Kitobni o'qish: «44 ступени к ядерной войне»

© Кан Г., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Схема эскалации военного конфликта

1. Мнимый кризис

2. Политические, экономические и дипломатические выпады

3. Словесные эскалации (порог мышления: нельзя раскачивать кризисную лодку)

4. Укрепление позиций, сжигание дипломатических мостов

5. Демонстрация военной силы

6. Мобилизация ресурсов: стороны готовятся воевать

7. Законные притеснения престижа и собственности противника

8. Раздражающие полузаконные акты насилия

9. Драматические военные конфронтации (порог мышления: ядерная война немыслима)

10. Провокативный разрыв дипотношений

11. Состояние сверхготовности вооруженных сил

12. Обычный военный конфликт без использования оружия массового поражения

13. Составная эскалация: угрозы в новых областях

14. Спецоперация: конвенциональная война на ограниченной территории

15. Устрашающее «случайное» использование одного ядерного боеприпаса

16. Ядерные ультиматумы

17. Ограниченная эвакуация: 20 % населения

18. Демонстрация разрушительного оружия: без ущерба, но устрашающе

19. Контратака: «разумно оправданная» агрессией с другой стороны

20. Принудительная блокада / эмбарго (порог мышления: нельзя использовать ядерное оружие)

21. Демонстративный ядерный удар для сдерживания

22. Объявление ограниченной ядерной войны

23. Локальная ядерная война против военных целей

24. Редислокация, маневры, которые могут изменить баланс сил

25. Эвакуация 70 % населения (порог мышления: атака тылов противника невозможна)

26. Показательная атака на тылы противника

27. Демонстративное, но осторожное уничтожение складов, оружейных систем

28. Нападения на стратегически важные сооружения: плотины, мосты, газопроводы и т. д.

29. Показательная атака на население

30. Полная эвакуация: 95 % населения, если это возможно

31. Война по принципу «око за око»: более жесткий удар в ответ на удар (порог мышления: всеобщая война невозможна)

32. Официальное объявление «всеобщей» войны

33. Замедленная «контримущественная» война, попытка заставить друг друга отступить

34. Замедленная контрсиловая война: ищутся подлодки, ракеты в шахтах

35. Попытка уничтожить противника одновременным залпом по всем военным объектам

36. Ограниченный обезоруживающий удар, избегая гражданских целей

37. Атака на всё, кроме гражданских

38. Атака, которая не избегает гражданского населения (порог мышления: атаки на гражданских запрещены)

39. Замедленная война против городов: «торговля городами»

40. Ответный контрценностный залп

41. Дополненный обезоруживающий удар, в приоритете все еще военные

42. Удар на уничтожение гражданского населения

43. Накаленная до предела всеобщая война

44. Бесчуственная война – спазм

Предисловие

Давайте начнем с рассмотрения некоторых важных аспектов «теории эскалации». Любая такая теория будет иметь описательный, нормативный и тактический аспекты, и многие недоразумения, возникающие при обсуждении теории эскалации, являются результатом смешения этих аспектов. На описательном уровне такая «теория» сосредоточена на описании динамики и имеющихся вариантов. На этом уровне я бы утверждал, что многие из высказанных положений явно обоснованы; конечно, не в том смысле, что они безошибочно предсказывают, что произойдет то или иное событие, а лишь в том, что они описывают ряд возможностей. Более того, в любом конкретном контексте или сценарии можно получить некоторое разумное представление об относительной вероятности. С этой точки зрения лестница эскалации, описанная в этой книге, является упрощенным и метафорическим описанием очень сложной реальности. Однако совершенно ясно, что все варианты, указанные на лестнице, действительно могут существовать и даже могут быть приняты одной или другой стороной в эскалационной конфронтации. Более того, пороги и ключевые точки, обсуждаемые в этом томе, также существуют – хотя и в другом смысле – и представляют собой точки сопротивления или стабильности. Весь послевоенный период, и даже Первая и Вторая мировые войны показали, что даже страны, чьи лица, принимающие решения, были мало или вообще незнакомы с какой-либо «теорией эскалации», быстро распознают всевозможные нюансы и сложности в отношении того, чем является и чем не является «согласованное сражение», каковы легитимные и нелегитимные шаги и что является «в рамках правил», а что – эскалационными шагами. Могут быть жизненно важные или катастрофические недопонимания и разногласия, но это не должно заслонять существование полезных и пригодных для использования пониманий, соглашений, анализов и расчетов, которые учитывают двустороннюю природу и аспекты войны и кризиса с «ненулевой суммой».

Это подводит нас к нормативному аспекту. Здесь мы оказываемся в ситуации, когда единственные «правила» относительно того, что можно и что нельзя, что следует и что не следует делать, должны вытекать из прецедентов, обычаев и взаимных ожиданий. Поэтому очень важно признать те моральные предписания, прецеденты, обычаи и ожидания, которые существуют, и в целом сохранить те из них, которые могут быть полезны в работе.

История полна кризисов, перерастающих в крупные войны, которых можно было бы избежать, если бы один или несколько участников не упустили свои возможности на столь ранних стадиях. Трудно переоценить важность понимания диапазона возможностей до наступления фактического кризиса, поскольку во время фактического кризиса или войны может быть слишком поздно разрабатывать и реализовывать многие из этих вариантов. Действительно, президент Кеннеди говорил, что если бы у него не было шести дней между подтверждением наличия советских ракет на Кубе и сообщением Советам и всему миру о том, что мы располагаем этими сведениями и намерены действовать, он не смог бы разработать тактику блокады, которая с успехом сработала во время Кубинского ракетного кризиса.

Наконец, существуют тактические аспекты теории эскалации. Дает ли теория подсказки лицам, принимающим решения, как разумно, осмотрительно, безопасно и эффективно использовать тактику эскалации и деэскалации против оппонентов; указывает ли она, как предотвратить использование этой тактики против себя? Какое значение имеет теория эскалации для разрешения конфликтов или нормальной тактики и стратегии вооруженного конфликта?

На этом уровне мы, кажется, имеем парадокс. Очевидно, что ни одна теория не может гарантировать улучшение результатов в конкурентной ситуации, особенно если противник также использует хорошую теорию – возможно, ту же самую. Также важно понимать, что если одна страна пытается использовать угрозу эскалации для принуждения противника, то, вероятно, она будет более эффективной в оказании психологического и политического давления, если не будет слишком явно зависеть от какой-либо конкретной «теории эскалации». Действительно, выглядеть так, будто «прочитал книгу», – это, наверное, серьезная ошибка. Можно утверждать, что примером такого рода ошибки может служить американская эскалация во Вьетнаме, которая создала впечатление, что лица, принимающие решения в США, следуют легко уловимому рецепту. В частности, следующие характеристики эскалации имели противоречивые аспекты:

a) это происходило очень постепенно и, похоже, под полным и тщательным прямым контролем со стороны Белого дома;

b) опасность потери этого контроля очень мала;

c) администрация так решительно заявляет о своем желании вести переговоры («в любом месте, в любое время, за любым столом переговоров, в любом переговорном контексте»), что это заставляет усомниться либо в ее заверениях, либо в ее искренности;

d) не было сделано никаких шагов, угрожающих дальнейшему существованию ханойского режима. На самом деле лица, принимающие решения в Соединенных Штатах, приложили некоторые усилия, чтобы ясно показать, что это не является их намерением. Действительно, существуют даже предположения или возможности того, что после войны Соединенные Штаты и/или Советы будут предпринимать отдельные, совместные или даже конкурентные усилия по устранению ущерба и ускорению экономического развития и что эти усилия могут быть увеличены, если Ханой продержится дольше;

e) представляется вероятным, что Северный Вьетнам может прекратить бомбардировки практически по своему желанию, либо согласившись на соответствующую деэскалацию со своей стороны, либо, возможно, просто продемонстрировав готовность начать длительные переговоры;

f) большинство предпринятых эскалационных шагов показались администрации мучительными и вызвали раскол в стране и ее союзниках;

g) сама постепенность эскалации не только не создает какой-либо значимой точки давления для Ханоя, чтобы он сдался, но, вероятно, повышает самооценку Ханоя в отношении того, что он может вынести, показывая на реальном, но постепенном опыте, сколько он может вынести, и давая понять всем – друзьям, нейтралам и противникам, – что их крах, если таковой произойдет, будет вызван общим упадком воли, а не конкретным результатом конкретной атаки или страхом пройти некую точку невозврата.

Хотя стиль эскалации Соединенных Штатов – и большинство ответов их противников – полностью «подтверждают» почти все описательные и многие нормативные аспекты теории, это кажущееся сверхсознательное, сверхконтролируемое использование эскалационной тактики, вероятно, было серьезным источником слабости с некоторых тактических точек зрения. Конечно, существует множество причин, по которым эскалация США во Вьетнаме имела перечисленные выше характеристики. Однако независимо от того, оправдывают ли эти причины в достаточной степени эту тактику, важно понимать, что использованная тактика повлекла за собой важные политические и, возможно, моральные издержки для США и не оказала такого сильного давления на Северный Вьетнам и его союзников, чтобы заставить их пойти на компромисс, как это могла бы сделать менее постепенная или менее явно контролируемая тактика. Это не означает, что данная тактика является неправильной, поскольку необходимо учитывать многие другие факторы; скорее, это техническое, хотя и важное, негативное замечание о стиле и результатах данной тактики.

Хотя сейчас мало кто будет отрицать необходимость понимания «эскалации», в то время когда исследования, о которых рассказывается в этом томе, впервые проводились в начале шестидесятых годов, интерес к «причудливым» теориям эскалации снижался. Даже те, кто считал допустимым обсуждение этих гипотетических концепций аналитиками, часто также считали, что эта тема слишком эзотерична, нереалистична или академична, чтобы серьезные ученые или политики воспринимали ее всерьез. В результате многие, кто нападал на так называемую «стратегическую литературу», зачастую нападали не столько на фактические заявления и предположения стратегических аналитиков, сколько на вводящие в заблуждение стереотипы о «шахматистах», «теоретиках игр» и «компьютерных фанатиках».

Я утверждал, что концепции и различия, поднятые в этой книге, важны и не являются просто «различиями без разницы». На самом деле есть все основания полагать, что в той степени, в которой можно составить правдоподобный, убедительный сценарий, ведущий к высокому уровню насилия, различия и возможности, открывающиеся для лиц, принимающих решения, скорее всего, будут приняты к сведению и, возможно, использованы.

Насколько конструктивно проводить эти различия и разрабатывать эти концепции? Хорошо это или плохо для человечества – или даже для американцев? Многие специалисты по контролю за вооружениями утверждают, что формулирование и обсуждение таких концепций вызывает чрезмерную озабоченность официальных лиц и общественности вопросами безопасности, чрезмерную подготовку к войне и даже чрезмерную готовность идти на риск в надежде, что «теории» окажутся верными и что все это ведет к чрезмерной милитаризации, чрезмерной напряженности.

После нескольких лет размышлений я считаю себя более благосклонным к аргументу о том, что многие возможности являются и должны быть «немыслимыми». Я вполне допускаю, что, скажем, до конца этого века война будет и должна быть очень близка к «немыслимой» между соседями в таких регионах, как Западная Европа, Северное полушарие и Латинская Америка. Конечно, не исключено, что Соединенные Штаты снова вмешаются где-то в мире, или что в латиноамериканских государствах произойдет подрывная деятельность. Но остается верным тот факт, что при проведении военных расчетов Соединенные Штаты больше не беспокоятся о канадской границе (хотя до 1939 года у США был военный план нападения на Великобританию и Канаду), а канадцы не беспокоятся об американской военной мощи при проведении расчетов по национальной обороне (хотя до 1931 года у них также был план защиты от США и даже нападения на них). Точно так же ни одна западноевропейская страна сегодня не беспокоится о нападении другой западноевропейской страны.

В этих обстоятельствах действительно может быть разрушительным, если некоторые убежденные люди заставят людей начать думать об этих очень отдаленных возможностях. В целом можно с полным основанием утверждать, что везде, где существуют устоявшиеся родственные отношения между народами, неправильно беспокоиться об отдаленных возможностях принуждения со стороны другого члена «семьи», поскольку такое беспокойство может быстро подорвать основу родственных отношений.

Некоторые из тех же деструктивных эффектов, несомненно, имеют место и тогда, когда отношения не настолько близки, чтобы быть в основном родственными, а носят более принудительный и договорной характер, но здесь подрывающий аспект, вероятно, будет на порядок менее важным, а выгода от подготовки на порядок выше. В таких случаях кажется правдоподобным, что «стоимость» размышлений – хотя она, несомненно, есть – перевешивается выгодами. Это особенно вероятно, если системы оружия уже существуют, поскольку тогда необходимо продумать множество сценариев только для того, чтобы убедиться, что развертывание и практика эксплуатации безопасны и стабильны.

В заключение позвольте мне попытаться прояснить цель этой книги. Как указано в предисловии и в самой книге, она не является полным обсуждением роли и применения принуждения и силы между государствами, а тем более обсуждением основных вопросов международных отношений.

Она довольно узко сфокусирована на определенных аспектах динамики и выбора при применении или рассмотрении силы и принуждения, на потенциальной тактике двух оппонентов и на том, как на эту тактику может повлиять существование пороговых значений. Все эти вопросы были относительно запущены во время написания первоначального текста, так что казалось разумным, что узкая книга, сфокусированная на этих вопросах, может представлять определенную ценность.

Мне представляется важным иметь такую книгу, поскольку в начале и середине шестидесятых годов и международные отношения, и безопасность настолько улучшились по сравнению с условиями пятидесятых годов (и, как следствие, интерес к этой области упал). Даже ученым и профессиональным аналитикам было все труднее вести обсуждение этих вопросов на достаточно высоком техническом уровне. Была крайне необходима система, которая могла бы дать некоторую точность и ощущение реалистичных возможностей в области, которая большинству людей казалась абстрактной, гипотетической или даже «немыслимой», связанной с неприятными и, возможно, аморальными возможностями.

В этой книге я пытаюсь создать такую основу, по крайней мере для некоторых вопросов эскалации. При этом я ввел ряд различий и попытался установить полезные понятия. Попытка заключалась не в том, чтобы просто отметить различия и определить понятия ради них самих, хотя и это может быть полезным, а в том, чтобы подготовить почву для последующего обсуждения реалистичных ситуаций. Многие различия и концепции важно установить, даже если они не будут использоваться в дальнейшем, просто потому, что они фокусируют внимание на деталях и нюансах, которые в основном не изучены. В стране никогда небывалой ядерной войны, где ядерное неверие настолько распространено и парализует воображение даже профессионального аналитика – важные детали возможных сценариев для начала войны, а тем более для ведения войны, остаются в значительной степени неисследованными или даже незамеченными. Вопросы и варианты, связанные с окончанием войны, и вовсе не изучены.

Любая дискуссия, которая проливает свет и дает человеку представление о спектре возможностей и сложностей, кажется полезной – даже если не происходит дальнейшего развития идей, не делаются серьезные выводы и не даются рекомендации.

Важнейшей частью основы для этого обсуждения является создание подходящего словаря. Необходимы точность и ощущение конкретной реальности в обсуждении темы, которая в противном случае кажется весьма абстрактной. Читателю должно быть ясно, что если бы существовал гипотетический мир, в котором действительно произошла серия интенсивных столкновений, то все люди, вовлеченные в эти столкновения, очень быстро разработали бы специализированный словарь по отношению к этому опыту – как для удобства обращения, так и для облегчения развития общего понимания и точного общения. Поэтому я попрошу читателя, по крайней мере для целей этой книги, принять несколько специализированную терминологию, поскольку невозможность использования такого «жаргона» препятствует как развитию самого исследования, так и легкому доступу к его тонкостям и нюансам.

Хотя я счел необходимым ввести специальный словарь, чтобы позволить хотя бы минимальное обсуждение вопросов, я попытался ограничить обсуждение этими различиями и понятиями, которые имеют наибольшее «практическое» применение.

Эта книга, как и моя «О термоядерной войне», является результатом серии лекций или брифингов. Происхождение все еще проявляется в некоторых акцентах и структуре, но это остаточное наследие брифингов, как мне кажется, имеет определенную ценность, поскольку лекционная форма особенно полезна для представления относительно технических и сухих «методологических» вопросов, которые являются предметом книги.

Лекции читались в основном для экспертной военной или гражданской аудитории. Многие члены аудитории имели совершенно иные предубеждения, взгляды и убеждения, чем обычно встречаются в публичных дискуссиях. Хотя члены этих специализированных аудиторий, по моему мнению, в целом гораздо более здраво оценивают большинство вопросов военной политики, чем многие либеральные интеллектуалы, по более широким вопросам, обсуждаемым в этой книге, мои собственные взгляды часто гораздо больше совпадают с общепризнанными либеральными позициями, чем с мнением многих членов моей аудитории. В результате эти лекции были, по сути, «левым» представлением для аудитории, склонной подвергать сомнению многое из того, что было сказано.

В интересах экономии места и сосредоточения внимания на основных моментах и идеях в этой книге намеренно возникает множество вопросов о целесообразности и практической осуществимости. Однако, насколько мне известно, я избежал академического или «схоластического» обсуждения возможностей, которые в реальном мире просто не стоят серьезного внимания. Я понимаю, однако, что многие не согласятся с этим суждением.

Хотя исследования Гудзоновского института, на которых основана эта книга, в качестве основного акцента ставят синтез и интеграцию различных научных областей, технических навыков и практического опыта, эта конкретная публикация намеренно сфокусирована на узком круге вопросов, возникающих в ситуациях эскалации или кризисах. В частности, такие факторы, как технологии и технологические инновации, различные военные возможности, культурные особенности и национальные стили, роль и применение силы в осуществлении изменений в международной системе, основные противоречия, порождающие кризисы и ситуации эскалации, психологические и эмоциональные влияния на людей, которые руководят аппаратом принятия военно-политических решений правительствами, рассматриваются либо отвлеченно, либо не рассматриваются вовсе. В других исследованиях Института всем этим вопросам уделяется серьезное внимание.

Хотя понимание необходимости контроля, осторожности, благоразумия, понимания, сдержанности и рациональности в международных конфликтах широко распространено в Соединенных Штатах и получило особое внимание во время (относительно поверхностных, но все же поучительных) предвыборных дебатов во время избирательной кампании 1964 года, кажется вероятным, что дальнейшее изучение конфликта и кризисной политики может быть серьезно запущено, пока длится разрядка между Востоком и Западом. Есть что-то, что можно сказать за то, чтобы позволить ей упасть, – ведь это часть того, что составляет разрядку.

Глава I
Введение

Эскалация вкратце

Эскалация в том смысле, который используется здесь, является относительно новым словом в английском языке¹.

В типичной ситуации эскалации, скорее всего, будет иметь место «соревнование в принятии риска»², или по крайней мере решимости, и соответствие местных ресурсов в той или иной форме ограниченного конфликта между двумя сторонами.

Обычно любая из сторон может выиграть, увеличив свои усилия каким-либо образом, при условии что другая сторона не сведёт на нет это увеличение, увеличив свои собственные усилия. Более того, во многих ситуациях будет ясно, что если увеличение усилий не будет сведено на нет и, таким образом, приведет к победе, то затраты на увеличение усилий будут незначительными по сравнению с выгодами от победы. Поэтому страх того, что другая сторона может отреагировать, более того, чрезмерно отреагировать, скорее всего, будет сдерживать эскалацию, а не нежелательность или издержки самой эскалации. Именно благодаря этому происходит «соревнование в принятии риска» и решимости.

Существует множество причин, по которым государство может намеренно стремиться к эскалации кризиса. Каждый из критериев, приведенных ниже для оценки степени эскалации, может также быть средством или целью, к которой стремится одна или другая сторона. То есть одна сторона может желать эскалации специально, чтобы пригрозить другой стороне тотальной войной, спровоцировать ее, продемонстрировать решимость или безрассудство и так далее.

Нация может пойти на эскалацию как по благоразумным, так и по принудительным причинам: чтобы предотвратить нечто худшее; чтобы решить проблему, подготовиться к вероятной эскалации с другой стороны и так далее. Страна может эвакуировать свои города просто потому, что хочет защитить свой народ, не задумываясь или даже не сталкиваясь с мыслью о том, что, делая свой народ менее уязвимым, она увеличивает свою переговорную и военную мощь, возможно, до такой степени, что другая сторона может почувствовать давление либо для того, чтобы предпринять какие-то прямые действия, либо для того, чтобы отступить. Иногда причины эскалации, будь то благоразумие или давление, влияют на технику и последствия эскалации, а иногда нет.

Три способа эскалации ограниченного конфликта

Как показано на рис. 1, существует по крайней мере три способа, с помощью которых потенциальный эскалатор может увеличить или угрожать увеличить свои усилия: увеличение интенсивности, расширение зоны или усугубление эскалации. Например, предположим, что происходит некий ограниченный конфликт или «согласованная битва»³.

Наиболее очевидным способом эскалации является количественное увеличение интенсивности конфликта за счет увеличения объема уже выполняемых действий – возможно, использования большего количества техники, применения нового оборудования или нападения на новые цели, такие как логистика противника. Большим интенсивным увеличением, или эскалацией, будет применение ядерного оружия против этих целей. Также может быть увеличена зона конфликта; в частности, путем покушения на что-либо сакральное локального значения. Это может означать такие действия, как «переправа через Ялу», ответные рейды или бомбардировки Северного Вьетнама или преследование по горячим следам, или другие вторжения в сакральные географические районы. Это может представлять собой постоянное расширение зоны конфликта или просто расширение зоны локального сражения. Почти во всех интенсивных конфликтах и кризисах, произошедших после Второй мировой войны, существовали районы, имеющие сакральное значение. Также имело место давление – обычно, как можно предположить, с обеих сторон – с целью нарушения границ таких районов.

Наконец, эскалацию можно вызвать путем провоцирования нового кризиса или конфликта в другом месте, а не на локальной территории. Такая «сложная эскалация»⁴ может состоять из нападения на союзника или клиента главного противника – хотя это также может быть нападение на войска или колонии главного противника, но географически за пределами центрального района.

Составная эскалация также может предусматривать атаки на главные объекты, имеющие сакральную ценность, но в случае таких противников, как Советский Союз и Соединенные Штаты, это была бы эскалация очень высокого уровня. Даже в конфликте, скажем, между Советами и такой мощной страной, как Япония или западноевропейская страна, это будет считаться эскалацией высокого уровня.

Таким образом, при любой эскалации постоянно взаимодействуют два набора основных элементов: политические, дипломатические и военные вопросы, окружающие конкретный конфликт, и уровень насилия и провокаций, на котором он разгорается. Последнее объединяется с теми соображениями, которые возникают в связи с возможностью эскалации на более высокие или более масштабные уровни насилия, включая возможность преднамеренной, спровоцированной или непреднамеренной эскалации конфликта⁵, ведущей непосредственно к центральной войне.

Так же, как в ситуации эскалации есть два основных набора элементов, есть и два основных класса стратегий, которые может использовать каждая сторона. Один класс стратегий использует особенности конкретной «согласованной битвы», которая ведется, чтобы получить преимущество. Другой класс использует риски или угрозу эскалации и выхода из этой согласованной борьбы.

Пользователи второго класса стратегий могут намеренно попытаться избежать угрозы предельного извержения, установив фиксированный предел того, насколько высоко они поднимутся. Этот предел может держаться в секрете, в этом случае одна сторона может подвергнуться некоторому риску полномасштабного упреждающего извержения другой стороной; или он может быть объявлен заранее, с разной степенью торжественности и убедительности.

Стратегии, которые подчеркивают возможность эскалации или извержения, ассоциируются с термином «балансирование на грани войны». (Иногда мы будем говорить об игре в «цыпленка»⁶, когда балансирование носит открыто двусторонний характер.) Они включают стратегии, которые используют риски эскалации, чтобы побудить противника позволить сохранить позицию, которую невозможно удержать только за счет использования местных возможностей и действий. Но на чем бы ни делался акцент, практически в любом шаге любой из сторон сочетается некая смесь обоих классов стратегий.

Таким образом, условия возникновения ситуаций двусторонней эскалации можно резюмировать следующим образом:

1. Любая из сторон обычно может вложить достаточно средств в конкретную битву, чтобы победить, если другая сторона не ответит.

2. Ценность победы обычно достаточно велика, так что любой стороне стоило бы повысить свои обязательства настолько, чтобы выиграть эскалацию, если бы она была уверена, что другая сторона не будет противодействовать повышению.

3. Верхние уровни эскалации опасны и болезненны, и каждая сторона стремится их избежать. Поэтому риски эскалации даже до ограниченных высот, а также до неопределенных высот, и риски прямого «извержения» к всеобщей войне являются основными сдерживающими элементами почти во всех решениях об эскалации или деэскалации – даже когда ожидается, что удастся «одержать верх» на верхних уровнях.

4. Как правило, обе стороны заинтересованы в «системном торге» – в сохранении прецедентов (пороговых значений), которые снижают вероятность эскалации, извержения или других нежелательных долгосрочных последствий.

5. Существует два основных типа стратегий эскалации, которым может следовать каждая сторона:

a. стратегии, основанные на факторах, относящихся к определенным уровням эскалации (согласованное сражение) или конкретной ситуации.

b. стратегии, основанные на манипулировании рисками эскалации или извержения.

6. Как правило, каждая сторона будет стараться не выглядеть в своей тактике крутым математиком или циничным шантажистом и будет подчеркивать инстинктивные, стилистические или родственные аспекты своего поведения (как будет обсуждаться далее).

Таким образом, эскалации – это относительно сложные явления. Их нельзя упорядочить простым способом, однако для некоторых целей мы хотим сделать именно это, даже если это и наносит некоторый ущерб реальности. Очень приблизительно, в любой конкретный момент кризиса или войны, степень эскалации может быть измерена такими вещами, как:

1. Очевидная близость к тотальной войне.

2. Вероятность извержения.

3. Провокация.

4. Прецеденты нарушены.

5. Продемонстрирована целеустремленность (решительность и/или безрассудство).

6. Ущерб нанесен или наносится.

7. Усилия (масштаб, размах или интенсивность насилия).

8. Предполагаемая или предполагаемая угроза.

На практике «измерение» степени эскалации в любой конкретный момент будет зависеть от используемых критериев. Таким образом, нет объективной причины, по которой очевидная близость к тотальной войне (измеряемая народным беспокойством) должна быть очень хорошей мерой объективной вероятности эскалации. Это очевидно верно для несчастных случаев «ни с того ни с сего», и это может быть верно для многих других ситуаций. На самом деле в условиях кризиса беспокойство по поводу возможности извержения может сделать вероятность извержения намного меньше. Также может быть много провокаций без большой вероятности извержения или явной близости к тотальной войне.

В целом приведенные выше критерии измеряют разные вещи, но все они использовались различными авторами в качестве мер эскалации. Со своей стороны мы будем намеренно расплывчаты и обычно не указываем критерии, используемые для определения степени эскалации. Однако в большинстве ситуаций контекст (или соотношение между возможными критериями) будет достаточно ясен, чтобы избежать путаницы.

Забастовка и метафоры «Цыпленка»

Есть две интересные аналогии, или метафоры, которые можно применить к эскалации: забастовка в трудовых спорах и игра в «цыпленка». Ни одна из этих аналогий не является полностью точной, но каждая из них полезна для разъяснения концепции эскалации и передачи представления о нюансах и тактике.

Аналогия с забастовкой действует в основном на нижних уровнях эскалации. В ситуации забастовки работники и руководство угрожают нанести друг другу ущерб, делают это и под давлением продолжения этого ущерба ищут согласия. Обычно предполагается, что события не обострятся до предела (т. е. не вспыхнут): мы не ожидаем, что рабочие умрут от голода или предприятия обанкротятся. В ходе забастовки ожидается, что каждая сторона причинит вред или пригрозит причинить вред, но не «убьет» или даже не нанесет постоянный ущерб другой стороне. Под давлением постоянных угроз причинения вреда предполагается, что будет достигнут некий компромисс, прежде чем будет нанесен постоянный или чрезмерный ущерб. Иногда эти ожидания не оправдываются; предприятие разоряется, или рабочие ищут работу в другом месте. Но такое случается редко. Обычно забастовка разрешается задолго до того, как наступает такой предел.

В этом контексте сразу возникает вопрос: «Зачем проходить через этот дорогой, опасный и неудобный путь разрешения споров? Зачем вообще устраивать забастовку? Почему бы не урегулировать спор?» Ответ очевиден. В отсутствие принудительного или приемлемого судебного разбирательства та сторона, которая больше всего боится забастовки, как правило, получает худший результат. Политика «отсутствия забастовок» – аналогия ненасилия в трудовых спорах. И даже если в течение нескольких лет кажется, что все работает и споры решаются без забастовок, в конце концов может возникнуть ситуация забастовки или серьезная угроза забастовки. Угроза забастовки или локаута всегда присутствует как последнее средство давления для достижения компромисса.

Эскалация имеет одну важную особенность, которой нет в большинстве забастовочных ситуаций, – возможность извержения. В обычной забастовке максимальное наказание, которое рабочие могут применить к руководству, – это лишить его производства на один день за один раз. Максимальное наказание, которое руководство обычно может применить к рабочим, – это отказать им в зарплате на один день за один раз. Поэтому существует естественный предел скорости наказания – несчастный случай или приступ гнева вряд ли заставит одну из сторон перейти грань. Эскалация в международных отношениях – совсем другое дело, поскольку каждая сторона сама решает, с какой скоростью она хочет нанести ущерб другой стороне. Это делает эскалацию несравненно менее стабильной, чем ситуация забастовки. Минута гнева, всплеск эмоций, безобидный на первый взгляд просчет или случайность, или «неправильное» решение могут иметь катастрофические последствия.

Другая полезная (хотя и сбивающая с толку) аналогия, которая выдвигает этот аспект на передний план, – это «цыпленок». Хотя это очень популярная метафора, особенно среди групп мира, аналогия с этой игрой сильно упрощает международные конфликты. В «цыпленка» играют два водителя на дороге с белой линией посередине. Оба автомобиля пересекают белую линию и едут навстречу друг другу на максимальной скорости. Первый водитель, у которого сдадут нервы и он свернет на свою полосу, становится «цыпленком» – объектом презрения. В эту игру играют подростки ради престижа, ради девушек, ради лидерства в банде и ради безопасности (т. е. чтобы предотвратить другие вызовы и столкновения).

Эскалация гораздо сложнее, чем эта игра. Тем не менее игра представляет собой полезную аналогию, поскольку она иллюстрирует некоторые аспекты международных отношений, которые важны и должны быть подчеркнуты, например симметричный характер многих ситуаций эскалации.

Одна из причин, по которой люди не любят использовать аналогию с «цыпленком», заключается в том, что она подчеркивает тот факт, что две стороны могут действовать одинаково. Мне кажется, что некоторые, кто возражает против такого обозначения, хотят ограниченно играть в «цыпленка», но не любят признавать, что именно это они и делают. Я считаю, что разумно обозначать тактику, а кроме того, считаю, что в нынешних условиях нам, возможно, придется быть готовыми играть в международную версию этой игры, нравится нам это или нет.

Из вышесказанного понятно, почему многие люди хотели бы вести международные отношения так, как подросток играет в «цыпленка». Они считают, что если наши лица, принимающие решения, смогут лишь создать видимость того, что они пьяны, слепы и без руля, то они «выиграют» в переговорах с Советами по важнейшим вопросам. Я не считаю такую политику полезной или ответственной. Мы можем быть готовы пойти на определенный риск, и мы можем не хотеть тактически подстраховывать себя, представляясь абсолютно трезвыми, ясно видящими и полностью контролирующими себя, но мы явно выиграем, если будем иметь разумную степень трезвости, разумную степень ясного видения и разумную степень самоконтроля. Советы, скорее всего, будут проводить аналогичную политику.

Но эскалация часто имеет решающее сходство с игрой в «цыпленка»: одна сторона должна создать у другой стороны впечатление, что противник должен уступить или по крайней мере согласиться на разумный компромисс, и при этом обе стороны пытаются донести эту мысль до противника.

Забастовка и игра в «цыпленка» проливают свет на концепцию эскалации. Но почти любая аналогия может ввести в заблуждение, и эти случаи не являются исключением. Поэтому, хотя мы будем использовать обе аналогии, мы должны рассмотреть некоторые моменты, в которых эти аналогии разрушаются.

В случае забастовки в трудовых спорах обе стороны, скорее всего, признают свою абсолютную необходимость друг в друге, и эта базовая общность интересов будет доминировать в переговорах. Одна сторона не будет пытаться устранить другую. Фактически никакая стратегия, предусматривающая большую вероятность причинения тяжкого вреда другой стороне, скорее всего, не будет приемлемой. Таким образом, хотя позже мы отметим, что «родственные» соображения могут играть важную роль в ситуациях эскалации, аналогия с забастовкой, вероятно, преувеличивает общее ощущение общности интересов в международном конфликте.

В аналогии с «цыпленком» сложность прямо противоположная. Здесь нет никаких уступок и переговоров. Здесь нет естественных пауз или остановок, или даже частичных повреждений – только тотальные столкновения. Что еще более важно, главной целью игры является полное унижение противника. Не может быть никакой возможности компромисса или сохранения лица.

В международных отношениях эскалация используется для облегчения переговоров или оказания давления на одну или обе стороны с целью урегулирования спора без войны. Если бы одна из сторон хотела войны, она бы просто вступила в войну и не утруждала себя переговорами. По этой причине распространенное замечание о том, что «ни одна из сторон не хочет войны», не является особенно поразительным, хотя его часто произносят с видом истины. Ни одна из сторон не желает отступать именно потому, что верит или надеется, что сможет достичь своих целей без войны. Она может быть готова пойти на определенный риск войны для достижения своей цели, но она чувствует, что другая сторона отступит или пойдет на компромисс, прежде чем риск станет очень большим.

«Цыпленок» был бы лучшей аналогией эскалации, если бы в него играли две машины, стартующие на неизвестном расстоянии друг от друга, движущиеся навстречу друг другу с неизвестной скоростью и по дорогам с несколькими развилками, так что противоборствующие стороны не уверены, что они вообще находятся на одной дороге. Оба водителя должны раздавать и получать угрозы и обещания, приближаясь друг к другу, а слезные матери и суровые отцы должны стоять на обочинах дорог, призывая, соответственно, к осторожности и мужественности.

Есть еще один фактор, которым эскалация отличается от этих аналогий. В ситуациях эскалации обе стороны понимают, что, скорее всего, им придется играть неоднократно. Поэтому (как обсуждается ниже) важен «системный торг». Ни одна из сторон не желает получить преимущество ценой создания психологической или политической ситуации, которая сделает вероятным извержение при следующей игре. Действительно, обе стороны могут стремиться к выработке приемлемых методов ведения игры или к принятию общих правил, воплощающих некоторые принципы равенства или справедливости. На самом деле обе стороны могут быть настолько заинтересованы в принятии таких правил процедуры или правил вынесения решений, что любая из них может быть готова проиграть конкретный вопрос просто потому, что попытка выиграть этот вопрос создаст прецедент, который снизит применимость основных правил.

В любом случае, равновесие страха, вероятно, будет работать достаточно хорошо, чтобы вызвать определенную степень сдержанности и благоразумного поведения с каждой стороны. Именно потому, что обе стороны признают, что стратегии сдерживания нестабильны, они, скорее всего, воздержатся от слишком частых или слишком интенсивных проверок стабильности ситуации и будут избегать такого поведения, которое может спровоцировать неосторожный ответ другой стороны. Обе стороны будут понимать, что стратегия сдерживания требует поддержки прецедентов и зависит от широко понимаемых и соблюдаемых пороговых значений, если мы хотим, чтобы она была надежной в течение какого-либо периода времени.

Кто-то все еще может спросить, почему мы вообще торгуемся. Почему бы нам не решить эти вопросы сейчас, не подвергая себя такому большому риску? К сожалению, в этом отношении ситуация во многом напоминает аналогию с «цыпленком» и забастовкой. В принципе, нет причин, по которым производители и рабочие не могли бы прийти к соглашению без угрозы или большого взаимного вреда забастовки. Но, к сожалению, если одна из сторон отчаянно желает заключить соглашение без ущерба или риска ущерба, она, скорее всего, получит очень плохую сделку. На самом деле если одна из сторон делает это неоднократно, возможно, что обе стороны понесут ущерб: производитель может обанкротиться из-за постоянных уступок, или рабочие могут получать настолько низкую зарплату, что будут вынуждены уйти из отрасли. Аналогией эскалации может быть жесткая или отчаянная реакция одной или другой стороны после неоднократных уступок, даже если они были сделаны в надежде на примирение. В отсутствие общепринятых или обязательных мирных методов разрешения спора обе стороны должны быть готовы либо к эскалации, либо к навязанным им урегулированиям.

Таким образом, даже если страна не готова идти на большой риск для достижения позитивных национальных целей и задач, она может быть готова идти на большой риск, чтобы предотвратить катастрофы или дорогостоящие навязанные поселения. В целом сообществу легче договориться о том, против чего оно выступает, даже если оно не может договориться о том, за что оно выступает. Но нам нужны другие альтернативы, кроме тотальной спазматической войны или мира любой ценой – т. е. войны или капитуляции.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы видим, что вероятность того, что война в конечном итоге произойдет из-за того, что стороны заигрались в «цыпленка», может быть очень высокой. В частности, в любой длительный период мира может наблюдаться тенденция к тому, что правительства становятся более непримиримыми, поскольку мысль о войне исключается из представлений о реальном. Это может произойти, особенно если есть опыт, когда те, кто твердо стоял на своем, добивались хороших результатов, в то время как те, кто был «благоразумен», казалось, добивались плохих результатов. Через некоторое время гипотетическая опасность войны может показаться менее реальной, чем осязаемые выигрыши и престиж, которые выигрываются и теряются. Может оказаться, что правительства только после провала мира узнают, что невозможно твердо стоять на несовместимых позициях. Сегодня есть основания надеяться, что мы можем уменьшить опасность игры в «цыпленка», если тщательно продумаем, как могут начаться войны и как они могут вестись. Таким образом, мы серьезно изучаем эскалацию. Но эскалация, очевидно, опасна. Если не будут приняты действенные меры для эффективного разрешения конфликтов, кто-то может слишком часто играть в международный аналог этой игры. Полагаться даже на медленную, пошаговую эскалацию в международных кризисах – опасная стратегия.

Ни одна страна не хочет играть в «цыпленка» в том же духе, в каком играют в нее подростки. Одна из главных альтернатив – наличие достаточных возможностей на более низких уровнях эскалации, чтобы у противника не было соблазна играть даже в ограниченную игру в «цыпленка». Нельзя давать одной стороне повод полагать, что она может превзойти другую в эскалации на низком уровне, поскольку это может склонить ее к риску такой эскалации в уверенности, что другая сторона капитулирует перед более высокой эскалацией. И действительно, альтернативой наличию значительных возможностей для низкоуровневой эскалации являются достаточно убедительные угрозы перейти к более высоким уровням. Однако существует искушение слишком сильно полагаться на эту тактику, и, возможно, нелишним будет напомнить себе, что при борьбе с насилием в Соединенных Штатах существует тенденция занимать твердую моральную позицию, а затем, поскольку мы определили проблему как моральную, выступать с чрезмерными угрозами и идти на чрезмерный риск.

Именно из-за этой тенденции я так прямо говорю об использовании угроз эскалации как об игре или намерении играть в геополитическую версию «цыпленка». В той мере, в какой мы настроены серьезно (или наш блеф создает видимость серьезных намерений), нам придется столкнуться с последствиями нахождения на лестнице эскалации. А когда человек соревнуется, он рискует. Если человек рискует, ему может не повезти, и он проиграет. Возможно, в одностороннем или двустороннем порядке нам следует договориться не играть в «цыпленка». Это можно поощрять (как обсуждается ниже) путем усиления инструментальных, инстинктивных или родственных ограничений против извержения, превращая таким образом эскалацию в нечто большее, чем забастовка, и уменьшая роль угроз эскалации в разрешении международных споров. Но, вероятно, существуют пределы того, как далеко мы можем зайти в этом направлении.

Источники контроля и сотрудничества в международном обществе

В этой книге речь идет в основном о «политическом» применении силы, хотя мы также рассмотрим военное использование политических методов. Потенциальное, а также фактическое применение силы как в мирное, так и в военное время может осуществляться в целях обороны, отрицания, наказания, уничтожения, предупреждения, торга, штрафа, сдерживания и так далее. Мы рассмотрим все эти возможности, уделяя основное внимание угрозе, или реальности силы или принуждения как фактору переговоров.

Таким образом, я буду рассматривать международный порядок с довольно специализированной и технической точки зрения. Такой фокус приведет к тому, что мое рассмотрение международного порядка будет иметь много искажений и предубеждений, поскольку факторы, регулирующие международное поведение, помимо силы, принуждения и угрозы, будут упущены.

Например, мы можем выделить следующие аспекты национального поведения при попытке изучить поведение стран в конфликте: (1) договорное, (2) принудительное, (3) инстинктивное, (4) стилистическое и (5) родственное. Для целей данной книги мы можем рассматривать их как грубые, пересекающиеся категории или как различные аспекты единого целого. Было бы слишком амбициозно пытаться дать здесь такое глубокое и четкое определение вышеупомянутых терминов, чтобы разрешить все концептуальные и семантические трудности, но краткое обсуждение будет уместным и полезным.

Первые два аспекта, договорной и принудительный, подразумевают инструментальные мотивы – узкие соображения прибыли и убытков. Контракт, конечно, подразумевает обмен обещаниями и выгодами по принципу «услуга за услугу». Отношения принуждения также можно рассматривать как обмен «услуга за услугу», но теперь это обмен угрозами и наказаниями. Угрозу можно рассматривать как негативное обещание: «Если ты не сделаешь то-то и то-то, я обещаю причинить тебе боль; или если ты не сделаешь то-то и то-то, я обещаю не причинять тебе боль». Для наших целей лучше разделить инструментальные мотивы и обмены на более или менее искусственно разграниченные области договорных и принудительных сделок.

Договорная концепция особенно соответствует американским и англосаксонским традициям гражданского права, общественной жизни и бизнеса. «Услуга за услугу» – это вполне разумная основа, на которой можно вести дела, если нет особых причин поступать иначе. Хотя американцы склонны считать, что полезно и важно иметь дружеские личные отношения между потенциальными контрагентами, они признают, что нет абсолютной необходимости в таких особых отношениях. В американской культуре даже два очень враждебно настроенных человека могут прийти к взаимопониманию.

Взаимовыгодное соглашение – такое, в котором стороны достигли адекватного компромисса, со всеми плюсами и минусами – и все же остаются враждебными после его заключения. Действительно, многие западные подходы к контролю над вооружениями, в которых политические аспекты отходят на второй план, а основное внимание уделяется техническим вопросам, преследуют строго договорную точку зрения, которая может быть не столь практичной, как кажется, поскольку такие договоры так трудно заключать⁷. Если обе стороны относительно враждебны или подозрительны, преимущества и недостатки уравновесить гораздо сложнее.

Принудительный торг – это негативный аспект того же континуума, поскольку, как мы уже отмечали, он включает угрозы и насилие. В нем используется отговаривание в противовес убеждению, кнут в противовес прянику.

Большинство американцев не совсем спокойно относятся к концепции «спокойных», или деловых, переговоров в атмосфере некоторой степени физической угрозы или принуждения. По большей части они сознательно не отводят силе никакой рациональной или разумной роли в «обычных» переговорах. В недавнем прошлом (за исключением случаев «справедливых» революций) мы склонялись к мнению, что инициатор применения силы является преступником, больным или невменяемым человеком. Поэтому мы склонны считать, что тот, кто применяет силу, является не только нашим врагом, но и врагом человечества – преступником, который заслуживает уничтожения, тюремного заключения или медицинского ограничения и лечения. «Крестовый поход» и даже первоначальный пацифизм более естественны для американцев, чем та холодная, сдержанная и умеренная готовность угрожать силой или применять ее, которая будет предложена в этой книге.

Обычное американское отношение к силе несколько наивно. Сила – это постоянный элемент человеческого общества, используемый хорошими, плохими и равнодушными нациями и людьми. Она использовалась как рационально, так и иррационально, как мудро, так и глупо, как умеренно, так и экстравагантно, как добродетельно, так и злонамеренно. Даже если мы неразумно или даже безнравственно вводим применение силы, принуждения, насилия и угроз, вполне возможно, что в дальнейшем мы будем использовать эти вещи разумно. По крайней мере применение силы не является по умолчанию варварским, неразумным или безрассудным действием.

Таким образом, существуют два традиционных американских предубеждения: нежелание инициировать использование умеренных уровней силы для достижения ограниченных целей и слишком большая готовность, после принятия обязательств, использовать несоразмерную и неконтролируемую силу. Оба этих предубеждения потенциально опасны, и их следует избегать. Они могут иметь самые серьезные последствия, если мы не будем сознательно и целенаправленно думать о том, каким образом насилие может иметь место и при этом оставаться относительно ограниченным.

Остальные три аспекта международного конфликта в нашем списке – инстинктивный, стилистический и родственный, – особенно первые два, можно рассматривать как культурные факторы. Я буду использовать слово «инстинктивный»⁸ для обозначения предписывающего поведения в несколько более широком смысле, чем обычно.

В то время как инструментальное поведение можно рассматривать как расчетливое действие, совершенное для получения доступа к ценностям (которые могут контролироваться или не контролироваться оппонентом либо партнером в конфликтах и переговорах), инстинктивное поведение можно рассматривать как «достойное» или корректное поведение между партнерами либо оппонентами, которые действуют в соответствии с «правилами игры», какими бы ни были их инструментальные или эмоциональные мотивы.

Возможно, я растягиваю слово «инстинктивный», чтобы охватить им почти все поведение, в котором такие факторы, как обычай, прецедент, чувство справедливости, религиозные предписания и кодексы поведения, благородства или рыцарства, сильно влияют на поступки, но никакое другое слово не кажется столь же подходящим. Многое в поведении регулируется такими нормативными влияниями и идеалами, даже среди самых циничных или развращенных людей.

Таким образом, особенно когда оппоненты или партнеры принадлежат к одной культуре или уважают общие культурные ценности, даже если они являются представителями совершенно разных обществ, наличие этих общих связей и ценностей может сделать возможным проведение конфликтов и переговоров как «соревнования» или «игры» (т. е. по более или менее абсолютным правилам). Из-за общего уважения к ценностям, которые ни одна из сторон не может контролировать, обе стороны принимают сдержанность и регулирование. Эти ценности (обычаи, мораль, законы, кодексы чести и т. д.) способны преодолеть любые конфликты, какими бы отчаянными и ожесточенными они ни были.

Время от времени, конечно, правила могут нарушаться. Но, как это ни парадоксально, оба оппонента могут иметь инструментальные причины для сохранения инстинктивных ограничений и, скорее всего, осознают, что если обычаи, законы и кодексы будут нарушаться слишком часто, система исчезнет. Таким образом, даже если они не готовы слепо подчиняться правилам, если они ценят систему, это инструментальное усиление инстинктивной мотивации может значительно укрепить силу и надежность кодекса. В любом случае, обе стороны, скорее всего, будут готовы принять большие бедствия или потерять большие возможности для получения выгоды, чем нарушить или подвергнуть риску определенные системы или кодексы. Поэтому то, что иногда называют «системным торгом», содержит как инструментальные, так и инстинктивные соображения.

«Системный торг» используется здесь как общее выражение для ситуаций, в которых всем или почти всем членам системы было бы лучше, если бы каждый индивидуум соблюдал определенные правила. Характерной особенностью таких ситуаций является то, что хотя всем членам системы было бы хуже, если бы правила нарушались в целом, отдельные члены системы могут получить большие индивидуальные преимущества, нарушая их, при условии что это не будет сделано слишком большим количеством других членов системы. То есть, с точки зрения некоего «А», который делает чисто эгоистические расчеты, ситуации обычно предпочтительны в следующем порядке:

1. «А» мошенничает, но никто другой не побуждается к обману его примером.

2. Пример мошенника побуждает к обману лишь очень немногих.

3. Никто не обманывает.

4. Другие мошенничают, но если бы «А» присоединился к ним, то этот конкретный прецедент поставил бы под угрозу стабильность системы, поэтому «А» играет честно.

5. Все мошенничают.

6. Все мошенничают, кроме «А».

В определенном смысле все человеческие общества содержат элементы таких систем и заинтересованы в том, чтобы желательные правила и стандарты соблюдались в целом. Различные общества достигли адекватной степени соответствия, единства и дисциплины благодаря различным комбинациям всех пяти перечисленных нами мотивов. Но почти неизменно существует значительная доля родственного, инстинктивного и стилистического влияния даже в тех обществах, где основной акцент делается на инструментальных мотивах – договорном и принудительном поведении – и наоборот.

Таким образом, в достижении и поддержании любых системных переговоров обычно присутствует смесь инстинктивных, родственных и инструментальных соображений. В частности, крупные государства, заинтересованные в сохранении статус-кво, могут счесть инструментально полезной попытку сохранить и расширить инстинктивные ограничения.

К сожалению, какими бы священными или ценными ни были инстинктивные правила, нельзя рассчитывать на то, что они будут соблюдаться всегда и всеми странами. Поэтому большая страна, поддерживающая статус-кво, может наряду с заинтересованностью в «консервативном» поведении быть обеспокоена возможностью принятия катастрофических односторонних препятствий. Она может и, возможно, должна быть готова жить с некоторым обманом, но также может считать необходимым быть готовой в какой-то степени изменить свои собственные нормы, даже если такая готовность может сама по себе ослабить эти нормы, несмотря на отсутствие «провокации».

Помимо правил, соблюдаемых в качестве моральных предписаний, существуют правила, традиции или модели поведения, которым следуют просто потому, что они кажутся уместными или правильными либо удовлетворяют в различных отношениях, но которые не имеют за собой моральной силы. Мы будем называть эти модели поведения «стилистическими». Они связаны или являются частью того, что иногда рассматривается как культура, национальный характер, национальный стиль и т. п.

Такие стилистические вопросы могут быть важными. На протяжении всей истории мудрые люди пытались «узнать» себя и своих врагов (при этом термин «узнать» относился как к стилю и личностным характеристикам, так и к снаряжению и возможностям). Раннее руководство по этому вопросу, которое очень хорошо иллюстрирует то, что мы подразумеваем под словом «стиль», было подготовлено императором Византии Львом в десятом веке. В этом руководстве обсуждались стиль и возможности различных врагов Византийской империи. К. Оман цитирует оценку Львом франков, западноевропейских противников Византии:

Франк считает, что отступление при любых обстоятельствах должно быть бесчестным, поэтому он будет сражаться всегда, когда вы решите предложить ему бой. Этого нельзя делать, пока вы не обеспечите себе все возможные преимущества, поскольку его кавалерия с длинными копьями и большими щитами наступает с огромной скоростью. Вы должны справиться с ним, затягивая кампанию, и по возможности отвести его на холмы, где его кавалерия менее эффективна, чем на равнине. После нескольких недель без больших сражений его войска, очень восприимчивые к усталости и изнеможению, устанут от войны и разойдутся по домам в большом количестве.

Вы увидите, что он совершенно беспечен в отношении аванпостов и разведки, так что вы сможете легко отрезать отходящие отряды его людей и напасть на его лагерь с выгодой для себя. Поскольку его войска не связаны дисциплиной, а только родственными узами или присягой, они впадают в смятение после выполнения задания; поэтому вы можете имитировать бегство, а затем повернуть на них, когда вы обнаружите их в полном беспорядке. В целом, однако, легче и дешевле измотать франкское войско стычками и затяжными операциями, чем пытаться уничтожить его одним ударом.

Отчасти первый абзац по крайней мере все еще остается оценкой западного (европейского и американского) стиля войны. Интересно также отметить, что Оман сказал о византийском стиле:

Одним из самых поразительных моментов является полное отличие его тона от современных чувств в остальном христианстве. В Византии нет ни искры рыцарства, хотя профессиональная гордость проявляется в изобилии. Мужество рассматривается как одно из условий, необходимых для достижения успеха, а не как единственная и главная добродетель воина. Лев считает кампанию, успешно завершенную без большого сражения, самым дешевым и удовлетворительным завершением войны. Он не уважает воинственный пыл, который заставляет людей с готовностью бросаться в бой; для него это скорее характеристика невежественного варвара и атрибут, фатальный для любого, кто претендует на полководческие способности.

Он проявляет сильное пристрастие к стратагемам, засадам и имитации отступления. Тот, кто сражается, не обеспечив предварительно все преимущества своей стороне, вызывает у него глубочайшее презрение. С некой интеллектуальной гордостью он дает указания о том, как посылать к врагу парламентеров без какой-либо реальной цели, кроме разведывания численности и эффективности его сил. Он дает, как самый обычный и моральный совет, намек на то, что побежденный генерал часто может найти время для отступления, послав эмиссара, чтобы предложить вражескому командиру капитуляцию (которую он не намерен выполнять). Он не прочь применить старую как мир уловку – направить предательские письма подчиненным офицерам вражеской армии и сделать так, чтобы они попали в руки главнокомандующего, дабы вызвать у него подозрения в отношении своих лейтенантов. Подобные схемы являются «византийскими» в худшем смысле этого слова, но их характер не должен позволить ослепить нас к реальным и чрезвычайным достоинствам стратегической системы, в которую они были вставлены. Военное искусство, как его понимали в Константинополе в десятом веке, было единственной схемой истинного научного достоинства, существовавшей в мире, и оставалось непревзойденным до шестнадцатого века.

Я должен добавить, пусть и неохотно, что эти строки наводят меня на мысль об определенной эмпатии, или идентичности, между этими древними византийцами и современным системным аналитиком, даже если значительная часть византийской философии должна быть отвергнута. В частности, византийское отношение к профессионализму без героики кажется далеко и далеко не самой разумной позицией, которую можно принять во второй половине двадцатого века.

Последняя мотивационная категория, родственная, включает в себя как инструментальные, так и культурные аспекты. Она возникает, когда между участниками переговоров или соперниками существует чувство любви, доброй воли, общности, общей судьбы или базовых общих интересов и целей.

Родственный контекст является нормальным и комфортным для американцев. Такие соображения играют большую роль в американских политических взглядах и даже в расчетах национальных интересов. Действительно, родственные соображения обычно присутствуют в любых переговорах между странами, даже с очень разными национальными характеристиками. Сегодня они, похоже, приобретают все большую роль в международных отношениях. Например, сегодня широко распространено понимание того, что богатые и более развитые страны обязаны помогать более бедным и менее развитым и, в меньшей степени, что сильные должны защищать и оберегать слабых.

Самое главное, что существует широко распространенный консенсус о необходимости контроля над силой и оружием массового уничтожения. В поразительной степени «гонка вооружений» была представлена как общий враг, который способствует развитию чувства общности среди тех, кто находится под угрозой.

Эти пять терминов – договорной, принудительный, инстинктивный, стилистический и родственный – могут быть использованы для описания как целей, так и тактики. Вместо того чтобы характеризовать отдельные и различные категории, они описывают различные элементы, которые можно по-разному сочетать. Хотя они не поддаются резкому и четкому разграничению, их все же удобно использовать.

Кто, кого и почему

При более полном обсуждении роли силы в международных делах мы склонны задать вопрос, подобный следующему:… Кто сдерживает, влияет, принуждает или блокирует кого от каких действий (альтернатив), какими угрозами и противодействиями в каких ситуациях, перед лицом каких угроз и противодействий? … И почему он это делает? Это парафраз комментария Раймонда Арона, который пытался проиллюстрировать богатство и сложность концепции сдерживания⁹. Многоточия намеренно поставлены, чтобы показать, что до, во время и после рассматриваемого времени происходит множество других событий. Только изучив все эти аспекты, можно объяснить многие реальные ситуации. Например, можно рассмотреть несколько недавних ситуаций, в которых одна из сторон имела явное военное превосходство над своим противником, но по различным политическим или другим причинам не использовала, не могла или не хотела использовать свое военное превосходство для навязывания своей воли, хотя узкий расчет соотношения сил ясно показывал, что сделать это было в ее силах.

Из приведенных ниже примеров должно быть ясно, что простое военное превосходство не обязательно обеспечит «эскалационное доминирование». Эскалационное доминирование – это сложная концепция, в которой военные расчеты являются лишь одним из элементов. Другими элементами являются уверенность, мораль, приверженность, решимость, внутренняя дисциплина и т. д. как самих сторон, так и их союзников. Это не означает, что чистые расчеты силовых возможностей и абстрактная тактика эскалации могут не определять результат данной ситуации или что в другое время, хотя они могут быть не столь важны, как конкретные и «характерологические» аспекты конфликта, они тем не менее могут не влиять на ситуацию очень важными способами.

Некоторые примеры важности «Кто», «Кого» и «Как»

Советский Союз, безусловно, обладает сегодня военной мощью, чтобы одолеть Албанию, государство, чье неповиновение стало серьезным позором для советской политики. Советский Союз также имеет военное превосходство над Китаем. У Соединенных Штатов есть возможность вторгнуться на Кубу и свергнуть правительство Кастро. Советский Союз обладал достаточной силой, чтобы вторгнуться в Югославию и свергнуть Тито в 1948 году, когда тот отступил от политики Коминформа. В 1945 году Советский Союз имел возможность аннексировать всю Финляндию, что он уже пытался сделать после революции 1917 года и во время «зимней войны» 1939–1940 годов. Советы также имели право вторгнуться в Польшу в 1956 году в ответ на неповиновение.

Британская и французская Суэцкая экспедиция 1956 года в сочетании с израильским вторжением на Синайский полуостров обладала потенциальной мощью для захвата Суэцкого канала и оккупации Каира, и в то время было достаточно ясно, что Советский Союз, несмотря на сделанные им весьма квалифицированные предупреждения, не стал бы эффективно осуществлять военное вмешательство на стороне египтян. Во всех колониальных конфликтах, имевших место за полтора десятилетия после Второй мировой войны, едва ли был один, в котором колониальная держава не обладала физической силой или по крайней мере потенциальной физической силой, чтобы подавить на неопределенное время националистическое движение или восстание.

Наконец, у Соединенных Штатов была возможность изгнать китайские войска из Кореи в 1953 году. Они могли вторгнуться в Ирак в 1958 году, чтобы восстановить прозападное правительство, которое было свергнуто в результате революции, поддержанной коммунистами. Сегодня у них есть возможность завоевать Северный Вьетнам.

Ни в одном из этих случаев – и это далеко не единственные случаи, которые можно упомянуть, – доминирующая в военном отношении держава не действовала, основываясь только на своих военных возможностях, хотя в каждом случае она сталкивалась с угрозой или вызовом значительного характера.

Эти государства не могли использовать свое физическое превосходство для достижения эскалационного доминирования; их сдерживали такие запреты, как страх непропорциональных затрат или чрезмерного вовлечения, особенно страх вовлечения великих держав или дальнейшей эскалации, моральные (или инстинктивные) соображения и так далее. Очевидно, что существует множество случаев, в которых анализ «кто-кого-почему» и анализ «ситуация-альтернатива» не могут быть полностью изолированы даже при узко техническом обсуждении возможностей эскалации, и тем более при обсуждении, сосредоточенном на ограничениях и порогах, присущих любой ситуации эскалации.

Любой анализ, который пытается рассматривать вопросы «кто-кого-как» и «ситуация-альтернатива» так же серьезно или так же серьезно, как действия, угрозы, противодействия и ответные угрозы (и ответные противодействия), конечно, будет очень сложным. Кажущаяся искусственность и абстрактность этой книги во многом объясняется тем, что я буду стремиться игнорировать или ослаблять акцент на аспектах «кто-кого-почему», рассматривать лишь кратко ситуации и альтернативы, а основное внимание уделять действиям, угрозам и противодействию. В результате некоторые соображения и возможности будут выглядеть немотивированными и нереалистичными, но это неизбежно в относительно техническом документе, цель которого – привлечь внимание к некоторым менее обсуждаемым аспектам применения силы и принуждения. И хотя я постараюсь избежать обсуждения «академических», логичных, но нереалистичных возможностей, я буду склоняться к обсуждению возможностей как возможностей, не уделяя полного внимания их достоверности или вероятности.

Таким образом, во многих случаях я попрошу читателя не верить, пока я рассказываю об этих возможностях, и после того как он рассмотрит диапазон вещей, которые могут произойти (диапазон гораздо больше, чем то, что уже произошло или о чем обычно думают), оценить важность осознания этих возможностей и принять собственное решение относительно их вероятности. Я пытаюсь сосредоточиться на относительно общих принципах, более или менее верных для всех взаимодействий эскалации и переговоров, в которых присутствует страх перед дальнейшей эскалацией и желание не создавать нежелательных прецедентов или ослабить желательные ограничения.

Давайте рассмотрим два примера – исторический из Второй мировой войны и типичный искусственный сценарий, в котором хорошо показано взаимодействие между факторами «кто-кого-почему» и «более объективными» факторами, – а затем я перейду к абстрактным и общим соображениям.

Пример сдержанности и переговоров в тотальной войне
(Вторая мировая война)

Вторая мировая война обычно рассматривается как практически тотальный конфликт. Хотя обычно помнят, что отравляющий газ и бактериологическое оружие не применялись, эти ограничения на максимальное использование разрушительных возможностей воюющих сторон обычно приводятся как большие исключения из общего правила войны. Относительно мало внимания уделяется ограничениям на использование обычных фугасных и зажигательных бомб при воздушных бомбардировках в Европе, ограничениям, которые оставались в силе в течение довольно длительного времени после начала войны. На самом деле война была во многом ограничена, и в ее ходе происходило много неявных и некоторых явных торгов и переговоров. Ограничения существовали, несмотря на то что обе стороны намеревались направить на эти цели все возможные ресурсы.

Рассматривая этот пример ограничений и переговоров во время Второй мировой войны, я буду в значительной степени опираться на статью Джорджа Квестера «Bargaining and Bombing During World War II in Europe», World Politics, April, 1963. До войны как минимум французы и британцы придерживались теории «нокаутирующего удара» воздушной мощью, согласно которой бомбардировки могут быстро и решительно вывести страну из войны. Г-н Квестер описывает период с сентября 1939 года по май 1940 года, или так называемую «странную войну»:

Несмотря на многие мрачные предвоенные прогнозы о тотальном конфликте, не оставляющем убежища гражданскому населению, несмотря на наличие немецких сил, насчитывающих более 1100 бомбардировочных самолетов, и англо-французских сил, насчитывающих около 1000 самолетов, в начале Второй мировой войны не было совершено ни одного бомбардировочного налета на населенные пункты Германии, Великобритании или Франции.

В первый день войны, 1 сентября 1939 года, президент Рузвельт обратился к воюющим державам с призывом ограничить воздушную войну строго военными целями. О формальном согласии 2 сентября объявили союзники, а 18 сентября – правительство Германии. Тем не менее все свидетельства указывают на то, что соответствующие приказы были отданы ВВС обоих сторон еще до рассмотрения этого призыва¹⁰.

Во время сентябрьской кампании Германии в Польше люфтваффе использовались в основном для непосредственной поддержки армейских частей или для атак на взлетно-посадочные полосы польских ВВС. В первую неделю войны была проведена серия налетов на саму Варшаву, а затем еще раз во время последней осады города, но во время первых налетов всем экипажам был отдан приказ тщательно прицеливаться в мосты и коммуникационные объекты, а бомбардировки во время последней осады немцы объяснили как тесную тактическую поддержку сопротивляющихся позиций противника.

Каковы бы ни были последствия польской кампании, немецкие операции на Западе ограничивались разведывательными полетами, постановкой мин и атаками на прибрежное судоходство. Приказы люфтваффе в этот ранний период были настолько строгими, что исключали практически любые атаки, которые могли привести к падению бомб на британскую или французскую землю. Союзные бомбардировщики, ограниченные аналогичным образом, проводили только разведывательные миссии, несколько листовочных рейдов и несколько атак на корабли и базы немецкого флота. Даже налеты на береговые базы ВМС обеих сторон были ограничены целями, хорошо изолированными от населенных пунктов.

Немецкое вторжение в Норвегию в апреле 1940 года привело к использованию в этой стране обеих бомбардировочных сил, опять же в тактической роли. Однако воздушная война на Западе не расширялась до вторжения в Нидердланды 10 мая, более чем через восемь месяцев после начала войны.

Таким образом, в течение первых восьми месяцев табу на бомбардировки распространялось не только на столицы – Берлин, Лондон и Париж, но и на все остальные населенные пункты трех стран, как бы близко они ни находились к военным или промышленным объектам…

Наступательные атаки союзников не обещали спасти Лондон и Париж, оборонительные меры, казалось, могли помочь этим городам лишь в незначительной степени, а удержание немецких населенных пунктов в качестве неприкосновенных заложников представлялось единственным возможным средством их спасения. [подчеркивание мое – Г.К.] Поэтому британское и французское правительства считали, что выгоды от сдержанности, избежание ужасных разрушений их городов, перевешивают издержки, упущенные возможности стратегического ослабления Германии; отмена этого варианта должна была произойти только в мае 1940 года.

С другой стороны, решение Германии сдерживать люфтваффе в 1939 году было продиктовано расчетами, совершенно отличными от расчетов Чемберлена и Даладье…

Тем не менее Гитлер очень хотел избежать любых бомбардировок Германии, но не из-за страха перед полным крахом, предусмотренным в Лондоне и Париже, а из-за личного желания избавить Германию от всех возможных трудностей военного времени, а также из-за страха, что энтузиазм немецкого народа по отношению к его режиму может не выдержать суровых условий войны…

В первые восемь месяцев («странная война») главные сакральные объекты обеих сторон почти скрупулезно оставались в неприкосновенности. (Технически рейды на изолированные береговые базы ВМС действительно посягали на главные объекты, имеющие сакральное значение – если бы они проводились с применением ядерного оружия или даже были бы очень крупными обычными рейдами, мы бы сегодня сказали, что сакральность была нарушена «залпом с ограниченным сокращением сил» или «ограниченной показательной центральной атакой», но фактические рейды были настолько малы и тактически ориентированы, что такие объекты можно считать по существу неприкосновенными). Тактические операции люфтваффе в Польской и Норвежской кампаниях были проведены таким образом, чтобы избежать сопутствующего ущерба гражданскому населению, насколько это было практически возможно.

Война разгорелась 10 июня 1940 года с вторжением в Нидерланды, а 15 июня немцы разрушили значительную часть Роттердама. Немецкое правительство утверждало, что это была оправданная атака на военные цели в обороняемом городе (и, таким образом, не представляла собой изменения в политике воздушных войн). Однако немецкие пропагандисты попытались использовать шок от этого события и подчеркнуть мощь немецкой авиации, представив атаку как террористический рейд. Эта попытка получить и то, и другое (когда заявления пропагандистов шли вразрез с официальными объяснениями) привела к тому, что немцы стали скрывать границы, которые, по их мнению, они соблюдали и которые на самом деле были скрыты для многих немцев, а также для правительств и населения союзников. Нападение на Роттердам было воспринято как произвольное террористическое нападение на гражданское население. Г-н Квестор описывает ситуацию следующим образом:

Сдержанность Германии, наблюдавшаяся на протяжении всей кампании в Нидерландах и Франции, демонстрировала постоянное желание Германии внушить союзникам различия, которые могли бы предотвратить тяжелое нападение на немецкие города – желание, которое, однако, иногда переступало через безответственность немецких пропагандистских агентств и присущую им неясность различий между тактическими и стратегическими операциями.

Кроме того, Гитлер вновь возлагал большие надежды на окончание войны с Великобританией после поражения Франции и надеялся облегчить такое урегулирование, проявив сдержанность в ведении кампании. Возможно, что обладание неповрежденными городами могло заставить британцев почувствовать, что они больше выиграют от заключения мира. Сдержанность, проявленная в щадящем отношении к французским городам, аналогично служила для того, чтобы дать французам задел на скорую капитуляцию, задел, в котором люфтваффе могли легко отказать им при желании, но который был бы сохранен в случае быстрой капитуляции Франции.

Однако крайние опасения британцев по поводу «нокаутирующего удара» были значительно ослаблены в период с сентября 1939 года по май 1940 года, поскольку подготовка гражданской обороны и противовоздушной обороны в Великобритании начала демонстрировать определенный прогресс, поскольку были сделаны новые и более трезвые оценки характера воздушных бомбардировок, так как новые опасности, возникающие для Великобритании, имели тенденцию к снижению относительной важности воздушной угрозы и поскольку Уинстон Черчилль сменил Чемберлена на посту премьер-министра Великобритании.

Кроме того, часть штаба Королевских ВВС RAF все еще считала (как и до войны), что значительных результатов можно добиться точным ударом по нескольким «ключевым» целям в Германии; эти планировщики продолжали настаивать на разрешении начать такое наступление, чтобы наконец-то использовать Бомбардировочное командование. Судьба Роттердама и двусмысленность немецких заявлений по поводу этого случая бомбардировки, кроме того, уменьшали британские перспективы быть навсегда пощаженными; ввиду немецких успехов на земле считалось, что на самом деле может быть выгодно натравить люфтваффе на военные цели в Британии (тем самым ослабив давление на силы во Франции и приведя в действие те истребительные эскадрильи Королевских ВВС, которые в любом случае должны были находиться в Британии).

По всем этим причинам 15 мая был отдан приказ о начале программы «точных» ночных бомбардировок военных и промышленных объектов в Германии. Британцы еще не потеряли всякую надежду на избавление от жестоких бомбардировок своих городов и не решили покончить со всеми своими самоограничениями; перспектива немецких бомбардировок просто стала менее страшной, в то время как надежда избежать их уже не была столь радужной, и поэтому меньшие британские ограничения теперь казались уместными. Исключение Берлина из атаки все еще сохранялось в надежде, что Лондон еще может быть пощажен, и перед лицом физических недостатков дальних ударов по восточной Германии. Хотя считалось необходимым атаковать ночью, чтобы избежать больших потерь, все еще предполагалось, что будет практиковаться дискриминация целей; степень, в которой неточности ночью ослабят это различие в глазах атакуемой страны, не была оценена (ошибка, которую обе стороны должны были повторить еще в нескольких критических точках обмена ударами).

До самой капитуляции французское правительство все еще жило в реальном ужасе перед судьбой, которая может постигнуть его необороняемые и неподготовленные города, и британские рейды на Германию в течение всей кампании проводились вопреки желаниям Франции. Таким образом, планируемые рейды на север Италии были вынужденно остановлены французами, чтобы предотвратить вероятное массированное итальянское возмездия против Ниццы и Марселя. [подчеркивание мое – Г.К.]

По мнению г-на Квестера, в интерпретации мотивов и возможностей каждой из сторон был допущен ряд ошибок. Он утверждает, что летом и осенью 1941 г:

Наступление бомбардировочного командования… было ограничено в размерах и масштабах только техническими возможностями; однако неспособность британцев совершать серьезные налеты на Германию фактически заставила Гитлера увидеть дополнительные преимущества в ограничении воздушной активности, наложенном на него русской кампанией. Вполне вероятно, что Гитлер считал себя бенефициаром добровольных британских ограничений во второй половине 1941 года и что он на самом деле переоценивал технические возможности Королевских ВВС для проведения наступления в это время. Налеты люфтваффе на Британию в конце 1941 года ограничивались ответными атаками, призванными создать впечатление точной взаимности британских налетов на Германию и тем самым, возможно, продолжить сдерживание таких налетов.

Нет никаких свидетельств того, что затишье люфтваффе или карательные рейды оказали какой-либо реальный сдерживающий эффект на британское руководство. Немецкие радиопередачи о «карательных рейдах» часто интерпретировались просто как поднятие боевого духа немецкого народа, а затишье в атаках люфтваффе на Британию объяснялось исключительно чрезмерной занятостью немцев на русском фронте. Вероятность того, что немцы проявляли (или собирались проявлять) сдержанность, не получила должного доверия, а неспособность RAF полностью перейти на бомбардировки территорий объяснялась лишь некоторой затянувшейся неопределенностью в отношении формы атаки, дающей наибольшие практические результаты.

Одной из наиболее интересных, с нашей точки зрения, была тактика, начатая люфтваффе 14 апреля серией ответных налетов, рассчитанных на максимальное потрясение британского населения. Эти рейды были задуманы как драматическое возмездие за британские атаки и не давали немцам никаких прямых военных преимуществ. Ударам подвергались города, имеющие большое историческое и культурное значение, но практически не имеющие военной или промышленной ценности. Эти «рейды Бедекера» (названные так в честь известного путеводителя для путешественников) продолжались до лета 1942 года, но их значение как более или менее конкретного возмездия за различные британские рейды так и не было понято британской общественностью. Скорее, эти нападения воспринимались как особо злобные действия нацистов – простые проявления жестокости, и их эффект скорее укреплял, чем ослаблял британский боевой дух и уверенность.

В статье г-на Квестера делается вывод:

На ранних этапах Второй мировой войны с обеих сторон была предложена длинная серия ограничений на воздушную войну, на словах и, что часто более важно, на деле. Некоторые из них были приняты, некоторые не были признаны, а некоторые были отвергнуты. Расположенные примерно в порядке строгости (хотя и не в порядке точности или понятности), они выглядели следующим образом: «никаких воздушных налетов вообще», «воздушные налеты только на цели вдали от гражданского населения», «атаки только на тактические цели», «атаки только на военные и промышленные цели днем», «то же самое ночью» и «никаких налетов на национальные столицы».

Степень, в которой взаимное признание таких ограничений было обусловлено предшествующими обсуждениями и декларациями, определить нелегко. Различные предложения по правилам ведения воздушной войны были выдвинуты (но так и не ратифицированы) в Гааге в 1923 году и на Вашингтонских конференциях по разоружению, обычно делая лишь различие, однако, между «строго военными» целями и целями вблизи гражданского населения, которые, следовательно, не являются «строго военными». Сам Гитлер в 1935 году предложил ввести ограничения на зоны, открытые для воздушных бомбардировок, такие как зона «тактического боя» или, более конкретно, зона в пределах досягаемости артиллерии обеих сторон; в другое время фюрер намекал на полную отмену воздушных бомбардировок, которая должна быть согласована со всеми сторонами.

Но если «слова» довоенного периода могут объяснить общую понятность и приемлемость некоторых разграничений ограничений, то другие, такие как «только не по столице», просто развивались на практике, передаваясь и принимаясь «делами» [подчеркивание мое – Г.К.].

Вероятно, справедливо будет сказать, что нацистская Германия была заинтересована в ограничении воздушной войны в течение более длительного периода, чем союзники. Из-за отсутствия возможностей или неспособности их увидеть немецкое руководство не рассчитывало выиграть войну воздушными бомбардировками, и с присущим его отвращением к внутренней экономии оно предпочло вместо этого ограниченную воздушную войну. Возможно, Германия не смогла бы преодолеть запрет на разработку и производство самолетов, действовавший до 1935 года в соответствии с Версальским договором, без отказа от тяжелого бомбардировщика; возможно также, что Германия совершенно не понимала значения бомбардировщика. В любом случае, Германия хотела держаться в рамках; но, к несчастью для немцев, торговаться за эти рамки разумно они не умели.

Немецкая пропаганда под руководством Геббельса не в полной мере смогла обеспечить коммуникацию с народом; люфтваффе постоянно жаловались на неправильное толкование и искажение образа своих кампаний, а в таких важных вопросах тонких различий, как между бомбежками Варшавы и бомбежками Роттердама, радиопередачи, сулившие другим городам такую же неминуемую судьбу подрывали общую цель Германии. Преднамеренная довоенная тенденция (в преследовании меньших целей) угрожать тотальной воздушной атакой, если желания Германии не будут удовлетворены, также делала двусмысленным намерение Германии военного времени воздерживаться от таких атак, кроме как в качестве возмездия [подчеркивание мое – Г.К.].

Однако, помимо искажений пропаганды, немцы в ряде моментов довольно неосторожно решили интерпретировать пограничные возможности в свою пользу, возможности, которые могли показаться другой стороне не такими уж «тактическими» или «сугубо военными» [подчеркивание мое – Г.К.]. Для такой несклонной к бомбардировкам нации, как Германия, серьезность последнего налета на Варшаву и атака пикирующих бомбардировщиков на Роттердам были шаткими шагами, как и решение добавить ночное наступление на Британию, основанное, как это было, на серьезной переоценке точности бомбардировок.

В-третьих, если немцы действительно надеялись таким образом ограничить войну, то, казалось бы, следовало тщательно оценить ценности противника, прежде чем угрожать самому его существованию. В то время как Франция была готова капитулировать перед расширением воздушной войны, Британия при Черчилле предпочла отказаться от ограничений, когда существование страны было под угрозой и когда снижение таких ограничений способствовало выживанию. Угрожая вторжением в Британию, Германия подвергла себя дальнейшему воздушному нападению.

Наконец, в той степени, в какой способность Германии ограничить войну зависела от раздутой веры иностранцев в потрясающие возможности люфтваффе, было неразумно демонстрировать, насколько эти возможности были ограничены. Например, представляется весьма вероятным, что если бы британцы знали, каким будет «Блиц», они не стали бы в 1939 году сдерживаться из-за страха перед «нокаутирующим ударом».

Тяжесть последующего воздушного наступления союзников стала неожиданностью для Гитлера, хотя это все еще не был «нокаутирующий удар». Возможно, отвращение немцев к воздушным атакам действительно укрепилось бы, если бы они знали об их реальной тяжести, и, возможно, тогда торг за пределы можно было бы вести более осторожно. Как бы то ни было, немцы добивались ограничений довольно последовательно, но в то же время довольно неумело.

Таким образом, сдерживающие и ограничивающие факторы, которые наблюдались во время Второй мировой войны, чаще были незапланированными или даже непреднамеренными, чем рассчитанными, и их было меньше, чем можно было бы ожидать сегодня. На протяжении всей войны одна или другая сторона, как правило, настолько сильно уступала другой в стратегической воздушной мощи, что не только не было равенства угроз, но и абсолютный уровень угрозы со стороны уступающей стороны был относительно низким. Хотя неравенство может возникнуть снова, вполне вероятно, что абсолютный уровень уступающей стороны в ядерном будущем будет достаточно высоким, чтобы вызывать уважение. Теперь мы обратимся к сценарию, взятому из современных условий. В нем никто не сомневается, что огромные разрушения могут быть нанесены любой из сторон.

Сценарий «стандартного кризиса»

Здесь в общих чертах представлен сценарий «стандартного кризиса», который использовался в некоторых исследованиях Института Хадсона. Место действия – Германия, но не потому, что мы считаем, что в настоящее время это необычайно опасный регион мира, но из общепринятого предположения, что раскол Германии является наиболее очевидным и правдоподобным источником европейского кризиса.

В нашем сценарии происходят следующие шаги:

1. Волнения и спровоцировавший их инцидент насилия в Восточной Германии или Берлине.

2. В Восточной Германии наблюдается высокий уровень народной агитации с уличным насилием.

3. Граница между Востоком и Западом Германии (или Берлинская стена) открыта в разных местах восточногерманскими повстанцами.

4. Существует ограниченная, но важная степень вмешательства западногерманских «добровольцев».

5. Советский Союз направляет предупреждение Западной Германии и НАТО.

6. Ограниченные эвакуации в Европе и США.

7. НАТО отвечает на советское предупреждение предупреждением против советской интервенции.

8. Продолжается насилие и пересечение границ, в котором в большом количестве участвуют западные немцы.

9. Советский Союз вмешивается, совершая ограниченную вылазку через границу, или инициируя другое крупное насилие, или, возможно, проводя нелетальную демонстрацию ядерной силы.

10. Дальнейший обмен сообщениями.

11. Прекращение или ослабление военных действий.

12. «Перемирие» нарушено.

13. Увеличение числа эвакуаций и инициирование других программ готовности к чрезвычайным ситуациям.

14. Увеличение количества пересечений границы обеими сторонами.

15. Одна сторона выдвигает ультиматум.

16. Подготовка и завершение программ готовности к чрезвычайным ситуациям.

17. Либо Советы совершают ограниченное нападение на Западную Европу, призванное продемонстрировать решимость и расколоть НАТО (в надежде добиться капитуляции или давления на одного из основных участников), либо США совершают ограниченное нападение для сдерживания Советов.

18. Объявление США об открытых городах и стратегия избегания городов.

19. Аналогичные заявления НАТО об открытой Европе к западу от Рейна с вероятным выборочным объявлением открытых территорий в Германии.

20. Либо США, либо Советы наносят крупный контрудар, тщательно избегая сопутствующего ущерба, одновременно выдвигая либо новый ультиматум, либо предложение о мирном урегулировании.

21. …

Этот сценарий не нуждается в обсуждении. Многие читатели, несомненно, сочтут его неправдоподобным, поскольку совершенно ясно, что в большинстве обстоятельств этот кризис скорее будет остановлен в любой точке своего развития, чем перейдет в следующую точку. Тем не менее это вполне мыслимое развитие событий, поскольку реальные или воображаемые технические проблемы, официальный или неофициальный саботаж, неповиновение или несанкционированное поведение, недоразумения и просчеты и так далее могут помешать попыткам остановить кризис – и, конечно, будут значительные народные и политические препятствия для любого решения остаться в стороне от «Венгрии» в Восточной Германии. Для того чтобы остановить кризис, может потребоваться больше политического мужества, чем может быть в решающих правительственных кабинетах. Действительно, несомненно, найдутся чиновники, которые увидят в кризисе не только возможность, но и опасность.

Конечно, существует большое количество различных путей, по которым этот кризис может продолжаться. Некоторые из них приведены ниже.

1. Локальная (упреждающая?) капитуляция любой из сторон.

2. Местное (упреждающее?) размещение с любой стороны.

3. Капитуляция или размещение Советским Союзом или НАТО.

4. Революция или беспорядок в НАТО или Варшавском договоре.

5. Стабилизированная фронтальная точечная стрельба.

6. Урегулирование «услуга за услугу».

7. Быстрое восстановление status quo ante.

8. Устойчивые обычные боевые действия.

9. Обычный бой типа «пауза».

10. Местная победа и местное отступление.

11. Короткая тактическая ядерная война.

12. Устойчивая тактическая ядерная война.

13. Центральная эскалация.

14. Переговоры о заключении мирного договора.

Некоторые из этих возможностей будут рассмотрены в последующих Главах.

Глава II
Ступени лестницы эскалации

Полезная метафора

Рассматривая принудительные аспекты международных отношений, данное исследование анализирует спектр международных кризисов и выбор механизмов их преодоления. Внимание будет сосредоточено на использовании и злоупотреблении тактиками и стратегиями эскалации, а не на рассмотрении устойчивого конфликта на каком-либо конкретном уровне. Исследование не будет касаться всех аспектов эскалации, а сосредоточится на метафоре эскалационной лестницы – методологическом приеме, который обеспечивает удобный перечень множества вариантов, стоящих перед стратегом в двусторонней конфронтации, и облегчает изучение роста и торможения кризисов. Самое главное, лестница показывает, что между кризисом низкого уровня и тотальной войной существует множество относительно непрерывных путей, ни один из которых не является обязательным или неумолимым.

Метафоры, конечно, могут вводить в заблуждение. Изучение лестницы должно растягивать и будоражить воображение, а не ограничивать его. Таким образом, я не буду спорить с аналитиками, которые хотят использовать больше нюансов и сложностей, но я убежден, что, за исключением специальных целей или конкретных ситуаций, они не должны обычно пытаться обойтись меньшим количеством.

Конечно, лицам, принимающим решения, и их непосредственным советникам, возможно, не придется рассматривать широкий спектр альтернатив при решении специальных задач и конкретных ситуаций. Они могут счесть вполне удовлетворительным иметь дело с простым и ограниченным числом вариантов, но за исключением таких специальных целей и в конкретных ситуациях важно осознавать весь спектр возможностей и соображений. Как всегда, это делает работу аналитика и штабного планировщика более сложной, чем работу лица, принимающего решение в кризисной ситуации, которое имеет дело с особым и конкретным и не испытывает дополнительных трудностей из-за чувства неверия и недоверия. Следовательно, лицо, принимающее решение, может в условиях кризиса легко и быстро придумать или разработать то, что в обычное время кажется гипотетическим, нереальным, сложным или иным образом трудным как «академическому» ученому, так и обывателю.

Лестница эскалации – линейное расположение примерно возрастающих уровней интенсивности кризиса. Такая лестница представляет собой последовательность ступеней, что, грубо говоря, является порядком возрастания интенсивности, по которому может развиваться данный кризис. Любая конкретная лестница задумана как архетип, который может служить образцом и контекстом для изучения определенного класса международных кризисов. Конкретные кризисы в этом классе не обязательно следуют какому-либо поэтапному развитию, и они могут никогда не обостряться очень далеко, но лестница эскалации обеспечивает полезную основу для систематического изучения возможностей, как реализованных, так и нереализованных.

Однако я хотел бы еще раз подчеркнуть, что лестницы эскалации – это метафорические инструменты, которые оказались полезными в предварительных исследованиях эскалации. Ни одна конкретная лестница не должна рассматриваться как теория международных отношений, хотя она может быть фрагментом такой теории. Ее полезность отчасти обусловлена тем, что она представляет собой удобный список некоторых доступных вариантов, а отчасти тем, что она упорядочивает эскалационные действия таким образом, чтобы облегчить их изучение и обсуждение.

Лестница эскалации также может быть использована для создания контекста для обсуждения эскалации в терминах регионов лестницы, шагов вверх и вниз по лестнице, перекладин лестницы и так далее. Концепция лестницы особенно полезна при попытке изучить взаимосвязь между двумя основными наборами элементов в любой ситуации эскалации – теми, которые относятся к определенному региону на лестнице, и теми, которые относятся к динамике движения вверх и вниз по лестнице.

Таблица 1. Лестница эскалации (обобщенный сценарий)

Мы отложим подробное обсуждение ценности этого методологического инструмента и некоторых его подводных камней на более поздние главы, а здесь лишь отметим, что ни конкретную описанную лестницу, ни концепцию лестницы не следует воспринимать слишком буквально. Порядок перекладин не следует считать фиксированным, поскольку на практике обстоятельства любой конкретной эскалации могут привести к значительным изменениям. Также нет необходимости неумолимо подниматься по лестнице – ступенька за ступенькой. Можно как спускаться, так и подниматься или даже пропускать ступени. Короче говоря, лестница предназначена для описания только одного класса ситуаций, и то с одной точки зрения. Возможно, самое главное, лестница показывает, что между кризисом низкого уровня и тотальной войной существует множество относительно непрерывных путей – путей, которые не являются неумолимыми в любое конкретное время или в любом конкретном месте, но которые все же могут быть пройдены.

Конкретная лестница, которую мы будем использовать, имеет сорок четыре ступеньки. Она граничит с предэскалационной стадией под названием «Разногласия – холодная война» и постэскалационной стадией под названием «Последствия». Методологически лестницу можно рассматривать как генератор сценариев, который связывает подкризисные разногласия или инциденты холодной войны с определенными последствиями.

Сорок четыре ступени лестницы сгруппированы в семь блоков (включающих разное количество перекладин):

1. Подкризисное маневрирование.

2. Традиционные кризисы.

3. Интенсивные кризисы.

4. Странные кризисы.

5. Примерные центральные атаки.

6. Центральные войны между вооруженными силами.

7. Общенациональные центральные войны на уничтожение.

Эти семь групп отделены друг от друга шестью промежутками, которые представляют собой «противопожарные переборки», или пороги, на которых происходят очень резкие изменения в характере эскалации. Шесть основных порогов – это:

1. Не раскачивайте лодку.

2. Ядерная война немыслима.

3. Никакого ядерного оружия.

4. Главные объекты, имеющие сакральную ценность.

5. Центральная война.

6. Нацеливаемся на города.

Я буду обсуждать пороги так же подробно, как и ступени, поскольку они одинаково важны.

Другой метафорой, столь же полезной, как и лестница эскалации, может быть метафора лифта, останавливающегося на разных этажах. Мы можем представить себе типичную ситуацию эскалации между Соединенными Штатами и Советским Союзом в терминах универмага с семью этажами, каждый из которых предлагает ряд вариантов различной интенсивности, но все же соответствующих данному этажу, из которых лица, принимающие решения на той или иной стороне, могут выбирать.

Описание ступеней и порогов

Следующее обсуждение, по сути, будет представлять собой резюме всей книги, вводя наиболее важную лексику и понятия. Затем мне будет легче обратиться к полному спектру соображений. В этой главе я не буду пытаться изложить многие мотивы и контексты для обсуждения этих сорока четырех вариантов; читателя просят не верить, пока он не дойдет до более систематического обсуждения в последующих Главах.

ПОДКРИЗИСНОЕ МАНЕВРИРОВАНИЕ. Нас здесь интересуют не повседневные маневры, которые не повышают вероятность эскалации, а только те, которые манипулируют, намеренно или иным образом, страхом эскалации или извержения. Одним из моих тезисов будет то, что какими бы отдаленными ни казались средние и верхние ступени лестницы эскалации, они часто отбрасывают длинную тень перед собой и могут сильно повлиять на события, происходящие гораздо ниже порога насилия или даже ниже той точки конфликта, когда озвучивается явная угроза насилия.

Ступень 1. Мнимый кризис. На этом этапе используется язык кризиса, но с некоторой долей притворства. Одна или обе стороны утверждают, более или менее открыто и прямо, но не вполне правдоподобно, что если спор не будет быстро разрешен, то произойдет подъем по ступеням лестницы эскалации.

Ступень 2. Политические, экономические и дипломатические выпады. Законные, но доставляющие неудобства, несправедливые, недружественные, неучтивые, несправедливые или угрожающие действия совершаются в отношении противника, чтобы наказать, оказать давление или передать сообщение. Если это становится очень враждебным, такие действия называются «реторсиями».

Ступень 3. Официальные заявления. Это чисто словесные, но явно торжественные и формальные действия, призванные продемонстрировать решимость и обязательность. Они могут быть в форме законодательных резолюций, официальных заявлений исполнительной власти, дипломатических нот или других очень явных и явно серьезных заявлений.

Такая резолюция или прокламация может быть простым уведомлением других государств о своей политике в определенной географической или иной области, или же она может быть направлена на решение конфликта либо спора более непосредственно. Часто это можно рассматривать как упреждающую или превентивную эскалацию, которая пытается предотвратить эскалацию со стороны противника.

ТРАДИЦИОННЫЕ КРИЗИСЫ (РАСКАЧИВАНИЕ ЛОДКИ). В условиях термоядерного баланса обе страны не захотят начинать кризис, который может разрастись, возможно, непреднамеренно, возможно, даже выйти из-под контроля и перерасти в тотальную войну. Поэтому существует тенденция не допускать начала даже кризиса низкого уровня – ограничение не раскачивать ядерную лодку.

Ступень 4. Ужесточение позиций – противостояние воль. Противостояние воль. Когда ситуация становится принудительной, а не договорной, антагонисты часто пытаются повысить надежность своих обязательств путем «сжигания мостов», намеренного повышения ставок, возможно, объединения нескольких вопросов с сознательной целью сделать так, чтобы другой стороне было труднее поверить, что ее можно заставить отступить.

Ступень 5. Демонстрация силы. Одна или другая сторона может намекнуть или даже дать понять, что насилие «мыслимо». Если она делает это действиями, а не словами, мы называем это «демонстрацией силы».

Ступень 6. Значимая мобилизация. Сопровождение демонстрации силы скромной мобилизацией, которая не только увеличивает силы, но и указывает на готовность призвать больше сил или ускорить гонку вооружений в случае необходимости.

Ступень 7. «Законное» притеснение. Можно обоснованно притеснять престиж, имущество или людей противника. То есть можно действовать очень враждебно и провокативно, но в рамках международного права.

Ступень 8. Преследующие акты насилия. Если кризис все еще не разрешен, более или менее незаконные акты насилия или другие инциденты, направленные на преследование, запутывание, истощение, насилие, дискредитацию, запугивание и нанесение иного вреда, ослабление или деморализацию противника или его союзников и друзей, могут осуществляться по тайным или неафишируемым каналам или через ограниченные военизированные либо другие открытые структуры.

Ступень 9. Драматические военные конфронтации. Если происходит прямое («глаза в глаза») столкновение, которое кажется суровым испытанием нервов, самоотдачи, решимости или безрассудства, все участники и наблюдатели будут проявлять повышенный интерес к происходящему.

ИНТЕНСИВНЫЕ КРИЗИСЫ (НЕМЫСЛИМАЯ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА СТАНОВИТСЯ ПРАВДОПОДОБНОЙ). Где именно в какой-то момент «ядерное недоверие», которое все мы разделяем, может быть резко снижено, если не устранено. Популярное чувство безопасности закончится или пошатнется, и «нереальные» и «гипотетические» ядерные запасы могут внезапно восприниматься как реальные угрозы. Это изменение не наступит сразу и не будет экстремальным, но оно может произойти в достаточно большой степени, чтобы процент населения и большинство лиц, принимающих решения, всерьез задумались о возможности реального возникновения ядерной войны.

Ступень 10. Провокативный разрыв дипломатических отношений. Этот акт должен сообщить противнику, что его надежда на традиционные мирные меры убеждения или принуждения подошла к концу и что теперь можно прибегнуть к силовым действиям.

Ступень 11. Состояние сверхготовности. Приведение вооруженных сил в состояние сверхготовности автоматически подразумевает опасные или дорогостоящие действия. Если бы это было не так, мы бы делали эти вещи в обычном режиме.

Ступень 12. Крупная конвенциональная война (или действия). В ходе этих действий могут иметь место жертвы – значительное углубление кризиса. Но даже если эти состязания достигнут уровня открытых и продолжительных боев, ни одна из сторон не будет использовать свое более «эффективное» или «качественное» оружие – ядерное, бактериологическое или химическое – если только она не захочет эскалации гораздо дальше по лестнице.

Ступень 13. Крупная составная эскалация. Одна из сторон может продемонстрировать свою решимость, реагируя на эскалацию оппонента действиями, которые поднимают вопросы, не вовлеченные в первоначальный конфликт, – создание угрозы в новой области.

Ступень 14. Объявление ограниченной конвенциональной войны. Объявление ограниченной войны обычными вооружениями является попыткой достичь одной или обеих следующих целей: дать противнику стимул к ответным действиям, сделав четкое одностороннее заявление о «неприменении ядерного оружия первым»; ограничить войну обычными вооружениями географически или иным способом, который сторона, сделавшая заявление, считает наиболее благоприятным или стабильным. Кроме того, такое заявление будет иметь серьезные символические, политические и моральные последствия для собственной страны и противника.

Ступень 15. На грани перехода к ядерной войне. Во время обычных военных действий (12-я ступень) или в состоянии сверхготовности (11-я ступень) один или несколько ядерных зарядов могут быть использованы непреднамеренно (случайно или несанкционированно). Или один из антагонистов может применить ядерное оружие в военных либо политических целях, но попытаться создать впечатление, что применение было непреднамеренным.

Ступень 16. Ядерные «ультиматумы». Независимо от того, будет ли обычная или почти ядерная война, кризис может вступить в стадию такой повышенной интенсивности, что состояние ядерной недоверчивости не просто ослабнет, а исчезнет. Это может произойти, если одна или другая сторона всерьез задумается о возможности центральной войны и убедительно донесет этот факт до своего оппонента.

Ступень 17. Ограниченная эвакуация (приблизительно 20 процентов). Скорее всего, это будет по крайней мере квазиофициальный шаг, предпринятый по приказу правительства либо по соображениям выгоды, либо по соображениям благоразумия, либо и по тем, и по другим. Трудности и возможная общественная и политическая реакция делают такую эвакуацию важным решением, последствия которого невозможно достоверно предсказать. Я бы также отнес к этой категории серьезные усилия одной или обеих сторон по подготовке как к крупномасштабной эвакуации, так и к импровизированной защите.

Ступень 18. Зрелищное шоу, или демонстрация силы. Зрелищное шоу, или демонстрация силы, подразумевает использование основного оружия таким образом, чтобы не нанести очевидного ущерба, но выглядеть решительно, грозно или безрассудно. Цель – наказать противника за предыдущее действие, или упредить его за ожидаемое (с намерением создать прецедент для предотвращения последующих провокаций), или усилить страх перед войной в надежде запугать противника, чтобы он отступил.

Ступень 19. «Оправданная» контрсиловая атака. «Оправданная» атака должна быть достаточно специализированной и ограниченной, чтобы казаться разумным ответом на провокацию, но при этом она может значительно или даже решительно снизить военный потенциал, престиж или моральный дух противника.

Ступень 20. «Мирное» всемирное эмбарго или блокада. Это крайняя мера ненасильственного принуждения, применяемая к противнику. Она носит более эскалационный характер, чем предыдущие, поскольку действует долговременно.

СТРАННЫЕ КРИЗИСЫ (ПРИМЕНЯЕТСЯ ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ). До этого момента, хотя ядерное недоверие было бы разрушено, ядерное оружие не было бы широко использовано. Даже если бы едва случилась ядерная война, она предположительно была бы воспринята как несчастный случай или ограниченный эпизод, и даже ядерная демонстрация силы или «оправданная» ответная атака могли бы быть восприняты как ограниченное действие, а не серьезная ядерная война. Теперь мы полностью переходим к тому, что многие считают совершенно причудливым диапазоном возможностей, – очень ограниченному и сдержанному применению ядерного оружия.

Ступень 21. Показательная локальная ядерная война. Почти все аналитики сегодня согласны с тем, что первое применение ядерного оружия – даже против военных целей – скорее всего, будет не столько для уничтожения вооруженных сил другой стороны или затруднения ее операций, сколько для целей давления, предупреждения, торга, наказания или сдерживания. Поскольку это будет первое явно преднамеренное применение такого оружия со времен Второй мировой войны, оно будет иметь глубокие последствия, даже если оно будет очень ограниченным и специализированным.

Ступень 22. Объявление ограниченной ядерной войны. На этом этапе может быть признано желательным сделать официальное заявление об ограниченной ядерной войне – возможно, в надежде установить относительно точные пределы и создать ожидания относительно типов ядерных действий, которые объявляющий намерен инициировать и которые он готов принять от противника без дальнейшей эскалации.

Ступень 23. Локальная ядерная война против военных целей. Возможно также, что ядерное оружие может быть использовано в локальной ситуации для традиционных военных целей, таких как оборона, отказ, уничтожение или деградация потенциала противника и т. д., и что в установленных пределах масштаб и нацеливание будут, и это будет признано, продиктованы исключительно военными и «тактическими» соображениями.

Ступень 24. Необычные, провокативные и значительные контрмеры. Одна из сторон может осуществить передислокацию или маневры, которые могут привести к изменению баланса сил за счет повышения уязвимости противника для нападения или иного ослабления его возможностей, морального духа или воли.

Ступень 25. Эвакуация (примерно 70 процентов). На этом этапе ситуация может быть очень близка к крупномасштабной войне. Теперь может показаться целесообразным эвакуировать большое количество людей из городов. Вероятно, это будет от двух третей до трех четвертей населения – женщин и детей, а также мужчин, которые не являются необходимыми для функционирования городов. Я полагаю, что все важные отрасли промышленности, коммуникации, транспортные средства и т. д. могли бы обслуживаться примерно четвертью населения или меньше.

ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АТАКИ (ПОСЯГАТЕЛЬСТВО НА ГЛАВНЫЕ САКРАЛЬНОСТИ – ДИПЛОМАТИЯ ЯДЕРНЫХ КАНОНЕРОК). Атаки, которые избегают зоны внутренних действий противника, проходят через важный порог: порог, разделяющий категории «родина» и «не родина». Преодоление этого порога открывает путь к крупномасштабному насилию.

Ступень 26. Демонстративная атака на внутреннюю зону. «Безобидная» атака (возможно, по изолированной вершине горы или пустыне), которая наносит драматический и безошибочный физический ущерб, хотя бы рельефу местности.

Ступень 27. Показательная атака военных целей. Одна сторона может начать уничтожать части систем вооружения другой стороны, но относительно осторожно, чтобы не причинить большого сопутствующего ущерба. Эти атаки могут быть предприняты прежде всего для оказания психологического давления или для значительного снижения военного потенциала обороняющейся стороны путем поиска уязвимых целей.

Ступень 28. Показательная атака на материальные ресурсы. Следующим шагом, очевидно, будет повышение уровня этих ограниченных стратегических атак. Одним из вариантов могут быть атаки на такие дорогостоящие объекты, как мосты, плотины или газодиффузионные установки. Более разрушительными и опасными будут ограниченные атаки на города, предположительно после того, как будет сделано предупреждение и города будут эвакуированы; целью будет уничтожение имущества, а не людей.

Ступень 29. Показательная атака на население. В любом кризисе середины 1960-х годов эта атака, вероятно, была бы гораздо выше на лестнице, чем я поместил ее здесь, но если равновесие страха станет достаточно стабильным, и правительства, как полагают, будут находиться под интенсивным и градуированным взаимным сдерживанием, даже эта атака может произойти без вспышки до спазмов или другой центральной войны.

Ступень 30. Полная эвакуация (примерно 95 процентов). Но на этом этапе крупномасштабные военные действия либо уже начались, либо неизбежны. Если это вообще возможно, каждая сторона, скорее всего, почти полностью эвакуирует свои города, оставив 5–10 процентов населения для выполнения основных видов деятельности.

Ступень 31. Взаимные репрессалии. Это война почти чистой решимости, с более или менее непрерывным обменом «титул за титул», будь то чисто символические атаки или более разрушительные показательные атаки. Многие стратеги считают, что ответные репрессальные войны – «решимость против решимости» – могут стать стандартной тактикой будущего, когда равновесие страха будет оценено, правильно или нет, как почти абсолютное, или когда из-за стратегической неуязвимости у отчаявшихся или азартных лиц, принимающих решения, не будет другого выбора.

ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ («НОВЫЙ» ВИД ТОТАЛЬНОЙ ВОЙНЫ). Две группы ступеней центральных войн лежат выше традиционного порога между войной и миром (различие, которое не было стерто новыми событиями). В военно-централизованных войнах военные власти, или главнокомандующие, имеют доступ ко всем ресурсам страны, хотя их намерение состоит в использовании тактики, позволяющей избежать или ограничить ущерб гражданскому населению противника.

Ступень 32. Официальное объявление «всеобщей» войны. Эзотерическая возможность, почти полностью упускаемая из виду в современном оборонном планировании, заключается в том, что одна из сторон ответит на провокацию формальным объявлением войны, но без немедленных широкомасштабных актов насилия. За ультиматумом или объявлением войны, как во Второй мировой войне, может последовать период «фальшивой войны», в течение которого имело место ограниченное тактическое или стратегическое преследование, но не было крупных нападений.

Ступень 33. Замедленная «контримущественная» война. В этой атаке каждая сторона уничтожает собственность другой стороны по принципу «око за око». Иногда мы называем это «войной решимости», поскольку каждая сторона пытается заставить другую сторону отступить, и происходит голая борьба решимости против решимости. Если обмены происходят в небольшом количестве и в ограниченных целях, мы называем их «взаимными репрессалиями» (см. ступень 31).

Ступень 34. Замедленная контрсиловая война. Это кампания (которая может предшествовать или последовать за залпом по сокращению сил), в которой каждая сторона пытается истощить системы вооружений другой стороны в течение определенного времени. Можно представить себе медленную контрсиловую войну, длящуюся недели или месяцы, в ходе которой выслеживаются подводные лодки с ракетами «Поларис», обнаруживаются замаскированные ракетные позиции, окапываются наземные базы и так далее.

Ступень 35. Залп с ограниченным сокращением сил. Здесь атакующий пытается уничтожить значительную, но небольшую часть сил обороняющейся стороны одним ударом, избегая при этом нежелательного сопутствующего ущерба. Особенно вероятно его применение против слабых звеньев или высокоэффективных целей в начале войны.

Ступень 36. Ограниченный обезоруживающий удар. Один из основных аргументов в пользу ограниченного обезоруживающего удара состоит в том, что в результате узких военных расчетов теряется не так уж много, а если пощадить население, то вероятность того, что принуждение и сдерживание после атаки сработает, чрезвычайно возрастает. В ООУ можно следовать той же логике дальше. Можно согласиться на огромные военные потери, чтобы улучшить перспективы переговоров о прекращении войны на приемлемой основе. При такой атаке нападающий пытается уничтожить значительную часть сил первого удара обороняющейся стороны и даже часть сил ответного удара, но избегает гражданских целей, насколько это возможно. Это может сделать невыгодным для обороняющегося нанесение контрудара, поскольку его поврежденные силы могут быть эффективны лишь частично, даже при контрценностном нацеливании, в то время как атакующий может быть в состоянии нанести уничтожающий повторный удар по населению противника, сохранив и пере6группировав свои удержанными и перегруппированными силы.

Ступень 37. Обезоруживающий удар с исключениями. Этот удар отличается от ограниченного обезоруживаюшего тем, что она менее скрупулезно избегает сопутствующего ущерба городам и намеренно не щадит большую часть сил второго удара противника, если таковая вообще имеется. Эта контрсиловое нападение нацелено на все, что не связано с серьезным сопутствующим ущербом для гражданского населения. В случае советского залпа по Соединенным Штатам целью, вероятно, будет выбран Тусон, штат Аризона (город с населением 250 000 человек), вокруг которого расположены пусковые шахты МБР «Титан», но, вряд ли – близкие к главным мегаполисам военно-морская база в Сан-Диего, верфь в Норфолке или здание Пентагона в Вашингтоне. Если удар по этим целям или по базам САК¹¹ вблизи очень крупных городов удар все же будет нанесен, то для ограничения сопутствующих разрушений скорее будут использоваться 20-килотонные, а не 20-мегатонные боеголовки. После такой атаки следует ожидать контратаки, но все же можно попытаться использовать контругрозы дальнейшей эскалации в контрценностную войну, чтобы ограничить ответ обороняющейся стороны.

Ступень 38. Обезоруживающий удар без исключений. В этом варианте обезоруживающий удар не ослабляется, чтобы пощадить мирных жителей, но нет и намеренной попытки увеличить такой побочный ущерб в качестве «бонуса».

ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ НА УНИЧТОЖЕНИЕ (НАРУШЕНИЕ ПОРОГА «ТОЛЬКО НЕ ГОРОДА»). Примеры стратегических бомбардировок городов во Второй мировой войне настолько прочно закрепились в сознании многих людей как «правильные» действия, что они не могут представить себе большую стратегическую войну, в которой города не являются приоритетными целями. Однако термоядерные войны, скорее всего, будут короткими, продолжительностью от нескольких часов до, самое большее, пары месяцев. В такой войне города вряд ли будут иметь большое военное значение: заводы не успеют произвести оружие, миллионы мужчин не будут призваны в армию и обучены, вероятно, не будет даже выборов, на которых страхи или страдания гражданского населения могли бы оказать прямое давление с целью изменения устоявшейся национальной политики. Таким образом, города больше не являются срочными военными целями; они могут быть уничтожены в стратегической войне, но для этого нет военных причин, и делать это нужно быстро. Население, конечно, можно эвакуировать, но здания – нет, и маловероятно, что одна или другая сторона будет настолько сильно мотивирована на уничтожение гражданского населения в начале войны, что нападет, чтобы упредить такую эвакуацию.

Ничто из вышеперечисленного не обязательно четко осознается правительствами и планировщиками войны с обеих сторон. Если бы одна или другая сторона решила начать войну, она могла бы, просто из-за этой непродуманности, атаковать города.

Конечно, Соединенные Штаты более или менее официально провозгласили стратегию «только не города, кроме случаев репрессалий», но эта стратегия не получила широкого понимания. И остается верным, что если военное сдерживание разрушится, или «торг» покажется необходимым, города могут пострадать в любом случае.

Ступень 39. Замедленная война против городов. Война решимостей (см. ступень 33), доведенная до высшей формы – «торговля городами».

Ступень 40. Контрценностный залп. Конечно, всегда возможно при ведении медленной контрсиловой, медленной контрценностной или другого вида войны, что одна из сторон выпустит большое количество ракет по гражданским целям, как случайно, так и преднамеренно.

Ступень 41. Дополненный обезоруживающий удар. Это будет контрсиловая атака, намеренно модифицированная для получения в качестве «бонуса» такого количества сопутствующего контрценного ущерба, которого можно достичь без отвлечения значительных ресурсов от военных целей.

Ступень 42. Удар на уничтожение гражданского населения. Попытка уничтожить или нанести серьезный ущерб обществу противника, отличающаяся от спазматической войны только элементом расчета и тем, что может иметь место некоторая сдержанность или контроль.

Ступень 43. Некоторые другие виды контролируемой всеобщей войны. Возможно множество видов «тотальных», но контролируемых, а также «тотальных» неконтролируемых войн. (Термин «тотальная» заключен в кавычки, чтобы еще раз подчеркнуть, что речь не обязательно идет о спазматической войне, в которой каждая сторона наносит неизбирательные удары по городам и военным базам другой стороны; «тотальная» относится к уровню усилий, а не к наличию или отсутствию дискриминации в выборе целей или переговорах.) В «рациональной», «тотальной», но контролируемой войне военные действия будут сопровождаться угрозами и обещаниями, а сами военные операции будут ограничены теми, которые способствуют достижению победы (приемлемого или желательного мира). Ограничение ущерба, который может нанести противник, улучшение послевоенных перспектив страны (возможно, за счет ухудшения перспектив противника) или получение отмеренной суммы мести либо наказания.

Ступень 44. Спазм или бесчувственная война. Образное слово «спазм» выбрано потому, что оно описывает обычный образ центральной войны, в которой есть только приказ «давай-давай»; все кнопки нажаты, и лица, принимающие решения, и их персонал расходятся по домам – если у них еще есть дома. Свое дело они сделали. Спазматическая война, конечно, может произойти, но в той мере, в какой в термоядерный век возможно любое искусство войны, необходимо попытаться предотвратить ее, попытаться заставить проигравшую сторону прекратить огонь до того, как она израсходует свое оружие. В «момент истины», и особенно если был предварительный кризис, который воспитал лидеров, все лица, принимающие решения, вероятно, поймут, по крайней мере в некоторой степени, что не нужно принуждать себя к бесполезному и противоречивому разрушению только потому, что у человека есть оружие, которое может быть использовано.

Глава III
Разногласия и подкризисное маневрирование

Основные термины и определения

Среди наиболее важных вопросов, которые я рассмотрю, – влияние угрозы или опасности эскалации на переговоры и урегулирование кризисов и разногласий низкого уровня, а также влияние, которое такие кризисы и разногласия могут оказать на дальнейшую эскалацию. Такие ситуации и тактики включены в первые три ступени лестницы: мнимый кризис; политические, экономические и дипломатические жесты; торжественные и официальные заявления (см. табл. 1).

Все три ступени могут находиться как ниже порога «не раскачивай лодку», так и выше него, в зависимости от деталей. Таким образом, нет абсолютной необходимости в том, чтобы спор вызывал вопросы о принуждении, приводил к кризису или даже к напряженным отношениям, особенно если разногласия происходят в рамках договорных или родственных отношений. Антагонисты могут быть в состоянии разрешить спор, могут оставить его нерешенным, надеясь, что время принесет какое-то решение, или могут иметь какой-то взаимоприемлемый способ проведения арбитража либо продолжения переговоров, возможно, для достижения какого-то временного modus vivendi. Очевидно, что две нации могут резко, даже ожесточенно, расходиться во мнениях по некоторым вопросам и при этом оставаться дружественными в других вопросах. Однако если разногласия возникают между странами, которые в недавнем прошлом вели переговоры с применением принуждения, спор, скорее всего, будет обостряться.

Так, в прошлом и в СССР, и в США было много людей, которые, казалось, верили, даже не прибегая к лестнице эскалации, что в мире, по сути, нет ничего плохого, кроме того что другая сторона существует и имеет цели, которые мешают «миру» и собственным законным устремлениям. В таких обстоятельствах каждое отступление или продвижение воспринималось как знаменательное событие – прецедент и прогноз. Некоторые склонны считать, что холодная война близка к завершению. Другие считают, что ситуация остается в основном нестабильной, что до тех пор, пока у другой стороны не произойдут серьезные внутренние изменения, независимо от того, что делают или говорят ее лидеры, и независимо от нынешнего ослабления напряженности, остаются основные разногласия по поводу будущего мира, и что мы и Россия находимся по крайней мере в подкризисной стадии конфликта, а эскалация является лишь вопросом времени или возможности. В любом случае, обстановка все еще такова, что любое разногласие может легко привести либо к медленному, либо к быстрому подъему по лестнице. Возможно также, что со временем разрядка, или «соглашение о мирных разногласиях», станет настолько прочной, а соперничество между США и СССР настолько смягчится, что обе стороны твердо и надежно договорятся о том, как мирно сосуществовать, причем каждая сторона будет вести переговоры, маневрировать и сговариваться, но не используя язык и методы эскалации, хотя и не прибегая к эскалации. Хотя эта ситуация начинается как «неявный контракт», она предположительно в конечном итоге становится более нормативной, т. е. инстинктивной или родственной.

Что бы ни случилось с этой конкретной холодной войной, лестницы эскалации, конечно, применимы и к другим конфронтациям, кроме конфронтации между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Однако я не пытался обобщить эти соображения на другие случаи, поэтому, хотя обсуждаемая мною лестница может представлять интерес в связи с этими другими случаями, я сделал мало уступок этому интересу. На самом деле, как я буду говорить ниже, конкретная лестница, рассматриваемая здесь, в некоторых смыслах является скорее американской, чем советской.

Ступени подкризисного маневрирования

Ступень 1. Мнимый кризис. На этой стадии одна или обе стороны более или менее открыто и прямо заявляют, что если данный спор не будет разрешен в ближайшем будущем, то будет осуществлен подъем по ступеням лестницы эскалации. Могут быть высказаны неопределенные или явные угрозы, что один из участников скорее пойдет на крайние меры, чем отступит. Эти угрозы становятся убедительными благодаря различным намекам на то, насколько важными правительство считает эти вопросы. Могут быть официально инспирированные газетные статьи о том, что Глава государства серьезно относится к данному вопросу. Могут быть явные заявления или выступления других важных чиновников – но ни одно из них не относится к разряду сжигания мостов, ни одно не предназначено для того, чтобы этим чиновникам было действительно трудно отступить впоследствии.

Экстремистские группы могут призывать к решительным действиям, могут даже появиться газетные заголовки, но большинство людей, вероятно, не будут обеспокоены. Для них «кризис» больше похож на «спектакль», чем на серьезную попытку оказать давление на противника, хотя лица, принимающие решения, также могут более или менее открыто участвовать в «спектакле». Однако нейтральные, «истеричные» или отчужденные группы могут стать крайне обеспокоенными. Таким образом, на одну или обе стороны может быть оказано давление, чтобы удовлетворить или умерить свои требования или по крайней мере чтобы они стали посредниками, возможно, под эгидой ООН или других международных организаций. На самом деле одна из главных причин «разыгрывания спектакля» заключается в том, чтобы вызвать такие опасения и создать такое давление.

Мы можем предположить, например, что после ноябрьской речи (или ультиматума) Хрущева 1958 года Берлинский кризис колебался от мнимого кризиса к реальному, но был больше мнимым, чем реальным. Аналогичным образом мы утверждаем, что во время эскалации в Тонкинском заливе летом 1964 года, как только Соединенные Штаты осуществили свой рейд и объявили, что они удовлетворены этим возмездием, кризис из реального превратился в мнимый, хотя большая часть языка, использовавшегося в течение нескольких недель после этого, была призвана звучать так, чтобы соответствовать реальному кризису, особенно в заявлениях китайских коммунистов.

Одна из реальных проблем в условиях равновесия страха заключается в том, что со временем лица, принимающие решения в стране, могут стать настолько уверенными в стабильности ситуации, что в условиях реального кризиса они неправильно оценят некоторые высказывания и действия и примут их за «показные», а не реальные. Явное понимание того, что происходит «разыгрывание», должно повысить умение распознавать реальную ситуацию, когда она происходит.

Ступень 2. Политические, экономические и дипломатические выпады. Если другая сторона не выглядит так, как будто она собирается быть разумной, можно сделать больше, чем просто намекнуть на грядущие неприятности. Можно совершить законные, но несправедливые, недружественные, нелюбезные или угрожающие действия, чтобы оказать давление на оппонента – дабы передать ему безошибочные (или по крайней мере относительно ясные) послания. Действия одного правительства, направленные на возмещение или предотвращение повторения нежелательных действий другого правительства, часто называют «реторсиями». Мы ограничим этот термин действиями, которые являются достаточно враждебными (см. ступень 7), и исключим то, что может произойти, например, при обострении спора «око за око» между США и Общим рынком. На этом более низком уровне можно: (1) отозвать посла для длительных консультаций; (2) отказаться содействовать переговорам по другим вопросам; (3) сделать комплиментарные заявления в сторону врагов другой стороны; (4) денонсировать договор; (5) назначить на какой-либо ключевой пост чиновника, имеющего репутацию жесткого или бескомпромиссного; (6) начать агрессивную рекламную кампанию, поощрять массовые собрания, «спонтанные» общественные демонстрации и так далее. Если общественность вовлечена в процесс, то тон обвинений в адрес «врага» будет более резким, чем раньше. Или же большинство сопутствующих сообщений могут быть сделаны в частном порядке. Частная угроза, однако, может иметь меньший вес, поскольку сторона, которая ее высказала, продемонстрировала нежелание брать на себя публичные обязательства. Однако если другая сторона уступит частной угрозе или согласится на какой-либо компромисс, позволяющий сохранить лицо, она не потеряет столько престижа, сколько могло бы быть в противном случае.

Правительственные чиновники также могут организовать преднамеренную утечку информации в газеты. Это можно сделать различными способами – от официального публичного жеста до относительно частных и «неофициальных» действий. Даже в первом случае, когда все знают об источнике утечки, правительство, как правило, не проявляет такой решимости, как если бы высокопоставленный чиновник выступил с официальной речью. Таким образом, полуофициальная депеша ТАСС или колонка в «The New York Times» все еще находится на второй ступени.

Летом 1964 года Соединенные Штаты и Китай провели серию таких полуформальных утечек и объявлений о войне во Вьетнаме. Поскольку использованная техника была настолько типичной, а в данном случае так хорошо освещалась, я включил в конец этой главы пример такого новостного сюжета.

Политические и военные жесты могут быть частью процесса эскалации и при этом быть оправданными или мотивированными по причинам, отличным от эскалации. Создание альянса НАТО, явно предназначенного для ведения оборонительной борьбы против Советов в случае необходимости, было военным, а также политическим и дипломатическим актом, направленным на противодействие блокаде Берлина и коммунистическому перевороту в Чехословакии. Однако его также можно оправдать как реакцию на послевоенные технологии, на существование двух сверхдержав и на вакуум власти в Западной Европе.

СТУПЕНЬ 3. ТОРЖЕСТВЕННЫЕ И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ. Обычно мы не включаем в эту категорию пресс-конференцию или даже обычную речь, в которой кто-то из руководителей или старших лиц, принимающих решения, может обратить внимание оппонента на то, что он будет реагировать так, как оппоненту не понравится. Чтобы попасть на третью ступень, заявление должно быть такого характера, чтобы практически невозможно было утверждать, что не было взято обязательное и честное обязательство. Типичным примером такого обязательства может быть резолюция, официально принятая законодательным органом и поддержанная исполнительной властью, торжественное заявление исполнительной власти, в котором была сделана намеренная попытка повысить значимость события, официальное дипломатическое сообщение между Главами государств и так далее.

Такие декларации идут гораздо дальше, чем в ступени 2, демонстрируя решимость и приверженность, но они не обязательно должны быть заведомо враждебными. Они могут просто уведомлять другие государства о политике страны в определенной географической или иной области, как это делала доктрина Монро; или же декларация может намеренно избегать точного определения ее применимости и ограничений. Примером такой двусмысленности может служить резолюция конгресса от 28 января 1955 года, которая заранее санкционировала любые военные действия, которые президент может предпринять за пределами собственно Формозы и Пескадорских островов для защиты Формозы, фактически не обязывая США предпринимать какие-либо действия. Другим примером может служить резолюция, принятая конгрессом в августе 1964 года по просьбе президента Джонсона в результате эскалации в Тонкинском заливе: конгресс постановил, что «Соединенные Штаты, таким образом, готовы, как определит президент, предпринять все необходимые шаги, включая применение вооруженной силы, для оказания помощи любому члену или протокольному государству Договора о коллективной обороне в Юго-Восточной Азии, запрашивающему помощь в защите своей свободы».

Одним из самых известных жестов была гарантия британцев Польше в 1939 году, что они объявят войну Германии, если Гитлер вторгнется в Польшу.

Такое провозглашение или резолюция обычно является предупреждением потенциальному противнику не забираться дальше вверх по лестнице эскалации, по крайней мере на территории, охваченной объявлением. Объявление можно рассматривать как упреждающую или превентивную эскалацию, которая пытается предотвратить дальнейшую эскалацию со стороны оппонента. Возможность такой упреждающей эскалации относится к общей категории стратегий «рациональности нерациональности» и «обязательности».

Рациональность и стратегии приверженности

Термин «рациональность нерациональности» описывает класс тактик ведения переговоров или ситуаций эскалации, общей характеристикой которых является то, что существует рациональное преимущество, которое можно получить от нерационального поведения или от ожидания нерационального поведения.

В контексте сдерживания рациональность иррациональности обычно означает текущую рациональность планирования будущей иррациональности. Иногда, однако, она означает текущее рациональное преимущество текущего иррационального поведения. Так, если кто-то хочет купить ценный предмет по низкой цене, а других потенциальных покупателей нет, то вероятность успеха выше, если он кажется слишком глупым, чтобы осознать реальную ценность предмета, и если он может сообщить об этой «глупости» продавцу. Более тонкие и изощренные формы такого рода рациональности и иррациональности встречаются очень часто.

Рациональность иррациональности играет важную роль в сдерживании. Например, в большинстве ситуаций сдерживания, когда сдерживание не сработало, нерационально выполнять ранее сделанные предупреждения или угрозы возмездия, так как это действие приведет к абсолютному или чистому проигрышу для ответчика. Таким образом, угроза возмездия, чтобы быть правдоподобной, должна зависеть от потенциальной иррациональности возмездия.

Существует как минимум три основных вида «иррациональности», используемых для усиления сдерживания, а также другие тактики рациональности иррациональности. Один из них – ожидание реальной человеческой иррациональности, то есть возможности того, что лица, принимающие решения, будут действовать из таких «иррациональных» побуждений, как возмущенная честь, шок, ярость, месть, замешательство или глупость.

Вторая «иррациональность» – это устройство, которое не позволяет рациональным лицам, принимающим решения, полностью контролировать систему: если система не поддается контролю, то от нее нельзя ожидать рациональности. Таким образом, тактика подростка быть слепым, пьяным и без руля в «цыпленка» выбрана для того, чтобы уменьшить степень контроля, и является общим примером того, как это можно сделать. Рациональность также может быть как минимум деградирована или снижена введением специальных факторов, которые меняют расчеты в определенных ситуациях. Парадигмой этого является ситуация торга, в которой один из участников сделки безоговорочно устанавливает высокий штраф против себя, если он платит слишком высокую цену, чтобы получить соглашение, даже если это может быть цена, которая в противном случае была бы разумной для него. Если создано достаточное количество таких дополнительных ценностей, которым будет служить активация угроз или предупреждений, то можно сделать «рациональным» их выполнение, даже если в отсутствие дополнительных причин было бы «нерационально» выполнять данную угрозу. Все эти техники используются (или неправильно используются) для совершения самопожертвования.

Коммитативная стратегия – это стратегия, которая включает в себя некоторый элемент более или менее безотзывного обязательства в отношении условного действия. Если разумно или выгодно взять на себя обязательство, но нерационально в отсутствие обязательства выполнить действие в случае наступления непредвиденной ситуации, то такая стратегия является выражением рациональности нерациональности. Однако не все стратегии принятия обязательств являются примерами рациональности иррациональности. Может быть иррациональным само обязательство, а может быть не очень иррациональным его выполнение. Стратегии фиксации иногда называют «стратегиями разрешения», но это плохая терминология, потому что ее слишком легко спутать с термином «война разрешения», а это совсем другое.

Эскалация по ступени 2 летом 1964 года

Одним из наиболее интересных недавних примеров подкризисного маневрирования стала серия утечек и объявления, сделанные американскими, китайскими, северовьетнамскими и южновьетнамскими лидерами летом 1964 года. Хотя подробное обсуждение различных сообщений и жестов, которые были сделаны, заняло бы слишком много места, я считаю целесообразным перепечатать статью Арнольда Бейчмана, которая появилась в газете «Вашингтон пост» 10 июля 1964 года (стр. A-15).

АМЕРИКАНСКИЕ КАРАТЕЛЬНЫЕ РЕЙДЫ В СЕВЕРНОМ ВЬЕТНАМЕ ОСТАЮТСЯ КРАЙНИМ СРЕДСТВОМ

САЙГОН, 9 июля – Здесь были раскрыты конкретные детали чрезвычайного плана США по проведению американских бомбардировочных рейдов на коммунистический Северный Вьетнам.

Такое планирование на случай непредвиденных обстоятельств неизбежно сопровождает проведение военных операций, и будет ли этот конкретный план когда-либо реализован, зависит от хода правого дела в ближайшие месяцы. Если новейшая тактика США и Южного Вьетнама покажет признаки перелома ситуации против повстанцев, воздушные налеты на Северный Вьетнам, несомненно, будут признаны ненужными.

Согласно надежным источникам, план направлен на то, чтобы добиться минимального числа жертв среди гражданского населения при максимальном военном и промышленном ущербе. Он был тщательно подготовлен американскими военными экспертами как в Сайгоне, так и в Вашингтоне.

Политические решения напрягают

Следует четко заявить, что новая дипломатическая команда США здесь, посол Максвелл Д. Тейлор и заместитель посла Алексис У. Джонсон, убеждена, что наибольшая доля проблем в победе над коммунистическим Вьетконгом – «от 60 до 70 процентов», по мнению одного высокопоставленного американского чиновника, – носит политический характер, остальные – военные.

Но есть и другая школа мысли, как американская, так и вьетнамская, которая считает, что независимо от того, насколько успешны политические усилия в Южном Вьетнаме, коммунистический режим в Ханое не может согласиться на мирное сосуществование с некоммунистическим южным соседом.

Поэтому, как утверждается, пока Северный Вьетнам остается для мятежников сияющим градом на холме, мира в стратегическом секторе Юго-Восточной Азии быть не может.

Как план работает

План возмездия, разработанный для того, чтобы удержать Северный Вьетнам от такой политики, будет работать следующим образом:

Если Вьетконг захватит и уничтожит удерживаемую правительством деревню в Южном Вьетнаме, американо-южновьетнамские силы публично объявят, что в качестве ответной меры в определенный день на следующей неделе с воздуха будет разбомблена деревня в Северном Вьетнаме.

Поскольку объявление названия одной деревни дало бы врагу возможность сосредоточить все свои орудия против американских самолетов, в объявлении было бы перечислено 200 деревень, из которых бомбардировке подверглась бы только одна.

Это публичное уведомление даст жителям указанных деревень одну неделю на эвакуацию и на то, чтобы взять с собой провизию. Поскольку под удар может попасть любая из 200 деревень, специалисты по планированию противоповстанческой деятельности здесь предусматривают панику среди гражданского населения на значительной части территории Северного Вьетнама.

Заблаговременное предупреждение «деревня за деревней» должно было осуществляться посредством радиопередач, транслируемых на Северный Вьетнам, плюс сброс сотен тысяч листовок американскими самолетами, пролетающими над вражеской территорией. И в назначенный день или ночь бомбардировщики должны были уничтожить выбранную цель.

Списки целей готовы

Два списка – список А и список Б, включающие 400 деревень, – уже существуют, и их использование ожидает дня, когда Белый дом решает, что Ханой больше не может быть защищен от репрессий.

Другая часть этого плана предусматривает нанесение экономического ущерба путем бомбардировки отдельных промышленных объектов Северного Вьетнама. Эта тактика будет применяться только в отместку за убийство антикоммунистических деревенских лидеров в Южном Вьетнаме.

Одной из наиболее успешных тактик Вьетконга было убийство деревенских старост, лояльных сайгонскому правительству. Неспособность нынешнего сайгонского режима гарантировать безопасность этих деревенских лидеров привела к тому, что деревни переходят от одной стороны к другой.

В нынешней ситуации правительственные войска часто входят в район, зачищают вьетконговцев и уходят через неделю, установив новую проправительственную администрацию. Через день или около того вьетконговцы снова захватывают деревню и расстреливают деревенского вождя после соответствующих пыток.

Согласно американскому плану борьбы с повстанцами, платой за такую казнь деревенского лидера будет уничтожение крупного промышленного или стратегического объекта Северного Вьетнама. Список потенциальных целей будет объявлен заранее с помощью листовок, разбросанных над целевыми районами. Таким образом, рабочие будут предупреждены о возможных бомбардировках. Такая тактика «раннего предупреждения», как утверждается, нанесет серьезный ущерб промышленному производству в Северном Вьетнаме, поскольку трудно представить, что рабочие, которые знают, что в определенный день их могут бомбить в любое время в течение рабочей смены, добровольно останутся на работе.

Поскольку вышеизложенное явно «просочилось», Ханой и Пекин, скорее всего, восприняли его как полуофициальное, если не официальное сообщение. Было бы трудно дать более подробное, конкретное и разоблачительное описание угроз и изложение теории. Однако вопрос о том, в какой степени подобные истории могли повлиять на поведение Ханоя и Пекина, остается открытым. Это явно не предотвратило последующее нападение на американские эсминцы в Тонкинском заливе.