Kitobni o'qish: «Побег с Петровки, 38. Мои преступления, мои наказания»

© Палоян Г.С., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

Предисловие

Прежде всего, нужно сказать, что вся история, которую вы прочитаете в этой книге, является лишь моим взглядом на пережитый мною опыт, на систему, со всем хорошим и всем плохим, что в ней есть. Я предпринял попытку описать эту эпоху и высказать моё мнение по этому поводу, выразить мой взгляд на многие явления тех лет. Этот взгляд я никому не навязываю и никого ни к чему не призываю.

Описания уголовного мира, того, как преступники ведут себя на свободе, как они идут на дело, – это лишь слепок той эпохи, в которую мне довелось жить. Кто-то из окружавших меня людей сел в тюрьму на более долгий срок, чем я, кого-то убили, кто-то сломался и сдался, кто-то выдержал все испытания на прочность и остался на плаву. Ставки здесь очень высокие: на кону ваша жизнь и здоровье, жизнь ваших близких и родственников, всех, кто вам дорог.

К жизни, как я неоднократно убеждался, нужно относиться как к игре. У меня жизнь в какой-то момент пошла по рельсам преступного мира, здесь её можно сравнить, пожалуй, с настольной игрой «Монополия». Сюжеты книг, фильмов и сказок зачастую повествуют нам о приключениях главного героя, который проходит через какие-то испытания и растет над собой, становится лучше в своём деле, совершенствуется.

В моём случае эти приключения проходили в уголовном ключе, и если на это смотреть как на игру, – а на это и нужно смотреть как на игру, – то в ней есть множество правил, они меняются по мере вашего взросления, по мере того, как меняются обстоятельства – на свободе ли, в тюрьме ли… Так же менялась страна на моих глазах, причём несколько раз.

Менялись правила игры в этой стране. Люди, которые считались преступниками раньше, потом стали бизнесменами и совершенно не понимали, почему ещё недавно за это сажали, а теперь они зарабатывают бешеные деньги, и им за это только почет и уважение. Некоторые политики, бизнесмены и даже артисты, скажу я вам, имели уголовное прошлое.

Милиция, которая теперь стала полицией – для них это тоже менялось буквально на глазах, и они тоже не знали, почему так стремительно меняются правила игры. Те, кого недавно сажали на долгие сроки, теперь были под защитой правового поля и порой даже смотрели на них, сотрудников правопорядка, усмехаясь, свысока. Раньше они их сажали, клеймили негодяями, осуждали всей общественностью – теперь они улыбаются им из своих «Майбахов» и особняков, приговаривая: «Ну что, мир поменялся, теперь ты будешь обслуживать нас».

Пожалуй, это затронуло каждого, кто жил на переломе эпох, во времена, когда СССР перерождался в современную Россию, уже постсоветскую страну. Здесь надо отметить такую вещь: все видео на нашем Youtube канале, всё, описанное в этой книге, рассказывает о том, что человеку не стоит относиться к окружающей его действительности предельно серьезно.

Ход моей игры, которую я описываю здесь, может пригодиться следующему поколению. Наша задача – рассмотреть, как это было у меня, какие были приключения, будь то негативные или позитивные. Я был молод, а в молодости, как водится, всё было веселее. Урок из моей истории приходящее на смену поколение должно вынести только один: учитывая тот путь, который я прошел, то количество раз, когда я мог расстаться со своей жизнью, едва ли я могу стать для кого-то примером для подражания.

Более того, перенимая опыт, вы должны не бездумно пропускать его через себя, присваивая его себе, а тщательно и досконально анализировать каждую деталь, рассматривать каждое описанное в этой книге событие с разных сторон, с позиций разных участников.

Я до сих пор считаю, что десять лет, проведенных мною в тюрьме – это небольшая плата, и путь мой мог закончиться совершенно иначе. Такой была моя игра.

Если вы в данный момент находитесь на перепутье, размышляете о том, какой дорогой пойти, какую игру выбрать – мой вам совет: постарайтесь тщательно изучить все правила, все тенденции, все веяния, чтобы остаться в этой серьезной игре под названием «жизнь» надолго. Те, кто пренебрегал этими правилами, те, кто нарушал их, в большинстве своём не дожили до старости, выбыли из игры раньше времени, спрыгнули с этого пути – кто в могилу, кто в бутылку, кто ещё куда. Лично я считаю, что человек, потерявший себя, спившийся, валяющийся по помойкам, по лавкам, по блатхатам, по больничным палатам – уже не человек, а жизнь его – уже не жизнь.

За всем весельем, которое я описываю, за всеми приключениями, какими бы забавными они вам не показались, стоит только одно: вы увеличиваете свои шансы потерять жизнь, а точнее – прожить её в заключении, и не дай бог, что до конца своих дней. Надо относиться к этому легко, подходить ко всему с холодной головой и всегда думать, прежде чем что-то делать.

Если вдруг вы решаете стать бизнесменом – изучите свой сегмент рынка, чтобы у вас не было разочарований, потому что дальше в бизнесе случаются свои приключения, как хорошие, так и плохие, и за каждой такой приличной суммой стоит чьё-то разорение, чьё-то горе. Деньги просто так к людям не прилипают!

То же самое в политике – вы должны понимать, что на этом пути вам придется многих людей подставить, подсидеть, «слить», и не факт, что те, кто был с вами раньше, будут с вами дальше. Вы не столько находите себе друзей, сколько наживаете себе врагов, которые будут вам завидовать, ставить палки в колеса, ждать момента, когда вы оступитесь или поскользнетесь.

Это применимо к любому направлению. Что человек пошел в полицию – там абсолютно то же самое! Есть люди, которые вам улыбаются, а про себя ждут момента, когда вас можно будет подставить, и есть друзья, которые будут с вами до конца, в нужный момент помогут, подставят вам плечо, протянут руку помощи.

Всё, что мы рассказываем в этой книге, применимо к любым обстоятельствам в этой жизни, и неважно, чем именно вы занимаетесь. Я занимался преступлениями и хотел быть хорошим преступником, который зарабатывает много денег, причиняя как можно меньше горя людям. У многих это, скажу я вам, не сочетается: если куш хороший, то можно и убить по дороге. Все мы знаем примеры очень удачливых людей, которые занимались недвижимостью.

«А что такого?» Квартира стоит несколько миллионов рублей, почему этот алкаш, наркоман, старик должен жить дальше? Не будет дедушки, кому он на хрен нужен, зато будет хата, которую переоформят на того, на кого нужно. Огромное количество людей, не десятки, не сотни и даже не тысячи, сгинули за эти квартиры.

Так же сгинуло немало бизнесменов, которые спокойно зарабатывали свои деньги, пока бухгалтер, партнер или другое приближенный не решал про себя: «А чего я с ним делюсь? Зачем мне это надо? Я сейчас сделаю вот так, так и так, и всё будет доставаться мне и только мне». Сколько история знает заказных убийств в бизнесе, а были они, опять же, именно из-за денег.

Здесь, наверное, будет правильно сказать, что когда вы выбираете свой путь, легальный ли, нелегальный, неважно, – на этом пути к успеху у вас будет множество моментов, когда вы будете вставать перед выбором – продать или разменять друга, подсидеть или подмять более серьезного конкурента. Вы можете потерять семью, потому что когда с вами случаются неприятности, не все готовы разделять с вами эту ношу, даже самые близкие люди.

Бывало и наоборот: когда люди теряли всё, они как раз и находили то, что они не могли найти прежде, в жизни, в которой у них всё было хорошо. Любящего человека, который будет вас поддерживать, когда у вас нет ничего. Такие ситуации мы и описываем: когда у вас есть всё, вам все рады, всюду за вами следуют друзья, подружки, приятели, знакомые.

Но стоит вам сесть в тюрьму – всё! Спасибо скажете, если найдется один-два человека, которые окажут вам помощь, и не факт, что все эти люди, которые вам улыбались, клялись в дружбе, верности и любви, к вам хотя бы на «свиданку» приедут, гостинцев привезут!

Относитесь к жизни как к игре – думаю, так будет правильно. В этой игре есть как хорошие, так и плохие моменты. А самое главное и самое ценное в человеке – его личность, то, как он переносит что славу, что испытания, что взлеты, что падения. Способны ли мы признать свои ошибки? Пойти людям навстречу? Как мы решаем свои проблемы? Из этого и складывается мнение о человеке.

В заключении хочу сказать, что стоит выбрать правильный путь, а если вы выбрали неправильный, – вовремя сориентироваться и сделать выводы. Сердце и душа вам всегда подскажут, что вы что-то делаете не так. Если есть возможность поменяться к лучшему – надо меняться именно в этот момент, когда в вас есть запрос на перемену.

Деньги – это, конечно, хорошо, но не всегда они дают вам свободу. Для меня деньги – это инструмент, с помощью которого я решаю текущие задачи, это возможность путешествовать и помогать другим, – в том числе благодаря ним я могу быть уверен в том, что мой ребенок будет одет, обут и сыт.

Надеюсь, сказанное выше станет правильным посылом для тех, перед кем сейчас стоит необходимость сделать выбор. Кто-то занимается нелюбимым делом, кто-то хочет заниматься проектом, который ему, по большому счету, не интересен, но учитывая, что за это платят приличные деньги, можно наступить себе на горло и делать нелюбимую задачу.

Самое главное – найти себя, делать хорошее для людей, будь то выполняя свою работу или совершая правильные поступки, а всё остальное как-нибудь само собой уложится. И, не в последнюю очередь, стойко воспринимать проблемы, которые порой на каждого человека наваливаются. В этом нет, скажу я вам, ничего такого, жизнь, в принципе, штука полосатая.

Учитесь на моих ошибках и не повторяйте их, идите по жизни смело, смотрите людям в глаза и не делайте, по возможности, дурного, а если и сделали – исправьте свою ошибку, разберитесь в себе и идите дальше.

Глава 1
Детство

«Долго ещё будет выть эта собака? Заснуть, видно, сегодня не получится, – подумал я и попытался ещё раз проанализировать ситуацию. – Ясно было только одно: дела мои – дрянь».

С щенком алабая

Мало того, что при задержании мне разбили грудную клетку и, похоже, поломали ребра, так ещё сильно болела голова. Я окончательно открыл глаза, и реальность начала постепенно возвращаться, переместив меня в маленькую убогую камеру, освещенную тусклой лампочкой над дверью. Единственный сокамерник, мужик лет сорока пяти, спокойно спал себе на своём «шконаре».

«Год назад я уже бывал здесь, и всё обошлось, – усмехнулся я про себя. – Тогда мне повезло, потому что статьи были не мои, а моих приятелей, которых задержали. Один из них дал на меня показания, но грабежи были в соседнем районе. 91-й год, Путч, на то, чтобы разобраться со мной, просто не хватало времени. А вот сейчас ситуация уже другая. Грабеж, оружие, убийство. И ничего удивительного, что теперь меня бьют – бить меня тут будут ещё долго».

Камера выходила на то место, где сотрудники держали собак. Почему-то одна из них уже которую ночь выла, и моё и без того плохое настроение окончательно испортилось. Дела мои были настолько хреновые, что мне даже не хватало сил проанализировать ситуацию. А подумать было о чём…

Например о том, что утром коридорный как всегда постучит по железным дверям камер и громко скомандует: «На прогулку!», но для меня всё будет по-другому. Откроется «кормушка», я назову фамилию, в ответ прорычат: «Без вещей на выход!» Это значит, что меня снова поведут на допрос и, скорее всего, опять будут бить по голове. На столе в кабинете будет лежать лист бумаги и ручка, и хмурый дознаватель: «Пиши, как было».

А ведь эта картина ещё недавно стояла перед глазами. Только то был сон, и я спокойно рассказывал его своим приятелям во время Новогодних праздников. И мы смеялись, потому что ничего не предвещало какого-то воя собак и маленького окошка с решеткой. Всё было весело, все отдыхали, и никто даже не допускал мысли о том, что через две недели я всё это испытаю на своей собственной шкуре.

Эту ситуацию можно было пережить, если бы не пара «но». Уже две недели прошло с тех пор, как меня задержали, уже неделю – как бьют, а главное, что до сих пор нет моего адвоката, который сейчас был мне просто необходим. Оставалось только догадываться, сколько продлится эта канитель. Обычно на Петровке держат три дня, но меня держали гораздо дольше. Всё это наводило на мысль о том, что где-то сверху приняли решение дожать меня до признания. И с этой проблемой надо было что-то делать…

За окном начало светать, но в камере это совсем не ощущалось. В ноздри бил очень специфический и запоминающийся запах. Тогда я ещё не знал, что запах камеры въестся в кожу, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, будет сниться и напоминать о себе даже спустя много лет на свободе.

До подъема оставалось ещё немного времени, и я вспомнил своё первое серьезное преступление, «делюгу» из далекого 1988 года. Поехали мы на неё вдвоем, было мне тогда девятнадцать лет. Приятель мой остался в машине, а я взял нож и пошел на дело. Это была квартира, в которой жил барыга. Он занимался валютой и деньги держал у живущей там женщины.

Когда она, не ожидая никакого подвоха, открыла дверь, я приставил нож к её горлу и спросил, есть ли ещё кто-то в квартире. Она, выйдя из состояния шока, сказала, что в квартире одна. Я под ножом провел её в большую комнату, специально не закрыв за собой входную дверь. Через пару минут поднялся мой приятель, и мы приступили к осмотру квартиры.

Нашей добычей в тот день стали несколько тысяч долларов США и 80 000 рублей. Минут через пятнадцать мы закончили и ушли, прихватив с собой вещи, которые нам показались привлекательными, а именно: норковую шапку, дубленку, увесистый двухкассетник «Шарп» и ещё кое-чего, так, по мелочи.

Таким составом мы и погрузились в машину моего приятеля, был это ИЖ «Каблук». Поскольку больших сумок у нас с собой не было, шапку и дубленку я надел на себя, а двухкассетник держал на коленях.

Сразу на выезде со двора случилась неприятность – мы заглохли в большой луже под аркой. Я сказал своему товарищу: «Если минут через пять, максимум семь, ты не заведешь машину, и мы отсюда не уберемся, то в эту арку заедут сотрудники милиции, которых уже вызвала потерпевшая. А мне будет очень непросто объяснить сотрудникам, почему я летним вечером катаюсь в норковой шапке и дубленке с огромным двухкассетником в руках, который стоит приличных денег».

Такую добычу упускать было нельзя! На неё мы могли позволить себе довольно много, ведь тогда годовалая «шестерка» стоила в районе 15 000 рублей. Получается, что каждый из нас мог себе позволить тогда две или три машины, при этом оставалась бы ещё целая куча денег.

Я закрыл глаза. А как было хорошо ещё пару недель назад! Ничего не предвещало беды для молодого двадцатидвухлетнего парня, у которого в это трудное для страны время уже было всё, о чём только можно мечтать. Своя квартира. Три машины, две из которых – иномарки, и, в зависимости от настроения, я мог садиться в любую. Любимая девушка, с которой было приятно встречаться и проводить время. Приятели, в которых я был уверен и с которыми мы регулярно ходили на дела.

Был и довольно редкий пистолет под названием Smith & Wesson, патроны от которого теперь фигурировали в уголовном деле…

Я не раз уже думал о том, как семья, как родители, пытался всё понять, что со мной не так. Может, в детстве что-то такое со мной произошло, что впоследствии привело меня в уголовный мир? Но сколько ни думал, ни среди родственников, ни среди людей из близкого круга нашей семьи никогда подобные темы не поднимались и не обсуждались, все были порядочными интеллигентными людьми. Молодой парень из хорошей семьи, ничего ведь не предвещало… И вот мне двадцать два, я уже полгода отсидел в тюрьме, полтора – на «химии», а теперь ещё и Петровка замаячила…

Матушка – это самый любящий меня человек. Отец же более замкнутый, наверное, потому, что он начальник. Он всегда был строгим и, по большому счету, прямого участия в моём воспитании не принимал. Вечно занятой, немногословный. Единственное, что могу сказать, – во время застолий и праздников это был человек довольно веселый, с удивительным чувством юмора, всегда притягивал к себе внимание гостей. Постоянно шутил, произносил тосты, одним словом, душа компании. А в жизни обычной – замкнутый, строгий, холодный человек. Вот такая вот метаморфоза.

Что касается младшего брата… Так получилось, что я его чуть не убил, когда он ещё был совсем маленький, нескольких месяцев отроду. Матушка стирала в ванной, а он лежал на столе в гостиной, в пеленках, и орал. Я сам мелкий был, четыре года всего… Мама стирала долго, и я решил ей помочь, – я же видел, как она его качает? Ну вот, возьму на руки и покачаю.

А теперь представьте: четырехлетний, по сути, сопляк, берет грудничка на руки и начинает качать. Вскоре он замолчал. Я пошел тогда похвалиться матери – это его и спасло. Пришел к ней и показал:

– Смотри, мам, Гена перестал плакать.

Помню, как исказилось её лицо, она тут же вырвала его у меня из рук и унесла. Только потом она мне объяснила, что так качать нельзя. Если качаешь младенца, голова его должна быть на руке, ближе к локтю. А я его взял на руки, и голова у него просто болталась… Он перестал дышать и мог просто задохнуться. Выходит, я брата тогда чуть не угробил, на всю жизнь этот случай запомнил… Второй раз это случилось, когда мне было где-то пять или шесть, то есть ему было где-то годика полтора-два. Я зимой на даче у бабушки катал его на санках. Маленький другого маленького катает. По двору, мимо деревьев, по тропинкам на участке. Весело, задорно, оглядываюсь периодически. И вдруг вижу – санки пустые. Стал смотреть, где он из них выпал, и обнаружил, что он не выпал, а повис рядом с местом, где у нас лежали дрова. Я бросился к нему. Оказалось, что он напоролся щекой на торчавший из одного из поленьев огромный гвоздь. А ведь зима, дрова под снегом, не видно ничего…

Я испугался, снял его с дров, принес в дом – кровища… И, самое главное, этот огромный гвоздь так неудачно торчал, что мог войти куда угодно. Несколько сантиметров выше – и я мог выбить ему глаз, проткнуть ему голову. Представьте себе, насколько дикая это ситуация. Но повезло, у него просто шрам на щеке остался.

Ещё один случай. Была зима, я учился тогда в классе втором или третьем. У меня мать ушла с утра пораньше на работу, попросив младшего брата отвести в детский садик. Причём когда она его собирала, я у него спросил:

– Ген, ты номер своей группы знаешь?

Садик тогда был большой, несколько корпусов, и надо было понять, в какой из входов его заводить – их там штук шесть было, наверное. И на каждом этаже – своя группа, два или три этажа, сейчас уже не помню.

Взял я его за руку и повел в сад. А поскольку я сам ещё школьником был, у меня на всё про всё минут двадцать выходило, благо садик был в десяти минутах ходьбы, недалеко. Привел я брата к зданию садика, спрашиваю:

– Ну, какой у тебя подъезд?

– А я не помню.

Я подумал, говорю:

– Постарайся вспомнить, куда тебя мама приводила вчера.

Он и показывает мне на один из подъездов. Я туда его завожу, понимая про себя, что время уже поджимает, ещё чуть-чуть – и я опоздаю в школу. Завожу его внутрь, нас встречает воспитательница со словами:

– А это не наш.

– Ген, ещё куда? – спрашиваю я, и он показывает на другую дверь.

Завожу – опять «не наш». Думаю, что с ним теперь делать? Это сейчас там взял телефон и позвонил. А тогда нужно было вернуться домой, дождаться, пока мать приедет на работу, и только после этого звонить.

Потыркался я там ещё минут пять, смирился с тем, что в школу уже опоздал, и со спокойной совестью повел брата домой. Вышли с территории сада, идем по тропинке к дому. Вдруг навстречу нам мужик. Народу было мало, утро.

Он меня и спрашивает:

– А куда ты его ведешь-то? Садик же в другой стороне.

Я ему объясняю:

– Такая ситуация, брат мой не знает, где его группа.

– А ты чего?

– Да вот, в школу спешу, а он не помнит, куда его вести.

– Ну что, беги тогда в школу, я его отведу, в чём проблема? Мне все равно в ту сторону.

И я спокойно думаю, во, отлично, – отдал брата чужому совершенно мужику и побежал в школу. У меня даже мысли не было о том, что я что-то сделал не так. И только вечером, когда мать пришла с работы и спросила:

– Ну что, пойду я за Генкой. Всё нормально, отвел ты его в садик?

– Ну, нет, – говорю, – я-то его не отвел, – его мужик отвел.

– Какой мужик?!

– Генка не помнил своей группы, мы походили, не нашли. Я уже вел его домой, когда навстречу нам показался мужик. Спросил, куда я брата веду. Я ему всё объяснил, и он мне сказал, чтобы я не переживал, потому что он сам сейчас его отведет, благо ему в ту сторону.

И тут я начал вспоминать все страшилки о том, что есть такие – маньяки… Регулярно ещё в советские времена всплывало, мол, в таком-то районе орудует маньяк, и там кого-то зарезали, убили, задушили и так далее. Тогда мне стало понятно, почему с матерью произошел такой шок. Получается, я, хрен знает кому, отдал брата, и человека я этого даже описать не смогу. Обычный с виду мужик, зима, он в пальто, в шапке, я даже примет никаких дать не смогу.

Мать побежала в детский сад за братом, а я сижу и думаю: «Ну все, мне хана. Сейчас выяснится, что брата в саду нет, вся вина на мне…» Мне было-то тогда в районе десяти лет, но уже тогда я понимал, что всё – он пропал. Я брата родного убийце отдал…

И представьте себе моё удивление, когда вечером мать привела домой моего младшего брата – я уже даже было успел смириться в мыслях с тем, что всё, ему хана. Расспросили его – так и вышло, действительно этот мужик его в садик отвел.

Я потом про себя подумал, и ведь действительно… Когда в садик ребенка отводишь, детей, которые рядом прыгают-бегают, запоминаешь со временем. Хотя я четко помню, что шел этот мужик в сад без ребенка… Наверное, тоже опаздывал, шел что-то донести – может сменку, может варежки, может ещё что. А поскольку он увидел знакомого ребенка, то сделал вывод, что он в той же группе, что и его ребенок.

А уж если это был бы маньяк или убийца, то он бы его забрал – и всё, с концами. Раннее зимнее утро, темно, его бы там никто и не вспомнил. Слава богу, что я, получается, отдал брата незнакомому мужику, который действительно отвел его в детский садик.

И четвертый раз. Мы уже были чуть постарше, была тоже зима. Мы пошли на футбольное поле у школы, а наверху были гаражи, получалась горка ледяная. Но поскольку на горке кататься нам иногда надоедало, мы залезали иногда на гаражи. Там кругом сугробы, с них – на крышу одного из гаражей и вперед: бегали, играли в салки, в прятки… Гаражей там было много, в районе штук десяти-пятнадцати.

Мы с ребятами взяли с собой моего младшего брата, он тогда учился, наверное, в классе первом, я, соответственно, в четвертом или пятом. Вместе бегаем, играем. Вдруг вижу, как брат взмахнул руками – и пропал. Я спрыгиваю с гаражей, смотрю, куда он упал. Гаражи же железные, скользкие зимой. Нашел, подхожу, а он мычит, явно боль такая, что он даже говорить не может. Я его закинул на санки, привез домой, и выяснилось, что он настолько неудачно упал, что сломал ключицу. Слава богу, что шею не свернул, что всё в итоге обошлось.

Вспомнил одну историю из детства, в какой-то мере показательную, наверное. Собрали нас однажды, ну, первый класс, – только-только в школу пришли. И стали целый класс вызывать в кабинет, непонятно зачем. Мне-то откуда знать? Вышел мой приятель, пусть будет Васька. Я говорю: – Вась, что там делается? – Да ничего особенного, спрашивают там, где живешь, где работают родители, как зовут родителей.

И здесь у меня возникла проблема: поскольку детский садик и школа у нас были в пешей доступности, я понятия не имел, как называется наша улица, какой у неё номер дома, а самое главное – я знаю, что родители где-то работают инженерами, но на каких предприятиях, что они там делают – я понятия не имел. В очереди огромное количество детей, у нас было в районе тридцати человек в классе – естественно, я понимаю, что они там просто для профанации записывают. Откуда мне было тогда знать, что у них в карточках наших личных дел всё написано.

Ну и думаю: вот Васька вышел, когда там меня вызовут, у меня же фамилия на П, она не в начале стоит. Тогда я сделал простую вещь. Я говорю:

– Слушай, Вась, назови мне свой адрес.

Ну Васька и называет, а я все запоминаю.

– А родители где у тебя работают?

Отец – там-то, мать – там-то. «Ну, вот и отлично, – подумал я про себя, – это тоже пригодится».

Вот подошло моё время заходить в кабинет. Сидят два работника, на вид – вроде психологи. Они меня вежливо и спрашивают:

– Как тебя зовут?

Я отвечаю.

– Как фамилия?

Тоже отвечаю.

– В каком классе учишься?

– В первом.

– Где ты живешь?

Ну, думаю, отлично, хорошо, что у Васьки узнал. Называю адрес Васьки. Они переглянулись.

– Точно?

– Точно.

Едем дальше.

– Хорошо, родители у тебя есть?

– Да, есть.

– Как зовут?

Я им называю имя отца, имя матери – это же я знаю.

– А где они у тебя работают?

И я опять леплю этих самых Васиных родителей. Отец работает там-то, мать работает там-то…

Меня несколько раз переспросили, мол, ничего не путаешь?

– А чего тут путать, я же вам только что сказал, могу ещё раз повторить.

– Ну хорошо, повтори.

Я опять называю тот же самый адрес и те же самые места работы моих родителей, которые, естественно, были не мои, а Васькины.

– Ладно, – говорят, – иди.

Вечером новость – родителей вызвали в школу.

– Что случилось? – спрашивают они меня.

– Не знаю.

А те на панике, не понимают, почему их ребенок в первом классе левые явки называет, левые адреса, левую работу родителей.

– Гера, а что случилось-то?

Я и рассказываю:

– Слушай, мам, я ж не знаю, где мой дом, я пешком до школы иду, пешком до детского садика ходил. Понятия не имею. А меня же спрашивают, надо что-то отвечать. Я Васькино всё и назвал.

– А наша работа?

– Знаю, мам, что наш отец – начальник, что он инженер, ну а где он работает – не знаю.

– Ну а я? – спросила меня мать.

– Тоже инженер, тоже не знаю, где ты там работаешь. Я Васькино всё и назвал.

– Ну молодец, – говорит, – иди.

После этой истории меня хотели было записать в неадекватные и вроде даже на учет куда-то поставить, но как-то оно, слава богу, обошлось.

Что касается музыки… Все знают «Рабочий полдень» и так далее, был у нас обычный катушечный магнитофон. Название не вспомню, обыкновенный старый допотопный магнитофон. На него ставились бобины, включали – и лилась музыка. Слушали мы тогда Окуджаву, Высоцкого. Под Новый год нет-нет показывали международные концерты, и родители записывали их на катушки, тоже, бывало, переслушивали. Анна Герман была ещё, вспомнил.

Другим способом получать музыкальное удовольствие был проигрыватель пластинок. Но вот только там была не обычная пластинка, а бывший рентгеновский снимок, на который был нанесен звук, так называемые «кости». Тут вам и Пугачева, и Вертинский, и музыка из фильмов, тот же Луспекаев, к примеру, и так далее. Это был вариант для людей, которые пластинку купить не могли, а того или иного автора послушать хотели.

Слушали Окуджаву, Высоцкого слушали с удовольствием, Вертинского и Ободзинского, – это из тех, кого просто не достать было, поскольку пластинок их не было. Причем Высоцкий, надо отдать ему должное, у него большой был цикл блатных песен. Тогда всё это было не достать, но мне каким-то образом попалась кассета, где он именно блатные песни исполняет, – их я тоже с большим удовольствием слушал.

А ещё нам с братом отец написал сказку про листочек, мы в детстве её очень любили слушать, нам было безумно интересно. Висел листочек на дереве и рассказывал, что интересного видно в его родном дворе. Пришла осень, пошли дожди, подул ветер, и листочек этот оторвался с веточки, попал в ручеек, унесло его в далекие дали… Увидел тогда он, что не одним его двором мир ограничивается, узнал, что есть и другие дома, другие дворы, и всё там по-другому… Я до сих пор частично помню эту сказку, до того нам отец её интересно рассказывал.

Среди моих любимых фильмов был «Белое солнце пустыни». Причём если брать по героям, то мне ни Сухов, ни Петруха, ни этот Луспекаев, который играл там таможенника Верещагина, не были симпатичны. Мне нравился Абдулла, то, как он себя вел, то, как он разговаривал. Мужественный, уверенный в себе человек, и мне его ситуация, его образ бандита были вполне понятны. Особенно диалог его с Саидом, когда он ему говорит: «Садись на коня и возьми сам, что хочешь, если ты храбрый и сильный». Как-то мне это дело запомнилось.

Другой, не менее известный фильм, «Джентльмены удачи», пусть и был снят в комедийном жанре, но всё равно про уголовников: про то, как они себя ведут, про истории, в которые они попадают. Для меня тогда всё это веяло духом приключений.

Даже если взять книжку, которую все мы в детстве читали, за авторством того же Александр Дюма. «Мушкетеров» я не беру, хотя у них там тоже своего криминала хватало. Взять, к примеру, «Графа Монте-Кристо», здесь то же самое. Человек попал в неприятности, отсидел много лет в одиночке и потом чудом спасся. При этом получилось так, что в тюрьме с ним поделился своей тайной этот Аббат, что помогло ему получить огромное состояние. На что он его пустил-то? На практически те же самые преступления, только он всё облек в такую красивую вещь, как месть.

То ли мне это в голову засело, то ли что. И ведь не скажешь, чтобы я как-то увлекался криминалом, но почему-то все эти вещи у меня, молодого пацана, в памяти откладывались. Почему? Я не знаю. Так или иначе, была некоторая романтизация криминала. Не в советских фильмах про милицию, где сотрудники хорошие, а бандиты плохие, нет. Но всё равно порой проскальзывали моменты, когда актеры передавали довольно интересную позицию, как в том же «Белом солнце пустыни». И вот именно романтика и приключения, связанные с криминалом, меня почему-то привлекали.

Что касается момента, когда я переступил грань и стал преступником, то случилось это во время нашей поездки в Дубну, откуда я совершенно удивительным образом привез эту снайперскую винтовку. Именно в этот момент, когда мы съездили на чужую дачу, тоже ведь своего рода приключение, на которое мы угробили почти весь день. А нам ведь тогда было лет по шестнадцать. Первый запах оружейной смазки, то, как его взводишь, как загоняешь патрон в патронник, как целишься в оптический прицел, – это же только в фильмах бывает, и вдруг вы обладаете этой винтовкой.

Настолько это всё привлекало меня в тот момент, словами не передать. Кто знает, может, в генах это у меня, может ещё что… Но я не могу сказать, что тяга к оружию была какой-то патологической. Сейчас же я живу спокойной мирной жизнью, не езжу ни на какие стрельбища, не таскаю эти пистолеты с собой, хотя у меня их было – ни один, и ни два, и ни три. И тяги этой больше нету – я не хочу кататься куда-то, не хочу стрелять.

Видимо, что-то тогда меня к этому тянуло. Причём тянуло очень сильно: если взвешивать все за и против, а я уже взрослым был парнем, двадцать лет – это же не пятнадцать лет, верно? В двадцать лет я совершенно спокойно понимал, что я преступник, и меня это не тревожило. Может быть, всё из-за того, что страна так поменялась… Так или иначе, особого позора я в этом не видел. Может, ещё и потому, что получалось у меня, не знаю.

А если попытаться отследить, когда же я всё-таки перешел эту грань, за которой больше нет законопослушной жизни, после которой – криминал? Нет, буду честным, – такой грани не было. Я начал играть, как обычно все пацаны во что-то играют, – в войнушку, в казаков-разбойников, ещё во что-нибудь. Ну так вот, я заигрался.

Я себе не давал отчета в том, что вот я сейчас иду на преступление, что я буду преступником всю свою жизнь, – нет. Это всего-навсего была игра, которая только впоследствии, когда я начал применять свои мозги, стала приносить доход. Причем вот он, доход, – здесь и сейчас, что в те времена, в принципе, было невозможно.

Когда начала рушиться страна, Советский Союз, на её останках начало появляться какое-то другое, новое государство, и тогда я ещё не знал, что оно будет именно капиталистическим. И всё равно с раннего детства меня не покидало внутреннее ощущение того, что с этой страной было что-то не так.

Поскольку родители у меня интеллигентные, в семейном кругу постоянно обсуждались подобные моменты. Если взять телевизор, то что мы видели? С экранов на нас лилась такая программа, как «Время». Фальшивые эти люди сидели, рассказывали фальшивую информацию, показывали, как за границей плохо.

Привожу пример: показывают Америку, бедных этих негров, они без работы, им нечего делать… Следующий кадр – шикарные «кадиллаки» и «кабриолеты», сидит в злоте здоровая сытая рожа и рассказывает о том, как ему плохо живется. Ну не вязался у меня этот образ с действительностью: шикарная машина, золотые цепи с палец толщиной, а он жалуется на то, как ему хреново и как жизнь у него не задалась.

Лето на даче

Я вот подобных вещей не понимаю. В те времена, ещё в Советском Союзе, массивную золотую цепь вообще ни у кого нельзя было увидеть, такого просто не было. Только потом, уже в девяностые, получили распространение эти цепи. Признаюсь, такая и у меня была. Самое интересное, что когда появился канал «MTV», по которому показывали клипы разных черных рэперов, с головы до ног увешанных этими цепями – я свою носить перестал. Не хотел я быть похож на какого-то черного рэпера. Музыка интересная, согласен, но кроме интереса они у меня ничего не вызывали. Я им не завидовал, не хотел под них косить, даже быть похожим на них не хотел.

А так в детстве ничего, кроме игры в бандитов там, в уголовников, по большому счету и не было. Выходило, что мы были обыкновенной шпаной. Никакого злого умысла, просто это было весело и романтично – сходить на какое-то дело. Знал бы я тогда, чем всё это обернется – десяток лет в тюрьме, много лет в розыске, задержания, избиения… А тогда ничего не предвещало, в молодой башке сидела только одна мысль: «это весело».

И эта игра из детства впоследствии перекочевала в юность, а в юности подобные дела уже стали приносить деньги. Страна на тот момент уже развалилась совсем. 88-й, 89-й, 90-й год – а на Петровке я оказался в 92-м, в январе, – так вот, к январю 92-го той страны, которую мы знали, уже не было. От неё ничего не осталось.

Глава 2
Юность

История про винтовку со снайперским прицелом. Был это восьмой или девятый класс, общался я тогда близко с двумя своими одноклассниками, Пашкой и Лешкой. И Пашка сказал, что когда он с отцом был там у какого-то его приятеля-космонавта на даче в Дубне, видел, что у него там наградной пистолет лежит, ПМ. Ну и плюс там можно кое-чем поживиться, дача такая, не бедная. Там в Дубне уже целый поселок тогда построили, ну, из таких более-менее неплохих домиков, на тот момент довольно современных.

И мы решили, мол, а что такого, можно прогулять школу и скататься на дело. Выбрали будний день и втроем поехали. Единственное, чего мы не учли – это время. Электричка-то в Дубну пришла вовремя, а там, оказывается, от Дубны до самой дачи далеко – у нас же машины не было, автобусы, как я понимаю, туда тоже не ходили, – была обычная такая дорога для грузовиков.

Шли мы по ней часа три, наверное. До дачи добрались ещё днем, где-то с полчаса выжидали, ну, смотрели обстановку, вроде всё тихо. Зима, нет никого, дачи были летние, но, правда, камин там стоял. И мы через террасу стали колупать дверь финками, ну, обычными ножами охотничьими. Провозились где-то час – нам очень мешала собака, которая там территорию охраняла, учуяла она нас, нет-нет, да полаивала. Тогда мы затихали и ждали, пока она там успокоится и уйдет по своим делам.

Где-то через час мы террасу взломали. Внутри, с дверью, ведущей в дом, было уже попроще. Мы вошли и стали решать, откуда начать поиски. Предположительно, пистолет был спрятан где-то на чердаке. Мы где-то ещё час потратили, обыскали весь чердак, все закоулки, короче, пистолета не нашли. Стали обшаривать дачу. Поскольку она была летней, то на зиму там никто ничего не оставлял, то есть ничего ценного там и не было.

И вдруг, совершенно случайно, в уголке за каким-то шкафчиком я нашел спрятанную снайперскую винтовку. Мелкокалиберную, многозарядную. То есть была она, получается, полуавтоматическая. По тем временам прикольная штука, снайперский прицел, и ещё пачка патронов к ней. Как такое сокровище оставлять?

Пораскинули, так и так, надо как-то её тащить, – решили поступить вот как. Обычная аптечка там была, и я из неё взял бинты. Поначалу, пока шли лесом, её можно было нести так. А потом надо было выходить на дорогу, а мы, по большому счету, всё равно выглядели как школьники. Тогда-то мы винтовку и обмотали бинтами и сделали из нее нечто наподобие костыля. Легенда якобы такая: в лес ходили, я ногу повредил, из подручных средств костыль сделали, – и идем по дороге.

Проехал какой-то грузовик, остановился, ну, мужики спросили, мол, откуда вы, что? Пошли, говорю, в поселок, никого нет, вот, возвращаемся на станцию, якобы ездили к бабушке.

– А что у тебя с ногой? – спрашивают.

– Что-то хреново, не знаю, оступился, видимо, неудачно, костыль вот сделали, идем…

Мужиков в кузове было трое, не сказать, чтобы сильно сообразительных. Они пригласили нас к себе, угостили нас какими-то бутербродиками, и так нас благополучно довезли почти до станции.

Выгрузились мы, наступил уже вечер, была поздняя, но зима, темнеет же рано… Ну ничего, купили билеты, сели с этим костылем на поезд и поехали в Москву. И всё же я понимал, что в Москве мы будем уже ночью, где-то в половине двенадцатого, и, получается, что там явно будет милиция.

А у милиции мы, три подростка, если так можно выразиться, точно вызовем подозрения. И вот эта вот клюка, которая проканала за городом, когда мы, якобы, в лесу были, и я там повредил ногу, то в Москве, естественно, такая бандура привлекла бы к себе внимание органов.

Спасло то, что в Москве было более-менее тепло, начало марта, и на мне был довольно-таки теплый свитер. Я снял куртку, повесил на плечо винтовку и сверху накрыл курткой, будто несу её, перекинув через плечо. Так я уже куда меньше в глаза сотрудникам бросался.

Сделав наглые рожи, мы втроем пошли по вокзалу в сторону дороги, где можно было поймать такси, потому что в метро с винтовкой я тоже бы уже не прошел. Слава богу, в Москве по ночам тогда никаких проблем не было, подняли руку, подъехало такси, и мы, соответственно, сели в машину.

Единственное, что напрягало: у меня же на плече эта куртка, ну я и делаю знак приятелю, мол, отвлеки таксиста, а сам кинул её на заднее сиденье и сел. Таксист вроде не обратил внимания – ну, может и обратил, да не стал связываться. Мы ему предложили нормальные по тем временам деньги, в то время же была такса, счетчик такой щелкал, и мы ему и сказали:

– Две таксы, довези нас до дома на Каховке.

Когда мы приехали в свой район, была уже ночь, около двенадцати или вовсе заполночь. Поскольку я был с винтовкой, меня подвезли к дому, а ребята уже разошлись на своих двоих. Мы все там, в принципе, жили недалеко друг от друга, один в пределах пяти, другой – в семи минутах от меня. У меня был ключ от квартиры, родители уже спали, я аккуратно зашел, спрятал эту винтовку – и лег спать.

В принципе, я до сих пор не понимаю, откуда было во мне столько уверенности и даже наглости. Вот если бы мне сейчас сказали тащить эту винтовку, чтоб из области и в Москву, я бы, наверное, ответил, что только идиот на такое подпишется. Но в те далекие времена это была просто уникальная вещь, нигде бы мы её тогда не взяли, просто не смогли бросить. Пробыла она у меня, наверное, недели две или три, пока отец не нашел.

Я ещё тогда набрался наглости, интересно же – снайперская винтовка с прицелом! Вышел во двор, поставил консервную банку метрах в пятидесяти от окна, прямо на площадке и поставил. Раньше в каждом дворе была площадка, белье там обычно сушили.

Вернулся к себе, благо квартира на первом этаже, и прямо из своей кухни прицелился и выстрелил. Банка даже не шелохнулась, ну, думаю, промазал.

Теперь представьте: средь бела дня вдруг звук выстрела. Как только милицию не вызвали? Может, дома не было почти никого, ну выстрел и выстрел, один же…

Выждал я минут пятнадцать и думаю – пойду-ка всё-таки проверю банку. Пошел, проверил. Почти в середину попал, то есть хорошая винтовка была, пристреленная.

Ну а где-то недели через три, – то ли мать делала уборку, то ли отцу чего нужно было, не знаю. Винтовка-то у меня тоже за шкафом была спрятана.

Прихожу, сидит отец, на столе – винтовка, в глазах немой вопрос: «это что такое?» Ну я тогда наплел, что мне дали подержать, типа того, что кто-то куда-то уехал… Отец мне всё равно сказал, чтобы через пару дней её не было, не хрен, мол, такие вещи дома держать…

Теперь что касается наших азартных игр. Первая, о которой я расскажу, называлась «трясучка». Вы с оппонентом скидывались по пять, по десять, по двадцать копеек, то есть годилась любая мелкая монета. Затем складывали монеты в ладони и начинали трясти. И тот, кто тряс, должен был по команде второго остановиться.

То есть если мой приятель тряс, как только я его останавливал, он смыкал ладони, и монеты ложились на свои стороны. Я же должен был угадать, орел или решка. Он поднимал руку, и если я сказал «орел», то всё, что лежало на орле – моё, всё, что на решке – его. Или наоборот, я говорил «решка», и всё, что лежало на орле – его, а на решке – моё. В зависимости от этого и делились деньги. Играли до победного, пока у кого-то из нас деньги не кончатся.

Обычно на кону было от пятидесяти-шестидесяти копеек до трех-четырех рублей. А рубль тогда – это были деньги. Кто цены те не застал, вот вам на прикидку: мороженое, вафельный стаканчик, стоило двадцать копеек; хлеб, маленькая круглая булочка, – три копейки; пакет молока стоил, наверное, шестнадцать копеек – такие вот были цены. Ну а на рубль, два или три можно было хорошо так посидеть в какой-нибудь кафешке.

Вот вам ещё игра. На подоконник ставилась стопка мелочи, от шести монет и выше. Вы вставали у подоконника, не ближе и не дальше, и дули на них. То, что перевернулось на орла, было ваше. Так же, соответственно, играл и другой. Нужно было поднести губы, даже если на подоконнике одна монета осталась, – и что есть мочи дунуть на монеты. Если монета не переворачивалась, то следующую попытку делал ваш приятель по игре. Кто больше всего монет перевернул – тот и выиграл. Такие вот были игры в те времена.

Был ещё один момент из детства, который я хорошо помню. Был у меня приятель, Пашка «Кефир», Никифоров – его фамилия. Он вернулся из поездки в Америку – это я уже был в классе седьмом или восьмом. И всё, что в те времена было, эти «Звездные войны», наклейки, игрушки, первые тетрисы, первый скейт – всё это у него было. То есть в Москве ещё ничего такого не было, а Пашка уже всё привез.

А он был моим хорошим приятелем, учился на класс младше, и со мной всем этим делился. Мы с ним очень долго дружили, пока, естественно, не окончили школу, и нас жизнь не раскидала. Он ещё и переехал тогда в какую-то новостройку, далеко это было от нас, но в целом он нет-нет да к нам приезжал.

То есть все эти американские вещи, все эти наклейки, игрушки, скейты, ролики – всё это было у него. В Москве ещё ничего подобного не было, а мы уже всем этим наслаждались, поскольку Пашка там затарился конкретно всей этой дребеденью. Я не знаю, остались ли у меня до сих пор наклейки со «Звездными войнами», долго они у меня валялись…

Что ещё касается тех времен… Как-то раз меня с моим приятелем Лехой выбрали в районный пионерский штаб представителями от школы. Вот есть какая-то структура, профанация, и мы, получается, были лидерами пионерии нашей школы. Дело тоже было классе в восьмом.

Катались мы с Лехой в этот центральный районный пионерский штаб. Мы там по часу, по полтора сидели по вечерам и слушали всякие лекции на тему того, куда идет пионерская организация. А ещё нам давали для нашей школы задания. Учитывая, что тогда мы уже не были законопослушными, то в голове у нас созрел охрененный план. Что мы будем кататься?! Мы уже два месяца там работали – понятно же, что делать там нечего.

Причем последней каплей, чтоб вы понимали, была одна довольно дурацкая история. Вечер, все уже уставшие, только закончилась очередная линейка, на которой все друг друга с каким-то праздником поздравляли. Все зашли в класс, мы с Лехой сели за одну парту, пишем задания для нашей школы, – опять надо какие-то слеты проводить, какие-то мероприятия. И вдруг влетает один из пионерских лидеров нашего района, радостный весь, и кричит:

– Поздравляю вас, ребята!

Все ему в ответ:

– Ура!.. Что случилось?

– Нас приняли в юнги черноморского флота!

И все эти дебилы из других школ сразу:

– Ура!.. Ура!..

А я думаю: «Чего “ура”? Лидеры-то наши, конечно, на слет этот гребаный поедут. Может, и на море Черном поплавают.

А вот нам ничего такого не грозит». То есть уже тогда было понятно, насколько эта система прогнила.

И мы с Лехой плюнули на всё это, подумали, мол, да пошли они! По вечерам время будем ещё тратить, ходить туда два раза в неделю. Ну и пионервожатая у нас постоянно спрашивает, как мы провели время, что мы делали…

И стали мы сами от себя писать задания нашей школе. Единственное, что недели, наверное, через две, поскольку мы стали пропускать, с этого центрального пионерского штаба позвонили к нам в школу и спросили:

– А где ваши люди?

– Как «где»? У нас учатся.

– А почему они не приходят и не получают задания для школы?

– Как «не получают»? Они две недели приносят задания. Мы делаем линейки, проводим слеты.

Они им и говорят:

– Вы что там, охренели, что ли?! Их две недели как раз и нет! Что вы там проводите, если вы не знаете, что именно нужно проводить?

И с таким скандалом нас вызвали, чуть из пионеров не исключили:

– Как вы могли!..

Ну, мы как-то отвертелись:

– Мы не успевали… У нас были кое-какие дела…

И вообще, мы же всё правильно делали, а не какую-то ерунду. Мы проводили слеты, посвященные чему-то. Ну, в общем, вроде бы как всё в итоге обошлось.

Мозги, видимо, уже тогда работали по-другому. А все эти официальные постановления было уже просто противно выполнять, потому что смотреть на всё это, честно сказать, было уже тошно. То есть настолько всё это было ненужное. Вот такая вот история, про мою пионерскую деятельность. Думаю, не нужно говорить, что нас с Лехой отовсюду исключили, только в пионерах оставили. Один плюс – в этот пионерский штаб нас больше не посылали.

Наверное, ещё один такой заключительный пример. Это я уже был комсомольцем, это был, наверное, класс девятый, и меня в школе выбрали комсоргом. В задачи комсорга входило агитировать вступать в комсомол. Почему я вступил в комсомол, наверное, не надо объяснять. Поскольку мой отец – человек партийный, то он четко понимал, что мне нужно будет поступать в институт. А в институте в те времена обязательна была графа: «Состоите вы в комсомольской организации или нет?»

И вот, если «нет» – то это вызывало вопросы, поэтому, естественно, нужно было состоять. И при первой же возможности, классе в восьмом я уже вступил в комсомол. И моей задачей в девятом классе было принимать в комсомол других и агитировать. Я на это благополучно забил, однако в конце девятого класса у меня потребовали отчет, и получилось так, что из всех моих вербовок вступил у меня в комсомол только один мой приятель – Олег Гумеров, и про него будет отдельная история.

Это был, наверное, мой самый близкий приятель на то время, что мы учились в девятом и десятом классе. Он такой же высокий, как я, крепкий, и у нас с ним разница в один день: я родился двадцать пятого августа, а он, по-моему, либо двадцать четвертого, либо двадцать шестого, – я сейчас уже не помню. Меня в восемнадцать лет посадили, а он пошел служить и воевать в Афган. И мы где-то, наверное, через год встретились. Я сидел тогда на «химии», уже пробыв на тот момент полгода в тюрьме.

А его как раз где-то через год, всего израненного, отпустили домой. У него все ноги в осколках, и в голове какая-то железная пластина стоит. Их высадили на какую-то сопку или гору, и они тут же попали под минометный огонь. Он провоевал где-то двадцать минут, и всех, кто уцелел, раненых погрузили в вертолеты и вывезли. Если не ошибаюсь, в разведке он служил, Олег.

И, учитывая, что времена это были «комсомольские», я до сих пор помню, как мы осуждали однажды мою одноклассницу – за спекуляцию. А поскольку я был комсоргом нашего класса, то я должен был присутствовать на разоблачении.

Её где-то поймали какие-то то ли дружинники, спекулировала она кроссовками. И вот мы сидим, наверное, вшестером – лидеры школы и руководитель класса, и стоит перед нами эта девчонка, моя одноклассница, грустная.

Те её журят, задают вопросы:

– Как ты могла?! Как ты пошла на спекуляцию?! Ты же комсомолка!..

Она смотрит в пол и как-то про себя оправдывается… Ну, это же тогда уже смешно было. Я её спрашиваю:

– Слушай, а какие у тебя были кроссовки?

– “Adidas”, а что?..

– И за сколько ты их продавала?

Тут же выяснилось, что кроссовки стоили в районе двадцати пяти рублей – импортные, хорошие кроссовки. А она их продавала не за двадцать пять, а за тридцать пять рублей – десять рублей она себе наживала. В принципе – деньги, но не большие. Но ведь надо ещё учитывать, что кроссовки тогда могли стоить куда дороже. Если официально они были по двадцать пять рублей, то самая маленькая цена у них была – пятьдесят рублей. То есть там сразу было две цены. Ну а если кто-то искал какую-то специальную модель, то цена могла доходить до баснословных сумм. Так же стоили и джинсы – в районе ста рублей, ста пятидесяти рублей, потом уже шли по двести рублей… Чего уж говорить, цены на подобные вещи были, по большому счету, огромные.

Я, соответственно, спрашиваю:

– Получается, ты за двадцать пять рублей купила, за тридцать пять – продала? Ну, в принципе, всё по-божески, не сильно-то ты и наглела.

И здесь весь этот коллектив, который её осуждал, переключил своё внимание уже на меня, типа:

– Герман, что ты сейчас говоришь?… Как это понимать – «нормально»?.. Мы же сейчас её осуждаем за проступок…

– Ну, давайте разбираться: у девчонки есть кроссовки, есть человек, который у неё собирается купить чуть-чуть дороже, именно чуть-чуть дороже, – по большому счету, если бы мне нужны были кроссовки, я бы радовался, что мне продали их за тридцать пять рублей, а не за пятьдесят и не за шестьдесят…

Короче, после всех этих ситуаций выперли меня из комсоргов, учитывая, что я получался какой-то неблагонадежный.

Были мы тогда молодыми ребятами и понимали, что в жизни нужно что-то делать. Уже тогда пошли магнитофоны, и всё это стоило безумных денег. Чтоб вы понимали: у моих родителей зарплата была в районе сто двадцати, это у матери, и двухсот с чем-то рублей у отца, а какая-нибудь там импортная кассета стоила уже от трех до пяти рублей, просто кассета! Сам же магнитофон стоил уже рублей под двести, и была это, в лучшем случае, какая-нибудь «Весна». То есть, получается, что вы себе даже магнитофон с кассетами позволить не можете – а очень хотелось! Ну и, соответственно, уже вставал выбор – надо заниматься чем-то таким, чтобы всё это у вас было. И мы с ребятами стали думать, как нам разжиться всеми этими прибамбасами.

Тут мы потихоньку приходим к тому, что где-то в 87-м году мы начали «колупать» машины. Это было довольно удобно: на делюгу мы ходили вечером, машины все парковали в подворотнях, где-то половина была на сигнализации, половина – нет, и в каждой машине можно было чем-то поживиться, начиная от какой-то магнитолы простенькой, какими-то кассетами и, соответственно, всякими другими мелочами, потому что в бардачке у всех что-то лежало, у кого – ножик, у кого-то – ещё что.

А нам было интересно. Мы молодые ребята, нам только-только исполнялось семнадцать лет, и мы, соответственно, стали вот таким образом зарабатывать на жизнь. Изначально это было как баловство, но и приятные моменты, что у вас теперь есть какая-то там техника, какие-то кассеты, по сути мелочи, которые покупать уже не надо – ещё раз повторюсь, кассета по тем временам стоила три рубля минимум.

Так мы стали заниматься пусть мелкими, но кражами. Естественно, однажды всё это закончилось. Ночью нас приметил какой-то внештатный оперативный патруль, состоящий из трех человек, и они стали за нами наблюдать. На посту ночь – никого нету. А их не было видно, они где-то за кустами сидели и смотрели, как мы вскрываем тачки. Выждав какое-то время, они вышли и пошли мимо нас, непринужденно так, видимо, чтобы мы от них не убежали. Как только они с нами поравнялись – тут же нас и задержали, всех троих.

Получалось, что мне было семнадцать лет, моему приятелю Лешке – восемнадцать лет, а самому младшему из нас, Жанику, было лет, наверное, шестнадцать или пятнадцать. Естественно, мы сразу во всём признались, у нас там было несколько эпизодов. Нас с Жаником, поскольку мы были малолетки, на первый раз решили отдать родителям. Лехе же досталось больше всех, потому что он был уже совершеннолетний.

Учитывая, что все мы были из нормальных семей, ну, то есть, было кому за нас поговорить, то нас отпустили с четким указанием: «Если ещё раз попадетесь – уже поедете в тюрьму». Так мы и «засыпались». Повезло, что обошлось без суда – наши дела положили в сейф до лучших времен. Так или иначе, это было первое привлечение, первое задержание. Вот так и закончилось моё детство.

Глава 3
Бауманский

После окончания школы со всеми всё было понятно. Все куда-то поступали, знали, куда они пойдут. А я лежал на диване… Как сейчас помню: вечером пришел мой отец, и я его спрашиваю:

– Слушай, пап, ну что, куда мне теперь?

– Ну а что тут думать – пойдешь в «Бауманский».

– А почему в «Бауманский»?

– Ну, большая часть наших родственников МГТУ имени Баумана заканчивали. Образование хорошее, специалистом выйдешь. Ну все, – подытожил он, – пойдешь туда.

Я стал готовиться к поступлению. Собрал все нужные документы и поехал в этот институт. Учитывая то, что там было очень четкое разделение, мол, столько-то человек на место, то если бы я был иногородний, мне нужно было бы набрать все три пятерки. Но я был москвич, общежитие мне было не нужно, и мне было достаточно набрать три четверки.

По всем расчетам выходило, что я проходил. Чем, в принципе, я и занялся. Собеседование, естественно, я прошел. Комсомолец, более-менее хорошие оценки в аттестате, то есть, по большому счету, одни четверки. Единственная задача была – это сдать экзамены. Я пошел и благополучно их сдал, практически без приключений. Со мной на экзамене было всего три девчонки, а преподавательский состав был серьезный – все сплошь профессора и кандидаты наук. Впрочем, по большому счету, всё прошло как надо.

Всё, получил три четверки, поступил в Бауманский институт, факультет у меня был конструкторский, отделение у нас было – «Системы запуска летательных аппаратов», то есть движки ракетные. Но стоило мне проучиться полгода, как пришло окончательное понимание того, что ни этот вуз, ни учеба мне уже не нужна. Ну вот прям физическое отторжение у меня было! Учиться дальше мне было уже совсем неинтересно – и слава богу: подписку тогда КГБшникам давали где-то на курсе на втором, а я, получается, проучился там всего чуть меньше года.

Затянул сессию, не помню уже, какой предмет не смог сдать, то ли физику, то ли химию. Ничего не мог я с собой сделать, ну не давались мне эти науки, – всё остальное же я там сдавал. Кстати, нужно отдать должное нашему обучению: на первом курсе Бауманского института чего только в программу не входило… Меня и литью, и даже сварке, представляете, обучали! – в принципе всё, что может пригодиться в жизни.

Но с Бауманским у меня не сложилось, и мне пришлось благополучно с этим институтом расстаться. Причём мною была предпринята попытка такого расклада избежать. Я попытался договориться, по-моему, с ректором, а мне было от кого к нему прийти. Папа сказал, что с ним поговорил, мол, сходи, а там посмотрим.

Ничего ректор этот не сделал, выслушал, говорит: «Ну всё, иди». Я и не знаю, с кем он там поговорил, видно, записали меня в дебилы и не стали мне помогать. Хотя уже потом я совершенно случайно узнал, что мой сосед Акиф, азербайджанец, оказывается, в тот момент был в этом Бауманском институте начальником военной кафедры. Именно сосед, ну вот на одной лестничной клетке мы жили с ним – порешал бы всё за десять минут.

Ну, видно, была тогда не судьба. Это уже потом, когда меня уже выгнали, я узнал, что можно было прийти к Акифу, и он бы всё порешал, а ведь у меня были с ним очень хорошие отношения… Вот такая штука – жизнь. То есть я пошел по партийной линии, через отца, и ничего не получилось, а нужно было идти по военной линии, и всё было бы отлично.

Меня выгнали, пришло лето, и у нас начались первые приключения. Что мы делали, учитывая, что всё стоило денег? Ведь хотелось и магнитофон, и кассеты… Так вот, всю вот эту вот мелочь, которая нас тогда интересовала, мы решили брать из машин.

Ходили по вечерам втроем и «колупали» машины. Однажды всё это плохо кончилось – нас повязали. В моём же районе, привезли в мой же отдел, а учитывая, что мне тогда было 17, решили на первый раз простить – отпустить под подписку. Приехали родители, забрали меня, вставили мне пистон, сказав, что я идиот и плохо закончу, если буду и дальше так себя вести.

Адвокат мой мне тогда сказал: «Слушай, скорее всего, это ничем не кончится, но тебе на всякий случай нужно устроиться куда-то на работу». Я пришел в контору по трудоустройству, и меня официально устроили недалеко от дома, минутах в пятнадцати на автобусе, на какой-то механический завод. Мы там делали обычные советские замки. Я должен был собирать комплектующие: винтики, гаечки – и запихивать это всё в коробку, которая шла уже в магазин, то есть на продажу.

Там я проработал недолго, месяца два, потом пришло лето, и я благополучно забил. Мне исполняется восемнадцать, и я попадаю под осенний призыв. Ну, думаю, свинчу, пока под следствием, в армию, ну а там всё утрясется. Статья была не тяжелая, 144, часть вторая, то есть кража, думаю, может, они про меня и забудут.

Не забыли. Прошел вместе со всеми медкомиссию, всё как полагается, осталось только у военкома появиться. Я как чувствовал, что будут какие-то приключения. Он вызывает к себе, захожу, кабинет, стол, за ним – начальник военкомата. Посмотрел он на меня и говорит такую вещь:

– А куда это вы собрались?

Ну я, естественно, сориентировался, отвечаю:

– Ну как это куда – Родине долг отдавать.

Военком только хмыкнул:

– Слушай, ты сначала прокурору долг отдай, а потом будешь Родине отдавать. Так что собираться тебе никуда не надо.

Знаете, оно, может, и к лучшему, потому что армия – это такая вещь была… Я уже рассказывал, что мой одноклассник попал в Афган. Ну и вернулся там с осколками в ногах и, соответственно, с пластиной в башке, весь израненный. Не знаю, как сейчас, но раньше служили два года в армии обычной и в морфлоте служили три года, – ну, это мой призыв. И, соответственно, там же была дедовщина и всё с этим связанное, поэтому хрен его знает, может, оно и хорошо, что меня не взяли. Во всяком случае, не знаю, что там со мной в армии было бы, наверняка какие-нибудь деды заставили бы меня им носки стирать или, чего хуже, туалеты драить, а я этого не любил.

Этой же осенью встретил я своего приятеля, бывшего одноклассника, и мы с ним вместе стали работать на ГПЗ, – это государственный подшипниковый завод. И вот на этом ГПЗ, как раз на проходной, поскольку завод был почти военный, проходная была жесткая.

Пару раз случалось так, что я забывал свой пропуск, и чтобы не возвращаться домой, ведь это прогул, опоздание и выговор, я пробовал вот какую вещь. На проходной я вроде как лезу за пропуском, сзади меня целая толпа, проверяющий отвлекается на людей позади, а когда поворачивается ко мне – я уже делаю вид, что пропуск убираю обратно, вроде как уже всё показал. И практически всегда это прокатывало, что мне впоследствии очень и очень пригодится.

Работал я наладчиком контрольно-измерительных приборов. Кольцо от подшипника ставилось в прибор, и когда подшипник прокручивается, с трех концов к этому железному кольцу шли шарики, – датчики, которые контролировали, не повреждено ли кольцо, ровное оно, круглое или нет. Если какие-то отклонения по датчику были, подшипник шел в брак. Я как раз и занимался тем, что налаживал эти приборы.

Что самое интересное, на этом заводе со мной случилась вот какая метаморфоза. Я в яслях никогда не спал, в детском саду в тихий час – тоже. А вот на заводе этом меня от безделья часам, наверное, к двенадцати уже клонило в сон. Я мог спокойно и сидя уснуть. Вот так безделье может довести человека до того, что у него меняются приоритеты в настроении и в организме. Это единственное место, где я в восемнадцать лет начал спать днем. Хоть убей, ничего не мог я с собой сделать.

Понятное дело, что я особо там не напрягался, получал какие-то деньги, то ли сорок, то ли шестьдесят рублей. А учитывая то, что мы вечерами воровали, с деньгами у нас было всё в порядке. Ну и, как обычно, днем поспал, вечером пару раз в неделю ездил на дело.

Шло время, и однажды мой сосед, который учился в Высшей школе милиции, сказал мне такую вещь: «Гера, давай-ка вечерами кататься, снимать лобовые стекла».

Мне было уже восемнадцать лет, наступила зима, с институтом уже давно покончено, как и с мелкими кражами. Мы пошли по-крупняку – снимали лобовые стекла с «жигулей». Бэушное лобовое стекло тогда стоило 100 рублей, а за ночь мы могли их несколько штук снять. Минимум выходило два-три стекла, а порой и четыре-пять, то есть, в принципе, по соточке на каждого мы за ночь зарабатывали спокойно, а иногда и больше выходило.

Конечно, это не могло не радовать молодого бездельника, пацана, который решил, что вот оно: катаемся себе по ночам, всё хорошо… Снимали мы как-то в очередной раз лобовое стекло, и, видимо, нас заметили. Хотя странно, сигналка у машины не сработала, – видимо, кто-то увидел в окно и позвонил в милицию. И вот мы уже выезжаем из этой подворотни на машине…

А ездили мы тогда на «Волге», ГАЗ 2410, причём дипломатской, она была с четырьмя фарами, редкая машина. То есть мой сосед, почти офицер милиции, брал эту машину втихаря у отца, и мы на такой редкой тачке катались по подворотням и снимали лобовые стекла.