культуры мисок» составляет разнообразная латеноидная керамика, выработанная под кельтским воздействием и вписывающаяся в обширный керамический ассортимент германских культур позднего предримского времени. При возможной этнической неоднородности в разных частях пшеворского ареала, в целом культура характеризует прежде всего германский союз племен, известных как лугии (вандалы) и бургунды. Новый этнополитический организм в Средней Европе зарождается начиная с появления в период между 230-ми и 160-ми гг. до н. э. «небольших групп выходцев с севера Дании и с о. Борнхольм» (Щукин, 1994: 106).

Горизонт Гроссромштедт среднеевропейских древностей (Hachmann, 1971) охватывает интервал с середины I в. до н. э. и до середины I в., в рамках которого европейская археология прослеживает переход от последних ступеней латенского периода (Латен D3) к начальной ступени раннеримского времени (Al, А2). Столетний период перестройки культурной композиции во всем пространстве между Балтикой и Причерноморьем (Еременко, 1997: 188–189) следует рассматривать как переход от кельтского доминирования к германскому, окрашенному усиливающимся воздействием на Барбарикум римской культуры. Процесс, начинающийся со странствований по Средней Европе, Галлии и Италии тевтонов и кимвров и их разгрома, завершился становлением «Янтарного пути» римлян в Прибалтику; на сто лет, с 14 по 114 г., XV легион Империи был расквартирован в Карнунтуме на Дунае (предшественнике Вены), обеспечивая безопасность узлового центра трассы, дальнейшей протяженностью 888 км (600 тыс. шагов), до обильных янтарных пляжей Вислинского и Куршского заливов, эпицентра Янтарного берега, протянувшегося от Ютландии до Эстонии (Щукин, 1994: 166, 224–225, 252). В это время в германских культурах к востоку от Рейна и северу от Дуная повсеместно распространяется обычай погребений с оружием (уложенным на погребальный костер, в любом случае найденным при остатках кремации), чернолощеная керамика с меандровым узором, фибулы римских типов (начиная с простейших проволочных воинских фибул римских легионеров). Инновации сочетаются с сохранением и переработкой латенских традиций. Сохраняется и общее движение германских племен из Ютландии и Южной Скандинавии в Нижнее Повисленье и далее на юго-восток. Римско-эллинистический мир с этих пор ощущает непрерывное действие Скандзы, «утробы народов», vagina nationes.

Балто-причерноморская трасса отсекает южную часть этнокультурного массива лесной зоны, подготавливая кристаллизацию славянства, одновременно и во взаимосвязи с движением готов из Скандинавии. Гото-гепидская, Вельбаркско-цецельская, восточнопоморско-мазовецкая культура, под любым из наименований, обозначает один процесс: накопление новых южноскандинавских элементов в Нижнем Повисленье и движение их на юго-восток, завершающееся становлением Волынской группы полей погребений II–III вв. – исходной для черняховской культуры III–IV в. – археологического эквивалента Готской державы Северного Причерноморья (Артамонов, 1962: 46–47; Кухаренко, 1980: 64–76; Щукин, 1994: 244–277).

Странствия кимвров и тевтонов, равно как их более ранних предшественников, таинственного «народа лицевых урн», и преемников – готонов, готов, гепидов, герулов (эрулов) первых веков нашей эры, развернули на суше сеть коммуникационных трасс, основой которой стал древний «диагональный» «Янтарный путь», с юго-запада на северо-восток, из Паннонии к Самбии (Восточная Пруссия), соединивший римские провинции, а значит, и столицу Империи, с Балтийским морем, Свебским морем, как именовал его Тацит по крупнейшему в Свободной Германии племенному союзу свебов (швабов). Союзы свебов, маркоманов, вандалов, готов соперничали за господство на этом пути. Рим искусно манипулировал интересами пограничных «варваров», усмиряя ближних – крепостями, выросшими на месте лагерей легионов Лимеса (пограничного укрепленного рубежа Империи), и посылая дипломатические дары, миссии и товары к «дальним», во‑первых, ближе расположенным к источникам янтаря (поступавшего в Рим тоннами; со времен Нерона экзотический «солнечный камень» стал изысканным, дорогим и массовым материалом декора, например, публичных гладиаторских игр в римских цирках, когда даже сети, отделявшие арену от публики, в каждом узелке украшали куском янтаря); во‑вторых, эти «дальние варвары» всегда могли ударить в спину соплеменникам, угрожавшим безопасности римских границ. Сухопутные трассы Барбарика соединялись с морскими, для него прежде всего внутренними, достаточно древними и привычными, как средство локальных связей циркумбалтийских племен. Мореплаватели бронзового века заложили архаическую традицию трансбалтийских коммуникаций и судоходства, и, безусловно, традиция эта развивалась и в эпоху железа (середина I тыс. до н. э. – рубеж н. э.), когда первые сведения о таинственных северных землях, прекрасном острове Ultima Thule (Фула крайняя), достигли Древней Греции, а затем Рима.

Симметричные сдвоенные штевни на носу и корме ладьи из Хьортшпринга сближают ее, с одной стороны, с изображениями южноскандинавских петроглифов, с другой – с описанием скандинавских кораблей в «Германии» Тацита: «Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону». При этом именно свионы, которыми «безо всяких ограничений повелевает царь», «помимо воинов и оружия… сильны также флотом» (Тацит, 1969: Т. 1, 371).

Свионы (свеи, предки шведов) – единственное из племен Скандинавии, известное Тациту на западном берегу Балтийского моря. В юго-западной части Балтики, на территории Ютландского полуострова и датских островов он отмечает англиев (англов) и другие мелкие племена. С юга к ним примыкал племенной массив свебов, хорошо известных римлянам: Балтику, лежащую за Свебией, Тацит потому и называет mare Svebicum (Тацит, 1969: 371–372), хотя свебы не выходили к берегу этого моря, где обитали «готоны, которыми правят цари… ругии и лемовии, отличительная особенность всех этих племен – круглые щиты, короткие мечи и покорность царям» (Тацит, 1969: 371). Первые две особенности соответствуют археологическим материалам; древняя «военная королевская власть» у готов документирована позднеантичной, в основе – эпической готской, традицией (Селицкий, 2002: 55).

Юго-восточное, «правое побережье Свебского моря», по Тациту, занимали эстии (предки пруссов и других балтских племен): «они обшаривают в море и на берегу, и на отмелях единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом» (германское слово, ср. нем. Glas, как и название эстии – «восточные», указывает, что сведения о населении Янтарного берега римляне получили от германцев; Тацит при этом говорит, что язык эстиев отличен от германских и «ближе к британскому», т. е. языку кельтских племен, непосредственно знакомых римскому историку).

За Свебией Тацит помещал племена венедов, в которых обычно видят предков славян. С юго-запада соседями венедов были певкины (бастарны), с юго-востока – воинственные кочевники сарматы, родственные древним скифам иранские племена, с III в. до н. э. господствовавшие в Причерноморье. С севера за венедами жили племена феннов. В этнографически точном описании культуры лесных охотников у Тацита (Тацит, 1969: Т. 1, 372–373) угадываются характеристики саамов-лопарей (германские соседи именно их первоначально именовали финнами, а с саамов этот этноним был перенесен на более южные племена, финнов-суоми, емь, карел и другие финно-угорские народы).

«Германия» Тацита, таким образом, дает первое и довольно точное и подробное описание основных народов и племен, сформировавших целостную систему историко-культурных зон вокруг Балтики на рубеже нашей эры, в эпоху архаического мореплавания. Не позднее 60–80 гг. эти земли соединил с Римской империей «Янтарный путь». Римские товары в I–IV вв. достигали по нему Балтийского моря и распространялись от Дании до Финляндии. Римские изделия (металлическая и стеклянная посуда, украшения), монеты широко представлены в погребениях и кладах римской эпохи (I—І V вв.) на Балтике.

Дания в конце предримского времени, так же как в течение раннего и позднего римского времени, по культуре принадлежит северогерманско-польскому пространству. Погребальный обряд и керамика представляют собою локальные вариации прежних традиций. Общегерманские формы оружия, орудий, украшений господствуют при постоянно растущем римском влиянии. Наиболее ярко оно проявляется в импорте римской посуды (серебро, бронза, стекло), поступавшей в обиход вождей не столько как товары, сколько – как «дипломатические дары»: как проследил польский археолог Р. Волянгевич, территория и время поступления «волн импорта» довольно жестко связаны с этапами римской политики в Барбарикуме. Наиболее ранние импорты «чешской» (10–40 гг.) и «словацкой» (40–70 гг.) волн связаны с «государством Маробода» и стремлением Рима при Августе и Юлиях Клавдиях закрепиться на «Янтарном пути»; в 70–170 гг. «словацкой волне» равноценна «датская», что объясняется сформировавшейся римской организацией «германского предполья» (Wolangievicz, 1970). Наиболее ранние датские серебряные кубки римского происхождения найдены в Хобю, характеризующем памятники «гроссромштедского горизонта» (Becker, 1966: 267).

Локальные варианты погребального обряда в Южной Ютландии – частично урновые могилы, часто в грунтовых («плоских») могильниках, частью же узкие деревянные цисты с трупоположениями. Похожая ситуация на островах Фюнен и Зеландия, однако здесь выделяются княжеские могилы с богатым инвентарем. На о. Борнхольм – сравнительно немного трупоположений, продолжают использоваться большие могильники с ямными сожжениями (такие как Store Kannikegard). В Восточной и Средней Ютландии прослеживается переход от сожжений к ингумациям в широких брусчатых гробах, в грунтовых могильниках на естественных возвышениях. Для Северной Ютландии характерны в этой время трупоположения в тяжелых каменных цистах, многократно использованных.

В Дании изучено большое число поселений римского времени, особенно в Ютландии. Деревни, пути, поля позволяют восстановить полную картину расселения и проследить определенную динамику. Плотное заселение в конце предримского времени охватывает Южную Скандинавию до Ослофьорда, однако при этом значительно ослаблена заселенность Сконе и других областей, обжитых в эпоху поздней бронзы, или Зеландии (по сравнению с Ютландией). Эти различия могут быть связаны с миграциями части населения на южное побережье Балтики. В среде оставшихся происходит стирание локальных различий, в течение римского времени в Дании повсеместно распространяются трупоположения в маленьких деревянных гробах, за исключением Фюнена (урновые сожжения) и Борнхольма (ямные сожжения сменяются трупоположениями в каменных цистах).

Жертвенные находки оружия в болотах, при смене погребального обряда, свидетельствующей об определенных изменениях языческой идеологии, однако, противоречат такому представлению непрерывностью и развитием прежней языческой традиции скандинавских германцев. Одно из самых известных святилищ римского времени в Дании, Вимозе («святое болото», Vimose), исследовано в 1867 г. близ Оденсе («Озеро Одина») на Фюнене, это – жертвенное место с оружием II–III вв. (найдены мечи и кольчуга, самая ранняя из известных в Скандинавии). В Торсбьерге (Thorsbjerg) в Шлезвиге (также с выразительным скандинавским топонимом – Гора Тора), в болоте у подножья кургана в древности также было «жертвенное место», исследованное в 1856 г., когда при торфяных работах были обнаружены деревянная мостовая и слой с находками мощностью до 1,8 м. Древнейшие приношения относятся к эпохе камня и бронзы, есть керамика среднелатенского времени (400 г. до н. э.), наибольшее число находок относится к периоду 100 г. до н. э. – 400 г.н. э., полностью охватывая римское время. Особо ценные вещи – оружие (дротики, копья, мечи), шлем всадника, шлем-маска из позолоченного серебра (германское подражание римскому образцу), римские монеты, обкладка ножен меча с рунами, фрагменты кольчуги. Среди находок рубежа раннеримского и позднеримского времени (ок. 200 г.) много золотых украшений, «датская волна римского импорта», по Волянгевичу (Wolangievicz, 1970: 170–210). В Торсбьерге также сохранилась одежда: мужские штаны и куртка, плащ, деревянные предметы (все вещи еще до погружения были сильно повреждены).

Нюдам (Nydam) в Юго-Западной Ютландии – одна из самых знаменитых находок следующего по возрасту после Хьортшпринга скандинавского боевого морского корабля. В заболоченной луговой местности, известной находками оружия, в 1863 г. были проведены раскопки, и в результате раскрыта дубовая ладья (рядом была утраченная в дальнейшем лодка из сосны). Нюдамская ладья – клинкерной конструкции, длиной 22,84 м, шириной 3,26 м, вместимостью 45 человек, по бортам места для 18 гребцов. Этот корабль, безусловно пригодный для перемещений солидного боевого отряда, сопровождали находки свыше 100 мечей (многие среди них – с высококачественными «дамасцированными» клинками или со штемпелями мастерских), 550 копий, деревянные палицы, луки, стрелы, железные наконечники стрел, уздечки, ременные пряжки, гребни, подвески, деревянные и глиняные сосуды, рыбачья сеть, 34 римские монеты; кости животных, особенно много останков лошади. Основные находки сосредоточены в 80 м от ладьи, которая датируется 300–350 гг. Победная жертва, оставленная в эпоху готских завоеваний и после прекращения «финальной волны римского импорта» (ок. 210 г.), дополнена позднее небольшим кладом серебряных вещей V в. (найден в 1888 г.). Такого же рода жертвенные находки оружия III–IV вв. в Ютландии имеются в болотах Шеруп, Эйсболь, дополняя картину «повсеместной мобилизации», по-видимому, родственных готам ютов (диалектные вариации одного племенного имени), обрушившихся на римский лимес и увлекших за собою другие германские племена накануне и, с не меньшей силой, после крушения Готской державы Причерноморья в 375 г.

Руны – одно из бесспорных и наиболее значимых завоеваний этой эпохи, наряду с военными успехами, в долгосрочной перспективе – на тысячу лет определившее самостоятельность и своеобразие скандинавской культуры, включая эпоху викингов (Moltke, 1985). Наиболее достоверные и ранние находки рунических надписей – именно те же «болотные святилища», где запечатлелись и неизвестные нам события истории древних ютландцев римской эпохи, – Нюдам, Торсбьерг, Вимозе, Иллеруп, Овре Стабю. Утрачены, к сожалению, в эпоху наполеоновских войн, в 1802 г., найденные в 1639 и 1734 гг. роскошные рога из Галлехуса (Gallehus) в Южной Ютландии, хотя и сохранились их тщательные прорисовки, вполне надежные по документированности.

Рог 1, с семью поясами фигуративных композиций (верхний – двойной), изображения которых составляют своего рода мост между мелкой пластикой (и петроглифами) эпохи бронзы, изображениями Гундеструпа и мифологией «Эдды». «Заклинатели Змея» верхнего (удвоенного) яруса, Лучник (Бог-Громовержец?), единоборствующий с чудовищами, в одном ряду со всадником, приветствуемым валькирией (в Царстве Мертвых?), звероголовые воители следующих ярусов, сражающиеся с кентаврами, Псом (Волком) и Змеями Рагнарок, сменяются Игроками в тавлеи, как через века обещает, после Крушения Мира, уцелевшим асам вёльва Völuspá:

 
Очутятся снова чудо-доски
тавлеи златые в траве у асов;
ими в раннее время асы играли.
 

(Прорицание вёльвы, 61.)

Рог 2 в пяти поясах несет композиции примерно того же образного ряда: Двурогий Бог (как кельтский Цернуннос Гундеструпа) вооружен круглым германским щитом и копьем (Одина?), как и сопутствующие ему воины. Среди сражающихся с чудовищами, тем же кентавром, всадниками, змеями и волками, снова – Лучник, и с ним – Трехголовый Бог, вооруженный топором и стреноживший козла (атрибуты Тора). Главное, однако, то, что этот рог по краю горла опоясывает руническая надпись:

 
Ek Hlewagastir
Holtejar horna tavido
 

 
Я Хлевагаст Холтесович
(сын Холтеса) рог сделал.
 

Первый автограф первого скандинавского мастера, вообще – ютландского германца, известного нам по имени, нанесен сложившимся алфавитом V в. Судя по находкам за пределами Скандинавии (фибула из Мельдорфа), самая ранняя надпись относится к 50 г. На основе капитального римского алфавита времен империи руны были созданы, видимо, в предримское время (150–100 гг. до н. э.), вероятнее всего в Дании (Moltke, 1985: 64).

Старший футарк (рунический алфавит, названный по звукам первых шести знаков) состоял из 24 рун (в эпоху викингов он был сокращен до 16 знаков младшего футарка). Каждый из них имел имя собственное (Moltke, 1985: 37).

F → fe → скот, добро, богатство, имущество

U → ûrr → зубр

Th → thurs → турс, великан, исполин, предшественник богов и людей

A, o → ass → ас, из поколения младших богов

R → reid → поход, езда, колесница

K → kaun → язва, нарыв

H → hagall → привет, здравие, счастье, удача

N → naud → нужда, несчастье

I → isaz → лед

A → jara → год, урожай

S → sol → солнце

T → Tyr → Тюр, один из немногих богов, названный по имени

B → bjarkan → береза

M → madr → человек, муж

L → logr → закон, право (также: вода)

R → elgr → лось

G → gebō → дар

W → wunjō → радость

I → ihwaz → лось, олень

P → perthō → плодовое дерево?

E → ehwaz → конь

Ng → Ing → Инг (Ингве), еще один из поименованных богов

D → dagaz → день

O → ōdal → удел, доля, владение, земельный надел, обжитая земля

Рунические надписи на оружии, сосудах и других вещах (фибулах), кости, дереве, реже – камне становятся устойчивой и весьма значимой стороной культуры скандинавских германцев; письменность – один из базовых признаков цивилизации, и вслед за финикийцами, греками, этрусками, латинянами германцы создали собственный алфавит, за тысячу лет до того, как ими были выработаны остальные характеристики цивилизационной формации: урбанизм, денежное обращение, литература. Надписи старшего футарка практически все заклинательно-магические, эти германские гадания достаточно точно описал Тацит: «Срубленную с плодового дерева ветку они нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки, высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань» (Тацит, 1969: Т. 1, 357). «Автографы мастеров» появляются в послеримский период эпохи Великого переселения народов (V–VI вв.) и знаменуют особый, следующий этап становления личности – в развивающемся обществе. Это развитие в Дании и других Скандинавских странах на рубеже эр прошло очень значимую ступень и всюду проявилось в близком круге явлений, отображающих, с одной стороны, полную включенность скандинавов в общегерманские процессы, с другой – намечающееся своеобразие северного мира, опирающееся на скандобалтийскую нордическую традицию предшествующих веков и тысячелетий истории Скандобалтики.

Швеция вступает в римское время с многочисленным населением, оставившим многочисленные могильники с обильным инвентарем конца предримского времени в Южной и Средней Швеции, на Готланде и Эланде. Обряд отличается от ютландских памятников, представлены исключительно сожжения. Круглые или прямоугольные каменные курганы иногда укреплены оградой из крупных камней. В Западной Швеции распространены грунтовые поля погребений. Часто в качестве урн используются ларцы. Захоронения останков – в кострищном слое (Brandschichten) или в урнах под каменными кучами, с обильным инвентарем: оружие восточногерманских типов (известных в оксывской и пшеворской культурах), фибулы позднелатенской схемы, поясные застежки, бронзовые и железные котлы: можно уловить начало римского импорта парадной посуды.

Симрис, Фискебю, Драгбю, как и в предшествующий период, остаются опорными шведскими памятниками для изучения событий римского времени. Симрисхамн, по-видимому, была основной бухтой для походов морских кораблей гаутов, на которых осуществлено было и легендарное переселение готов и гепидов из Скандзы (Сконе): «Готы вышли из недр Скандзы со своим королем Берихом, вытащив всего только три корабля на берег по эту сторону океана, то есть в Готискандзу. Из всех этих трех кораблей один, как бывает, пристал позднее других, и говорят, дал имя всему племени, потому что на их языке “ленивый” говорится “gepanta”» (Иордан, 1960: 85, Getica, 95). «Готискандза», где вскоре готы вытеснили прибрежных ульмеругов, а затем подчинили вандалов (Иордан, 1960: 70, Getica, 26), Gutisk andija – ‘Готский берег’, Коданский залив римского географа Помпония Мелы, связывают с названием позднейшего Гданьска (Godaniska) в Гданьской бухте Вислинского залива (Иордан, 1960: 194, Getica, 63).

Погребальные традиции, определившиеся в конце бронзового века и дополненные инновациями предримского времени, сохраняются в Швеции до конца римского периода. Важным фактором господства на Балтике свионов (или готов?) становится, судя по многочисленным новым могильникам, остров Готланд. В I в. в шведских областях снова распространяется обычай ингумации, не практиковавшийся (за пределами биритуальных Готланда и Уппланда) во времена господства кремации, с эпохи бронзы. Многие могильники, заложенные в конце предримского – начале римского времени, продолжают использоваться в позднеримское время, иногда и позднее (Фискебю). Лишь немногие могильники этого периода исследованы полностью. Важнейшие – Симрис, Эвре Олебекк, Альваста/Васта Толлстад (Alvasta/Vastra Tollstad) (Эстеръётланд), один из крупнейших могильников Швеции, где исследовано свыше 300 погребений по обряду кремации и ингумации, относящихся к периоду с конца предримского и включая раннеримское время. В дальнейшем известно много маленьких могильников либо отдельных захоронений раннего и позднеримского времени.

Характерны, нередко в одном могильнике (или насыпи), сочетающиеся вариации обряда и наружных сооружений. Ингумации и кремации обнаружены в одних и тех же могильниках. Захоронения прикрыты маленькими или крупными (до 25 м в диаметре) округлыми каменными кладками, довольно плоскими, с венцом из крупных камней по краю, однако часто встречаются и простые грунтовые захоронения. В Смоланде и Эстеръётланде сооружали в эту эпоху квадратные кладки 8 × 8 м в виде плоских курганов с венцом и угловыми камнями.

Встречаются также круглые, полусферические (выгнутые) курганы из земли и камней. Хогс – «Курган», и Hogs – церковь в Хельсингланде возле большого кургана. Все шире распространяются поминальные камни – bautastenar, у подножья стелы – яма сожжения. На Эланде и Готланде ее прикрывали плитками известняка, так образуется насыпь до 2,5–3 м диаметром. Стелы на Эланде известны еще в раннем железном веке.

Domarring, судейские круги – новая и характерная разновидность памятников римского времени – эпохи Великого переселения народов (V–VI вв.). Это кольца из семи или девяти камней, в центре – камень, иногда прикрывающий могилу с сожжением. В Сконе традиция каменных кругов сохраняется до эпохи викингов, она представлена в Южной Швеции, на Эланде; на Готланде domarringar редки, но они известны также в Норвегии, на Борнхольме, на Нижней Висле (где в первую очередь эти надмогильные сооружения рассматриваются как первые памятники готов в Нижнем Повисленье).

На Готланде плоские каменные курганы с венцом продолжали сооружать и в последующие века, когда появляются камни с изображениями («картинные камни», bildstenar). Обычная форма погребального сооружения, удерживающая непрерывность местных традиций вплоть до эпохи викингов, – это, как и в Средней Швеции, округлые, слегка выгнутые каменные курганы с венцом в основании и внешним кольцом из камней; наряду с ними «свионы» сооружали также плоские, треугольные, квадратные и прямоугольные каменные кладки.

Могильные ямы под этими насыпями обложены камнями, в могилу ставили брусчатый гроб или колоду. На Готланде, Эланде, Гаутланде строили для погребения каменные цисты из плит известняка длиной до 2–3 м, но чаще – в человеческий рост. В них обнаруживается по одному или по два скелета, цисты перекрыты грунтовым заполнением или невысокой каменной насыпью. Ориентировка покойников – север – юг, головой на север, однако встречается и западная (позднее рассматривающаяся как христианская), и южная ориентировки. Разновидности сожжений прежние. В позднеримское время на Готланде остатки кострища складывали в маленькие каменные ящики, уложенные в грунтовые могилы или зарытые в основании стел. В Восточной Швеции также известны ямные сожжения в основании стел, присыпанных каменными курганами.

В конце римского времени появляются погребальные камеры, континентальный обряд «княжеских могил» германских вождей.

Погребальный инвентарь шведских памятников наглядно характеризует переходный период рубежа эр: могилы этого времени крайне бедны. Оружие встречается изредка, в основном на Эланде и Готланде. Лишь с конца раннеримского времени (после 200 г.) в погребениях появляется парадная посуда, в основном провинциально-римского происхождения.

Вооружение сложившихся и традиционных уже германских форм: однолезвийный меч (с меньшим количеством заклепок рукояти), встречается короткий двулезвийный меч (на основе римского гладия), ланцетовидные копья, часто – листовидные; новинка римского времени – наконечник копья с упором. Конический умбон венчается парирующим навершием (шипом), щит укрепляют оковки по краю, заклепки. Щиты овальные или со скругленными углами. Под воздействием римской военной культуры распространяются Х-видные шпоры, U-образные наконечники ножен.

Фибулы – бронзовые, изредка железные – частая находка в мужских и женских могилах; представляют широкий диапазон общеевропейских форм римского времени с хорошо разработанной и гибкой типохронологией. Хронологическими индикаторами выступают глазчатые и др. типы этих украшений (Щукин, 1994: 267).

Ассортимент украшений дополняют золотые брелковые подвески грушевидной формы, известные и в могилах, и в кладах. Изделия местного ремесла, возможно, очень немногочисленных мастерских обнаруживают параллели в германских памятниках этого времени на континенте (вплоть до пшеворско-черняховского круга) и очевидные прототипы в греко-сарматском искусстве, что документирует ранние связи Скандинавии с южнорусским Причерноморьем. То же относится к биконическим бусам из тонкого золотого листа, в основном они найдены на Готланде (25 экземпляров), единичные – на о. Эланд, в Сконе, Вестманланде. Антично-причерноморское происхождение имеют и такие новации, как «электрон», сплав золота и серебра, плакировка фибул, спиральные перстни, стеклянные бусы (одноцветные и мозаичные). Впервые в шведских материалах появляются поясные пряжки (круглые, овальные, позднее прямоугольные), металлические наконечники ремней.

Серебро становится основным материалом украшений, хотя значительна роль золота, и в целом происходит быстрое развитие и расцвет ювелирного ремесла, осваиваются такие приемы, как плакировка, филигрань, зернь. Вероятно, в Швецию их занесли бродячие ремесленники Маркоманской державы. Расцвет этих технологий (особенно филиграни) в местном ювелирном ремесле произойдет в эпоху викингов.

Стеклоделие кельтской традиции появляется на Готланде и Эланде: местные изделия – красная эмаль фибул, оковки рога, инкрустированные стеклянными бусами (красными и голубыми), высококачественное таушированное серебром копье с красностеклянной инкрустацией на лезвии (Stenstugu/Ala, Готланд), может быть импорт (Stenberger, 1977: 264).

Весьма представительное для эпохи богатое погребение II в. открыто в Хорнинге (Horninge/Koping) на о. Эланд – каменная циста с богатым и полным вооружением: умбон с обложенными серебром головками заклепок, рукоять щита, наконечники копий, двулезвийный меч, две железные шпоры (с Х-видным основанием) – лучший образец такой работы на Севере, в нижней части закреплены заклепками с посеребренными головками, острие инкрустировано серебряной проволокой (Stenberger, 1977: 264).

Такого же ранга комплекс в Брусторп (Brostorp/Glömminge) там же, на о. Эланд, погребение «всадника»; могила была устроена непосредственно возле исследованного дома (к более поздней эпохе Великого переселения народов относятся три «длинных дома» старинной усадьбы), западнее от застройки, и принадлежала богатому могильнику римского времени. Умбон с длинным шипом и девятью полукруглыми посеребренными заклепками, сгруппированными по три, между ними – вставки чистого золота, бронзовая рукоять щита, однолезвийный меч, два ланцетовидных и два метальных копья (дротика), нож и две железных шпоры (неорнаментированные, но того же типа, что в Хорнинге), – характеризуют лидеров воинской элиты Скандинавии римской эпохи.

В остальном инвентарь тот же, что в предримское время: серпы, изогнутые ножи, шилья, булавки. Эти вещи исчезают из погребального обихода к концу раннеримского времени. Гребни из кости и рога появились еще в предримское время, маленькие, из одного куска костяной пластины, с полукруглой спинкой, нарезным дуговидным орнаментом. Обычны в инвентаре рядовых погребений (женщин) костяные пряслица, овечьи ножницы. Пиршественную посуду представляют бронзовые оковки и цепи питьевых рогов со звериными головками на конце.

В погребении Ганнор (Gannor/Lau) на о. Готланд обнаружен кузнечный набор: молот, клещи, шило – единственный такого рода погребальный комплекс, известный для этого времени.

Керамика, в противоположность изобилию глиняной посуды в могилах Ютландии, в Швеции встречается редко, за исключением Сконе. Немногочисленность находок при том, что известны урны из щепы и другие деревянные вместилища, объясняется тем, что, видимо, как и в домашнем хозяйстве, деревянная, лубяная и т. п. посуда широко дополняла и вытесняла глиняную. Набор керамических форм, судя по материалам могильника Симрис, типичен для римского времени Сконе (биконические сосуды, вазы с конической шейкой, чаши, два сосуда с меандром и пр.). Шире представлена керамика на Готланде, где почти в каждой могиле имеется один-два сосуда (низкие, профилированные S-видного профиля, с линейным и циркульным орнаментом, иногда ушками на плечике, поверхность заглаженная, черная или черно-коричневая). Эту стандартизированную посуду на сбыт изготавливали вполне профессиональные мастерские, она не имеет никаких соответствий на Севере, строго локальна. Готландский керамический импорт встречается в могилах Уппланда и Эланда.

На Эланде в ингумациях много посуды с южного побережья Балтики. Типичные для континентальных культур формы римского времени, с меандром в орнаментации.

Богатство и оружие – определяющие черты скандинавской культуры «позднеримского времени» III–IV вв., эпохи нарастающего давления германцев на Римскую империю и широкого расселения германских племен от Балтики до Причерноморья. Интенсивность связей скандинавов с континентом проявляется не только в распространении тех или иных категорий вещей, но и в изменении структуры культуры (Hachmann, 1970). Типичными повсеместно становятся мужские погребения с оружием и женские – с богатыми украшениями. Клады римских денариев появляются с рубежа ранне- и позднеримского времени (II–III вв.), а вслед за монетным серебром распространяется также золото, и пик депонирования золотых сокровищ северных германцев будет достигнут в следующие столетия эпохи Великого переселения народов V–VI вв. («Золотой век Севера»).

Многочисленные жертвы оружия, конской сбруи, отмечающие это неспокойное время, появляются с начала позднеримской эпохи. Складывается впечатление о тотальном вооружении скандинавского населения южной и западной части Балтики. При этом в конце римской эпохи количество могильников Швеции и Дании сокращается, словно напрямую свидетельствуя о физическом участии скандинавов в походах и войнах готов, бургундов, вандалов и объединенных или враждующих с ними племен континента.

Меч и щит, копье и пика (Lanze und Speer), то есть фрамея и дротик, становятся стандартным набором оружия. На смену восточногерманскому (готскому) однолезвийному мечу приходит двулезвийный клинок, подражание римской спате, тяжелому кавалерийскому мечу. Появляются и характерные римские дисковидные наконечники ножен (позднее – птицевидные), в дальнейшем они вытесняются простым U-образным завершением, стандартным вооружением легионеров. Шесть римских гладиев найдено в Швеции (один в Симрисе, с серебряными розетками и др. украшениями). Есть и «офицерские» мечи с бронзовыми рукоятями. Найдены два однолезвийных меча с римскими латинскими надписями на клинках. Копья традиционные ланцетовидные (эта форма, весьма эффективная, сохраняет свое значение до конца эпохи викингов), но лезвие сужается, приближаясь по очертаниям и действию к штыку. Наконечники по перу и втулке украшены серебряными накладками (магическими, судя по орнаменту), более десятка таких украшенных серебром копий найдено в Швеции, в основном на Эланде и Готланде (Moos/Stenkyrka – копье с руническими знаками), в Сконе (и снова в базовом готском могильнике Симрис), такие же копья известны в Норвегии, и особенно много найдено их в болотах Дании.

Железные наконечники стрел встречаются редко, по форме – ромбические или остроовальные, втульчатые. В могилах, на поселениях и в жертвенных местах этой эпохи необычайно много костяных стрел. Треугольного или ромбического сечения, они часто орнаментированы в подражание копьям. В жертвенном месте Stora Hammars на Готланде найдено 140 костяных стрел (Stenberger, 1977: Abb. 168), что убедительно подтверждает очень широкое использование этого дешевого и массового оружия в бурную эпоху войн и миграций воинов Севера (впрочем, особенно славились своими костяными стрелами степняки-гунны, столкнувшиеся с германцами в конце IV в.) (ср.: Скржинская, 1960: 330, коммент. 639).

Драгоценные украшения, которые становятся обычными в Скандинавии с конца римского времени, есть прямой результат и свидетельство этих дальних миграций. Типичные элементы северной культуры с этой поры – серебряные фибулы, золотые гривны, браслеты, перстни (змееконечные), украшенные звериными головками, новые по конструкции, «арбалетные» и «подвязные» фибулы, массивные «фибулы-монстры» с дисковидными украшениями и другими гипертрофированными деталями. Римское воздействие на местное ремесло проявилось в распространении техники прессованных золотых и серебряных пластин, инкрустации разноцветным стеклом и полудрагоценными камнями, вещей, формирующих готский культурный поток, причем это юго-восточное влияние, основанное на ремесленных технологиях припонтийских полисов, достигает северных областей еще до появления и прочной оседлости готов в Причерноморье. Пряжки, поясные накладки, наконечники поясов (с дисковидным завершением и листовидным основанием), составные костяные гребни, игральные шашки, овальные кварцитовые кресала, многочисленные бусы (одноцветные, мозаичные, золото-стеклянные цилиндрические, мозаичные бусы с масками «злой глаз») насыщают культуру Севера новыми элементами, объединяющими с континентальными культурами германских племенных союзов Средней и Восточной Европы. Новые стилистические компоненты предопределяют в дальнейшем рождение звериного стиля: змеи, головки зверей, птиц появляются в орнаментике под мощным воздействием греко-сарматского искусства, вместе с новыми технологическими импульсами для развития искусства обработки золота и серебра. Фибулы серебряные и с золочением, подвески и пр. распространяются по всем заселенным областям Швеции. Римское влияние сменяется причерноморским, гото-греко-сарматским, отображающим стабильное существование на Дунае, Днепре и побережье Понта Эвксинского мощной Готской державы.

Расселение скандинавских германцев в пространстве собственно Скандинавского полуострова наряду с участием в дальних миграциях охватывает все более обширную территорию. Северные области Швеции, Хельсингланд, Медельпад, побережье Боттнии демонстрируют в это время возрастающую заселенность при полном сходстве новых могильников римского времени с могилами «крестьян-воинов» на юге и юго-западе страны (тот же набор оружия, обряды, вещи).

Дальняя торговля и связи – проявление той же стабилизации германского мира, шедшего на смену римскому миру Европы. Стабильный римский импорт концентрируется в наиболее заселенных областях Скандинавии. В Норвегии это Ослофьорд, Юго-Запад и Трёнделаг, в Швеции – Эланд, Готланд, Вестер- и Эстеръётланд, а также земли севернее озера Меларен (Свеаланд). Сконе, исходный плацдарм дальних миграций, при этом значительно беднее находками, чем в предшествующий период, хотя рядом – богатая импортом погребальных памятников и кладов Зеландия.

В целом на Севере известно около 700 металлических импортных сосудов римского и провинциально-римского происхождения, относящихся ко времени до 550 г. Показателен комплекс в Эремолла (Oremolla), Сконе: полный сервиз (единственный в своем роде), видимо, импортированный в полном составе. В Скандинавии широко распространяются металлические котлы (тип 46, по типологической схеме Эггерса), известные также в пшеворском ареале германцев на Нижней и Средней Висле; западнее Эльбы котлов этого типа (Э 46) мало, место их изготовления – Нижний Рейн либо восточные провинции Римской империи, может быть даже Италия. Так или иначе, по отношению к Скандинавии это, безусловно, южный, но не западный импорт, определяющий смещение связей и интересов от «римских» первоисточников вдоль имперского Лимеса к родственным и союзным германским племенам, обосновавшимся на континенте. Тот же вывод следует из анализа импорта стеклянной посуды позднеримского времени (Eggers, 1951).

Разбой, несомненно, наряду с торговлей был одним из устойчивых источников поступления этого «импорта». В Фюшклинге (Fycklinge/Bjrksta), Вестманланд Швеции, в качестве урны была использована бронзовая ваза (45 см высотой) с латинской посвятительной надписью: APPOLINI GRANNO DONVM AMMILIVS CONCTANS PRAEF IPSIVS VSLLM (найдена в 1819 г.). Граннус – кельтское божество, римлянами идентифицированное с Аполлоном. Местом поступления этого сосуда был, очевидно, разграбленный храм в Галлии или Ретии.

В Скандинавии найдено 260 определимых по типам стеклянных римских изделий, древнейшие (II в.) – так называемые риппеншален, ребристые чаши из могилы с оружием в большом поле погребений на Эланде, Sorby-Sorlinge/Gardlosa; стекло того же времени представлено в Эремолла, есть на Готланде, причем аналогий в «Свободной Германии» этим типам стеклянных изделий нет, то есть стекло передневосточного происхождения, поступило в Скандинавию через греческие города Понта, по Днестру на Вислу и в Швецию. В ряде случаев источником этой категории импорта могла быть и непосредственно Италия.

Фибулы, особо нарядные, также импортировались из Рима. Девять экземпляров таких привозных фибул известны в Швеции (прежде всего на Готланде), все они бронзовые, шарнирные, с эмалью. Четыре арбалетных, четыре дисковидных и две пластинчатые зайцевидные (в урне раннеримского времени) поступили из Паннонии.

Хавур (Havor) на о. Готланд сохранил крупнейший из кладов этого времени, зарытый в валу сакрального городища, исследованного в 1961 г. В углублении вала была найдена накрытая камнем римская ситула с пятью черпаками для вина, два бронзовых колокола, а также великолепная огромная (24 см диаметром) золотая гривна с шаровидными концами, возможно, южнорусского (готско-причерноморского) происхождения, – убор, предназначенный для божества, а не человека (то есть, вероятнее всего, действительно служивший украшением и атрибутом огромного идола); там же найдена серебряная фибула-монстр. Ситула – с маркой производителя CFNNIVFCVIT, на одном из ковшей штемпель CIPIVS POLIBIVS. Весь этот комплекс находок, сокрытый в земле около 100 г., представлял собою своего рода храмовое сокровище (Stenberger, 1977: 278–280).

Богатые погребения позднеримского времени – это многочисленные трупоположения и сожжения (Овербу в Вестеръётланде, Гребу и Эстра Варв в Эстеръётланде); демонстрируют устойчивость ритуальных архетипов и набора инвентаря на пространстве от Дании до Финляндии. Один из наиболее ярких и показательных комплексов – могила в Туна (Tuna, Badelunda) в Вестманланде. Разрушенное при постройке современного дома (в 1952 г.), на вершине моренного холма площадью 50 × 50 м, погребение находилось в яме шириной 2 м, глубиной 1 м, ориентированной по странам света; дно ямы было выстелено досками, и на них поставлено гробовище или деревянная рама высотой 0,5 м, длиной 3 м. Вероятно, погребальная камера была устлана тканями или шкурой, затем перекрыта балками, и над гробовищем сложена каменная кладка, плоская, диаметром 20 м. В гробу (цисте) находилось женское погребение с золотыми наручными и шейными спиральными украшениями, золотым перстнем со звериными головками, золотыми булавками, с набором парадной посуды, включавшим два бронзовых ведра (типа Hemmoor), бронзовое блюдо, два стеклянных кубка, две серебряные ложки. Это богатейшее из погребений Швеции римского времени датируется ок. 300 г., то есть маркирует яркий и мощный финал римской эпохи железного века Скандинавии.

Сосуды Хеммоорского типа весьма многочисленны на Скандинавском полуострове, в Дании их найдено свыше 20, они есть также в Норвегии, несколько найдено в Швеции. Центр производства находился, вероятно, на Нижнем Рейне, и по лимесу они распространялись в «Свободную Германию» и более отдаленные земли со времени ок. 260 г. (составляя финальную волну римского импорта).

Подобные погребению в Туна/Баделунда великолепные погребения знати исследованы и в других областях Скандинавии. Комплекс в Тиббле (Tibble/Litslena), Уппланд, – камерная могила, разграбленная, но очевидно с мечом, бронзовыми накладками ремня, найдены пряжки, накладки ножен, золоченое серебро, стеклянные инкрустации, два золотых перстня. Лилла Юред (Lilla Jored), Бохуслен, – камера позднеримского времени под каменным курганом 3 м высотой и 20 м диаметром, исследованным в 1816 г., в центре под насыпью размерами З × 1,5 × 2 м. Дно образовано двумя дубовыми брусьями, в четырех углах – дубовые столбы, забранные дубовыми плахами, две балки удерживали перекрытие из каменных плит. Среди инвентаря погребения – серебряные эмалированные пластины уздечки, золотой медальон (варварское подражание римским), золотой спиральный браслет, перстни, фрагменты отделки ножен меча, бронзовых и деревянных сосудов. Комплекс датируется IV в., то есть активным периодом готских миграций и войн на континенте.

Бронзовые статуэтки римского и местного происхождения составляют в это время устойчивую черту культуры Скандинавии. 15 находок римской эпохи известны в Дании, несколько – в Швеции. Все это случайные или болотные находки, иногда в воде (их нет пока ни на поселениях, ни в могилах). Римские изделия – Венера из Эсбю на Эланде, Lar familiaris из озера Фюсинген в Уппланде, напротив, статуэтки из Himmelsberga & Laxeby, несомненно, местные произведения, изображения северных богов, как, очевидно, и «маска» из Гардби (Gardby); все эти образцы металлической мелкой пластики найдены на о. Эланд (Stenberger, 1977: 287–290).

Клады драгоценных металлов представляют собою стандартные наборы металлических украшений (гривны, браслеты, перстни), обычно дополненные некоторым количеством римского монетного серебра. Денарии поступали с Римского лимеса за Рейном на восток и север, а также проникали в Скандинавию с территории современной Украины и с Дуная. Всего их известно более 7,5 тыс. Наибольшее количество сосредоточено на островах Балтики – Борнхольм, Эланд, Готланд, далее следуют Дания, Сконе, долина оз. Меларен. В Швеции найдено 6300 монет, из них 5500 на Готланде. Крупнейший из кладов – 1500 монет (Синдарве, Готланд), следующий – 550 монет (Хагестад в Сконе). Самые ранние из монет, найденных в шведских кладах, – чеканки Нерона (54–68), младшие – Септимия Севера (193–211). В Дании найдено 1200 денариев (половина – на о. Борнхольм); в Норвегии – 10 римских монет. Основной поток серебра поступил на Север со времени императора Марка Аврелия (161–180), в течение примерно 30 лет. Маркоманские дани, а не готская добыча, в противоположность металлической посуде и другим категориям импорта, составили основную часть этого, первого в Скандинавии, потока монетного серебра.

По-прежнему, как в эпоху бронзы и раннем железном веке, клады связаны и маркируют жертвенные места римского времени (эпохи Великого переселения народов), открытые во многих местах Южной Швеции и Дании. Шедемоссе (Skedemosse) на о. Эланд – наиболее известное болотное святилище позднеримского времени и начала эпохи Великого переселения, где найдены оружие, золотые браслеты и перстни, а также многочисленные остатки жертвоприношений людей (30 индивидов) и животных, особенно лошадей (15 экземпляров). Святилище было исследовано в 1941 г., при раскопках открыт настил из досок и бревен, откуда приносились жертвы. Кроме вещей, найдена керамика (бытовая и парадная), типичная для позднеримского времени. Датирующие вещи относятся к периоду не ранее III в. (Stenberger, 1977: 296–297).

Норвегию, по сравнению с Данией и Швецией, отличает относительная скудость находок предримского и римского времени, хотя сохраняется та же общая направленность развития, что и в остальных областях Скандинавии (оставляя впечатление сокращения населения, может быть, наиболее активно мигрировавшего из-за ухудшения климата). Безынвентарные сожжения известны в Западной, Восточной Норвегии и Трёнделаге. Разрозненные находки попадаются в аккультурованных ранее областях. В Северной Норвегии продолжается развитие охотничьей культуры. В римское время (100–400) количество находок постепенно возрастает по сравнению с предримским. Погребения совершались частью под курганами, частью – грунтовые, продолжая прежние традиции полей погребений.

Богатый инвентарь – оружие, керамика, снаряжение всадника, бронзовые урны и т. п. – объединяет норвежские могильники с культурой остальных областей Скандинавии. По-прежнему заселение основано на земледелии и скотоводстве, но в не меньшей мере на охоте и рыболовстве, игравших заметную роль. В раннеримское время прослеживается развитие заселения Восточной Норвегии, где осваиваются новые территории. Появляется римский импорт, наборы посуды (ведра, ковши, котлы – в том числе известные только в норвежских находках типы, Ostlandkessel). В позднеримский период развертывается экспансия нового населения в области Западной Норвегии. Заселяются основные прибрежные территории и устанавливаются тесные торговые связи с нидерландскими племенами германцев и римскими провинциями через Северное море. Продолжается рост импорта. Тип Vestlandkessel – вестландские бронзовые котлы в составе импортной посуды – свидетельствуют о связях с Рейнской областью. Много стеклянных изделий того же происхождения (кубки, бусы), особенно в Южной Норвегии и Трёнделаге. Интенсивность связей с континентальными областями позволяет предположить даже активный приток в Скандинавию новых групп германского населения из континентальной Европы (Hachmann, 1970).

Варварские державы и племенные союзы алеманов, франков и свевов вдоль римской границы в Западной Европе, бургундов и вандалов – от Эльбы до Вислы, маркоманов, квадов, тюрингов – в Средней Европе, готов – от Западного Буга до верховьев Дона, вдоль Днепра и Дуная в позднеримское время составляли не только постоянный и динамичный компонент политической конструкции Империи. Столь же устойчивым и важным компонентом внешнего мира они были и для родственных племен народов Северной Европы, и, напротив, соответственно, Скандинавия была неотъемлемой частью этого Барбарикума, пронизанная его импульсами, образами, ресурсами, неразрывно связанная с ним собственными судьбами населявших «Скандзу» племен, периодически выделявших новые и новые контингенты для начинавшегося передела мира между германцами и римлянами.

Готская держава (230–375) была важнейшим из этих варварских государственных образований. Расселившись от Дона до Дуная, готы разделились на «восточных» (или степных) и «западных» (лесных), остроготов (грейтунгов) и визиготов (тервингов), остготов и вестготов в общегерманском словоупотреблении.

Остготы обосновались на Днепре и при короле Эрманарихе в середине IV в. создали обширный племенной союз, в зависимости от которого находились сарматские, аланские и иные племена до предгорий Кавказа на востоке и чудские племена на севере. Вестготы занимали территорию между Днестром и устьем Дуная, соседями их на востоке были остготы, на западе – вандалы и римская провинция Скифия, на севере – германские племена гепидов и скиров, на юго-востоке и юге – Боспорское царство; с конца III в. при остготском короле Остроготе вестготы были независимы от остготских правителей, разгромив бастарнов и карпов, вытеснили их на римскую территорию, а сами стали федератами – формальными союзниками Рима. В 315 г. император Константин Великий, укрепив дунайскую границу и нанеся вестготам ряд поражений, принял титул Goticus maximus, таким образом номинально включив вестготское королевство в политическую структуру Империи; фактически же федераты пользовались полной самостоятельностью и вскоре развернули против Рима серию успешных «Готских войн» (Корсунский, Гюнтер, 1984: 30–31).

Археологическим эквивалентом Готской державе на территории современной Румынии, Молдавии, Украины и России (отдельные памятники есть в Курской области) выступает черняховская культура (сынтана-де-муреш) III–IV вв. (Артамонов, 1962: 46–49; Кухаренко, 1980: 78; Щукин, 1977, 1979, 1989, 1994: 244–249, 283–285). Культура известна по более чем 2000 археологических памятников, поселений на склонах поймы или открытых, обращенных к солнцу речных террасах, застроенных наземными или углубленными домами (готы принесли в Причерноморье типичный германский «большой дом» столбовой конструкции), в той или иной мере изучено свыше 300 черняховских могильников, что позволило в свое время систематизировать данные о более чем 3550 погребений (Сымонович, Кравченко, 1983: 5–8; Никитина, 1985: 15). Археологические характеристики культуры, с одной стороны, безусловно включают ее в круг германских культур римского времени: набор оружия, украшений, в том числе серии фибул, орудия сельскохозяйственного и ремесленного труда, домостроительство, погребальный обряд сожжений и ингумаций, характерных для ранних готских памятников Волыни – Нижнего Повисленья, с северной ориентировкой, как и лепная керамика, особенно ранних памятников (Сымонович, Кравченко, 1983: 15; Могильников, 1974: 151; Кухаренко, 1980: 30–63). С другой стороны, в Северном Причерноморье переселенцы испытали глубокое воздействие культуры Ольвии и других греческих полисов в таких сферах, как ремесло: гончарная керамика черняховской культуры по эллинистическо-римским стандартам изготавливалась первоначально, видимо, в массовом порядке, пленными греческими ремесленниками в специализированных центрах, возникших вскоре после разгрома готами Ольвии ок. 230 г. (Тиханова, 1970); стеклоделие, ювелирное дело, как и монетное обращение, движение римского «импорта» и воздействие римских образцов превращали черняховскую культуру в один из наиболее ярких и продвинутых авангардов варварского мира. Из более чем 1300 единиц учтенных предметов римского импорта в Восточной Европе с черняховским ареалом по преимуществу связаны находки краснолаковой керамики terra sigillata (характерной и для остальных германских культур Европы парадной римской столовой посуды), тарных амфор, серебряных, а особенно – галло-римских бронзовых сосудов, стеклянной посуды, фибул с разноцветной эмалью, стеклянных игральных жетонов calculi (Кропоткин, 1970: 14–41).

Римское воздействие дополнялось и осложнялось более глубоким взаимодействием с припонтийскими эллинистическими городами, и особенно – Боспорским царством, очагом длительного сармато-эллинистического синтеза, как и прямыми контактами со степными племенами сармато-аланского массива. Результатом этих взаимодействий стал возникавший в Северном Причерноморье культурный сплав готских, сарматских, античных элементов. Прерванный в конце IV в. гуннским вторжением с востока, он тем не менее вызвал к жизни ряд принципиально важных явлений, таких как инкрустационный готский стиль декоративного искусства оформления оружия и украшений, который в следующем столетии «лег в основу стиля, господствовавшего на Дунае и во всей Западной Европе в эпоху раннего Средневековья», то есть по существу определил культурный облик послеримской Европы новым импульсом эллинистического синтеза с центром на Боспоре Киммерийском (Пантикапей в Крыму) и диапазоном действия от степей Западной Сибири до гор Испании и от Франции Меровингов до Швеции Инглингов (Ростовцев, 1925: 182, 277–280, 302–303, 405–406, 613, 617; Arrhenius, 1985: 43–76, 188–192).

Наряду с собственными культурными достижениями, как на привнесенной с Севера (руническая письменность), так и на местной причерноморской основе (инкрустационный стиль, элементы звериной орнаментики, гончарство и пр.), готы и взаимодействовавшие с ними в составе Готской державы фракийские (геты), сарматские (аланы), раннеславянские (венеды и анты), возможно балтские (галинды) и, видимо, финские племена (чудь, весь, меря, мордва, названные в числе покоренных Эрманарихом), шедшие по пути формирования «несложившейся народности» раннего Средневековья (Третьяков, 1970), успели пройти важнейший цивилизационный рубеж: христианство (арианского исповедания) было принято готами практически одновременно с превращением христианской религии в легитимную, а затем – государственную религию Римской империи. Готский епископ Ульфила (Vulfila) (311–383), благословленный константинопольским патриархом Евсевием (338–341), провел семь лет в королевстве вестготов Атанариха и создал устойчивую христианскую общину. Ульфила разработал готскую азбуку и перевел для своей паствы Библию, таким образом, готский язык – первым из германских – обрел литературную форму и сохранился как мертвый язык, несмотря на полную ассимиляцию готов другими народами Европы (Скржинская, 1960: 336, коммент. 669). Масштабы распространения христианства в среде населения черняховской культуры можно оценить по быстрому усвоению христианского погребального обряда: ингумации с западной ориентировкой, составляющие до 25 % определимых погребений по обряду трупоположения (при равновесной биритуальности культуры), появляются на позднем этапе развития черняховской общности, преимущественно в ее западных (вестготских) районах (Сымонович, Кравченко, 1983: 15; Никитина, 1985: 86).

Готы были кристаллизующим элементом «амальгамы германских племен», двинувшихся из Скандобалтики в Причерноморье. В это движение в той или иной мере были вовлечены бургунды, гепиды, вандалы, тайфалы, бастарны и певкины (не вполне ясного происхождения), скиры и ангискиры, по-видимому, также вандальские хаздинги и силинги, восточногерманские варны, ругии, маркоманы и квады (Топоров, 1983: 228). Связи с исходными ареалами этих племен, как и последующие их миграции (до Испании и Северной Африки, как вандалов) усиливали их роль и воздействие на процессы, все более бурно развивавшиеся в германском мире от Рейна до дальних берегов Скандинавии. Готская эпоха становилась эпической эпохой германских народов независимо от места их обитания, конунги готов, их державы, походы и войны, сокровища, обычаи и предания – стали идеалом и эталоном для следующих поколений, и это значение лишь усилилось после трагического и грандиозного крушения Готской державы, молниеносно разгромленной гуннами в 375 г. Впереди победителей, или вместе с этой новой грозной волной конных центральноазиатских кочевников, вестготы и остготы обрушились на Европу тем грозным натиском, который дал имя новой наступившей эпохе Великого переселения народов, волны миграций и войн, сокрушивших Римскую империю на Западе Европы.

Движение германских племен в Восточной Европе, от Балтики к Черному морю, именно в готскую эпоху II–V вв. стало мощным этногенетическим фактором. Балто-славянский массив населения лесной зоны Восточной Европы, на рубеже эр впервые затронутый этим движением племен поморской и зарубинецкой культур, именно с появлением готов, очевидно, окончательно разделился на балтов и славян. Гото-славянские отношения выступают практически первым проявлением активности славян за пределами прародины (Браун, 1899), а готские заимствования в праславянском – свидетельством подлинной первичности и древности этих отношений.

Лексика этих заимствований: грькъ/krеkos, цьсарь/kaisar, Рим/Ruma, kъnezь/kuniggs, ръlkь/fulk, шелм/hilms, меч/mekeis, mycha – охватывает не только военно-политический уровень. Основы хозяйства – xlebъ/hlaifs, xlevъ/hlaiw, vinogradъ/weina-gards, даже верблюд: velьbod/ulbandus, экзотический для обоих народов, – в лесостепном пространстве Готской державы строились под ощутимым воздействием германского аграрного общества. Лексика охватывает и высшие сферы культуры: *buky/boka (‘буква’), *lek – в связи с ‘лекарь’, ‘лечить’ – от готск. lekeis, xodog, xodozьn – ‘мастерский, сведущий, искусный, художник’ – от handags – указывают именно на готское посредничество в вовлечении носителей «праславянского» языка в эти формы урбанистической деятельности. Обратное заимствование в готский из славянского; plinsian / *plesati (плясать) – показатель достаточно мирной, видимо, в течение длительного времени, тесной и вполне дружественной обстановки этого взаимодействия (Топоров, 1983: 246–249).

Военные интересы германцев и на западе, и на востоке были устремлены к римскому лимесу, взлому границ Империи. В 366 г. алеманы впервые вторгаются за Рейн, через пять лет, в 371 г., вслед за ними Рейн переходят дружины бургундов. Одновременно в 366–369 гг. разыгрывается первая из готских войн на Дунае, визиготы Аганариха вынуждают восточноримского императора Валента заключить почетный для них мир. В Петроасе, столице вестготов на юго-восточном склоне Карпат, в 1837 г. был найден клад драгоценных золотых сосудов, гривен и фибул в инкрустационном стиле (в виде птиц – одной крупной и трех небольших, что дало находке имя «Золотая наседка с цыплятами»). На одной из золотых гривен – руническая надпись, гласившая: «Это есть священная собственность готов»; племенной клад в резиденции Атанариха, как и на Севере, прежде всего – плод и памятник военных побед (Фёдоров, Полевой, 1973: 274–276).

В 375 г. гунны, перейдя Дон, вторглись в Восточную Европу. Готы отхлынули за Дунай, в 378 г. разгромили Валента под Адрианополем (император погиб) и лишь в 382 г. заключили непрочный мир с Империей. Следующие десятилетия были заполнены войнами остготов в Греции, Иллирии, Италии вплоть до 410 г., когда король Аларих, заняв Рим, скончался перед походом в Сицилию. Вестготы в 462–472 гг. завоевали Нарбонскую Галлию и Испанию, основав там свои королевства; на Пиренейском полуострове с ними с 429 г. соперничали вандалы, вторгшиеся в римскую Африку (в 438 г. был взят Карфаген, при осаде которого скончался Блаженный Августин). По следам германцев, громя их, свирепствовали гунны, в 435 г. они разгромили королевство бургундов на Рейне, но в 451 г. на Каталаунских полях были разбиты объединенным войском галльских римлян, вестготов, аланов и франков. Наконец, в 476 г. предводитель германской императорской гвардии герул Одоакр сверг последнего римского императора, малолетнего Ромула Августула, и провозгласил себя королем Италии. В 489 г. Одоакра сверг Теодорих, король остготов, установив окончательное владычество германцев над Римом и Италией.

«Готский взрыв» в начале I тыс. оказался самым мощным, долговременным, богатым последствиями и наиболее известным примером варварской миграции к югу; он не только потряс до основания обе части Римской империи, но и был причиной гибели Западной ее половины, самого Рима и, следовательно, перестройки всего строя тогдашней Европы» (курсив мой. – Г. Л.) (Топоров, 1983: 229). В движении народов, резко изменившем этнополитическую карту континента, приняли участие многие племена, обитавшие по берегам Балтийского моря: вместе с готами, вандалами, бургундами, переселившимися из Западной Балтики, до Испании дошли балтские племена галиндов и сарматские – аланов (память о тех и других сохраняют названия пиренейских провинций Галиндия/Галисия и Каталония/Гото-Алания); в 450–550 гг. англы, юты, саксы, фризы с территории Ютландии, западнобалтийских островов, из низовьев Эльбы и Рейна переселяются на Британские острова, завоевывая и подчиняя кельтское население бывшей провинции Британия. На освободившиеся земли Ютландии из южной части Скандинавского полуострова продвинулись племена данов, и с этого времени занятая ими страна стала называться Данией.

В этих переселениях и войнах племенные социальные организмы не просто перемещались на новые земли, смешивались с завоеванным населением и трансформировались в «варварские» (в тенденции – раннефеодальные) королевства (Корсунский, Гюнтер, 1984: 198–212). Как и в более ранних миграциях, по-видимому, возникали и принципиально новые, неустойчивые, но действенные формы социальной организации. В источниках эти формы нередко маскируются под нормальные этносы, хотя судьба их, от происхождения до исчезновения, далеко не столь определенна, как у этих этносов. В ряде этнонимов следует видеть скорее особого рода социальные движения и объединения, соционимы особого рода военных организаций (как позднее, да и в наши дни избыточную этническую нагрузку обретает в современной масс-культуре и понятие викинги, ставшее синонимом скандинавов).

Эти формы организации отчетливее всего проступают впервые, вероятно, под именем герулов (эрулов), таинственных спутников и соратников готов. Herules латинских и греческих источников, eorls англосаксов, jarlar ранних песен «Эдды», в самоименовании рунических надписей V в. – erilar, с 267 г. по 459 г. известны на пространстве от Азовского моря до Испании, они составляли преторианскую гвардию императоров в Риме (до 476 г.) и Константинополе (532). «Эрулы» выступают как дружины отборных воинов (Иордан, 1960: 89, Getica, 118), они сражаются пешими и нагими, отличаются огромным ростом и силой, появляются в красных одеждах или боевой раскраске, перемещаются на большие расстояния бегом или очень быстрым шагом, не теряя воинского строя и боеспособности, уверенно действуют на легких морских боевых судах (возможно, именно к ним относилось и наиболее раннее из известных употреблений термина wicingas в англосаксонском «Видсиде») (Stang, 1996; Станг, 2000: 6–12).

Эрулы, как ранее, может быть, и кимвры, и тевтоны, посвятившие себя пожизненно военным походам, – разноплеменная воинская элита, в бурных условиях IV–V вв. обретавшая способность к самоорганизации. В древнейшей из песен «Эдды» Jarl, Karl и Trael – «ярл» (благородный воин), «карл» (свободный земледелец) и «трэл» (раб) – выступают как первичные сословия общественного миропорядка (Rigsthula), и jarlar в древнейших юридических формулах Скандинавии, таких как karlfolk ok sva jarla («карлы и их ярлы»), носит не потестарный, но элитарный характер значения. Ярлы (эрлы, эрулы) – еще не феодальные владыки, но своего рода «офицерский состав» народного ополчения («фолк» – «полк»). Того же порядка явление, видимо, и росомоны Готской державы (восстанавливающие «военное» значение древнесеверного ruth, в контаминации с готским hrods, ‘слава’, и общегерм. man, ‘муж’).

Те и другие исчезли вместе с этой державой и по мере стабилизации новых варварских королевств, вступивших на путь римско-германского синтеза Западной Европы. Собственных государств ни эрулы, ни росомоны не создали, как не воссоздали «господа офицеры» Добровольческой армии Российской империи, хотя бы в пределах Области Войска Донского в 1918–1920 гг. Однако, безусловно, воинские союзы эрулов (и им подобные) сконцентрировали в своей среде не только военные навыки и отношения, но и ряд новых ценностей, как духовных, так и материальных: привычку к золоту и умение его обрабатывать, знание магических рун, искусство поэзии, посвященное Одину (богу воинской одержимости – оddr, и одновременно – поэтического вдохновения). После 508 г. эрулы возвращаются в «Скандзу», откуда «с их собственных мест» к тому времени их вытеснили даны (Иордан, 1960: 69, Getica, 23) и где они «странствовали по Скандинавии, добывая и деньги и похвалу за свои знания, как рун, так и героических песен… Таким образом, руны и эпос распространялись среди скандинавов, составляя культурный континуум до эпохи викингов и вдохновляя песенную культуру “Эдды”и скальдики» (Станг, 2000: 10).

В VI–VII вв. на Балтике постепенно стабилизируется новая этнокультурная ситуация, сформированная в течение эпохи Великого переселения народов. Значительный отток германского населения из Южной Скандинавии и с южного побережья Балтийского моря (на запад и юго-запад) привел к смещению центров экономического и социально-политического развития в зону более северных областей Средней Швеции, Южной и Западной Норвегии. Непосредственными соседями скандинавских племен Ютландии и датских островов Западной Балтики стали продвинувшиеся с юго-востока славяне (венеды, как их называли германцы). Племена ободритов, лютичей, руян, поморян формируют на обширном приморском пространстве «Веонодланда» самостоятельный этнокультурный ареал, определяемый как «северославянская этнокультурная зона» (Лебедев, 1986: 58). Их восточными соседями были балты, на чьих землях «Эастланда» уже в предшествующие столетия появляются устойчивые племенные области пруссов, куршей, жемайтов, латгалов и др., охватывающие территорию балтийской этнокультурной зоны от Вислы до Даугавы, где балтийский этнический массив граничит с финно-угорским. Племена ливов и эстов (на них постепенно перешло германское именование балтийских племен) по своему культурному облику принадлежат обширной эсто-финляндской историко-культурной зоне, расположившейся вокруг Финского залива (являющегося для нее своего рода локальным «внутренним морем»), юго-восточной периферии изначального «Финнланда» Скандобалтики.

На востоке скандобалтийского пространства, за водоразделом Русской равнины, балты или родственные им балто-славянские (прабалтославянские?) племена продвинулись к междуречью Оки и Волги, где смешались с восточнофинским населением (а в течение VIII–IX вв. здесь постепенно возрастало число продвигавшихся с юга, из бассейна Среднего Днепра и прилегающих районов, восточных славян). Далеко на север от основной области славянского обитания VI–VIII вв., к озеру Ильмень и прибрежью Ладожского и Чудского озер, южному побережью Финского залива, вдоль границы прибалтийских балтов и финнов расселились словене ильменские, в этноязыковом отношении стоявшие обособленно от других восточнославянских племен и принадлежавшие к северославянской этнокультурной зоне Скандобалтики (Ляпушкин, 1968: 14–16, 19–22, 120; Херрманн, 1978: 191; Lebedev, 1982: 235–238; Седов, 1994: 4, 12; Зализняк, 1995: 134–135).

Балтийское море становится ареной непосредственных контактов нескольких крупных этнических массивов: германцев, славян, балтов, финнов, саамов (засвидетельствованных для этой эпохи среди финского населения в обширных анклавах близ северо- и юго-восточного побережья Финского залива). Все эти массивы соприкасаются на Балтике периферийными областями своих основных ареалов. Внутренние связи каждого из этих массивов простираются далеко во всех направлениях через Европейский континент. Переселения готов завершились во Франции, Испании и Италии, славяне заселили всю западную часть Восточно-Римской (Византийской, Ромейской) империи, а в степях соприкасались с кочевыми тюркскими и иранскими народами (аварами, аланами и др.); финны и саамы связями с родственным населением достигали приполярных областей побережья Северного Ледовитого океана, Зауралья и Западной Сибири. Балтика становится узлом средоточия этих трансконтинентальных связей.

1.5. Европейский Север в середине I тыс

В первой половине I тыс. Скандинавия занимала своеобразное положение исходной и притом периферийной области обширного и динамичного мира германских культур римского времени, уходящих корнями в середину I тыс. до н. э., к ясторфской культуре Северной Германии и Дании (Todd, 1975: 21). На протяжении тысячи лет в недрах этого мира шло постепенное и неуклонное формирование германской этнической общности, северную ветвь которой составили скандинавы.

Миграции II в. до н. э. – IV в.н. э. вели, с одной стороны, к консолидации и доминированию в Европе германского этноса; в середине I тыс. (в III–V вв.) в пантеоне языческих германских племен на первое место выдвигается культ Одина (Вотана), появляются династии «воданических королей» франков, лангобардов, англов и саксов (Селицкий, 2002: 54–59). С другой стороны, по мере развертывания римско-германского синтеза эти варварские королевства одно за другим становятся христианскими: вестготы – в 370 г., свевы – в 448–456 гг., вандалы с аланами были христианами-арианами еще до появления в Африке в 429–435 гг., бургунды и остготы, также ариане, были признаны римским папским престолом сыновьями церкви в 460-х гг., франки Хлодвига крестились в 498–506 гг. (Корсунский, Гюнтер, 1983: 54–144). Войны императора Юстиниана в 530–550-х гг. в значительной мере восстановили территориальную целостность и авторитет христианской Империи. Правда, в 566 г. очередная волна германцев, лангобарды, овладели Северной Италией, вытеснив оттуда византийцев (Randsborg, 1991: 14–15).

Европейско-христианская стабилизация середины VI в. была приостановлена новой волной кочевых народов, авангардом степных тюрок, аваров. Разгромив позднегуннские племена Причерноморья, авары (впервые принесшие в Европу саблю и стремена, то есть принципиально новую тактику конного боя) в полной мере наследовали авторитет и могущество Гуннской державы Аттилы вместе с основной ее территорией в Паннонии (Артамонов, 1962: 109–114). С 560-х гг. могущественный Аварский каганат успешно соперничает с Ромейской империей и молодой Франкской державой, подчинив значительную часть славянских племен, продвигавшихся из Восточной Европы на Балканы и к Балтике. Авары овладели центральными торговыми коммуникациями Средней Европы. Север Европы в значительной мере оказывается отрезанным от континентального германского мира.

Рис. 12. Норвежское поселение IV–VI вв. в Рогаланде. Реконструкция А. Хагена

«Туле» Прокопия Кесарийского, грекоязычного византийского историка середины VI в., столь же таинственный и легендарный край, что и «Скандза» его современника Иордана. Остров в океане, в 10 раз больше Британии, где на северной окраине, в краю адогитов, солнца не видно на протяжении непрерывных 35 зимних ночей. Иордан сообщает о 40 днях и ночах непрерывного лета и 40 – непрерывной зимы. Южнее адогитов обитают скререфенны, далее суеханс, с превосходными лошадьми (как у тюрингов, сравнивает византиец с более знакомыми областями Германии). Эти обитатели «Острова Туле» (Фуле) торгуют черной пушниной (sappherinas pelles) с римлянами (Прокопий, 1950; Иордан, 1960: 69, Getica, 20–22). «Сапфериновые меха», сине-черного отлива (Скржинская, 1960: 192, коммент. 55), может быть, указывают на добычу соболя, хотя биологические и языковые данные связывают наиболее ранний промысел этого пушного зверя с пространствами Восточной Европы (а в дальнейшем – русской Сибири). В какой мере «Скандза» для европейцев V–VI вв. была таким аналогом Сибири в позднейшем европейском сознании, по этому известию судить сложно, оно может указывать и на сохраняющиеся связи скандинавов с надежными местами добычи ценной пушнины не только в саамской Лапландии, но и в Приладожье и Поволжье (известных со времен войн Эрманариха). Все это так или иначе свидетельствует о чрезвычайной удаленности страны Фуле Скандобалтики от европейского культурного пространства «византийской реконкисты» Юстиниана, восстанавливающей конструкцию имперской Европы.

Период, который можно отнести к осевым временам европейской истории, в несколько десятилетий, отделявших завоевание лангобардами Италии и Далмации, и аварами – Паннонии (560-е гг.) от начала исламской экспансии в Леванте (630-е гг.), Скандинавия встретила в изоляции от общеевропейского процесса адаптации германских завоевателей и переселенцев к римскому наследию, укладу и миропорядку (Randsborg, 1991: 14–16). Потенциал Севера предыдущих столетий, реализованный в миграциях первых веков после рубежа эр, перестает развиваться в общеевропейском контексте. Скандобалтика концентрирует и переживает в себе накопленные ценности и опыт, регенерируя традиционные архетипы и облекая их в образы эпической реальности (Хлевов, 2002: 140–263).

Основой хозяйства скандинавов послеримского времени было пашенное земледелие и скотоводство. Население сосредоточивалось в наиболее благоприятных ландшафтах Южной и Средней Швеции (Вестеръётланд, Эстеръётланд, Уппланд), Юго-Западной Норвегии, побережья Ютландии, заново осваивало частично обезлюдевшие датские острова, плотно заселяло Эланд и Готланд на Балтике.

В середине I тыс., после некоторых колебаний в заселенности, связанных с миграциями II–IV вв. и, возможно, объясняющихся кризисом интенсивного земледельческо-скотоводческого хозяйства, меняется система расселения (Hachmann, 1970: 380–432; Щукин, 1977; Brøndsted, 1963: 47–55; Randsborg, 1980: 61–66; Møllerop, 1957; Stenberger, 1975: 10; Müller-Wille, 1977а: 213–214; Гуревич, 1960: 231). Процесс этот можно рассматривать как локальную спецификацию общеевропейской реорганизации аграрного расселения при переходе от поздней Античности к раннему Средневековью, однако на Севере он проходил в неизменной взаимосвязи и опоре, иногда даже топографической непрерывности (Форбассе в Центральной Ютландии), с традиционными структурами аграрной жизнедеятельности (Randsborg, 1991: 57–81).

Рис. 13. Традиционный длинный дом, сохранившийся на Мэйнланде, Шетландские острова. Его можно сравнить с реконструкцией А. Хагена (рис. 12)

Прежние деревни, многодворные поселения первых веков нашей эры, сменяются обособленными большими дворами хуторского типа (рис. 12). Складывается экономика этих хозяйств с населением около 50–100 человек, ставшая характерной затем для Севера на протяжении ряда столетий: большой удельный вес скотоводства (стойловое содержание скота – зимой, выпас на горных и луговых пастбищах – летом); единообразная структура посевных культур (устойчивое преобладание ячменя, постепенное распространение ржи и пшеницы, отсутствие проса, обычного для хозяйств Средней Европы); аграрная деятельность со значительным дополнением охотой, рыболовством, морским промыслом, добычей и обработкой металла, соли (Petersen, 1951: 16; Hagen, 1953: 157; Stenberger, 1933: 14–16; Stenberger, Klindt-Jensen, 1955; Arbman, 1961: 29; Brøndsted, 1963: 283–285).

Технической базой этой экономики стали распространившиеся с VI в. железные хозяйственные орудия: рабочие части плуга, мотыги, лопаты, представленные в сериях погребений и кладов VII–VIII вв. (рис. 14). В это время появляются серпы, косы-горбуши, ротационные жернова (Petersen, 1951: 123–126).

Социальной базой северного «комплексного хозяйства» был одаль (odal) – неотчуждаемое наследственное владение большой семьи, домовой общины, состоявшее из усадьбы и прилегающих к ней пашен, лугов, лесных участков, водных угодий (Гуревич, 1956: 70–96). По размерам и структуре одаль отличен и от земельных наделов, археологически засвидетельствованных у германцев в начале нашей эры, и от синхронного крестьянского аллода (all-od, однокоренное слово) свободных германских общинников на континенте (Brøndsted, 1963: 94–104; Неусыхин, 1964: 44–47).

Перестройка социально-экономических институтов, по-видимому, произошла в середине I тыс. после переселения части избыточного населения, выразившегося в движениях готов, гепидов, бургундов и прочих «эрулов» из Южной Скандинавии, англов и ютов – из Ютландии, что и проявилось в колебаниях заселенности этих областей (Müller-Wille, 1977а: 160–172; Todd, 1975: 81). Эти переселения способствовали установлению сравнительно прочных и дальних связей с континентом. Мигранты сохраняли какие-то контакты с соплеменниками на родине: так, как вернувшиеся около 512 г. в Южную Швецию эрулы, засвидетельствованные Прокопием Кесарийским (Рrос., VI, 15). Поток римских импортов, который в I–V вв. был представлен монетным серебром в кладах, насчитывающих до 1500 монет (Синдарве, Готланд), бронзовыми сосудами (около 700 находок), стеклом (свыше 260 находок), в конце римского периода наполняется золотом (Stenberger, 1977: 274–295, 332–333). Начинается «золотой век Севера» (вторая половина V–VI вв.).

В нескольких десятках кладов Готланда, Эланда, Борнхольма найдено свыше 700 восточно- и западноримских золотых монет – солидов (чеканка которых началась после 395 г.). Наиболее ранние клады сосредоточены на Эланде (450–490), клады Борнхольма (Бургундархольма) зарыты между 475–525 гг., клады Готланда датируются 500–560 гг. Ранние вещи дунайско-фракийского круга, например гривна из Бурахус, указывают на связи с восточноримскими провинциями (где к этому времени относится знаменитое «сокровище готов», золотой клад в Петроасе) (Odobescu, 1889–1900). Основным источником поступления золота на Север были дани, добыча, выкупы, полученные германцами в ходе готских, гуннских, бургундских, лангобардских войн с Империей.

Рис. 14. Комплекс орудий земледельческого труда, предметов вооружения и конской сбруи из погребения в Бу, Норвегия (по Б. Хоугену)

Захваченное золото дошло до нас главным образом в виде массивных изделий местного ремесла: спиральных колец, витых браслетов, шейных гривен. Они известны как по одиночным находкам, так и в составе кладов, достигающих веса 12 кг золота (Турехольм, Сёдерманланд). Наиболее эффектные, шарнирные воротничковые, гривны из Ханненов (Фюнен), Оллеберга и Мене (Вестеръётланд), Фьерестадена (Эланд) богато украшены в раннем германском зверином стиле (Malmer, 1963: 16–17).

Процесс переработки драгоценных изделий местными мастерами, создания нового мира образов и форм отразился в эволюции северных брактеатов, возникших в подражание западноримским медальонам IV в. (Malmer, 1963). Сохранились многие сотни экземпляров: 758 по сводке 1963 г., из них 305 в Дании, 190 в Швеции (два в могилах), 154 в Норвегии (в основном в могилах, около 50 – место находки неизвестно). В основном эти находки концентрируются на юге Скандинавии (Сконе и прилегающие территории), Эланде и Готланде. За исключением Норвегии, брактеаты известны как одиночные (случайные) находки, иногда по нескольку экземпляров в кладах.

Брактеаты скандинавского облика известны в Англии (Кент), Голландии, Германии, Польше, Венгрии, однако на всю Европу насчитывается не более 100 экземпляров. Около 400 г. появляются скандинавские медальоны группы А (по Монтелиусу) с профильным изображением, заключенным в концентрические орнаментальные зоны; композиция и сюжет этих брактеатов напоминают латинские образцы. Брактеаты группы С – сложившийся местный тип и образ (рис. 15). Римский кесарь преображен в скандинавское божество, аса: профиль мужчины со вздыбленными волосами, выкатившимися глазами, энергично сжатым ртом (напоминающий образы кельтского искусства) высится над фигурой скачущего животного с рогами и козлиной бородой: можно угадать в нем древнесеверного бога-громовержца Тора с его козлами. На этих брактеатах встречаются рунические надписи: «Хьяльд начертал для Кунимунда руны на вельском жите» (римском золоте) (Чюркё, Блекинге); «Вигар, эрул, сделал этот оберег» (Фьорес, Халланд). Последняя надпись перекликается с известием Прокопия о возвращении эрулов.

Рис. 15. Северные брактеаты V–VII вв.

1 – тип А, 3 – тип В, 2 – тип С, 4 – тип D

Руны, асы, магическая сила золота – этот круг представлений вводит нас в мир скандинавской мифологии и эпоса, песен «Эдды». Большинство кладов имеют сакральный характер и продолжают древнюю северную традицию. Многие из драгоценных вещей связаны с традиционными германскими святилищами, продолжавшими функционировать (Хавур на Готланде, Вимозе, Торсбьерг, Нюдам, Иллеруп, Порскер в Дании, Шёруп в Сконе, Шедемоссе на Эланде и многие другие). Вокруг этих центров, расположенных обычно посреди сгустка поселений и могильников (Stenberger, 1977: 247, 278, 333; Brøndsted, 1963: 288–290; Todd, 1975: 195, 322), объединялись культовые союзы, которые со времен Тацита, если не раньше, были у германцев, видимо, ведущей формой социально-политической организации (Hachmann, 1971: 106–107).

Архаический пласт верований сохранялся на Севере по крайней мере до V в. (Нюлен, 1979: 14), когда у континентальных германцев (в той части, которая еще оставалась языческой) уже проходило в III–V вв. выдвижение на первый план одинического пантеона и культов. «Судя по всему, первоначально культ Водана, бога воинских инициаций, выражавшихся в ритуальной смерти и переходе в состояние “воина-зверя” и даже мертвого воина, был тайным культом древнегерманских воинских союзов. Именно к этим союзам генетически восходили боевые дружины, возглавлявшиеся собственными предводителями… Особенно быстро изменялся пантеон в тех племенных объединениях, которые расселились на территории империи и испытывали большое римское влияние. В то же время в тех племенах, которые не так далеко отошли от традиционных сакральных центров и где вожди не смогли сильно потеснить старые органы народоправства (тинги), почитание древнего бога неба Тиваза сохранялось» (Селицкий, 2002: 57–58). Возвращение отдельных дружин и даже воинских союзов вроде эрулов, постепенно распространявших новые представления, культы и ценности, еще не вело к радикальным изменениям традиционных местных структур, лишь насыщая их новым потенциалом и подготавливая медленные, но глубокие изменения.

Жертвенные места, определенно возникшие в V в., по-прежнему связаны с болотами, водоемами, реками, иногда их обозначают насыпи на берегах, моренных грядах. Новой особенностью воинского ритуала становится посвящение богу войны конской сбруи, характерно и обилие золота. Крупнейший из известных кладов Швеции, Туна/Вестерлюнг (Tuna/Vesterljung), Сёдерманланд (1774), в усадьбе Tureholm, весил более 12 кг; был отобран десяток лучших находок, в настоящее время сохранилась лишь шейная гривна с характерным серповидным чеканным орнаментом и оковки меча. Крупнейший из сохранившихся кладов Швеции, Тимбохольм (Timboholm), Вестеръётланд, составляют кольца и слитки золота весом до 7 кг, также с полулунным орнаментом. Клад в Шёруп (Sjørup/Haglinge), Сконе, был зарыт около 500 г. или в начале VI в. в галечной гряде. Для вещей характерен особый стиль – орнамент в высоком рельефе, геометрические спирали, пальметки; этот шёрупский стиль расценивается как римское влияние мастерских Паннонии. Клад в Йончёпинге (Jnkping), Смоланд, был скрыт на глубине 2 м; он представляет собрание бронзовых литых вещей: кольца и гнутые стержни, увенчанные изображением человеческой головы (оковки седла). Святилищу принадлежали, очевидно, и находки в Сёсдала (Ssdala/Norra Mellby), Сконе, конца V в.: в галечной гряде, зарытые в ямках через несколько метров; все вещи сильно повреждены; это исключительно конская сбруя и оковки седла, из низкопробного серебра или серебреной бронзы с чернью, украшенные штампованными звездочками и геометрическим бортиком, геометризованными изображениями парных конских голов (сёздала-стиль). Известны массивные гривны в нескольких экземплярах из различных мест Южной Швеции (Ханненов, Хеллестед), до 1 кг и более, с заходящими концами и полулунным орнаментом; подобные же – в Вестеръётланде, Сконе, Меларен, Эланде и Готланде и на севере до Западного Вермланда; уровень благосостояния распространялся от побережий в глубь страны, прослеживаются тесные связи с Юго-Восточной Норвегией, определенное единство культуры (проявившееся позднее в эпической традиции о единой общескандинавской королевской династии Инглингов). В кладе из Койнге (Köinge), Халланд, представлен фрагмент (1/7 часть) массивной воротничковой гривны, типа гривны из Мёне, весом 200 г; целая вещь весила бы около 1,5 кг, эта находка напоминает скальдический эпитет конунгов и вождей – «разрубатели колец» (Stenberger, 1977: 306–379).

Могильники, возникшие в середине I тыс. (послеримское время, V в.), по-прежнему характеризует биритуальность, грунтовые или подкурганные языческие ингумации с оружием и прочими вещами соседствуют с курганами, скрывающими сожжения (урновые и безурновые), возрастает количество сопровождающих захоронение вещей. Наиболее показательный и известный памятник этого времени – датский могильник Линдхольм Хойе (Lindholm Høje) в Северной Ютландии, насчитывающий более 700 курганов; наиболее ранние датируются VI в., курганное поле использовалось до конца эпохи викингов, к ранним относится более 30 ингумаций, могилы окружены каменными оградками (в том числе ладьевидными), низкими насыпями различных форм, отмечено сожжение, вместе с останками человека, жертвенных животных (овца, собака, голова и ноги лошади), погребенных сопровождало оружие, гребни, украшения и бытовые вещи. Биритуальность (если не преобладание ингумации) характерна и для Юго-Западной Норвегии; показательно великолепное погребение воина в Сандане (Sandane) середины V в. с двулезвийным мечом-спатой и полным вооружением эрула (Stang, 1996). В Швеции этого времени также сохраняется биритуальность; над прахом «малых конунгов» или просто знати вновь сооружают Великие курганы, особенно в Средней Швеции, в курганных могильниках преобладают сожжения. Круглые низкие земляные или каменные насыпи сооружали над кострищами или ямными сожжениями, известны и высокие, до нескольких метров, курганы. Над грунтовыми захоронениями водружали баутастенар (стелы), самые крупные относятся именно к этому времени. V–VI вв. датируются и некоторые сожжения в «судейских оградах» (домарринген). Ингумации (под курганной насыпью, а может быть, и без таковой) совершали в камерообразных деревянных цистах, такие погребения становятся обычной формой в долине Меларен.

Эти подобные комнатам могилы устраивали как для мужчин, так и для знатных женщин, и, как правило, они разграблены (вскоре после сооружения). Наиболее известный памятник этого рода – Фуллеро (Fullerö) близ Старой Уппсалы, именно такая разграбленная камерная могила была открыта под низким каменным курганом; камера 4,5 × 2,2 м, деревянное перекрытие обрушилось, и под ним сохранились умбон, посеребреная шпора, части кольчуги (меч исчез – может быть, грабители искали именно его), найден золотой aureus императора Максимиана Геркулеса (286–305). Такое же разграбленное захоронение открыто в Вальсъёрде возле погребений в ладье вендельского времени (VII–VIII вв.) (Arwidsson, 1948), подобное же – в Ловэ на озере Меларен, также разграбленное; едва ли не одновременное опустошение могил знати, очевидно современниками, М. Стенбергер объяснял какими-то острыми социальными коллизиями, разыгравшимися в Свеаланде в V–VI вв. (Stenberger, 1977: 348).

Монументальные курганы, наибольшие по размерам, чем в любой другой период, были воздвигнуты в Швеции именно в эпоху Великого переселения народов, хотя первые насыпи такого рода появляются в римское время, и воздвигались также позднее, в вендельский период и эпоху викингов. Сама по себе цезура, хронологический разрыв с традицией эпохи бронзы, должна учитывать факт топохронического сохранения древних курганов в культурном ландшафте, бесспорные свидетельства их осознанного почитания и функционирования, таким образом, в культуре следующих поколений и эпох. Регенерация курганной традиции – прежде всего момент истории ментальности населения, но не свидетельство резкой смены или хотя бы изменения культуры, основанной на устойчивых архетипах.

Достаточно типичный пример такой регенерации – «Курган Оттара» (Ottarshögen) в Хусбю, близ Венделя. Погребальный памятник, связанный топонимом с известиями об одном из конунгов династии Инглингов (с основной резиденцией в Старой Уппсале), был сооружен в «королевской усадьбе» (husbu) на северной окраине «Уппсальского удела» и представляет собой монументальную насыпь высотой 8 м и диаметром 40 м. «Курган Оттара» исследован в 1914 и 1916 гг. Под земляной насыпью скрывалась каменная, перекрывавшая погребальное кострище, открытая могильная яма, деревянное ведро с бронзовыми оковками, использованное в качестве погребальной урны, костяные и железные вещи, солид Василиска (476–477), что позволяет отнести этот курган к наиболее ранним из «курганов Инглингов» (Lindqvist, 1936).

Каменные курганы с венцами над сожжениями и ингумациями типичны для этого времени на Готланде, где, впрочем, совершались и захоронения в грунтовых кистах (каменных ящиках), известных с предшествующих периодов. Самое богатое погребение эпохи Великого переселения народов на Готланде открыто в Барсхальдерсхед (Barshaldershed), в кисте был похоронен мужчина с полным вооружением (меч в ножнах, умбон щита, три копья, много стрел), поясом с серебряными накладками и пряжкой (дунайского круга изделий), бронзовой равноплечной фибулой, золотым перстнем, найдены также золотой брактеат типа С, игральные фишки и костяной гребень. Погребальный инвентарь дополняют котел вестланнского типа, стеклянный кубок, стеклянная бусина (черная с желтой волнистой нитью; назначение неясно, может быть, это – деталь, относящаяся к мечу). Бусы в воинских погребениях встречаются на пространстве от Волжской низменности на юго-востоке до Франции и Англии с рубежа н. э. до 650-х гг., часто около рукояти меча (куда крепились шнуром?). Этот амулет или знак собственности – обычай ирано-сарматского круга, перенятый у гуннов и заимствованный германцами. Могила гуннского времени в Скандинавии представляет собою своего рода эталон элитарного обряда эпохи (Stenberger, 1977: 338, 347, 429).

Именно в эту эпоху впервые появляется принципиально новая и значимая для скандинавской культуры в дальнейшем, вплоть до эпохи викингов, категория памятников, поминальные картинные камни, bildstenar Готланда. Стелы из высоких гранитных блоков, с плоской лицевой стороной, покрывались врезанными изображениями в низком рельефе, раскрашенными черной или черной с красной краской. Стилистика и образы первоначальных композиций тесно связаны с искусством петроглифов и представляют собой особую и высшую фазу его развития. Надмогильные или памятные камни соединили, может быть не без влияния римских и кельто-ирландских традиций, местный обычай bautastenar, надгробных стел, с еще более древней семантикой наскальных изображений. Ранние картинные камни Готланда, воздвигнутые в V – начале VI в., это строго оформленные стелы с символическими и орнаментальными мотивами (солнечная ладья, солярные символы, симметричные изображения мифологических персонажей и животных), они передают содержание основных мифов архаической эсхатологии Севера. В дальнейшем в столетия, предшествующие эпохе викингов и в течение этой эпохи, создаются многоярусные повествовательные композиции, нередко близкие по содержанию стихотворным текстам «Эдды».

Из 300 известных картинных камней Готланда большинство были смещены со своих первоначальных мест, в частности in situ не сохранилась ни одна из ранних стел. Картинный камень с изображением ладьи и других солярных символов был обнаружен даже на могильнике готландских переселенцев в латвийском Курземе, в Гробини – заморской колонии готландцев и шведов V–IX вв. на восточном берегу Балтийского моря; однако и здесь камень был смещен с изначального места и использован в насыпи более позднего кургана (Petrenko, Urtans, 1995). Можно лишь в реконструкции представить, как выглядел и этот, и другие, собственно готландские, могильники эпохи Великого переселения народов, состоявшие из тесно поставленных, тщательно ограниченных каменными оградами курганов с воздвигнутыми возле них раскрашенными камнями. Так, в частности, выглядело курганное поле Ире (Ire/Hellvi), крупнейший могильник Готланда с римского времени до конца эпохи викингов: в центре низкого кургана до 3,5 м диаметром таким камнем, как и в Гробини, было накрыто захоронение с сожжением, первоначально эти камни венчали насыпь. Деградация возникшего обычая, со вторичным использованием картинных камней, прослеживается на этой начальной фазе, накануне вендельского периода. В могильнике близ святилища на городище Хавур камень накрывал цисту эпохи викингов, в стилистике изображений – параллели с зарождающимся, ранним звериным орнаментом скандинавского прикладного искусства (Stenberger, 1977: 314–347). Уникальный камень, как и гробиньский, один из немногих за пределами Готланда, был найден на о. Эланд в приходе Smedby, Klinta (типично готландский топоним, klinta – глинт, береговой обрыв, крутой берег «Балтийского уступа» коренного берега древнего послеледникового моря, тянущийся из Швеции через Эстонию вдоль южного берега Финского залива до Ладоги).

Клинта, на Эланде, сохранила камень с ладьей (в экспозиции Стокгольмского Исторического музея), где под солнечным диском в окружении мифологических Зверей и Змея плывет двухштевневый «корабль свионов» с экипажем. Семь человек, обозначенные схематично, но тщательно, с изобразительным буквализмом представляют первоначальное значение термина «ruth», экипаж морского корабля, гребцы, команда (Основания регионалистики, 1999: 204, ил. 17). Архаика и актуальность образа выражены и композицией в целом, и такими ее элементами, как «чашечные углубления» («мельницы эльфов»), также известные и в древнейших петроглифах, и на поклонных камнях. В том же ряду архаичных символов и ритуалов – шаровидные камни, появляющиеся на Готланде с эпохи Великого переселения, тщательно обработанные, диаметром 0,25–1,0 м, иногда украшенные фасетками или равноплечным крестом.

Этот обычай созидания орнаментированных камней проникает и в материковую Швецию: Хеггебю в Уппланде – стела с парными изображения людей, лошадей, на другой стороне ладья с 12 гребцами и «стуреманном». Около 80 шаровидных камней известны в Уппланде и округе, а также на Аландах и в Финляндии, куда (судя и по материалам Гробини) проникали мореходы свионов эпохи допарусного мореплавания. На юге Скандинавского полуострова известен Курган Инглинга в приходе Эстра Торсас (Смоланд), крупнейший в провинции. Насыпь 6 м высотой, 37 м диаметром венчал круглый камень со спиральным орнаментом. В Фолкеслунда (Folkeslunda), на Эланде, сохранился крупнейший из круглых камней, весом в 9 т гранитный блок в центре мощной круглой каменной кладки диаметром 40 м (сооруженной над женским сожжением, со стеклянным кубком и другими пережженными вещами, под кладкой обнаружены многочисленные скелеты младенцев).

Поселения эпохи Великого переселения народов лучше всего представлены системой расселения 400–550 гг. в Западной Норвегии (Вестланн); усадьбы состоят из 5–6 домов длиной до 60 м, конструкция стен из камня, несущие столбы двумя рядами делят дом на три нефа, объединяет их высокая кровля. В Норвегии этого времени известны и многочисленные погребения, импорт галло-римской посуды (урны в котлах вестланнского типа) и другие археологические данные стали основанием для «эталонных» исследований системы расселения накануне эпохи викингов (Petersen, 1933–1936, 1951; Гуревич, 1960).

Поселения Дании представляет, во‑первых, эталонный комплекс Ворбассе (Vorbasse), позволяющий проследить эволюцию застройки в течение примерно тысячи лет, включая эпоху викингов (Роэсдаль, 2001: 86–87). В V–VI вв. происходит резкое (в два-три раза) сокращение площади первоначальной обширной деревни римского времени (до двух десятков усадеб), но в новом формате поселение существует до конца эпохи викингов, а с XI в. стабилизируется на месте существующей доныне средневековой деревни (Randsborg, 1991: 77–79). Типологически те же явления демонстрируют материалы других датских поселений: Оксбэл (Oxboel), где открыто трехчастное жилище (14, 16 и 5 м) со стойлом в средней части, Трэлборг (Troelborg) – ладьевидный дом, топография та же, что в римское время и в преемственности с ним.

Около 1000 домов поселений эпохи Великого переселения народов открыто на Эланде. Для сравнения: на Готланде (где в три раза больше площадь острова) известно 1400 таких построек. Все они сохранились, так как селитьба римского времени была заброшена именно в конце эпохи Великого переселения народов. Усадьбы представляли собой группы жилищ по 3–5 домов. Прослеживаются ограды, межи полей, дороги, хозяйственные постройки.

Дом эпохи Великого переселения народов в норме представлял собой столбовую постройку длиной 10–15 м (но и 40–50 м, впрочем, есть и небольшие дома в 4–5 м), шириной 6–8 м, вход в торце (или с двух торцов), иногда – в торце и по длинной стороне. Основание стен составляли ленточные кладки из плитняка с заполнением камнями и землей. Высота наружных стен не превышала 1,5 м, на них опиралась кровля, лежавшая на столбах, свободно поставленных вдоль длинной оси дома. Очаг располагался также по центральной оси, с очажной ямой для сохранения углей (жара) ночью.

Усадьбы Brostorp/Glömminge, Övetorp/Algutsrum, Rönnerum/Högsrum, Södra Ggredа/Fora на Эланде раскопаны лучше всего (все они насчитывали от одного до трех-четырех домов). Кажется, эти дома были разграблены или покинуты жителями, находки редки. В Бросторпе на очаге – грубый ситуловидный глиняный сосуд и осколки рейнского стеклянного кубка с нитями (обычного для погребений этого времени). В остальных – отдельные фибулы, гребни, бусы, железные ножи, оселки, ключи, глиняные грузила ткацких станков.

На Готланде уже в Средневековье население считало эти фундаменты эпохи Великого переселения народов могилами воинов (kampagravar), множество их было уничтожено распашкой и разборкой, продолжавшейся вплоть до Нового времени. Эти следы заселения есть практически повсеместно на острове. Дома 10–60 м длиной составляли дворы из трех-пяти построек, которые формируются в деревнеобразные комплексы (как и на Эланде). Vallhagar – пять усадеб этого времени, 24 постройки, крупнейшее из исследованных (в 1946–1950 гг.) поселений Швеции, а не только Готланда (Stenberger, 1977: 312–314, р. 199): ограды, разделяющие усадьбы, выгоны и поля, дома длиной 10–30 м, есть почти квадратные. Во всех – два ряда опорных столбов, в центре – очаг, входы – в торце. В двух длинных домах выделены стойла. В одной из построек – хлебная печь-каменка, обмазанная глиной, при ней некоторое количество песчаниковых дисков диаметром 15–30 см, вероятно для выпечки хлеба.

Поселенческие находки Валхагар типичны: керамика (черепки неорнаментированных сосудов, но также и типично готландской штампованной керамики), бронзовая фибула среднеримского времени и тоненький золотой перстень эпохи Великого переселения народов. Много железных орудий: серпы, короткие косы, лемех, сверла, долота, втульчатый топор, ножи; веретена, ткацкие грузила. В одном из домов – стеклянный кубок.

Рис. 16. Соотношение размеров германских (белый) и римских (черный) пород скота в первых веках нашей эры

Представлено в археологических находках этого памятника зерно: ячмень, пшеница, рожь. Нет овса (в отличие от континентальной Швеции). Отпечатки зерен льна, следы льняного масла свидетельствуют о том, что лен появился в Швеции только в эпоху Великого переселения народов (в отличие от континентальной Европы). Домашний скот – овцы и быки, сравнительно много костей лошади (низкорослые, полудикие, местной породы russ; см. рис. 16). Имеются кости тюленя; костей рыб нет. Много дикой птицы. Новое животное – домашняя кошка (скелеты обнаружены в двух домах, одна погибла в огне). Именно с этого времени появляется, видимо, известный биологам скандинавский рыжий кот. Есть такие находки и в Бросторпе на Эланде. Также впервые появляется курица.

Городища, возникшие в это время, и весьма многочисленные, в основной своей части – неисследованные или малоизученные, характерная и существенная черта эпохи Великого переселения народов Скандинавии. В Швеции их зарегистрировано, по провинциям: в Уппланде – 150, Сёдерманланде – 300, Эстеръётланде – 120, много в Бохуслене, на Эланде – 16, Готланде – 70. Всего известно свыше 700 укрепленных поселений. Новая организующая роль этих «боргов» понятна, хотя бы из частоты их встречаемости на заселенных территориях, как и по необходимому количеству труда, затраченного организованным населением на строительство этих укреплений. Крупнейшее из городищ, Торсбурген (Torsburgen) на Готланде, окружено стеной 2 км длиной. Наиболее интересны и изучены городища Эланда. Graborg – 200 м диаметром, 6–9 м высота стены, ее усиливает башня (средневековая); внутренний диаметр 160 м, трое ворот; среди находок – фибулы эпохи Великого переселения народов и вендельского периода (указывающие на активную роль памятника в период до эпохи викингов). Полностью раскопанный Ismantorp, внутренним диаметром 125 м, окружен стеной (высота 4 м, ширина 6 м) с девятью воротами, насчитывал 90 домов. Музеефицирован Экеторп (Eketorp, раскопки М. Стенбергера 1964–1974 гг.), круглое городище (как и остальные полтора десятка эландских), предвосхищающее по устройству датские крепости – «лагеря викингов» X в. (Edgren, Hershend, 1979). Выделено три фазы развития этой «сельской крепости», защищавшей дома и хозяйства разместившихся внутри каменной ограды усадеб эландских бондов; наибольшей упорядоченностью отличается застройка II фазы (400–700), охватившая свыше полусотни единообразных каменных жилищ и фиксирующая владельческие структуры, принципиально совпадающие с эландским землевладением XIII в. и всех последующих столетий (Eketorp, 1976).

Рис. 17. Судно из Нидама, вторая половина IV в.

А – изображения судов IV–V вв. с поминальных камней; В – реконструкция судна из Нидама: а – уключина и крепление набора обшивки; b – крепление рулевого весла

Основные характеристики скандинавской культуры эпохи Великого переселения народов, таким образом, демонстрируют своеобразное сочетание преемственности архаичных традиций с существенными инновациями: укрепления (неизвестные в таком количестве ранее), стилистические поиски в прикладном и изобразительном искусстве, обилие золота – словно реализуют на местной основе эффект подключения к мощным первоисточникам общеевропейской культуры. Связь с континентом документируют импортные сосуды, активный ввоз начинается с разграбления Галлии франками в конце V в., прежде всего бронзовые котлы вестланнского типа (открытые, с выгнутой верхней частью и усеченным дном, диаметром 30–40 см), особенно многочисленные в Норвегии – 120 экземпляров, при 15 – в Швеции, несколько экземпляров в Дании. Западный путь поступления этого импорта, Vestrvegr викингов, вел из Галлии прямо в Норвегию. Котлы использовались как урны в сожжениях, единичны находки в трупоположениях. Производились они с римского времени до VII в. (судя по находкам на Готланде). Того же, франкского, происхождения – стеклянные высокие бокалы, зелено-желтого или зеленого стекла, на низкой ножке, с напаянной нитью (центр производства – Намюр в Бельгии). Наибольшая их концентрация – в Вестфольде и Юго-Западной Норвегии, а также на Готланде (около 30, в сожжениях).

Импортная пиршественная утварь дополняется новыми элементами роскоши бытового уклада. Золото и гранат – цвета эпохи. Гуннский или готский стиль эпохи Великого переселения народов, зародившийся в степном Причерноморье и византийских мастерских, со времен Аттилы (434–453) распространяется в северные земли и пускает корни, практически одновременно, и во франкских прирейнских, и в собственно скандинавских ювелирных мастерских, судя по более чем 120 находкам этих изделий в Скандинавии (Arrhenius, 1971: 108–109). Круглые, птицевидные, равноплечные фибулы, навершия, перекрестья и рукояти мечей, поясные пряжки, отделанные золотом и гранатом, цветом крови, блещущей на золоте, добытом ценой этой крови, выражали высшие ценности времени. Карбункулы в римском мире, пурпурный цвет крови Христовой и императорской власти – у германцев стали выражением высшего социального статуса, маркируя этот статус в оружии и пиршественной утвари, уборе высокородных мужчин и женщин; с высшего, «королевского уровня», где с императорами Рима и басилевсами Константинополя успешно соперничали на Западе Меровинги, короли франков, злато-гранатовые атрибуты появляются в обиходе поднимающихся «королевских династий» конунгов свеев (судя по ранним комплексам Уппсалы, Венделя и Вальсъерде); оттуда, из королевского обихода, механизм даров, статусных обменов, брачных подарков и т. п. распространял эти статусные вещи по ступеням складывающейся социальной иерархии (Arrhenius, 1985: 106–108, 118–119, 188–198), достигая вполне независимых локальных владык, чье могущество вполне могло ограничиваться пределами собственной усадьбы и высоким авторитетом в крестьянской округе, как у владельца меча в Валлстенарум (Vallstenarum) на Готланде.

Воротничковые гривны (пекторали, Halskragen) из золота, изделия того же высшего круга, относятся, вероятно, даже не к «королевскому», а к «божественному» храмовому обиходу языческих святилищ, представляя священные атрибуты не людей, а богов. Эти изделия не имеют никаких соответствий в Европе и представляют собой уникальные образцы, безусловно, шведской работы ювелиров-художников. Именно в орнаментике многорядных воротничковых гривен впервые проявляется зарождающийся звериный стиль скандинавов (I стиль по классификации Салина). «Маски» гривны из Оллеберга имеют аналогии в орнаментике вещей из клада Щилаги-Сомлио (Трансильвания), что указывает на юго-восточное (дунайское) воздействие готских времен, однако около 500 г. это воздействие глубоко перерабатывается на местной основе и возникают принципиально новые формы вещей и стилистические решения, совершенно отличные и от степного (скифо-сарматского, угорского, тюркского), и от кельтского «звериного стиля» предшествующих столетий. Звериная орнаментика (djorornament) эпохи Великого переселения народов – первоисточник и первая ступень орнаментального искусства, пережившего пышный расцвет и выразившего наиболее полным образом эстетические категории эпохи викингов Скандинавии.

Гривна из Мёнэ (Мönе), Вестеръётланд, найдена в 1864 г. в каменном кургане; состоит из семи золотых колец, общим весом 820 г. Сзади устроен шарнир, спереди разъемные полые кольца соединяются заходящими в трубку заостренными концами. Кольца разделены и покрыты рельефным узором из филиграни, человеческие маски («азиатские», с раскосыми глазами) чередуются со стилизованными изображениями зверей, часто использован прием pars pro toto – лапа, крыло, пасть замещают целое изображение (Хольмквист, 1979). В том же стиле выполнены пекторали из Фарьестаден (Färjestaden) на Эланде (найдена в 1860 г. при земляных работах), из пяти колец, весом 707 г, и Оллеберг (Ålleberg), Вестеръётланд (1827 г. находки, в земле на глубине 1 м), из трех колец, весом 615 г. Эти изделия – самые ценные экспонаты Золотой камеры Музея национальных древностей (Государственного Исторического музея) Стокгольма (Knape, 1994: 37–52).

Инкрустация золота гранатом или эмалями (красными, с дополнительными зеленым и белым цветами), как и рельефный звериный орнамент по золоту и позолоте, золотой плакировке бронзы и серебра, становясь доминирующей стилистикой эпохи, связаны одновременно с появлением новых форм и типов вещей, артефактов, образующих структуру культуры на уровне как мужской субкультуры (вооружения), так и женской субкультуры (украшений). Именно эпоха Великого переселения народов Скандинавии дала исходные типы, в рамках культурной структуры преемственно и непрерывно развивающиеся и в мужской, и в женской субкультурах (как и в остальных базовых культурных характеристиках, таких как домостроительство, судостроение, аграрная и ремесленная деятельность, обмен, погребальные ритуалы и религиозные культы), образуя конкретику культурного контекста эпохи викингов (Хлевов, 2002: 73–139).

Мужская субкультура эпохи Великого переселения народов основана на новых стандартах традиционного набора вооружения: арсенал обновлен практически полностью за счет новых форм наступательного и защитного оружия, выработанных в ходе столетнего и успешного конфликтного противостояния варваров – римской армии.

Рис. 18. Саксы, находки из болот Дании

Меч эпохи Великого переселения народов – тяжелая двулезвийная спата франков, созданная на основе римского кавалерийского меча, с клинком длиной 0,7–0,9 м, шириной 0,04–0,06 м, продольным долом (с двумя ребрами жесткости вдоль оси клинка), скругленным концом прежде всего рубящего оружия. Технологическое совершенствование этой формы ведет непосредственно к появлению каролингского меча, исключительно эффективного и оптимального оружия эпохи викингов. Меч (sverd) эпохи Великого переселения народов снабжен сложной составной рукоятью, с нижним перекрестьем (гардой), верхним перекрестьем (основанием навершия) и «яблоком» навершия (как правило, подтреугольной или более сложносоставной, трех-пятичастной формы). Черен рукояти ранних мечей одет кольцами (наследованными от рукояти римского гладия), полукольцом снабжались и сложные навершия некоторых ранних форм мечей (нем. Ringknaufschwert, меч с кольцевым навершием). Детали рукояти, как и оковки и наконечники ножен, помимо функциональных предоставляли первоклассные декоративные возможности для применения инкрустационного стиля, с отделкой золотом и гранатами или красной перегородчатой эмалью по золоту.

Сакс (скрамасакс, sax), однолезвийный клинок длиной около 0,5 м (и более), по популярности в это время успешно соперничал с мечом и был обычным дополнительным, если не основным рубяще-колющим оружием. Рукояти саксов иногда повторяли рукояти мечей, чаще – смещены к спинке клинка, как и накладки ножен, их отделывали злато-гранатовой инкрустацией, перегородчатыми эмалями и другими видами декора.

Копье, традиционное для германцев оружие ближнего и дистанционного боя в эпоху Великого переселения народов, представлено широким разнообразием разновидностей и типов, появляется специализированный двушипный дротик (ангон франков), но особой популярностью пользуются тяжелые копья с листовидным широким пером, упором (иногда замененным декоративными фигурками зверей, прижавшихся к втулке), втоком; такие копья, порой защищенные и металлической лентой по древку (kylfa, brynja kylfa – ‘кол, кол в броне’), использовались для боя пешего с всадником, были основным оружием в ближнем пешем бою, а особо лихие воины использовали тяжелые копья и как метательное оружие. В боевом строю копье необходимо для построения «щитовой ограды» skjöldgarðr, когда прикрытые круглыми щитами воины, став полукругом или клином, клали копья поверх края щита, ощетинивая неприступную ограду сплошной чередой стальных лезвий.

Секира, боевой топор (уха, yksa), у скандинавов, англов, как и у франков («франциска»), был наиболее массовым и привычным оружием ближнего боя; не только ополченцы с «народным оружием» folkvapn, но и воины-профессионалы, вплоть до конунгов, охотно пользовались боевым топором, сберегая дорогие мечи. Арсенал эпохи Великого переселения народов вырабатывает впервые специализированные формы секир, с опущенной вниз «бородкой» лезвия, боковыми «щечками» обуха, и в дальнейшем детализация этих элементов создает исключительное разнообразие типов боевых топоров эпохи викингов.

Щит (skjöld), круглый, с оковками по краю и умбоном, прикрывающим прорезанное в центре поля отверстие для закрепления, с тыльной стороны, щитовой рукояти, металлическими пластинами, перекрывающими и скрепляющими щитовые доски, обретает форму, неизменную до конца эпохи викингов. Умбоны эпохи Великого переселения народов отличаются от форм предшествующего и последующего времени исключительной декоративностью и вычурностью, разнообразной профилировкой, выделенным навершием, декорированными головками заклепок по широкому полю полусферического или сфероконического тулова. Все детали щита (и не только металлические) покрывались богатым орнаментом нарративно-магического значения (от солярной символики до сложных комбинаций зооморфных образов орла, ворона, змеев и хищников).

Рис. 19. Два простых шлема каркасного типа (Spangenhelm), V в.

Шлем (hjälm) этого времени известен прежде всего по иконографии и находкам на сопредельных территориях. Сфероконические шлемы континентальных германцев (рис. 19), появившиеся не без воздействия вооружения степной конницы, видимо, были известны скандинавам, но господствующей формой стала, основанная на переработке римской традиции офицерских кавалерийских шлемов, полусферическая каска (с полумаской), вероятно увенчанная изображением кабана:

 
Ярко на шлемах
На островерхих
Вепри-хранители
Блистали золотом.
 

(Беовульф, 1975: 43, 305–307.)

Женская субкультура украшений характеризуется в эпоху Великого переселения народов резким отказом от традиционной, неизменной с гальштатских времен проволочной конструкции фибул: все многообразие типов латенской и римской эпохи, основанное на вариациях форм пружины, спинки, приемника, исчезает практически бесследно. Принцип конструкции: пластина (любой произвольной формы), к которой крепится с изнанки (снизу, часто прикрытый опущенными полями, словно «коробочкой» броши) механизм застежки, с приемником и иглой. Новое решение открывало безграничный простор для поиска вариаций декоративных форм.

Убор этого времени, как и раньше, включает обязательный набор парных наплечных фибул (скреплявших одежду типа сарафана) с третьей, нагрудной (для застегивания шали, платка, плаща). Меровингское время Европы дает исключительное многообразие форм пластинчатых фибул: птицевидных, «цикадообразных», круглых и пр., поступавших и на Север и вызывавших здесь местные подражания (Arrhenius, 1985: 110–120, 127–151). Ведущими становятся различные виды двупластинчатых фибул (в изгибе спинки сохраняющие дериват «арбалетной» конструкции римского времени), особо вычурные пальчатые с шишковидными выступами вдоль полукруглой верхней пластины, популярные во всей Европе. В Скандинавии они, однако, уступают место кнопочным фибулам (нем. Knöpfenfibel, англ. button-on-bow brooch), где на пластинах (прямоугольной верхней и подромбической нижней), в сочетании с инкрустацией и на смену ей, появляется звериный орнамент (Arrhenius, 1985: 182–185); одновременно распространяются симметричные равноплечные фибулы со звериным орнаментом I стиля, затем и II стиля Салина, сохраняющиеся как массовое украшение (наряду с новыми формами) и в эпоху викингов (Salin, 1904).

Парные фибулы соединяли нагрудные цепи, ожерелья (с подвесками). Разного рода обручи – шейные гривны, браслеты, перстни, любого рода кольца (baugar), из золота, серебра, позолоченной бронзы, были в равной мере статусным и значимым компонентом как женского, так и мужского убора, объединяя мужскую и женскую субкультуры в структуру, неизменную с этого времени до конца эпохи викингов.

Золото этой эпохи не было исключительным достоянием конунгов и богов. Gullgubbar, миниатюрные золотые пластинки квадратной формы «в 1/12 почтовой марки» (7–9 × 3–4 мм) с отпрессованными изображениями людей (нередко – любовных пар) находят в фундаментах построек поселений: 26 таких пластиночек были найдены при раскопках Хельгё на оз. Меларен, свыше 2300 – на «Черной Земле» Sorte Muld поселения на о. Борнхольм, 15 найдено в Экеторпе; один из центров их производства открыт в Лундеборге на о. Фюнен (Дания); в Швеции эти находки известны на десятках поселений Сконе, Халланда, Смоланда, Бохуслена, Эланда, Сёдерманланда, Уппланда; их распространение можно проследить до конца эпохи викингов (Knape, 1994: 57–59).

Итак, в области и экономики, и идеологии V в. был переходным временем. Комплексное хозяйство одаля, как и эддическая религия, характерные для эпохи викингов, уже как будто складывались; но они сосуществовали с более архаичным укладом, постепенно вызревая в его недрах. Яркие новые явления – клады золота, каменные общинные укрепления, воинский арсенал и женский убор, звериная орнаментика (I стиль, по Салину – см.: Salin, 1904) рождались словно на столкновении традиций, восходящих к раннему железному веку, и тенденций, уводящих в Средневековье. Первым, ближайшим следствием этих тенденций, общего подъема хозяйства, притока и внутреннего перераспределения заморских ценностей было укрепление и расцвет традиционного племенного строя скандинавов.

1.6. Уппсала Инглингов

Один из его центров, может быть, крупнейший, возник в Уппланде (Средняя Швеция). Это – Старая Уппсала, с VI по XI в. главный храм Одина, Тора и Фрейра, резиденция королевского рода конунгов племени свеев (рис. 20). По преданию, здесь в VI в. (до 550-х гг.) правила восходящая к главе богов Одину династия Инглингов, от которой происходили все «легитимные генеалогии» конунгов Швеции, Норвегии и Дании IX–XI вв.

Гамла Уппсала, Старая Уппсала, ядро исконного королевского Уппсальского удела (Uppsala öd) Швеции в течение всего Средневековья (Ковалевский, 1977), со времен Густава II Адольфа – первый из «археологических заповедников» Скандинавии, своего рода фокусирующая точка скандинавской истории, кристаллизующий центр национального и общескандинавского самосознания исторической эпохи, совместившая «мифологическое» и «эпическое» время в топохроне, оформившемся в переходную эпоху Великого переселения народов Севера и действенном на протяжении всех последующих, включая эпоху викингов. Именно как главная языческая святыня северян, храм и его идолы, священная роща, обряды и жертвоприношения Уппсалы описаны в «Истории Гамбургской церкви» Адама Бременского, составленной около 1070 г. как своего рода итог церковных трудов по христианизации Скандинавии (Adam, IV, 27).

Рис. 20. Средняя Швеция (Уппланд) – ядро раннегосударственной территории племени свеев.

Важнейшие памятники VI–IX вв.: а – торгово-ремесленные поселения; b, с – единичные захоронения и могильники с погребениями в ладье; d – монументальные курганы.

На врезке – памятники Старой Уппсалы: 1 – тинговый холм; 2–4 – Великие курганы; 5 – курганный могильник; 6 – пруд возле священной рощи; 7 – храм (по Л. Лециевичу)

Уппсала («Верхняя Палата», в приблизительном переводе) располагается в излучине долины р. Фюрис (изменившей течение в XII в., почему конунг Эйрик Святой перенес королевскую резиденцию на место нынешнего города Уппсалы, вниз по течению реки). Над речной долиной господствует высокая и протяженная озовая гряда, и по гребню ее с начала VI столетия были возведены монументальные Великие курганы (Stora hgar), посвященные «троице» языческих богов – Одину, Тору и Фрейру, с захоронениями конунгов-свеев, Ауна, Эгиля, Адильса (Оттар, по легендарной генеалогии предшествующий Адильсу, был похоронен в долине Венделя) (Lindqvist, 1936). У основания гряды близ ее северной оконечности, предшествуя «королевским курганам», расположен округлый «тинговый холм» с ровной площадкой и отлогими склонами, симметрично ему высится каменный собор (по преданию, именно на месте языческого храма), южнее собора – пруд, священный водоем, согласно Адаму, перед священным деревом (дубом), на ветвях которого и совершались жертвоприношения Одину, бог Висельников принимал по девять особей всех живых существ, начиная с людей. Далее к югу – «алтарный камень», гранитный валун (на котором в 1989 г. папа Иоанн Павел II отслужил открытую мессу для христиан всех конфессий). С северо-запада гряду замыкает площадка, ограниченная эскарпированными склонами, и в последнее десятилетие здесь исследуются остатки жилых «палат», по-видимому, просторного столбового «длинного дома», который и был собственно резиденцией свейских конунгов.

Три королевских кургана на самой высокой точке гряды, сливающиеся с нею северо-восточными (обращенными к речной долине) склонами, замыкали цепочку из полутора десятков почти столь же монументальных насыпей (эффект монументальности Великих курганов создается именно их размещением на господствующей высоте). До 800 небольших курганных насыпей сосредоточено по склонам гряды, протянувшимся с северо-запада на юго-восток. Этот курганный шлейф на окраине уппсальского могильного поля завершают прямоугольные каменные ограды с ингумациями поздней эпохи викингов (XI в.), типологически сходные с современными им новгородскими жальниками Северо-Западной Руси; в собственно уппсальских курганах не без оснований усматривают основной прототип новгородских сопок, «могил превысоких» словенской и славяно-варяжской знати Руси Рюрика IX–X вв. (Петров, 2000).

Памятники Уппсалы в силу их значимости с XVII столетия до наших дней остаются объектом непрерывного научного изучения, и по ходу его появляются не только точные исторические данные, но и корректировки устоявшихся представлений, даже основанных на исторических письменных источниках. Так, детальное и убедительное описание языческого храма и ритуалов свеев у Адама Бременского в свое время позволило Суне Линдвисту предложить хрестоматийную реконструкцию деревянного храмового здания. Однако археологическим основанием послужили остатки, скорее всего, средневековой деревянной колокольни возле каменного собора. Результаты исследований 1990-х гг., отображенные в экспозиции современного музея Гамла Уппсалы, приводят к выводу о доминирующем значении в ансамбле Уппсалы свеев прежде всего «королевской усадьбы», Kunggard. Деревянный дворец конунгов, на мысе гряды, с просторным пиршественным залом, мог вмещать и языческих идолов, разукрашенные деревянные изображения Одина, Тора и Фрейра, перед которыми и совершались возлияния королевских пиров; конунг, отправляющий жреческие функции, – эта социальная роль, типичная для Скандинавии эпохи викингов, определилась, видимо, именно в палатах Уппсалы.

Непрерывность, территориальная и хронологическая, курганного поля Старой Уппсалы свидетельствует о «центральном значении» этого топохрона в течение всей эпохи викингов. Столь же очевидно, однако, что «пик» этого значения приходится на середину VI в. Точка кристаллизации уппсальского ансамбля некрополя – одновременно и некий поворотный пункт ранней шведской истории.

Это, собственно, и есть времена легендарных Инглингов, к которым относятся Великие курганы Уппсалы, самые знаменитые из серии монументальных насыпей, сооруженных в Средней Швеции в эпоху Великого переселения народов и последующие столетия (Stenberger, 1997: 349–353).

Западный курган высотой 12 м исследован в 1873–1874 гг. широкой шахтой с восточной части. Под каменной насыпью 1 м высотой и 1,5 м диаметром на основании скрывалось кострище, устроенное на глиняной площадке 3 м в поперечнике, останки сожжения были собраны в маленькую кучку. Золоченая рукоять меча с гранатами и прочие мелкие детали, части гребня, металлические вещи, украшенные во II стиле Салина, позволяют датировать захоронение серединой или концом VI в., Нильс Оберг ограничивал его датировку 550 г. (Åberg, 1947).

Восточный курган раскопан в 1846–1847 гг. одним из основоположников шведской археологии Брором Хильдебрандом. Раскопки велись тоннелем (прорезавшим и естественное возвышение, составлявшее до трети общей высоты насыпи). Как и в западном кургане, на основании открыта полусферической формы каменная кладка высотой до 2,5 м над сожжением на глиняной площадке, где располагалась могильная яма с кострищем, в ней – глиняная урна с останками сожжения, а также кости собаки, лошади, быка, овцы, свиньи, кошки и петуха. Собраны фрагменты высококачественных вещей, уложенных на костер, в убранство входили игральные шашки, стеклянный кубок (расплавился). Кости конунга были снова после раскопок собраны в урну и оставлены на месте. Изъятые вещи замещены монетой правящего короля.

Средний курган в то же время копали шахтой, на 4,5 м вышли на каменную насыпь и остановили раскопки. Эта консервация в ожидании более совершенных методов археологического исследования остается в силе до наших дней.

Итак, три кургана, расположенные цепочкой к юго-западу от уппсальского святилища, однотипны по устройству и погребальному обряду. На естественном возвышении устраивалась площадка, перекрытая слоем глины и служившая местом кремации; среди вещей, уничтоженных в пламени костра, – драгоценное оружие (золото с гранатовой инкрустацией), златотканая парча, стекло; в составе жертвоприношений – кости собаки, лошади, быка, свиньи, овцы, а также кошки и петуха (петух Сальгофнир будит эйнхериев в Вальхалле, дворце Одина; кошка – священное животное Фрейи, его жены; собака сопровождает всадника в Вальхаллу на изображениях готландских стел VIII–XI вв.). Остатки сожжения помещали в глиняную урну или сгребали в кучку на кострище. Над погребением сооружали каменную насыпь высотой 1–2,5 м, а затем насыпали земляной курган (самый высокий из них, западный в Уппсале, достигал 12 м).

Эпическая традиция, связавшая курганы Уппсалы с конунгами племени свеев, Инглингами Ауном, Эгилем и Адильсом, в общем подтверждена этими археологическими данными. Сын Эгиля Отгар (упомянутый в «Беовульфе»), погребенный, по преданию, близ Венделя в кургане Оттарсхёген, умер, судя по датировке комплекса находок, около 500 г.; для остальных «курганов Инглингов» предлагались различные датировки; наиболее вероятные из них – в интервале 500–550 гг. (Åberg, 1947).

В погребальном обряде уппсальских курганов черты ритуала, традиционные и типичные для Средней Швеции, гиперболизированы до монументальности: Великие курганы выделяются и размерами, и конструкцией (требовавшей большого труда), и роскошью погребального инвентаря, и обилием жертв.

Безусловно, Уппсала в VI в. была центром довольно крупного объединения, в Великих курганах погребены, видимо, конунги свеев, вожди, возглавлявшие, вероятно, сложившийся к середине I тыс. местный союз родов и племен. Собственно «уппсальский удел» позволяли контролировать и другие опорные пункты. Современный «курганам Инглингов» комплекс памятников сохраняет Форнсигтуна (Fornsigtuna, Пра-Сигтуна, Старая/Прежняя Сигтуна), на южном, противолежащем Сигтуне – столице свеев XII в., берегу одного из многочисленных проливов озера Меларен. Террасированная площадка поселения, вокруг «тингового кургана» с плоской вершиной, была застроена тесно поставленными домами, которые на крутых гранитных склонах террасы создавали, по существу, систему укреплений. Центральный курган, как и в Уппсале, служивший для народных собраний (тингов), связан с не уступавшей ему по площади (10 × 10 м) четырехугольной каменной оградой, разновидностью «судейских колец»; находки из этого памятника свидетельствуют о непрерывности обитания и использования от римского времени к эпохе Великого переселения народов, вендельскому периоду и эпохе викингов (в конце которой появляется портовый город Сигтуна). Рунические камни в округе Форнсигтуны связывают ее со временем появления собственно Сигтуны (Darnell, 1989: 20–30).

Среднешведское племенное объединение, реальная, а не эпическая «Держава Инглингов» представляла собой высшую ступень развитая традиционного племенного строя, основы которого у германцев зафиксированы еще на рубеже нашей эры, а закат наступал в середине I тыс. К этому времени традиционные институты, власть королей-жрецов, после бурных событий Великих переселений избавленная от конкуренции собственно военных вождей дружин, достигла небывалой мощи.

Уппсальские курганы воплощали тот же идеал конунга, выражая его в погребальном обряде, в величественности монументальных насыпей, что и строфы «Эдды»:

 
Будешь велик,
как никто под солнцем,
станешь превыше
конунгов прочих,
щедр на золото,
скуп на бегство,
обличьем прекрасен
и мудр в речах.
 

(Пророчество Грипира, 7.)

Не только хронология событий (гибель Бургундского королевства на Рейне в 437 г.) сближает по времени эпос и «древности Инглингов». Песни «Эдды» пронизаны тем же мироощущением, которое запечатлели эти древности. Этот эпос создан миром сверкающих золотых колец, гривен и браслетов, кроваво-красного оружия с гранатовыми инкрустациями, миром величественных королевских курганов. Только современник Инглингов Уппсалы мог воскликнуть:

 
Не знаю я золота
с полей Гнитахейд,
что нашей добычей
давно бы не стало!
У нас семь палат,
полных мечами,
их рукояти
в резьбе золотой,
конь мой, я знаю,
коней всех ретивей,
острее мой меч,
красивей мой шлем
из Кьярова дома,
кольчуга из золота,
и лук мой лучше
всех гуннских луков!
 

(Гренландская песнь об Атли, 6, 7.)

В середине I тыс. Север создал эпос, клады золота и звериный стиль, Великие курганы. Сформировалась законченная и завершенная общественная структура, которая казалась вечной, как мир эпической героини:

 
Брюнхильд в покоях
ткала покровы,
дружина и земли
ее окружали;
земля и небо
покоились мирно
в час, когда Сигурд
чертог увидел.
 

(Плач Оддрун, 17.)

Но в этом мире зрели уже силы, готовые взорвать его изнутри. В «Песне о Хлёде», одной из ранних в «Эдде», молодой герой вступает в спор с конунгом:

 
Я хочу половину
наследия Хейдрека:
доспехов, мечей,
скота и приплода,
сокровищ казны,
жерновов скрипящих,
рабов и рабынь
с их ребятами вместе,
и лес знаменитый,
что Мюрквид зовется,
на готской земле
могилы священные,
камень чудесный
в излучинах Данпа,
кольчуг половину,
у Хейдрека бывших,
земель и людей
и блестящих колец!
 

Конунг отвечает:

 
Сначала расколется
щит сверкающий,
и с холодным копьем
столкнется копье,
и воинов много
падет на траву,
прежде чем Тюрвинг
начну я делить
или дам тебе, Хумлунг,
долю наследства!
 

(Песнь о Хлёде, 7–9.)

Копья столкнулись, и воины пали. Согласно эпической традиции, переданной в «Хеймскрингле», династия Инглингов пресеклась в годину кровавых распрей. Эти обобщенные и отрывочные сведения не противоречат общему впечатлению, которое оставляет археологический материал: довольно единодушно археологи пишут о «цезуре», о временном разрыве между находками древностей до и после 550 г.: нет кладов золота, прекращается развитие I звериного стиля (лишь на рубеже VI–VII вв. возникает II стиль); распространяются укрепленные поселения (в пределах бывшей «Державы Инглингов» их насчитывается около 700 – в Средней Швеции, Эстеръётланде, на Готланде и Эланде) (Stenberger, 1933: 213–215; Hagen, 1953: 120–121; Klindt-Jensen, 1957: 147–148; Stenberger, 1977: 355–356). Золотой век Севера заканчивается трагическим финалом.