Kitobni o'qish: «Последнее средство»

Shrift:

В новом, пахнувшем краской вагоне третьего класса было жарко натоплено; публики было мало, места для всех много, всем просторно и свободно; на двух лавках с полным комфортом расположился кондуктор: он пил чай, закусывал и в то же время составлял какие-то ведомости; несколько солдат в углу, сняв шинели и оставаясь в одних рубахах и фуфайках, играли в карты; какой-то доброволец из мещан занялся топкой печки и «накаливал» ее без всякого снисхождения.

– Так, так! – хвалили его. – Держи тепло-то ровней, оно что теплее, то лучше!

И доброволец, весь красный от жару, усердствовал из всех сил; поминутно он гремел чугунной заслонкой и швырял в огненную и трескучую пасть печки маленькие сосновые поленцы.

Какой-то молоденький приказчик, какой-то молодой солдат, еще какой-то купеческого образа и подобия человек и простой мужик, примостившись у двери, отворенной в то отделение, где топилась печь и откуда шло тепло, занимались чтением газеты и разговорами. Читал молодой рослый солдат в новой красной фуфайке.

Читал он «листок», начиная с первой строчки, и, по-видимому, не желал прекратить чтения, не дочитав газеты до последней строки; начав передовицей о замыслах Англии против России, он без передышки после точки, заканчивавшей передовицу, и не меняя интонации, стал путаться языком в придворных известиях, потом в городских происшествиях, потом в иностранных новостях и, наконец, достиг судебной хроники. Слушатели очень внимательно следили за чтением и не столько за смыслом прочитанного, которого и действительно было не особенно много в листке, сколько за трудной работой, обнаруживавшейся в лице и губах не раз вспотевшего чтеца. Наконец он добрался и до конца судебной хроники, в которой очень кратко пересказан был один из многочисленных в последнее время земельных процессов и который по обыкновению сопровождается действием холодного оружия; чтец замолк, повертел в руках газету и сказал:

– Теперича – все! Пошли объявления… Надо горло прочистить, папиросочки покурить!

Чтец закурил папиросу, поразмялся. Поразмялись, поотдохнули и слушатели. Начался разговор.

– Это что же, любезный, – спросил солдата слушатель-мужичок, – что же это считается холодное оружие? И горячее, стало быть, есть какое?

– А как же! – плутливо проговорил смешливый молодой приказчик. – И горячие есть! В законе прямо сказано: «дать ему, подлецу, двадцать горячих!..» Вот это самое и есть горячее оружие…

– Нет! – снисходительно улыбаясь и поплевывая от крепкого табаку папироски, авторитетно сказал солдат, – розги это не могут обозначать. Оружием называется ружье, и ежели, например, прикладом, то по закону оно считается холодное; а ежели зарядить и пулей или дробью плюнуть, следовательно до крови, то оружие будет считаться горячее. Потому, что ты прикладом должен его дуть плашмя, и он должен существовать опосле того в живом виде, ну а коль скоро горячим способом, так, пожалуй, и богу душу отдашь!

– А ежели саблей цапнуть? – опять вмешался мужик. – Она ведь до крови может, а горячего в ней ничего нет?

– Ну, сабля – это не пехотное дело, там другая команда. А пехотный закон – прикладом!..

Разрешив трудный вопрос и дав молодому приказчику богатую тему для подтрунивания над мужиком, перед которым теперь открылся огромнейший выбор по части холодного и горячего, – солдат вновь было взялся за чтение, но в это время из средины вагона поднялся какой-то благообразный и сухонький старичок в опрятненьком мерлушечьем тулупчике, с опрятненькой козлиной бородкой и, подойдя к собеседникам, каким-то монашеским голосом спросил:

– Это кого тут… прикладом-то… в повиновение?

– Да тут мужичонки заартачились в одном месте… Ну, вынуждены были холодненьким пугнуть…

– И полегчало?

– Должно быть что поочувствовались.

– И все поняли?

– Говорят – «виноваты!»

– Ну, так!..

Старичок улыбнулся тонкой, хитрой улыбкой и, повернувшись, пошел к своему месту.

Старичок этот, один из излюбленных теперешних типов деревни – тип кулака с обличьем, так сказать, «религиозно-нравственным» – сидел все время в темном уголке вагона, в том месте, где скамейки прислонены не к окну, а к глухой стене; сидел он в соседстве с таким же благообразненьким соседом той же хитрой породы, с таким же постно-хитрым лицом и в таком же опрятненьком мерлушечьем тулупчике. Оба они были несомненно большие деревенские воротилы, но из тихеньких, из «примерных» и вполне безукоризненных. Сидя друг против друга, они скромненько, с молитвой и крестными знамениями ели какую-то булочку с икрой. И в то же время они неумолчно, хоть и совершенно беззвучно, вели беседу, а ведя беседу о своих делах, отлично, до последнего звука отчетливо слышали и видели все, что делается и говорится кругом. Бывают такие счастливые натуры: молча обделывают практические дела, «молча говорят», все видят, все слышат, знают всю подноготную и во всех отношениях неуязвимы.

– Ишь ты вон! – беззвучно сказал старичок, садясь опять на свое место против своего собеседника, – уж и холодным прикладом стали припугивать! Оно давно бы пора за ум-то взяться, чем дозволять мутить без толку…

– Мутят, мутят, а пользы-то никакой нет!..

– То-то и есть, что пользы нет! Знаешь ведь, чай, Ивана-то Мироныча Блинникова?

– Блинникова-то? Их ведь много, Блинниковых-то.

– Ну, Ивана-то Мироныча?.. Ну, а ежели не знаешь, так я тебе скажу: человек первеющий, вышел в люди из самой грязной грязи, привезен в Петербург был десяти годов, прямо в кабак. Побоев что вытерпел на своем веку, числа этим побоям нету! И постепенно, только единственно что с божию помощию и трудами своими, наконец достиг теперича до большой чести… И от Красного креста медаль, и патенты за пчелу, и благодарность: рыбу подносил высокой особе, двух огромнеющих судаков… Попечителем числится в двадцати местах, почетным мировым судьей третье трехлетие выбирают. Четырнадцать озер арендует рыбных в разных местах… одним словом сказать – почтен и награжден за все его терпение! Так что ж они, прости господи, сказать, дьяволята, с ним сделали?

– То-то вот, братец ты мой! – с некоторым негодованием в голосе проговорил рассказчик. – Добер Иван-то Мироныч. На его бы месте – как с ними надо поступить-то? Становой и исправник прямо было взялись поднять это дело до суда… Да Иван-то Мироныч не захотел… Простил! Упросил потушить дело… Я было говорил ему: «Что ты, Иван Мироныч, мужикам потакаешь? Ведь житья не будет?» – «Нет, говорит, Савелий Кузьмич, нельзя им не потакать! Расчету нет! Жевать им, говорит, нечего, и ежели я их буду нажимать, так и мне придется плохо – лучше я буду поступать по-божьи! Проучили, говорит, меня довольно. Надо и бога вспомнить!» И уделал так, что мужики у него прощения попросили, а он им шесть ведер вина на мировую выставил, лес стали рубить исполу, половину дров ему, половину мужикам, а землю и сенокосы тоже мужикам отдал в аренду… «Место, говорит, очень голодное, пусть же будет вроде дачи, а не то что хозяйством заниматься. Слава богу и за то, что процент свой получу, а уж зачем, мол, по-собачьи грызться!» Ну теперь, кажись, все у них тихо.

– Ишь ты вон! – весело сказал мужик-слушатель, – как по-божьи-то вышло складно!.. Оно по-божьи-то завсегда хорошо выходит!

– А все земелька! – не отвечая мужику, проговорил собеседник рассказчика, купец.

– Земелька-то земелька, да подлостей-то не делай! – ответил ему рассказчик.

Примечания

Печатается по последнему прижизненному изданию: Сочинения Глеба Успенского в двух томах. Том первый. Третье издание Ф. Павленкова. СПб., 1889.

Цикл «Кой про что», состоящий из пятнадцати рассказов, по важности проблематики и по художественным достоинствам является наиболее крупным и значительным собранием беллетристических произведений Успенского второй половины 80-х годов.

Полностью этот цикл сложился только в Сочинениях (издание второе, 1889). Впервые под заглавием «Кой про что. (Отрывки из памятной книжки)» в журнале «Северный вестник» за 1886–1887 гг. были напечатаны всего десять произведений в следующем порядке: «Последнее средство», «Развеселил господ», «Добрые люди», «Урожай», «Разговоры в дороге», «На бабьем положении», «Петькина карьера», «Два строя жизни. – Монолог Пигасова», «Не быль, да и не сказка», «Заметка».

В Сочинения из этих произведений не вошел очерк «Два строя жизни. – Монолог Пигасова», но Успенский пополнил состав цикла еще шестью рассказами: три из них появились в том же журнале в 1887 году – «Недосуг! (Рассказ деревенского обывателя)» и два рассказа под заглавием «Осенью. (Страницы из деревенского дневника)», которые в Сочинениях получили названия: «После урожая» и «Избушка на курьих ножках»; другие два рассказа – «Про счастливых людей. Святочный рассказ» и «Выпрямила. (Отрывок из записок Тяпушкина)» – были напечатаны впервые в 1885 году; рассказ «Взбрело в башку. (Из записок деревенского обывателя)» появился позже – в «Русской мысли» 1888 года.

Журнал «Северный вестник», где была напечатана большая часть рассказов цикла «Кой про что», был подцензурным изданием, поэтому произведения писателей демократического направления часто подвергались здесь исправлениям рукою цензора. Об этом с горечью рассказывает Успенский в письме от 15 марта 1888 г. к редактору журнала А. М. Евреиновой. Напоминая ей о загубленных цензурой в «Северном вестнике» циклах очерков «Хорошего понемножку» и «Мечтания о трудовой жизни», Успенский говорит: «Только тогда я, скрепя сердце, решился писать очерки под бессмысленным названием «Кой про что». Я всегда писал так, что, начиная первый очерк, знал, какой будет и десятый. Тут, в «Северном вестнике», я впервые перестал знать – что писать, стал постоянно ослаблять работу своей мысли, стал покоряться безобразиям цензуры и положительно махнул рукой, не протестовал ни словом, являясь перед моими читателями в самом изуродованном расплюевском виде. Есть корректуры, на которые страшно смотреть. Пять строк от конца одной главы, столько же от начала другой – соединялись метранпажем «ручным способом», и получалась глава», (т. XIV, стр. 107)1.

При перепечатке рассказов «Кой про что» в Сочинениях в 1889 году Успенский подверг их правке, в основном стилистического характера. Имея основания опасаться за судьбу издания, писатель не восстановил все цензурные купюры, за исключением частичного восстановления текста в рассказах «Последнее средство» и «Петькина карьера» (см. ниже). Текст рассказов «Кой про что» был искажен также многочисленными мелкими ошибками, вкравшимися по вине наборщика и корректора журнала «Северный вестник», – это устанавливается по сохранившимся наборным рукописям отдельных рассказов. Часть этих ошибок была исправлена автором при подготовке текста своих Сочинений, большая часть их перешла в последующие издания, не замеченная автором.

Объединяя рассказы в цикл в Сочинениях, Успенский расположил их так, чтобы они были тематически больше связаны между собою; кроме того, он сделал ряд вставок в конце или в начале отдельных рассказов для перехода от одной темы к другой или связал их сюжетно общим именем какого-либо героя.

Все рассказы в целом дают выразительную картину разоренной деревни конца 80-х годов и тяжелого положения крестьян – печальный итог крестьянской «реформы» 1861 года в годовщину ее двадцатипятилетнего «юбилея»; Успенский здесь показывает также растерянное состояние и ренегатство части народнической интеллигенции в эпоху реакции 80-х годов после разгрома «Народной воли».

1.Письма Г. И. Успенского везде цитируются по изданию: Полное собрание сочинении Г. И. Успенского, т. XIII и т. XIV, изд. АН СССР, 1951 и 1954 гг.
5,0
4 baho