Kitobni o'qish: «Политические сочинения. Том V. Этика общественной жизни»

Name: Политические сочинения. Том V. Этика общественной жизни
Author: Герберт Спенсер
ISBN: 978-5-91603-668-8, 978-5-91603-673-2

Герберт Спенсер

Shrift:

Политические сочинения в 5 т. Т. 5.

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

* * *

Предисловие автора к «Основаниям этики»

Отдельные части, вошедшие в состав этого труда, появлялись в печати неправильно. Часть I вышла в 1879 г., часть IV в 1891 г., части II и III, составившие месте с частью I первый том, – в 1892 г., а части V и VI, из которых с добавлением части IV составился второй том, впервые появляются в свет только теперь. Причины этого странного, на первый взгляд, порядка издания, первоначально вызванного плохим здоровьем, объяснены мною в предисловиях к отдельным изданиям частей, и тому, кто пожелал бы понять, почему я следовал указанному порядку, нужно прочесть эти предисловия в такой последовательности: сначала предисловие к части I, затем к части IV, к тому I и тому II.

Эти особые предисловия, предназначавшиеся для объяснения неправильности в издании отдельных частей этого труда, сохранены и здесь, ввиду того что они объясняют также некоторые повторения, необходимые, по моему мнению, при издании разрозненных частей, так как моей целью была независимость их друг от друга.

Теперь, когда труд этот появляется в целом виде, я могу уже предпослать несколько общих замечаний, которые были бы неуместны в предисловии к той или другой отдельной части.

Излагаемые здесь в исправленной и обработанной форме нравственная доктрина в своих основных чертах уже была изложена в «Социальной статике», изданной в конце 1850 г. Сходство между двумя этими трудами замечается прежде всего в совпадении вошедших в состав их частей. В «Социальной статике» рассматриваемый предмет – нравственность – подразделяется на отделы в которых трактуется в последовательном порядке о поведении в частной жизни, справедливости, отрицательной благотворительности и положительной благотворительности, и каждый из наших отделов соответствует каждой из частей III, IV, V, VI, вошедших в состав этого труда; но здесь, сообразуясь с общим планом «Системы синтетической философии», я предпослал им еще часть I «Данные этики» и часть II «Индукции этики». В «Социальной статике» разработан только один отдел указанной нравственной системы – справедливость, – и в то время, когда я писал ее, я не предполагал, что мне удастся когда-нибудь разработать и другие отделы. Кроме внешнего подобия в подразделении на части оба труда имеют сходство и по своим основным идеям. Как в том, так и в другом проводится взгляд, что человек, подобно низшим животным, способен к бесконечным изменениям путем приспособления к внешним условиям. Как в том, так и в другом я держусь мнения, что человек переходит от первобытного состояния, приспособленного к дикой жизни, к настоящему своему состоянию, приспособленному к оседлой цивилизованной жизни, через ряд изменений в своей природе. Как в одном, так и в другом я описываю, как эти изменения все более и более выливаются в форму, наиболее приспособленную к гармонической кооперации. Как в одном, так и в другом, наконец, я говорю, что этот процесс совершается путем уничтожения некоторых первобытных, уже ненужных более, особенностей организации и развития других особенностей, необходимых при изменившихся условиях. Как в первом, так и во втором труде важнейшим фактором этого прогрессивного изменения я считаю чувство симпатии. Как тогда, так и теперь я утверждаю, что гармоническая общественная кооперация предполагает ограничение индивидуальной свободы, вытекающее из симпатической заботливости о свободе других, и что закон равной для всех членов общества свободы есть именно тот закон, в подчинении которому состоит справедливое индивидуальное поведение и справедливый общественный порядок. В первом труде я формулировал нравственность, в истинном смысле слова, как закон поведения «справедливого человека» (straight man), и это понятие вполне соответствует изложенному в настоящем труде понятию о нравственности с точки зрения абсолютной этики. Как тогда, так и теперь я развиваю ту же мысль, что умственные продукты симпатии, образующие то, что называется «нравственным чувством», получаются у людей тогда, когда они дисциплинируются общественной жизнью, и что вместе с нравственным чувством у них возникают отвлеченные понятия о справедливых человеческих взаимоотношениях, все более и более уясняющиеся по мере того, как улучшается общественная жизнь. Далее, как тогда, так и теперь я делаю отсюда вывод, что путем воздействия общественной жизни совершается примирение индивидуальных особенностей в природе людей с общественными требованиями и что таким образом будет окончательно достигнут величайший индивидуализм вместе с величайшей взаимной зависимостью, такое равновесие, при котором каждый, удовлетворяя нужды собственной жизни, будет в то же время самопроизвольно содействовать удовлетворению нужд всех других членов общества. Наконец, как в первом труде, так и в последнем я делаю одинаковые в существенных чертах выводы относительно прав личности и ее отношения к государству.

Мне доставляет, без сомнения, немалое удовольствие тот факт, что эти идеи, не имевшие никакого успеха в 1850 г., получили теперь всеобщее распространение и встретили, особенно со времени издания в 1879 г. «Данных этики», настолько радушный прием, что приняты к сведению в большей части новейших трудов в области этики, а во многих случаях все эти идеи или некоторые из них молчаливо приняты. Во многих трудах высказывается мнение, что эволюционная теория этики давно уже знакома, или же что она ведет начало от 1852 г., когда получила известность доктрина естественного отбора. По этому поводу я могу указать на «Moral Order and Progress» м-ра Александра и еще с большим основанием на «Review of Sysytems of Ethics Founded on Evolution» м-ра Уильямса. В последней книге во вступительных замечаниях и в параграфе, посвященном изложению взглядов Дарвина, Уоллеса и Реккеля, автор утверждает, что «эти великие самобытные авторитеты» проложили путь системе эволюционной этики. Хотя в непосредственно следующими за этими строками изложении моих собственных взглядов признается тот факт, что они были высказаны еще в 1851 г., но место, отведенное этому изложению, и определенные заявления практически уничтожают это непоследовательное признание. И в результате остается впечатление, что мои взгляды явились как бы следствием взглядов Дарвина. И таково действительно общее установившееся убеждение, что ясно показывает часто встречающаяся фраза «дарвинизм в этике», которую я и в данную минуту вижу перед собой в одной рецензии на книгу Уильямса. Старания мои исправить это ошибочной убеждение, были бы конечно, напрасным трудом. Всякая попытка показать людям, что они впадают в ошибку, раздражает их; поэтому, пожалуй, в моих интересах ничего не говорить по этому поводу. Но мне кажется все-таки нужным, в видах исторической истины, указать, что в этом случае, как и в других, генезис идей не всегда следует порядку логической последовательности, и что доктрина органической эволюции в ее приложении к уму и характеру человека, а следовательно, и к обществу, относится к более раннему времени, чем «Происхождение видов».

Не входя в подробные вступительные объяснения относительно этики, здесь не мешает, быть может, разъяснить в коротких словах один вопрос. В этом труде, равно как и с большей или меньшей последовательностью и во всех новейших трудах в области этики, молчаливо признается та посылка, что поведение, о котором идет речь, есть поведение, сходных по природе и относительно сходных по природе индивидуумов, таких индивидуумов, сходство которых по природе так велико в сравнении с их особенностями, что объединяет их в один род.

Возможность другой посылки и, следовательно, другой этики будет яснее видна из следующей аналогии. Различные виды общественных насекомых, хотя и не образуют общества в собственном смысле этого слова (так как рой таких насекомых представляет одну обширную семью, происходящую от одних и тех же родителей), но тем не менее показывает нам, что может существовать такая кооперация, существенной чертой которой является ясно выраженное неравенство ее членов, и служат наглядным доказательством возможности общественной организации, где нормальные отношения между классами подчиняются специальным, приспособленным к особенностям каждого класса, а не общим для всех классов правилам. Эти насекомые наводят на мысль, что несходные между собой члены одного и того же общества способны к согласованному сотрудничеству на принципах, вполне отвечающих неравенству их по природе, – и заставляют нас обратить внимание на тот факт, что всегда существовали и теперь существуют организованные аналогичным образом человеческие общества, причем аналогия так велика, что классы, сформированные из разнородных, резко отличающихся друг от друга и посвященных различной деятельности индивидуумов достигли уже или стремятся достигнуть совершенно противоположного характера, приспособленного ких относительному положению и обязательным, по их мнению, правилам взаимного поведения общества, в состав которых входят господствующая и порабощенная расы, вполне отвечающие этой характеристике. В Соединенных Штатах во времена рабства рабы имели обыкновение насмехаться над свободными неграми, потому что у них нет белого, который бы о них заботился. Чувства людей до такой степени могут изменяться под влиянием неравных отношений, что в Южной Африке, например, слуги доброго хозяина отзываются о нем с презрением за то, что он их не бьет. Имея перед глазами эти резкие примеры, мы можем предугадывать, что всюду, где существуют господствующие и порабощенные классы, как то было в прежние времена повсюду в Европе, люди до такой степени приспосабливаются к этим условиям, что власть, с одной стороны, и подчинение – с другой, становятся естественными спутниками данного общественного типа. Непрерывное воспитательное воздействие внедрах каждого класса способствует дифференциации людей на две разновидности в такой степени, что одна из них становится органически приспособленной к власти, а другая – к подчинению. И стоит только вспомнить лояльность времен феодализма, проходившую красной нитью через все общественные ступени, или старинную верность гейлендера главе рода, чтобы видеть, что на почве неравных отношений образуются совершенно приспособленные к условиям нравственные понятия.

Но системы этики, приноровленные к социальным системам, характерно чертой которых является такое организованное и установленное законом неравенство, не могут быть совершенными системами этики. Ясно, что они предполагают несовершенную и неудовлетворяющую самое себя организацию людей. С одной сторон здесь требуется внешний контроль для надлежащего регулирования поведения, с другой стороны – такое внешнее воздействие, которое, наоборот, обусловливается неспособностью удовлетворять собственными силами всем своим потребностям. Сверх того, внешний контроль требует больше затраты энергии, чем внутренний. Там, где высшие классы управляют низшими, непроизводительно расходуется труд на управление, чего не было бы, если бы все сами управляли собой. Но главное несовершенство этических систем, приноровленных к основанным на органическом неравенстве обществам, заключается в том, что симпатия и все те чувства, в которые она входит как составной элемент, и все то счастье, источником которого она служит, остаются неполными. Противоположные натуры не могут симпатизировать друг другу в полной мере, а лишь настолько, насколько и им общи некоторые чувства.

Отсюда следует, что несходство людей, обусловленное долговременным господством одних классов и долговременным подчинением других, несовместимо с высшим и полным счастьем, которая составляет цель рациональной этики. Итак, в этом труде, с начала и до конца, мы молчаливо признаем, что существа, о которых идет речь, обладают истинным, характеризующим собой одну и ту же разновидность людей, единством природы, и не будем касаться, иначе как случайно или ради контраста, обществ смешанного характера, подобных тому, какое мы создали в Индии, а тем менее общества, где есть рабы.

Г. С.
Июнь 1892 г.

Предисловие автора к I тому

Без надлежащего разъяснения с нашей стороны порядок, в котором отдельные части «Основания этики» были и должны быть изданы, могут вызвать недоразумения, так как ход моей работы и появление ее в печати были не совсем обычны. Как я уже объяснял в первоначальном предисловии к I части (которое воспроизведено на нижеследующих страницах), последняя была написана и напечатана отдельно в 1879 г. под влиянием той мысли, что плохое здоровье окончательно помешает мне заняться этикой, если я буду ждать, пока дойду до нее, следуя предначертанному плану моего труда. С тех пор прошло более десяти лет, отчасти посвященных дальнейшей разработке «Оснований социологии», отчасти проведенных в состоянии полного упадка сил, препятствовавшего какой бы то ни было серьезной работе. Но как только я почувствовал некоторое облегчение, я решил написать самую важную из следующих частей «Оснований этики», а именно IV часть – «Справедливость». Она была напечатана отдельно в июне 1891 г. Как указывалось в предисловии к ней, я предполагал написать затем, если будет возможно, II и III части, чтобы таким образом закончить I том. Это намерение, к счастью теперь осуществилось, и II и III части напечатаны вместе с I частью, как и предполагалось по первоначальной программе.

Указывая на эти неправильности в издании, я имею одну цель – представить оправдания в некоторых повторениях и, быть может, незначительных погрешностях, которые, как я опасаюсь, встречаются в этом труде. Старания мои сделать некоторые из отделов понятными по отдельности побудили меня включить в них объяснения, относящиеся к другим отделам, что было бы совершенно излишне, если бы весь труд печатался одновременно.

Теперь мне остается написать и издать отделы, составляющие II том: V часть «Этика социальной жизни. Отрицательная благотворительность» и VI часть «Этика социальной жизни. Положительная благотворительность». Я надеюсь окончить эти отделы, прежде чем лишусь совершенно сил: мне особенно хотелось бы выполнить это, так как в противном случае изданные уже части произведут почти на всех очень неверное впечатление относительно общего тона эволюционной этики. Излагаемая система нравственности в целом виде совмещает и строгость, и доброту; но до сих пор внимание было обращено почти исключительно на строгость, и в результате получилось в высшей степени ошибочное понимание и ложное толкование моих взглядов.

Лондон,
июнь 1892 г.

Предисловие автора к первому изданию первой части «Оснований этики» 1879 г.

Достаточно заглянуть в программу «Системы синтетической философии» чтобы увидеть, что издаваемые мною теперь главы составляют первый отдел сочинения – под заглавием «Основания нравственности», которым заканчивается эта система. А так как второй и третий тома «Основания социологии» не появились еще в свете, то появление в печати первого отдела этого заключительного труда может показаться несвоевременным и неуместным. Такое отступление от первоначально принятого мной порядка было вызвано опасением, что настойчивое следование этому порядку, может повести к тому, что этот заключительный труд, завершающий собой задуманный мной ряд исследований, может остаться невыполненным. Многочисленные намеки, повторявшиеся в последние годы все чаще и яснее, показали мне, что я легко могу потерять окончательно если не жизнь, то здоровье, прежде нежели мне удастся достигнуть до последней части поставленной мною себе задачи. А между тем я считаю, что все предыдущие части должны быть рассматриваемы лишь как вспомогательные средства для выполнения этой последней части моей задачи. В моем первом очерке, – появившемся еще в 1842 г. и состоявшем из ряда писем об «Истинной роли государства», – я уже указал в общих чертах, в чем заключаются по моему мнению некоторые из основных принципов хорошего и дурного поведения в политической области; и с тех пор до настоящей минуты моею конечною целью, лежавшей позади всех ближайших моих целей, всегда было стремление: найти научное основание для принципов хорошего и дурного поведения вообще, т. е. во всех сферах деятельности, какова бы она ни была. Понятно, что я не могу смотреть равнодушно на возможность оставить эту задачу невыполненной после того, как я сделал такие обширные приготовления к ее выполнению; а потому я и стараюсь отвратить эту возможность, если не вполне, то хотя бы отчасти. Вот чем объясняется сделанный мною шаг. Хотя этот первый отдел сочинения, завершающего собою мою «Синтетическую философию», и не может, конечно, содержать в себе специальных выводов и заключений, долженствующих содержаться в целом труде; однако же он уже содержит в себе их все в скрытном состоянии; так что для определенной формулировки этих уже подразумевающихся в нем выводов и заключений не требуется ничего более, кроме простой, логической дедукции.

Есть еще одна причина, почему я так спешу ознакомить публику с этим заключительным трудом хотя бы в общих чертах, если мне не суждено завершить его вполне; причина эта заключается в том, что установление правил хорошего и дурного поведения на научном основании представляет настоятельную потребность данной минуты. В настоящее время, когда нравственные заповеди теряют мало-помалу свой авторитет, почерпавшийся ими в их предполагаемом священном происхождении, секуляризация нравственности, т. е. установление ее на светских основаниях, становится положительной необходимостью. Очень немногие события в состоянии повлечь за собою такие гибельные последствия, как упадок и смерть регулятивной системы, переставшей соответствовать новым обстоятельствам, прежде чем вырастет и станет на ее место другая регулятивная система, лучше приспособленная к изменившимся условиям. Большинство из тех, которые отвергают ходячие верования, допускают, по-видимому, что контролирующая власть, представляемая этими верованиями, может быть отброшена в сторону, без всяких опасений, и что открывшаяся таким образом вакансия может оставаться незамещенной никакой другой контролирующею властью. В то же самое время люди, защищающие ходячие верования, утверждают, что при отсутствии доставляемого этими верованиями руководства не может существовать никакого другого руководства; так что, по их мнению, единственными руководителями нашего поведения могут служить одни только божеские заповеди. Таким образом эти крайние оппоненты имеют некоторую общую точку соприкосновения. Один из них утверждает, что пробел, оставленный исчезновением кодекса сверхъестественной этики, не нуждается в заполнении его кодексом естественной этики, а другой говорит, что этот пробел и не может быть заполнен подобным образом. Так что оба они видят перед собою пустое пространство, которого один из них желает, а другой страшится. А так как совершающаяся в обществе перемена, обещающая или угрожающая привести к этому состоянию, кажущемуся для одних желательным, а для других – ужасным, быстро подвигается вперед, то все те, которые убеждены в том, что этот пробел может и должен быть заполнен, должны считать себя обязанными сделать хоть что-нибудь для осуществления этого убеждения.

К этому более специальному соображению я могу прибавить еще одно соображение более общего характера. Истолкователи нравственных правил причинили много зла, представляя их в большинстве случаев лишь с их отталкивающей стороны; а потому нельзя не ожидать наперед больших благ от представляется нравственных правил с привлекательной стороны, которая обнаруживается во всех тех случаях, когда их не искажают суеверие и аскетизм. Коль скоро какой-нибудь отец, сурово принуждающий своих детей к исполнение своих многочисленных приказаний то действительно нужных, то вовсе ненужных, присоединяет к своему строгому контролю над их поведением еще и совершенно несочувственное обращение с ними – коль скоро эти дети вынуждены пользоваться удовольствиями только украдкой, или коль скоро они, робко поглядывая на него во время своих игр, встречают с его стороны только холодный взгляд, а еще чаще нахмуренный брови; то власть и управление такого отца будут неизбежно возбуждать в детях только неудовольствие, если не ненависть; так что они будут постоянно стремиться уклониться от них, насколько это окажется возможным. И наоборот, отец, который, поддерживая с не меньшей твердостью все ограничения, необходимые для блага его детей, а также для блага других лиц, не только избегает ненужных ограничений, но еще дает свою собственную санкцию всем законным удовольствиям своих детей и, доставляя сам нужные для этого средства, глядит с одобрительною улыбкою на их забавы, не может не приобрести на своих детей сильного влияния, которое, оказываясь не менее действительным, чем в предыдущем случае, для данного времени, сохраняет эту действительность и на будущее время, т. е. оказывается прочным и продолжительным. Контролирующая власть этих двух различных отцов может служить символическим изображением контролирующей власти нравственности, какова она есть, и нравственности, какою она должна бы быть.

Но зло происходит тут не от одной только излишней строгости этического учения, завещанной нам суровым прошедшим. Тут есть еще и другое зло, проистекающее из практической невыполнимости его идеала. В своей насильственной реакции против полнейшего себялюбия жизни, царствующего в варварских обществах, это учение настаивало на жизни, совершенно чуждой всякого себялюбия. Но как всесильный эгоизм прежней грубой военщины не мог быть переделан многочисленными попытками безусловного подавления человеческого я в монастырях и религиозных обителях, так точно и дурное поведение нынешних обыкновенных людей не может быть исправлено установлением такого идеала самоотвержения, который выходит за пределы выполнимости для обыкновенного человека. Установление такого идеала скорее же поведет людей к отчаянию и к оставлению всякой попытки на более высокую жизнь. Старание достигнуть невозможного не только оканчивается постоянно этим способом, но в то же время еще и подрывает в людях доверие к возможному. Ибо вследствие своей связи с неисполнимыми правилами даже исполнимые правила теряют в их глазах свой авторитет.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что теория правильного поведения, изложенная в общих чертах на этих страницах, подаст повод ко множеству враждебных суждений и толков. Критики известного класса, вместо того чтобы радоваться, что этические принципы, выведенные научным путем, совпадают с этическими принципами, выводимыми ими иным образом, сочтут себя оскорбленными этим совпадением. Вместо того, чтобы признать наличность существенная сходства, они станут распространяться касательно поверхностных различий. Дело в том, что с окончания периода религиозных преследований в поведении так называемой ортодоксии по отношению к так называемому еретичеству (гетеродоксии) произошла очень любопытная перемена. Было время, когда еретик, принужденный пыткой к отречению от своих мнений, вполне удовлетворял властей этим внешним обнаружением согласия с господствующею верою; так что такое кажущееся чисто внешнее соглашение оказывалось вполне достаточным, как бы ни было глубоко и сильно действительное, реальное разногласие, продолжавшее существовать между бывшим еретиком и господствующей верой. Но теперь, когда уже нельзя более принудить еретика силой к исповеданию общепринятого верования, защитники этого верования стараются выставить его верование настолько противоположным общепринятому, насколько только это окажется возможным. Расходится он в чем-нибудь с установленной теологической догматикой? В таком случае это должен быть атеист, хотя бы сам он и считал этот термин совершенно неприложимым к его собственным убеждениям. Считает он спиритуальные объяснения явлений несостоятельными? В таком случае его следует причислить к материалистам, хотя бы он с негодованием отказывался от этого имени. Подобным же образом, каковы бы ни были различия между естественной нравственностью и сверхъестественной нравственностью, приверженцы этой последней считают наилучшей политикой преувеличивать эти различия как можно сильнее и превращать их в основной антагонизм. Следуя этой политике, они по всей вероятности выберут из этого тома для своих осуждений такие учения, которые, оторванные от связи с прочими и взятые отдельно, сами по себе легко могут быть представлены так, что покажутся крайне дурными. Стремясь к ясности изложения, я рассматривал отдельно многие соотносительные стороны поведения, выводя при этом частные заключения, из которых каждое становится неверным, будучи оторвано от прочих; а потому я дал обильный материал для неправильная истолкования моих действительных взглядов.

Отношения этого труда к другим, предшествующим ему в этом ряду, таковы, что требуют частых ссылок на них. Так как это сочинение представляет последний результат принципов, изложенных в каждом из предшествовавших ему сочинений, то я нашел неудобным уклоняться от повторения изложения снова этих принципов. Кроме того, изложение этих принципов в их отношениях к различным этическим теориям делало необходимым в каждом случае напомнить вкратце читателю не только то, в чем заключаются эти принципы, но также и то, каким образом они были выведены. Вот чем объясняется присутствие в этом томе многих повторений, которые для некоторых покажутся, вероятно, очень скучными. Впрочем, я не особенно сильно сожалею об этом почти неизбежном результате, потому что только путем многочисленных и разнообразных повторений могут быть внедрены в сопротивляющиеся умы чуждые им дотоле понятия.

Июнь 1879 г.

Предисловие автора ко II тому «Оснований этики»

Теперь, когда с выходом V и VI части (часть IV появилась еще раньше) мне удалось завершить второй том «Оснований этики», – в чем я уже несколько лет отчаивался, – чувство удовлетворения нарушается у меня при мысли, что эти новые части менее определенны в своих заключениях, чем я надеялся. Совершенной определенности, конечно, нельзя было и ожидать. Истинные правила для поступков существа столь сложного, как человек, живущего в таких сложных условиях, каковы общественные, очевидно составляют предмет, не допускающий специальных положений общеобязательного характера.

Основной отдел – сфера частного поведения, необходимо зависящего, в известной мере, от природы индивида и обстоятельств, в которых он находится, – может быть нормирован лишь приблизительно; и в большинстве случаев руководительство должно ограничиться судейским взвешиванием требований и избеганием крайностей. Переходя к первому большому отделу поведения общественного – к «Справедливости», мы действительно вступаем в область заключений, в значительной степени определенных. К счастью, в этом, наиболее важном, отделе этики, трактующем об известных правильных отношениях между индивидами, безотносительно к их характеру и обстановке, фигурируете руководящая идея справедливости или равенства (equalness) – туда вводится идея меры, и полученные выводы приобретают некоторый количественный характер, вследствие чего отчасти уподобляются выводам точных наук. Но когда, оставив этот наиважнейший отдел, предписания которого непреложны и не считаются с личными моментами, мы обращаемся к остающимся отделам – благотворительности отрицательной и положительной, – мы оказываемся в области, где сложность личного поведения усугубляется многообразными отношениями к не менее сложному поведению окружающих. Для разрешения проблем, которые здесь возникают, природа меры не дает нам никакого руководства, и нам приходится обыкновенно следовать эмпирическим суждениям.

Ввиду этих признаний, быть может, станут утверждать, что здесь нам нисколько не помогает общее учение о развитии. На это я возражу прежде всего, что в новом отделе этики, трактующем о справедливости, эволюционное учение способствует как проверке эмпирических заключений, так и установлению некоторых, еще не признанных, важных выводов. Если скажут, что на протяжении заключительных отделов этики, обсуждающих благотворительность, отрицательную и положительную, заключения должны быть, как указано, преимущественно эмпирическими, и что поэтому здесь во всяком случае учение об эволюции нам не поможет, – то следует возразить, что оно помогает нам если не в специальных вопросах, то в общих. Прежде всего, учение это доставляет нам естественную санкцию некоторым видам поведения, которые в настоящее время предполагаются лишенными всякой санкции, если у них нет санкции сверхъестественной, – оно показывает нам, что эти виды поведения охватываются границами развивающейся человечности, способствуют высшей жизни и, вследствие этого, обязательны. Во-вторых, предоставляя нам составлять эмпирические суждения, эволюционное учение дает те общие истины, которыми следует руководствоваться в этих эмпирических суждениях – намечает пределы, в которых они должны вращаться.

Части V и VI подкрепляют правила благотворительности, прибавляя к эмпирической санкции санкцию рациональную; но сверх этой службы содержание этих частей имеет следующие права на внимание: во-первых, в каждой главе изложены с точностью разнообразные требования и ограничения, с которыми следует считаться, что помогает образованию уравновешенных суждений. Во-вторых, такое методическое рассмотрение сообщает известную связность спутанным и часто противоречивым идеям о предмете благотворительности, какие ныне циркулируют. В-третьих, наконец, получающаяся в результате связная научная дисциплина содержит в себе регулирование некоторых родов поведения, на которое в обыкновенных этиках не обращается внимание.

Предисловие автора к IV части
Первому (отдельному) изданию

В предисловии к «Данным этики», изданным в июне 1879 г., встречаются следующие слова: «Признаки, повторявшиеся в последние годы все чаще и явственнее, убедили меня, что состояние моего здоровья может постоянно ухудшаться, даже если жизнь не придет к концу, – раньше, нежели я достигну последней части намеченной мною для себя задачи». Затем следовало утверждение, что «эта последняя часть моей задачи», а именно вывод этики из учения о развитии, «представляет то, к чему все предшествующее я считаю лишь вспомогательным средством», и что поэтому для меня нежелательно предвидеть возможность невыполнение этого дела. Отсюда явилась решимость заранее написать «Данные этики».

Нечто подобное предвиденной катастрофе постепенно наступило. Годы расстроенного здоровья и ослабевшей способности к труду привели (в 1886 г.) к полному упадку сил, и дальнейшая разработка «Синтетической философии» была задержана до начала 1890 г., когда снова стало возможным предаться хотя немного ежедневному серьезному труду. Конечно, возник вопрос, какой труд предпринять сначала? Без колебания было решено закончить «Основания этики», так как руководящие отделы «Оснований социологии» были уже выполнены. Затем представился дальнейший вопрос: какую часть «Оснований этики» написать сначала? Руководствуясь мнением, что остаток моих сил, вероятно, не позволить мне закончить всего, я признал за наилучшее начать с важнейшего. Поэтому, минуя части II («Индукции этики») и III («Этика индивидуальной жизни»), я посвятил себя IV части – «Этика социальной жизни. Справедливость» и теперь, к моему величайшему удовольствию, успел довести этот труд до конца.

Если улучшенное состояние здоровья продлится, я надеюсь до конца будущего года выпустить части II и III – в восполнение I тома; затем, если буду в силах, займусь V частью: «Этика общественной жизни. Отрицательная благотворительность» и VI частью: «Этика общественной жизни. Положительная благотворительность».

Между этой (III) частью «Оснований этики» и первым моим трудом, «Социальной статикой», конструктивная часть которой занимается той же темой, существуют значительные различия. Во-первых, здесь нет тех сверхъестественных толкований, какие были в первой моей книге: здесь изучение исключительно естественное, т. е. эволюционное. Этому различию сопутствует другое: в «Социальной статике» биологическая основа этики была лишь намечена, здесь же она окончательно установлена; и главной задачей сделалось развитие отсюда заключения. Дальнейшее отличие в том, что индукция чаще привлекается на помощь дедукции. В каждом случае показано, какие следствия из первоначально установленного принципа оправдывались дальнейшим прогрессом человечества.

Не лишнее прибавить, что первые пять глав уже были напечатаны в «The Nineteenth Century», март и апрель 1890 г.

С.

Лондон,
июль 1891 г.

Часть I
Справедливость

I
Нравственность у животных

§ 246. Не читавшие первой части этого сочинения будут удивлены этим заглавием. Но кто читал главы о «поведении вообще» и о «развитии поведения», тот знает, что действительно существует нечто, заслуживающее названия нравственности у животных.

Предмет, о котором идет речь в науке о нравственности, находится в неразрывной связи с поведением в самом широком смысле этого слова. Наилучшее поведение есть то, которое приводит к наибольшей продолжительности, широте и полноте жизни. Стало быть, существует некоторое поведение, свойственное каждому виду животных, которое следует считать относительно хорошим, а именно то, которое относится к животному так, как нравственно одобряемое нами поведение – к человеческому роду.

Большая часть людей считает предметом науки о нравственности лишь такое поведение, которое вызывает одобрение или порицание. Но первичный предмет этой науки есть поведение, рассматриваемое объективно, т. е. как дающее хорошие и дурные последствия самому действующему лицу, или другим, или ему и другим.

Даже люди, полагающие, что наука о нравственности касается исключительно поведения, заслуживающего одобрения или порицания, безмолвно признают, что и к животным приложимо понятие нравственности, потому что известные действия животных возбуждают в них порою сочувствие, порою негодование. Птица-самец, кормящий свою подругу в то время, когда она высиживает яйца, возбуждает чувство одобрения. Курица, отказывающаяся сидеть на яйцах, внушает отвращение, тогда как наседка, вступающая в битву за своих цыплят, возбуждает удивление.

Себялюбивые поступки, точно так же, как и поступки, внушенные любовью к другим, если они совершаются животными, должны считаться хорошими или дурными. Белка, собирающая запас пищи на зиму, поступает так, как, по нашему мнению, должна поступать каждая белка. Обратно, та, которая по лености не делает запаса и гибнет от голода, рассматривается как несущая достойное наказание за свою беспечность. Собака, отдающая кость другой собаке без драки и боязливо убегающая прочь, называется трусливою – слово, выражающее порицание.

Итак, ясно, что поступки, приводящие к сохранению потомства или особи, рассматриваются как хорошие по отношению к животному виду, обратные поступки считаются дурными.

§ 247. Два рода поступков – альтруистические, или внушенные любовью к другим, и эгоистические, или себялюбивые, – указывают нам на два главных и противоположных между собою начала нравственности у животных.

В незрелом возрасте благодеяния, получаемые животным, должны быть обратно пропорциональны способностям, которыми оно обладает. Внутри семьи наиболее должен получать тот, кто наименее заслуживает, если заслугу измерять ценностью заработка. Обратно, по достижении зрелости достигаемая выгода должна быть прямо пропорциональна ценности, если ценность измеряется приспобленностью к условиям существования. Дурно приспособленные должны страдать от своей негодности, а хорошо приспособленные получат выгоду от своей годности. Таковы два закона, с которыми должен сообразоваться всякий вид животного, чтобы сохраниться. Ограничим это предложение высшими животными, так как у низших родители не оказывают потомству никакой помощи, кроме той, что вносят малые запасы пищи в их зародыши, причем чудовищная смертность уравновешивается чудовищною плодовитостью. Говоря лишь о высших животных, можно сказать, что очевидно, если бы у детенышей выгода была сообразна с их способностями, вид тотчас должен был бы погибнуть, и если бы у взрослых выгода была пропорциональна их негодности, то вид неминуемо погиб бы в течение немногих поколений (сравн. «Основания Социологии», § 322).

§ 248. Но какова нравственная сторона этих начал? Прежде всего жизнь всех, исключая самых низших животных, сохранилась благодаря этим началам. За исключением простейших одноклетных животных (Protozoa), где следствия этих законов едва заметны, мы видим, что без даровых выгод в пользу детенышей и заслуженных выгод в пользу взрослых жизнь не могла бы продолжаться.

Далее, те же законы привели к постепенному развитию жизни от низшей ступени к высшей. Забота о потомстве, ставшая более значительною по мере усложнения организации, и выживание наиболее приспособленных к борьбе между взрослыми, которая стала более обычною по мере усложнения организации, постоянно упрочивали превосходство одних над другими и приводили к новым успехам.

С другой стороны, справедливо, что самопожертвование при заботе о детенышах и борьба за существование между взрослыми производили гибель и голодную смерть, столь частую на ранних ступенях развития. Справедливо и то, что действия, сообразные с этими законами, привели к появлению мучительных паразитов, которые по числу видов и особей превышают всех остальных животных.

Люди, привыкшие относиться пессимистически к животной жизни вообще, вникая в эти законы, конечно, увидят все в дурном свете. Но оптимисты, и мелиористы, и те, которые признают, что мерилом счастия является умножение числа удовольствий и благ жизни, вникая в эти начала, будут более или менее удовлетворены и признают, что выполнение их заслуживает нравственного одобрения.

Кто желает рассматривать эти начала с точки зрения господствующих религиозных убеждений, тот увидит в них выражение божественной воли. Тот, кто убежден в непознаваемости высшей силы, скажет только, что эти начала выражают способ действия этой непознаваемой силы во Вселенной. В обоих случаях мы приобретаем еще новый довод в пользу этих начал.

§ 249. Но, оставляя в стороне решительный спор между пессимистами и оптимистами, достаточно на первый случай ограничиться нашим положением и применить его лишь к какому-либо одному виду. Если сохранение и благополучие этого вида желательно, то отсюда неизбежно вытекает одно общее следствие, а из него – три менее общих.

Общий вывод будет тот, что по своей обязательности сохранение вида стоит выше сохранения особи. Справедливо, что вид существует только как совокупность особей; справедливо и то, что поэтому благополучие вида является целью лишь в смысле сохранения благополучия особей. Но исчезновение вида подразумевает исчезновение особей, влечет за собою полную неудачу в достижении всех целей; тогда как исчезновение отдельных особей, даже в большом числе, может все-таки дать остаток, довольно многочисленный для продолжения существования вида, причем последующее выполнение цели окажется возможным. Итак, сохранение особей, в большей или меньшей степени, смотря по условиям, должно все-таки быть подчинено сохранению вида в том случае, если между тем и другим оказывается столкновение.

Отсюда вытекают такие следствия.

Во-первых, среди взрослых должна господствовать сообразность с законом, что получаемая выгода должна прямо соразмеряться с заслугами, причем заслуги измеряются способностью к поддержке собственного существования. Не будь этого, вид должен был бы пострадать от двух причин. Он пострадал бы прямо, вследствие пожертвования лучшими ради худших, что влечет за собою общее уменьшение благополучия; он пострадал бы и косвенно, от дальнейшего размножения худших, которое препятствует размножению лучших, влечет за собою общее понижение уровня и при достаточной продолжительности влечет к вымиранию вида.

Во-вторых, в течение ранних периодов жизни, прежде чем животное в состоянии поддержать самого себя, и также в то время, когда оно лишь частью способно к самоподдержанию, помощь, оказываемая животному, должна быть наибольшею, пока его собственная ценность наименьшая, – получаемые выгоды должны быть обратно пропорциональны заслугам, причем заслуги измеряются способностью самоподдержания. Если нет даровых подачек потомству, сначала неопределенных, затем определенно уменьшающихся по мере приближения зрелости, то вид исчезает вследствие гибели детенышей. Конечно, отсюда вытекает сообразная с этим способность взрослых к самоотвержению.

В-третьих, к этому самоотвержению, вытекающему из родительских отношений, в известных случаях присоединяется дальнейшее самообуздание. Если в силу организации вида и по причине условий его существования пожертвование – частное или полное – некоторыми из особей сохраняет благополучие вида и если его численность поддерживается этим способом лучше, чем иначе, то ясно, что и такие жертвы должны быть оправдываемы.

Таковы законы, с которыми сообразуется вид для поддержания своего существования. И если мы предположим, что сохранение какого-либо вида желательно, то отсюда вытекает обязательство сообразоваться с этими законами, которые следует назвать, смотря по обстоятельствам, подобными нравственным или в полном смысле слова нравственными.

II
Дочеловеческая справедливость

§ 250. Из двух существенных, но противоположных начал деятельности, которые сохраняют каждый вид, мы здесь рассмотрим лишь второе. Оставив в стороне закон семьи, составленной из взрослых и детенышей, мы теперь рассмотрим исключительно закон вида, как составленного только из взрослых.

Этот закон, как мы видели, состоит в том, что особи наиболее ценные – что измеряется их приспособленностью к условиям существования – должны обладать наибольшими выгодами и что низшие особи должны получать меньшие выгоды, или терпеть бо́льшие бедствия, или и то и другое – закон, который с точки зрения биологии влечет за собою переживание приспособленнейших. Истолковывая его в нравственном смысле, получим закон, что каждая особь должна подвергаться следствиям ее собственной природы и вытекающего из этой природы поведения. Во всей дочеловеческой жизни закон этот справедлив безусловно, потому что там нет причины, которая, между взрослыми, могла бы вмешиваться в отношение между поведением и его последствием.

Чтобы вполне оценить силу этого закона, мы с удобством можем на минуту остановиться на созерцании подобного ему закона или, точнее, того же самого закона, проявляющегося в другой сфере. Помимо проявления его в отношениях между членами одного и того же вида, из которых одни хорошо, другие дурно поддерживают себя, смотря по их хорошо или дурно приспособленным деятельностям, закон этот проявляется и в отношениях частей одного и того же организма между собою.

Каждый мускул, каждая внутренность, каждая железа получает количество крови, сообразное с своим отправлением. Если они мало работают, то и мало питаются и вырождаются; если работают много, то питаются хорошо и растут. Такое уравновешение работы и питания в то же время уравновешивает и относительные силы частей организма, так что организм как целое приспособлен к своему существованию тем, что его части постоянно пропорциональны требованиям. И ясно, что этот закон самоприспособления внутри каждой особи сходен с началом самоприспособления, посредством которого вид как целое оказывается приспособленным к своей среде; потому что посредством лучшего питания и большей способности размножения, свойственной членам вида, более способным и обладающим деятельностями, лучше приноровленными к нуждам, в соединении с худшей поддержкой себя и потомства у менее способных, выживание вида при наличных условиях обеспечивается в большей степени.

Итак, закон дочеловеческой справедливости тот, что каждая особь должна получать выгоды и невыгоды от своей собственной природы и от своего отсюда вытекающего поведения.

§ 251. Но дочеловеческая справедливость крайне несовершенна как вообще, так и в частности.

В общем она несовершенна в том смысле, что существуют многочисленные виды, которые могут поддержать себя лишь в зависимости от полного уничтожения других видов; и это полное уничтожение ведет к тому, что вид, служащий добычей, встречает такие частые нарушения закона зависимости между поведением и его последствиями, что лишь для весьма немногих особей закон этот долго имеет значение. Справедливо, что в таких случаях преждевременная гибель от врагов, испытываемая почти всеми членами вида, должна также считаться следствием их природы, их неспособности бороться с разрушительными влияниями, которым они подвергаются. Но мы можем вполне признать истину, что эта насильственная гибель огромного большинства жизней ведет к тому, что для такого вида животных понятие справедливости, нами определенное выше, имеет лишь самую ничтожную применимость. Дочеловеческая справедливость крайне несовершенна также и в частностях, в том смысле, что связь между поведением и его последствиями в огромном числе случаев нарушается случайностями – такими случайностями, которые совершенно безразлично поражают и низших, и высших особей. Множество смертей причиняется суровостью стихий, которой в большинстве случаев лучшие члены вида подвергаются наравне с худшими. Множество смертей зависит от скудости пищи, причем если не вполне, то в широкой степени хорошие мрут наравне с дурными. У низших животных причиною смерти являются также враги, действующие так, что лучшие становятся жертвой подобно худшим. То же касается нападения паразитов, часто страшно губительных и нередко губящих лучших особей так же легко, как и худших.

Высокая плодовитость низших животных, необходимая для уравновешения чудовищной смертности, сразу указывает нам, что у них долгое переживание не обеспечивается превосходными качествами; и, таким образом, дочеловеческая справедливость, состоящая в постоянном восприятии следствий поведения, лишь в редких случаях оказывается состоятельною для особи.

§ 252. Здесь мы приходим к чрезвычайно важной истине, что дочеловеческая справедливость становится все более решительной по мере повышения организации.

Съест ли ласточка ту или эту муху, сядет ли наездник (Ichneumon) на ту или другую гусеницу, проглотит ли кит тех или других селедок из числа ватаги – все это события совершенно независимые от свойств особей: хорошие и дурные особи гибнут наравне. Иное дело – высшие животные. Острые чувства, проницательность, подвижность придают хищнику особую способность овладевать добычей. В стаде травоядных животное с более острым слухом, ясным зрением, более чувствительным обонянием и более значительною скоростью бега гораздо легче спасется от преследователя. Очевидно, что чем выше дарования, душевные и телесные, данного вида и, следовательно, чем больше его способность справляться с случайностями окружающей среды, тем менее зависит продолжение жизни каждой особи от случайностей, с которыми она не может справиться. И очевидно, что по мере того как это следствие общего превосходства становится заметнее, следствия частных превосходств также сильнее чувствуются. Различия между способностями особей играют более важную роль в определении судьбы особей. В одном случае отсутствие способности сокращает жизнь, в другом – значительное дарование продолжает ее. Другими словами, опыт особи более точно следует из ее собственной природы, справедливость соблюдается в большей степени.

§ 253. Дочеловеческая справедливость, насколько она выражается у существ, живущих одиночною жизнью, определена, таким образом, удовлетворительно. Но, переходя к стадным животным, мы находим, что еще один пункт не выяснен.

Простое сообщество, как, например, у оленей, приносит пользу особи и виду единственно путем более действительной охраны, которая вытекает из превосходства множества глаз, ушей и носов над глазами, ушами и носом одной особи. Тревожный сигнал скорее подается, и все пользуются чувствами наиболее одаренных особей. Когда это сотрудничество, которое можно назвать пассивным, недеятельным, превращается в активное, деятельное, как, например, в стае грачей, где один сторожит, пока другие едят, или у так называемых симарроннов (cimarrons), излюбленных охотниками горных баранов Центральной Америки, которые также ставят сторожей, или у бобров, работающих сообща при сооружении плотины, или у волков, которые составляют план нападения, распределяя роли, что содействует поимке добычи, – во всех этих случаях и для особей, и для вида являются еще большие выгоды. Говоря вообще, можно сказать, что стадность и сотрудничество, более или менее деятельное, устанавливаются для вида только потому, что они полезны: иначе переживание более приспособленных предупредило бы эти явления.

Но теперь заметьте, что это выгодное сожительство становится возможным лишь при известных условиях. Действия, направленные к самоподдержанию и исполняемые каждым, исполняются более или менее в присутствии других, занимающихся тем же; следствием является стремление к большему или меньшему ослаблению их с чужой стороны. Если ослабление велико, то сообщество может оказаться невыгодным. Чтобы оно было выгодно, деятельности должны сократиться лишь настолько, чтобы дать выгодный баланс. Переживание приспособленнейших в противном случае уничтожит ту разновидность, в которой возникают сообщества. Здесь мы находим новое начало в дочеловеческой справедливости. Каждая особь, получая выгоды и бедствия от своей собственной природы и вытекающего из нее поведения, должна выполнить это поведение в ограничительных условиях, а именно не должна значительно помешать поведению, посредством которого другие особи достигают выгод или навлекают на себя беды. Среднее поведение должно быть не таким наступательным, чтобы причинять зло, перевешивающее добро, вытекающее из сотрудничества. Итак, к положительному началу в дочеловеческой справедливости надо для стадных животных добавить отрицательное начало.

§ 254. Необходимость соблюдения того условия, чтобы каждый член группы, поддерживая себя и потомство, не мешал серьезно подобным же действиям других, чувствуется в такой степени везде, где установилось сожительство, что приноравливает к себе самый вид. Бедствия, испытываемые от времени до времени, когда нарушены границы, постоянно содействуют всеобщей выправке тем, что заставляют уважать эти границы; и это уважение со временем становится естественной чертою, инстинктом вида, потому что ясно, что невнимание к этим границам, если оно значительно и общо, приводит к распадению группы. Те только разновидности могут выжить как стадные, в которых явилось наследственное стремление поддерживать эти условия.

Но далее возникает такое общее сознание необходимости поддерживать эти границы, что нарушающие их подвергаются наказанию не только со стороны обиженных членов общины, но и со стороны общины как целого. «Бродяга» слон (всегда описываемый как особенно злой) – это слон, изгнанный своими из стада, без сомнения потому, что его поведение несносно для других, вероятно, по причине обид, им нанесенных. Говорят, что бобры изгоняют лентяя из своей колонии и этим препятствуют ему пользоваться трудами, в которых он не участвовал; факт этот тем более правдоподобен, что, например, пчелы-работницы избивают трутней, когда в них нет более нужды. Наблюдения, добытые из разных стран, показывают, что стая ворон после продолжительного совещания при громком карканье наконец убивает зловредного члена стаи. Один очевидец уверяет, что у грачей, если одна чета ворует хворостины из соседних гнезд, ее собственное гнездо разносится в прах остальными. Здесь мы видим, что необходимое предварительное условие согласного сожительства безмолвно признается чем-то вроде закона и что нарушение его влечет за собою наказание.

§ 255. У существ, ведущих одиночную жизнь, закон, гласящий, что особь должна испытать все последствия, дурные и хорошие, своей собственной природы, и вытекающего из нее поведения (этот первичный закон дочеловеческой справедливости, из которого вытекает выживание приспособленнейших), усложняется разве только родительскою ответственностью. У них часто эгоистичные действия в пользу самосохранения ограничиваются во время размножения тем самоподчинением, которое необходимо для вывода потомства, но более никаким другим. У стадных животных, сколько-нибудь смышленых, сдерживаемых, как мы видели, в должных пределах присутствием других особей, – у этих животных благо вида, требуя так же самоподчинения для вывода потомства, иногда требует и дальнейшего самопожертвования. Говорят, что у бизонов во время отеления быки образуют стражу, охраняющую стадо коров и телят от волков и других хищников, что подвергает каждого быка известной опасности, но ведет к сохранению вида. Когда стадо слонов выходит из лесу на водопой, сначала показывается один и осматривается, нет ли опасности; если не увидит ничего, то ставит других членов, как стражей, и только тогда все стадо выходит и лезет в воду. Здесь известный лишний риск испытывается немногими, чтобы многие были в большей безопасности. Еще в большей степени мы видим действия этого рода в стаде обезьян; члены его соединяются в защите или выручают товарища, или ловко устраиваются, отступая от врага. Самки с детенышами идут вперед, а самцы прикрывают отступление. Хотя в частном случае вид может потерпеть от этого и следствием может быть гибель большого числа особей, но в общем важно уже и то, что развиваются наклонности, делающие нападение на стадо опасным.

Очевидно, что если такое поведение поддерживает одну разновидность стадного вида или умножает ее численность, тогда как другие разновидности, где такого самопожертвования нет, вымирают, то для таких поступков является некоторая санкция. Сохранение вида есть наивысшая цель, а потому там, где случайная смертность особей, защищающих вид, способствует этому сохранению в большей степени, чем содействовало бы преследование каждою особью ее исключительных выгод, то справедливость, которую мы назвали дочеловеческой, получает этим путем второе ограничение.

§ 256. Остается только указать порядок первенства и соответственное достоинство каждого из этих начал. Закон соотношения между поведением и его следствиями, который во всем животном царстве вообще приносит благополучие тем особям, чьи организмы лучше приспособлены к условиям существования, – закон этот с нравственной точки зрения выражается так, что каждая особь должна получать добро и зло, вытекающее из ее природы, и он является первичным законом всех существ! Он применим поэтому без ограничения к существам, живущим одиночно, исключая того самопожертвования, которое необходимо высшим животным для воспитания потомков.

У стадных животных, – и тем более чем значительнее их сотрудничество, – играет роль еще закон, второй по порядку времени и по авторитету, гласящий, что те действия, которыми особь, по своей природе, достигает выгод и избегает зла, должны быть сдерживаемы необходимостью не мешать подобным же действиям других особей. Уважение этого закона, в большинстве случаев являясь условием, при котором только и возможна стадность, делает его повелительным законом для тех существ, которым стадность выгодна. Но ясно, этот вторичный закон есть только применение той формы, которую принимает первичный закон при условиях стадной жизни; так как, утверждая, что в каждой особи связь поведения с его следствием должна быть ограничена, он безмолвно утверждает вновь, что упомянутая связь должна быть поддержана в других особях, стало быть, и во всех особях, включая рассматриваемую.

Более позднего происхождения и более узок по применению третий закон, гласящий, что при условиях такого рода, когда случайными пожертвованиями некоторых членов вида достигается благополучие вида как целого, эти пожертвования получают санкцию, откуда вытекает ограничение закона, что каждая особь должна получать выгоды и бедствия, вытекающие из ее собственной природы.

Наконец, следует заметить, что тогда как первый закон абсолютен для всех животных вообще, а второй – для всех стадных животных, третий закон предполагает существование врагов такого рода, что в борьбе с ними вид выигрывает более, чем сколько он теряет от пожертвования немногими особями; и в отсутствие таких врагов это ограничение, налагаемое третьим законом, совершенно исчезает.

III
Человеческая справедливость

§ 257. Содержание последней главы является намеком на предметы, рассматриваемые теперь. С эволюционной точки зрения человеческая жизнь должна быть рассматриваема как дальнейшее развитие дочеловеческой жизни; отсюда следует, что с той же точки зрения человеческая справедливость должна представлять дальнейшее развитие дочеловеческой справедливости. Ради удобства та и другая рассматривается здесь отдельно, но они существенно одинаковой природы и образуют части непрерывного целого.

Для человека, как и для всех низших существ, закон, с которым сообразуется вид для своего сохранения, состоит в том, что из взрослых особи, наилучшим образом приспособленные к условиям существования, всего более будут благоденствовать; особи, всего менее приспособленные, должны преуспевать всего менее. Закон этот, если он не встречает помехи, приводит к переживанию приспособленнейших и к распространению наиболее приспособленных разновидностей. Как раньше, так и теперь мы видим, что рассматриваемый с нравственной точки зрения закон этот подразумевает следующее: каждой особи должно доставаться благо и зло, вытекающее из ее собственной природы и зависящего отсюда поведения. Не должно ни препятствовать тому, чтобы особь пользовалась любым благом, нормально вытекающим из ее действий, ни дозволять, чтобы она взваливала на других какое бы то ни было зло, навлекаемое на нее ее поступками.

До какой степени подобное зло, естественно вытекающее из действий личности, может быть добровольно переносимо другими лицами, это вовсе здесь не касается нашего исследования. Ограничительные влияния жалости, милосердия и великодушия рассмотрены особо, в учении об отрицательной и положительной благотворительности. Здесь нас касается исключительно чистая справедливость. Возникающий таким образом закон и выраженный в такой этической формуле, очевидно, есть тот именно закон, который соответствует обыденному пониманию справедливого. Ежедневные утверждения и порицания подразумевают, что не следует отделять поведение от его последствий. Когда о ком-либо, страдающем от несчастия, говорят: «Он должен винить в этом только самого себя», – этим подразумевается мнение, что страдающий не потерпел несправедливости. Если кто-либо по нерассудительности или по причине дурного поведения навлек на себя зло, и о нем говорят: «Что посеял, то и пожнешь», – то в этом включено убеждение, что такая связь между причиною и следствием имеет надлежащий характер. То же относится к замечанию: «Он получил лишь по заслугам». Родственное с этим убеждение подразумевается в том случае, когда, обратно, следствием является добро вместо зла. «Он вполне заслужил награды». «Он не получил должного вознаграждения». Такие замечания указывают на сознание того, что должна быть пропорциональность между применяемым усилием и достигаемым результатом, т. е. что справедливость требует такой пропорциональности.

§ 258. Справедливость становится более резко выраженной по мере повышения организации. Эта истина, представившаяся нам уже в предыдущей главе, поясняется дальнейшими примерами, когда мы переходим от дочеловеческой справедливости к человеческой. Степень справедливости и степень организации одновременно повышаются: это доказывается и рассмотрением всего человеческого рода, и контрастом, представляемым его высшими разновидностями по сравнению с низшими.

Мы видели, что высокоразвитый вид животного отличается от низшего вида в том отношении, что его совокупность испытывает меньшую смертность от неожиданных разрушительных деятелей; поэтому каждый из членов вида в среднем в течение более продолжительного времени подвергается нормальному отношению между поведением и его последствием. Здесь мы видим, что человеческий род как целое, отличаясь гораздо меньшим процентом смертности, чем почти все породы низших видов, обыкновенно гораздо долее подвергает своих членов благим и злым последствиям хорошо или дурно приспособленного поведения. Мы также видели, что у высших животных более значительная средняя долговечность делает возможным обнаружение следствия индивидуальных различий в течение более продолжительного времени. Отсюда следует, что неодинаковая судьба разных особей здесь в большей мере определяется нормальным отношением между поведением и его последствиями, составляющим справедливость. Теперь же мы видим, что у человека неравенство способностей еще в большей степени и на более продолжительное время вырабатывает свои последствия, давая преимущества высшим и представляя невыгоды для низших, при непрерывной связи между поведением и его последствием.

То же следует сказать при сравнении цивилизованных человеческих рас с дикарями. Еще более уменьшается процент смертности, а это подразумевает существование еще более значительной пропорции таких членов, которые получают благие последствия от хорошо приспособленных действий и терпят зло от дурного приспособления. Точно так же ясно, что более крупные различия в долговечности между особями и более значительные различия общественного положения подразумевают, что в цивилизованных обществах в большей степени, чем у дикарей, различия одаренности и вытекающие отсюда различия поведения способны причинять надлежащие различия в благих или дурных последствиях: стало быть, справедливости здесь больше.

§ 259. У человека яснее, чем у низших рас, мы видим, что стадность (gregariousness) устанавливается по причине пользы, приносимой им той разновидности, у которой оно возникает. Зависит это частью от содействия общей безопасности, частью же от более легкого добывания средств существования. Ясно, что степень скопления определяется степенью подмоги, оказываемой интересам данной разновидности. Действительно, если разновидность такова, что члены ее питаются дичью и лесными плодами, то они соединяются лишь в малые группы. Дичь и плоды разбросаны по обширным пространствам и способны поддерживать лишь такие группы. Но более значительное скопление возникает там, где земледелие делает возможным прокормление более значительного числа людей на меньшей площади и где совместное развитие промыслов приводит к многочисленным и разнообразным формам сотрудничества. Мы теперь приходим к утверждению истины – слабо намеченной у низших существ и ясно обнаруживаемой людьми, – что выгоды сотрудничества (кооперации) могут быть приобретены, только согласуясь с известными требованиями, возлагаемыми сообществом (ассоциацией).

Взаимные помехи, могущие возникнуть при преследовании целей особями, живущими в близком соседстве, должны удерживаться в таких пределах, чтобы доставлять избыток преимуществ, зависящих от жизни в сообществе. Некоторые человеческие племена, как, например, аборы, ведут уединенную жизнь, так как до того склонны к нападению, что неспособны к совместной жизни. Этот крайний случай выясняет, что хотя у многих первобытных групп личный антагонизм часто причиняет ссоры, однако эти группы все же удерживаются, так как их члены приобретают в итоге более выгод – главным образом по причине большей безопасности. Ясно также, что по мере того как общины все более развиваются, разделение труда усложняется, а деловые отношения умножаются, выгоды сотрудничества становятся доступными лишь при посредстве еще лучшего соблюдения тех пределов, которые навязываются для деятельности каждого человека совместными деятельностями других людей. Эта истина поясняется несчастием или упадком таких общин, где обиды, наносимые друг другу членами общины, таковы, что, вообще говоря, разным образом препятствуют им пользоваться нормальными плодами своих трудов.

Требование, чтобы индивидуальные деятельности взаимно сдерживались, как мы видели, чувствуется так сильно некоторыми низшими стадными животными, что они наказывают особей, не сдерживающих себя должным образом. Но это требование более повелительно у людей и чувствуется ими более явственно, причиняя более резко выраженную привычку наказывать обидчиков. В первобытных группах обыкновенно каждому обиженному предоставляется мстить за себя обидчику, и даже в обществах феодальной Европы защита и поддержка своих требований во многих случаях признавались личным делом каждого; однако всегда наблюдалось стремление к сознанию потребности во внутреннем порядке, и это сознание сопровождалось таким чувством, что и наказание обидчика целою общиною или поставленными ею исполнителями постепенно вошло в обычай. Законодательство, влекущее за собою ограничение поведения, а также содержащее наказания за нарушение этих правил, является естественным продуктом человеческой жизни, протекающей в общественных условиях. Это доказывается тем фактом, что у многих наций, образовавшихся различными типами человечества, одни и те же поступки, одинаково считаемые правонарушениями, сходным образом подвергались запрещению.

Во всех этих фактах обнаруживается истина, признаваемая на практике, если не в теории. Каждая личность при выполнении действий, поддерживающих ее жизнь, и, не встречая помехи при достижении нормальных, хороших или дурных последствий своих поступков, должна считаться с ограничениями, которые налагаются на нее выполнением подобных же действий других особей; эти последние, в свою очередь, должны пользоваться такими же нормальными, хорошими или дурными, последствиями. В смутном, если не в определенном виде, это, как мы видели, составляет то, что называется справедливостью.

§ 260. Мы видели, что у низших стадных животных справедливость в ее всеобщей простой форме, кроме ограничения, испытываемого родителями в силу самообуздания, – а до некоторой степени и самообуздания, вынужденного сообществом, – в немногих случаях ограничивается еще далее, хотя и в малой степени, частным или полным самопожертвованием, когда особи жертвуют собою ради защиты вида. Теперь же, для наивысшего из живущих обществами существ, мы видим, что это дальнейшее ограничение первобытной справедливости принимает широкие размеры. У низших животных это дальнейшее само-подчинение вызывается единственно потребностью в защите против врагов других видов; но у людей оно зависит также от необходимости защищаться против врагов своего же вида. Рассеявшись всюду, где только есть пища, группы людей всюду стали становиться друг другу поперек дороги; и отсюда явилась взаимная вражда, и жертвы, вызываемые войнами между различными группами, стали значительно превышать те, которые вызываются защитою этих групп против низших животных. Без сомнения, для всего человечества, как и для низших пород, справедливо, что уничтожение группы или же разновидности не влечет за собою погибели всего вида; отсюда следует, что обязательство, существующее в деле самоподчинения в интересах данной группы или разновидности, есть обязательство низшего порядка по сравнению с заботою о потомстве.

Действительно, невыполнение этой последней обязанности повлекло бы за собою гибель вида. Упомянутое выше обязательство также низшего порядка по сравнению с тем, которое требует обуздания наших поступков в пределах, вынуждаемых общественными условиями, так как полное или частное невыполнение этих условий приведет к разложению группы. Все же необходимо рассматривать и упомянутое обязательство, относящееся к целости группы, как действующее в тех пределах, в которых поддержка существования вида встречает подмогу со стороны каждой из составляющих его групп. Но таким образом оправдываемое, в смысле обязательного правила, самоподчинение ограничивается требованиями, относящимися к оборонительной войне. Сохранение группы как целого влечет за собою сохранение жизни ее членов и возможности преследования жизненных целей; и лишь в силу этого есть основание для пожертвования некоторыми из членов группы. Основание это, однако, отпадает, когда война имеет не оборонительный, а наступательный характер.

Можно, однако, возразить, что наступательные войны приводят к такой борьбе между группами, которая оканчивается гибелью слабого, и что поэтому такого рода войны, населяя земной шар сильнейшими, содействуют интересам человеческого рода. Но если даже допустить, что побежденные группы всегда состояли из людей, обладавших меньшею душевною или телесною годностью для войны (а это не верно, так как война отчасти решается численностью, и меньшая группа может состоять из более способных воинов), то все же можно дать подходящий ответ. Лишь в течение более ранних стадий человеческого прогресса развитие силы, смелости и хитрости имеет главное значение. После образования крупных обществ и после того как явилось подчинение, необходимое для их организации, главная роль стала принадлежать другим, высшим способностям; а борьба за существование, основанная на насилии, не всегда содействует переживанию наиболее приспособленных. Стоит привести такой факт, как, например, что простая случайность могла бы привести к покорению Греции Персией, или же тот факт, что татарские орды чуть не одолели европейскую цивилизацию. Все это показывает, что когда речь идет о наступательной войне, то лишь в одном случае можно сказать с уверенностью, что она служит интересам человеческого рода, а именно когда способность к высшей общественной жизни еще отсутствует; по мере развития этой способности наступательная война все более и более стремится стать скорее помехой, чем содействием человеческому благополучию. Вкратце можно сказать, что как только достигнута ступень, когда начинают поддерживаться нравственные соображения, то этим в то же время достигнута стадия, когда наступательная война более не может быть оправдываема, так как нимало не достоверно, чтобы она содействовала преобладанию племен, пригодных для высшей общественной жизни, и наверное она причиняет вредные нравственные воздействия как на победителей, так и на побежденных; и только оборонительная война все еще может быть оправдываема основаниями, имеющими лишь сходство с нравственными (quasiethical).

Здесь именно следует заметить, что самое подчинение, подразумеваемое оборонительною войною, и необходимость в вытекающем отсюда ограничении отвлеченного начала справедливости принадлежат к тому переходному состоянию, которое вынуждено столкновениями между народами при помощи физической силы. Ограничение это должно исчезнуть по достижении мирного состояния. Стало быть, все вопросы, касающиеся пределов подобных ограничений, относятся к тому, что мы различаем под именем относительной этики; но они не признаются абсолютною этикою, к которой относятся основные начала правильного поведения в обществе, составленном из людей, вполне приспособленных к общественной жизни. Это различие я здесь подчеркиваю, так как в следующих главах мы убедимся, что признание его поможет нам распутать сложные задачи политической этики.

IV
Чувство справедливости

§ 261. Принятие учения об органическом развитии влечет за собою известные этические понятия. Учение это подразумевает, что многочисленные органы каждого из бесчисленных видов животных были прямо или же косвенно приспособлены к жизненным требованиям посредством постоянной встречи с этими требованиями. В то же самое время при посредстве видоизменений в нервной системе произошло развитие ощущений, инстинктов, эмоций и умственных способностей, необходимых для надлежащего употребления органов. Это мы видим у запертых в клетку грызунов, упражняющих свои челюстные мускулы и резцы бесцельным грызением, у стадных животных, несчастных в том случае, когда они не могут быть в сообществе с себе подобными, у бобров, которые в неволе обнаруживают свою страсть к сооружению плотин собиранием в кучи всевозможных палочек и камней, какие только могут достать. Окончился ли этот процесс душевного приспособления вместе с первобытным человеком? Разве человеческие существа неспособны прогрессивно приноровлять своих чувствований и идей к способам жизни, возлагаемым на них общественным состоянием, в которое они вступили? Допустим ли мы, что природа людей, приноровленная к требованиям, предъявляемым жизнью дикаря, оставалась неизменною и останется такою же ввиду требований цивилизованной жизни? Или же мы должны допустить, что эта первобытная природа путем уничтожения некоторых черт и воспитания других стала все более и более приближаться к природе, находящей для себя надлежащую среду в развитом обществе и признающей для себя нормальными требуемые здесь роды деятельностей? Есть много лиц, допускающих эволюционное учение, – однако, по-видимому, не имеющих никакой веры в непрерывную приспособляемость человечества. Небрежно относясь к свидетельствам, доставляемым сравнением между различными человеческими расами и между разными эпохами в жизни одних и тех же рас, эти лица совершенно пренебрегают индукцией, доставляемой явлениями жизни в широком смысле слова. Но если бывает злоупотребление дедуктивным методом, то бывает и злоупотребление индукцией. Пусть кто-либо откажется поверить, что молодой месяц станет в течение двух недель полной луной, а затем начнет убывать и, пренебрегая наблюдениями, накопленными в прошедшие времена, станет требовать наблюдения последующих фаз – и только тогда убедится. Такого человека назвали бы индуктивным до нелепой степени. Однако не без основания к числу таких людей можно причислить и того, кто, пренебрегая индуктивным доказательством неограниченной приспособляемости, телесной и душевной, представляемой всем животным царством, не допустит для человеческой природы приспособляемости к общественной жизни, не убедившись прямо в том, что приспособление уже наступило; или более того – станет даже игнорировать очевидный факт происходящего приспособления. Здесь мы примем как неизбежный вывод из учения об органической эволюции, что наивысший тип живого существа не менее всех низших типов должен приспособиться к требованиям, возлагаемым на него обстоятельствами, а отсюда мы выведем по смыслу, что и нравственные перемены принадлежат к числу изменений, вырабатываемых этим путем.

§ 262. Известен факт, что если объядение любимой пищей причинило болезнь, то может явиться отвращение. Факт этот показывает, каким образом в области ощущений опыт устанавливает сочетания (ассоциации), влияющие на поведение. Известно также, что дом, где умерла жена или ребенок или где мы перенесли продолжительную болезнь, в такой степени сочетается с болезненными душевными состояниями, что мы его избегаем; это достаточно показывает, каков в области эмоции способ, могущий определить наши поступки при посредстве связей между душевными состояниями, создавшихся в течение нашей жизни. Когда условия жизни данного зоологического вида делают известные отношения между поведением и его последствиями привычными, то надлежащим образом связанные между собою чувствования могут стать характерными признаками этого вида. Наследственность видоизменений, причиненных привычкою, или же переживание большого числа таких особей, у которых нервные строения видоизменялись надлежащим образом, постепенно создают руководящие стремления, подстрекающие к надлежащему поведению и отбивающие охоту от ненадлежащего. Контраст между бесстрашными птицами на островах, никогда раньше не посещенных человеком, и птицами, окружающими нас и обнаруживающими страх к человеку немедленно по выходе из гнезда, служит примером таких приспособлений.

При посредстве этого процесса у низших существ развились до некоторой степени, а у человека в значительно большей мере чувства, приспособленные к общественной жизни. Насильственные действия, обыкновенно вредные для группы, в которой они случаются, часто вредны и для совершающих их особей; поэтому хотя ими достигаются известные наслаждения, однако они часто влекут за собою перевес страданий над удовольствиями. Наоборот, поведение, сдерживаемое в требуемых пределах, не вызывающее никаких враждебных страстей, благоприятствует гармоническому сотрудничеству, приносит пользу группе, а в силу этого оказывается в среднем полезным и для особей. Отсюда, при прочих равных условиях, для групп, составленных из членов, обладающих таким природным приспособлением, является стремление к переживанию и распространению.

В числе развившихся таким образом общественных чувств одним, представляющим особое значение, является чувство справедливости. Присмотримся теперь ближе к его природе.

§ 263. Зажмите ноздри животного, и оно начнет делать безумные усилия с целью освободить голову. Свяжите ему члены, и оно станет сильно барахтаться с целью освободиться. Привяжите его за шею или за ногу, и пройдет несколько времени, прежде чем оно перестанет делать попытки убежать. Посадите его в клетку, и оно долго будет метаться. Обобщая эти примеры, мы видим, что чем чрезмернее помехи деятельностям, поддерживающим жизнь, тем сильнее сопротивление. Обратно, поспешность, с которою птица пользуется удобным случаем, чтобы улететь, и радость собаки, когда ее выпустят на волю, показывает, как сильна любовь к нестесненному движению.

Обнаруживая подобные чувствования подобными же способами, человек выказывает их иначе и шире. Его раздражают невидимые помехи точно так же, как и видимые; и по мере повышения его развития он подвергается влиянию обстоятельств и деятельностей, более отдаленным образом содействующих преследованию его целей или им препятствующих. Следующее сравнение пояснит эту истину. Первоначально любовь к собственности удовлетворяется единственно обладанием пищею и кровом, а вскоре и одеждою; но впоследствии она удовлетворяется обладанием оружием и орудиями, содействующими добыванию пищи и одежды, затем – обладанием сырыми материалами, служащими для выделки оружия и орудий и для иных целей, позднее – обладанием монетою, за которую можно покупать эти материалы, да и вообще все вещи, еще позднее – обладанием обещаниями уплаты, годными к обмену на монеты, наконец – чеками на банкира, записанными в чековой книжке. Одним словом, является удовольствие от обладания собственностью, все более и более абстрактного и более отдаленного от материального удовлетворения. То же можно сказать и о чувстве. Оно начинается с испытания радости при возможности пользоваться своими телесными способностями и получать соответственные выгоды и с раздражения при прямых помехах; постепенно оно соответствует все более и более широким отношениям, возбуждаясь то личной зависимостью, то политическим подчинением, то классовыми привилегиями, то, наконец, ничтожными политическими переменами. Наконец, это чувство, порою так мало развитое у негра, что он насмехается над освобожденным товарищем, потому что тот не имеет господина, могущего о нем позаботиться, так сильно развивается у англичанина, что малейшее нарушение какой бы то ни было формальной процедуры в публичном митинге или же в парламенте, не касающееся его самого существенным образом, встречает сильную оппозицию, так как может некоторым отдаленным или косвенным образом содействовать тому, что явится возможность возложить на него неожиданные тягости или ограничения.

Ясно поэтому, что эгоистическое чувство справедливости представляет субъективный атрибут, соответствующий объективному требованию справедливости, а именно чтобы каждый взрослый человек нес последствия своей собственной природы и вытекающих из нее действий.

Действительно, пока способности всякого рода не находят полного простора, такие следствия не могут быть достигнуты ни в хорошем, ни в дурном смысле, и пока не существует чувства, побуждающего к отстаиванию этого простора, он будет суживаем, и свобода деятельности будет встречать помехи.

§ 264. Мы можем таким образом понять способ развития эгоистического чувства справедливости; но гораздо труднее понять, каким образом развилось альтруистическое чувство справедливости. С одной стороны, подразумевается, что это альтруистическое чувство может возникнуть только в течение приспособления к социальной жизни. С другой стороны, подразумевается, что социальная жизнь стала возможною только посредством поддержки тех справедливых отношений, которые основаны на альтруистическом чувстве справедливости. Каким образом могут быть выполнены эти взаимные требования? Ответ будет тот, что альтруистическое чувство справедливости может возникнуть только при содействии чувства, временно его замещающего и ограничивающего поступки, вызываемые чистым эгоизмом. Это чувство справедливости мы можем назвать «доальтруистическим». Оно слагается из различных элементов, которые следует рассмотреть поочередно.

Первым мотивом, отбивающим охоту от насилия, является встречаемая вообще у животных боязнь возмездия. Из числа существ того же вида одно получает пищу или овладевает более выгодным местом; обладание здесь до некоторой степени обеспечено страхом, испытываемым большинством других особей, боящихся мести, могущей последовать за любой попыткой к отнятию, а у людей, особенно в течение более ранних стадий общественной жизни, главным образом именно такой страх обеспечивает каждому человеку простор его деятельности и исключительное пользование всем тем, что приносит ему эта деятельность. Дальнейшей задержкой является боязнь неодобрения, которое может быть выказано не заинтересованными в деле членами группы. При изгнании «бродяги» слона из стада или убиении преступного члена стаи воронами или аистами мы видим, что даже у животных особи страдают от враждебного им общественного мнения. Однако едва ли вероятно, чтобы у животных ожидание всеобщего неодобрения предупреждало нарушения. Но у людей, «оглядывающихся назад и заглядывающих вперед» в большей степени, мысль об общественном неодобрении обыкновенно является добавочной помехой для дурного поведения одного человека относительно другого.

К этим чувствованиям, играющим роль прежде появления любой общественной организации, следует добавить те, которые возникают по установлении политической власти. Когда вождь, имевший удачу на войне, приобретает постоянную власть и дорожит ее сохранением, у него возникает желание предупреждать взаимные насилия между подвластными, так как возникающие отсюда раздоры ослабляют его племя. Право личной мести и, как, например, в феодальные времена, право частной войны ограничивается, а в то же время являются запрещения действий, причиняющих столкновения. Добавочной задержкой является страх перед карами, постигающими за нарушение этих запрещений.

По мере развития общества, вообще говоря, и культ предков развивается в особое поклонение духу умершего вождя, а затем и в поклонение духу умершего монарха. Это увеличивает святость его прижизненных повелений; и когда с установлением культа он становится богом, то его повеления становятся божественными, и за нарушение их угрожают страшные кары. Эти четыре рода страха кооперируют между собою. Боязнь мщения, опасение общественного неодобрения, страх перед законной карой и перед небесным возмездием, соединяясь в разных пропорциях, образуют сложное чувствование, задерживающее первичное стремление к такому преследованию желанных целей, которое не принимает во внимание интересов ближних. Не содержа ничего из альтруистического чувства справедливости в строгом смысле этого слова, указанное здесь доальтруистическое чувство служит временно для внушения уважения к взаимным требованиям и для того, чтобы сделать возможным сотрудничество.

§ 265. Существа, ставшие стадными, стремятся симпатизировать друг другу в степени, пропорциональной своим умственным способностям. Здесь не утверждается, чтобы это стремление к симпатии было – исключительно или даже главным образом – того рода, какой обыкновенно подразумевается под этим словом; у некоторых почти ничего нет, кроме симпатии относительно страха, а у других – относительно свирепости. Все, что здесь подразумевается, сводится к тому, что у стадных существ чувствование, обнаруживаемое одним, способно возбудить родственные чувствования у других, и может сделать это в тем большей пропорции, чем более развит ум других для понимания знаков, выражающих это чувствование. В «Основаниях психологии» (см. главы «Общественность» и «Симпатия и альтруистические чувства») я пытался показать, каким образом вообще возникает симпатия и как затем является альтруистическая симпатия.

Итак, здесь подразумевается, что состояние сообщества поддерживалось у людей посредством доальтруистического чувства справедливости, а это поддерживало условия, при которых может развиться и альтруистическое чувство. В прочной общественной труппе поколение за поколением встречаются события, одновременно вызывающие у членов группы проявления сходных эмоций – радости по поводу победы или избежания опасности по поводу совместной поимки добычи или открытия запасов дичи; точно так же бывают общие сетования по случаю поражений, голодовок, немилосердия и т. д. Это крупнейшие удовольствия и страдания, чувствуемые всеми сообща и обнаруживающиеся таким образом, что каждый видит в других признаки чувствований, подобных тем, которые он сам обнаруживал раньше и теперь; сюда надо прибавить менее значительные удовольствия и страдания, ежедневно проистекающие от совместного приема пищи, совместных забав, игр и нередких несчастных случаев, одновременно поражающих многих лиц. Таким образом воспитывается та симпатия, которая делает возможным альтруистическое чувство справедливости.

Но это чувство медленно принимает высшую форму, частью потому что его первичная слагаемая не получает высокого развития прежде достижения поздней стадии прогресса, частью по той причине, что оно сравнительно сложно, частью, наконец, потому что оно подразумевает усилие воображения, невозможное для низших умственных способностей. Рассмотрим все эти основания.

Каждое альтруистическое чувствование заранее предполагает испытывание соответственного эгоистического чувствования. До тех пор пока боль не была испытана, не может быть симпатии к боли; человек, не обладающий музыкальным слухом, не может принять участия в удовольствии, доставляемом другим музыкой. Точно так же альтруистическое чувство справедливости может возникнуть лишь после того, как возникло уже эгоистическое чувство справедливости. Поэтому где это последнее не было развито в сколько-нибудь значительной степени или же было подавлено несчастною общественною жизнью, там и альтруистическое чувство справедливости остается зачаточным.

Сложность этого чувства становится очевидною, если заметим, что оно касается не только конкретных удовольствий и страданий, но главным образом некоторых из обстоятельств, при которых те или другие достижимы или устранимы. Так как эгоистическое чувство справедливости удовлетворяется поддержкою условий, делающих достижение желаний беспрепятственным, и, наоборот, раздражается нарушением этих условий, то отсюда следует, что альтруистическое чувство справедливости требует для своего возбуждения идей не только о таком удовлетворении, но и о тех условиях, которые в одном случае поддерживаются, а в другом нарушаются.

Очевидно поэтому, что для возможности испытывать это чувство в развитой его форме способность мысленного воспроизведения должна быть сравнительно велика. Если чувствования, которым надо симпатизировать, представляют простые удовольствия и страдания, то высшие стадные животные порою обнаруживают их; жалость и великодушие порою испытываются ими, как и человеком. Но для того чтобы понять одновременно не только чувствования, произведенные в другом человеке, но также связь действий и отношений, производящих эти чувствования, требуется внесение в состав мысли большего числа элементов, чем сколько может быть единовременно охвачено низшим животным. А когда мы приходим к наиболее отвлеченным формам чувства справедливости, касающимся общественных порядков, то оказывается, что только высшие разновидности человека способны к пониманию путей, посредством которых дурные или хорошие законы или учреждения случайно смогут коснуться сферы их деятельности; поэтому лишь они будут под влиянием такого чувства оказывать содействие или противодействие и только у них при таких условиях, возбуждается то симпатизирующее чувство справедливости, которое заставляет их отстаивать политические интересы сограждан.

Существует, конечно, тесная связь между чувством справедливости и социальным типом. Господство милитаризма, влекущее за собою принудительную форму организации, как среди воинов, так и в обществе, поддерживающем эту военную силу, не предоставляет никакого простора для эгоистического чувства справедливости, но, наоборот, постоянно попирает его; и в то же время симпатии, производящие альтруистическое чувство справедливости, постоянно ослабляются военною деятельностью. Обратно, по мере того как принудительный режим (status) заменяется договорным режимом – другими словами, как только добровольное сотрудничество, характеризующее промышленный строй общества, становится более общим, чем принудительная кооперация, характеризующая милитаризм, – тотчас мы видим, что индивидуальные деятельности становятся менее стесненными и чувство наслаждения просторной деятельностью все более поощряется. В то же время случаи подавления симпатий становятся менее частыми. Поэтому в течение воинственных фаз общественной жизни чувство справедливости понижается; оно повышается в мирные времена и может достичь своего полного развития только при постоянном мирном состоянии¹.

V
Идея справедливости

§ 266. При описании чувства справедливости был подготовлен путь для описания идеи справедливости. Хотя чувство тесно связано с идеей, однако их можно ясно различить. Пусть кто-либо уронил свой бумажник; обернувшись назад, он видит, что другой подобрал и не желает отдать: потерпевший негодует. Если лавочник пришлет ему на дом не тот товар, который куплен, он протестует против обмана. Если он на минуту оставил свое место в театре, а кто-либо его занял, он чувствует, что потерпел обиду. Если утром его будит шум в курятнике соседа, он жалуется на беспокойство. Он симпатизирует гневу приятеля, который под влиянием ложных утверждений впутался в несчастное предприятие или же проиграл тяжбу по причине промаха в ведении дела. Но хотя в этих случаях его чувство справедливости оскорблено, он может быть не в состоянии различить существенные черты, причиняющие в каждом данном случае обиду. Он может в полной мере обладать чувством справедливости, в то время как его идея справедливости останется смутною.

Это отношение между чувством и идеей есть дело времени. Способы взаимного нарушения прав становятся многочисленнее и запутаннее по мере усложнения общества; они должны быть испытаны в их разных видах, поколение за поколением, прежде чем анализ будет в состоянии выяснить существенное различие между законными и незаконными деяниями. Эта идея возникает и становится определенною по мере опытов, показывающих, что деяние может быть доведено до известного предела, не вызывая озлобления со стороны других людей, но если оно перейдет этот предел, то вызовет озлобление. Такие опыты накопляются, и постепенно, вместе с отвращением от поступков, причиняющих страдания вследствие реакции, возникает также понятие о пределе для каждого рода деятельности, до которого распространяется свобода действия. Но так как роды деятельности многочисленны и становятся с развитием общественной жизни, все более разнообразными, то проходит много времени, прежде чем может быть понята общая природа предела, относящаяся ко всем случаям².

Следует указать дальнейшее основание для медленности этого развития. Идеи, как и чувства, в среднем должны быть приспособлены к общественному состоянию. Поэтому, так как война была частою или обычною почти во всех обществах, то те идеи справедливости, которые существовали, постоянно становились смутными по причине противодействующих друг другу требований дружбы внутри общества и вражды с внешними врагами.

§ 267. Было уже выяснено, что идея справедливости, по крайней мере та, которая свойственна человеку, содержит два элемента.

С одной стороны, есть положительный элемент, подразумеваемый в признании каждым человеком своих притязаний на беспрепятственную деятельность и на приносимые ею благодеяния.

С другой стороны, отрицательный элемент, подразумеваемый сознанием пределов, навязываемых существованием других людей, имеющих подобные же притязания. Две противоположные черты в этих двух составных частях особенно обращают на себя внимание. Неравенство есть первоначально внушаемая идея. Действительно, если следовать принципу, что на долю каждого должны выпасть благодеяния и бедствия, зависящие от собственной природы и вытекающего отсюда поведения, то различие между способностями людей должно привести к различию в следствиях их поведения. Неравные количества выгод подразумеваются этой идеей.

Взаимные ограничения человеческих действий внушают противоположную идею. Если каждый преследует свои цели, пренебрегая притязаниями соседа, то возникают ссоры; отсюда является сознание необходимого установления границ для деяний каждого лица, с целью избежания ссор. Опыт показывает, что границы эти в среднем одни и те же для всех, и вытекающая отсюда мысль о взаимно ограниченных сферах деятельности приводит к понятию о равенстве.

Неравномерная оценка этих двух факторов человеческой справедливости приводит к разноречивым нравственным и общественным учениям, на которые мы должны теперь бросить взгляд.

§ 268. У некоторых из грубейших дикарей оценка этого рода не выше, чем у низших стадных животных. Здесь сильный берет что хочет у слабейшего, не вызывая общего порицания, как, например, у догрибов, тогда как в других местах существует на деле и молчаливо одобряется нечто вроде коммунизма, как, например, у огнеземельцев. Но там где обычная война развила политическую организацию, идея неравенства становится преобладающею. Если не среди побежденных, обращаемых в рабство, то среди победителей, естественно признающих должным то, что ведет к осуществлению их интереса, находит пищу элемент в понятии справедливости, подразумевающий, что превосходство должно приводить к преимуществам. Хотя диалоги Платона не могут быть признаны мерилом убеждений греческого мира, все же из них мы можем извлечь, какие именно убеждения были распространенными. Главкон, приводя ходячее мнение, говорит: «Таково, по их утверждению, происхождение и природа справедливости: есть середина или примирение между тем, что всего лучше для каждого – а именно чтобы наносить несправедливость, не претерпевая ее, и между тем, что для каждого составляет наибольшее бедствие, – т. е. страдать без возможности возмездия; справедливость же, занимая середину между тем и другим, допускается не как добро, а как наименьшее зло». И тотчас же вслед за этим сказано, что люди «направляются на путь справедливости только силою закона».

В этой замечательной цитате необходимо отметить несколько вещей. Прежде всего здесь мы находим признание факта, указанного выше, а именно что на ранней ступени развития выполнение справедливости начинается со страха перед возмездием и с внушаемого опытом убеждения, что в общем желательно избежать насилия и уважать границы, требуемые компромиссом. Здесь нет мысли о внутренней гнусности насилия, но идет речь лишь о неблагоразумии. Далее, пределы для деяний каждого человека, описанные как «середина или примирение» и уважение к тому, что названо «путем справедливости», – все это установлено лишь «силою закона». Закон не рассматривается как выражение справедливости, познаваемой иным образом, но как самый источник справедливости; а поэтому смысл приведенной цитаты тот, что справедливо повиноваться закону. Наконец, здесь подразумевается, что не будь возмездия и законных кар, сильнейший мог бы с полным основанием насиловать слабейшего. Здесь мы видим до половины выраженное убеждение, что превосходство должно пользоваться всеми преимуществами, какими оно может овладеть. Идея неравенства занимает выдающееся место, тогда как идея равенства не проявляется определенным образом.

Каково было мнение Платона или, скорее, Сократа, по этому предмету – это не очень легко узнать. Греческие идеи по многим вопросам еще не достигли стадии определенности, и на всем протяжении диалогов мышление туманно. Справедливость, в некоторых местах поясняемая примерами честности, в других местах признается равнозначащей с добродетелью в широком смысле слова; в этих случаях она рассматривается (цитирую по изложению Джоуэтта) как «всеобщий порядок или благосостояние, сначала в государстве, а затем и для отдельного лица». Это последнее, окончательное мнение подразумевает установленное господство правящего класса и подчинение остальных. Справедливость состоит в том, чтобы «каждый из трех классов совершал работу, приличную его классу»: плотник, башмачник и всякий другой должен делать «свое собственное, а не чужое дело», и все должны повиноваться тому классу, делом которого является управлять³.

Таким образом, идея справедливости развивается из идеи неравенства. Хотя здесь есть некоторое признание равенства положений и притязаний между членами одного и того же класса, однако правила, относящиеся к общности жен и т. п. в классе «стражей», имеют признанною целью установить даже в этом классе неравные преимущества в пользу высших.

Что понятие о справедливости имело этот общий характер у греков, доказывается далее фактом появления его вновь у Аристотеля. В главе V своей «Политики» Аристотель заключает, что отношение между господином и рабом в одно и то же время и выгодно, и справедливо.

Но теперь заметьте, что, хотя в греческом понятии о справедливости преобладает идея неравенства, тогда как идея равенства незаметна, неравенство относится не к естественному достижению больших выгод помощью больших заслуг, но к искусственному приноровлению наград к заслугам. Речь идет о неравенстве, главным образом, установленном властью. Ступени в гражданской организации того же характера, как и в военной; в обоих случаях господствует регламентация, и идея справедливости сообразуется с характером общественного строя.

И эта идея справедливости свойственна вообще воинственному типу, в чем мы убеждаемся для всей Европы в последующие века. Достаточно указать, что наряду с различными установленными законом положениями и привилегиями разных сословий существовали различные постепенности в суммах, которые уплачивались в виде пени за преступления, сообразно с рангом обиженного. До какой степени понятие о справедливости определялось понятием о справедливо существующем неравенстве, показывают осуждения рабов, бежавших в города и, как говорили, «несправедливо» ускользнувших из под власти господ.

Таким образом, как и следовало ожидать, мы находим, что, пока борьба за существование между обществами продолжается деятельным образом, признание первичного фактора справедливости, общего всей жизни (человеческой и дочеловеческой), весьма несовершенным образом ограничивается признанием вторичного фактора. То, что можно назвать скотским элементом в этом понятии, лишь незначительно смягчается человеческим элементом.

§ 269. Все движения ритмичны и, между прочим, социальные движения с сопровождающими их учениями. Вслед за понятием о справедливости, в котором оказывается ненадлежащее преобладание идеи неравенства, мы видим понятие, в котором преобладает ненадлежащим образом идея равенства. Недавний пример такой реакции доставляет этическое учение Бентама. Как показывает следующая выписка из книги Милля «Утилитаризм» (стр. 91 англ. подлинника), идея неравенства здесь совершенно исчезает.

«Принцип наибольшего счастия есть простой набор слов без разумного значения, если только счастие одной личности, по предположению одинаковое по степени (с надлежащею оговоркою относительно его рода), не считается точно таким же, как и счастие другого лица. При выполнении этих условий формула Бентама: каждый считается за одного и никто более чем за одного – может быть подписана под принципом полезности в виде объяснительного комментария». Но хотя Бентам смеется над мыслью избрать нашим руководителем справедливость, замечая, что счастье есть цель, понятная всякому, а справедливость – цель, сравнительно непонятная, однако он молчаливо допускает, что его принцип: «каждый считается за одного и никто более чем за одного» – во всяком случае справедлив; иначе ему пришлось бы допустить, что этот принцип несправедлив, а мы не можем допустить, чтобы Бентам хотел этого. Поэтому его учение подразумевает, что справедливость означает равное наделение благами, материальными и нематериальными, добываемыми деятельностью людей. Здесь не признается, чтобы неравные доли людей в том, что относится к счастью, были надлежащим последствием неравенства их способностей или характеров.

Это теория, которую коммунизм хотел выполнить на практике. От одного из знакомых князя Кропоткина я знаю, что он порицает английских социалистов за нежелание их выработать правило равного наделения всех благами. В одном журнале Лавелэ недавно подвел итог коммунистическому принципу, сказав, что в силу этого учения «индивидуум работает на пользу государства, которому передает продукт своего труда для равнаго распределения между всеми». В коммунистической утопии, описанной в романе Беллами (Bellamy, «Looking Backward»), утверждается, что каждый «должен будет делать одинаковое усилие», а если посредством того же усилия, телесного или душевного, один производит вдвое более другого, то не следует дать ему извлечь выгоду из разницы. Умственно или физически слабые должны пользоваться благами наравне с другими; при этом утверждается, что существующий режим есть система «ограбления неспособных, которых лишают их полного права, оставляя их без помощи».

Принцип неравенства, таким образом, здесь отрицается абсолютно. Признается несправедливым, чтобы превосходство природы должно было влечь за собою превосходство в следствиях или, во всяком случае, в материальных результатах; и так как не делается никакого различия ни по физическим, ни по умственным, ни по нравственным качествам, то не только подразумевается, что сильные и слабые должны получать одинаковые доли, но что то же относится к глупым и мудрым, достойным и недостойным, подлым и благородным. Действительно, если сообразно с этим понятием о справедливости природные физические или умственные недостатки не идут в счет, это следует распространить и на моральные дефекты, потому что все они в основе наследственны.

Здесь также мы видим намеренное упразднение того основного различия между этикой семьи и этикой государства, которое было подчеркнуто вначале, – упразднение, которое, как мы видим, должно привести к упадку и погибели вида или разновидности, где оно случается.

§ 270. Рассмотрев эти разноречивые понятия о справедливости, в которых идеи неравенства и равенства почти совсем или совершенно исключают друг друга, мы теперь подготовлены к выработке правильного понятия о справедливости.

В других областях мысли на мою долю выпало указать, что правильный взгляд достигается посредством соподчинения (координации) противоречивых ложных взглядов.

Так, теория, основывающая ум на ассоциации, согласуется с трансцендентальной теорией восприятия; если к следствиям личного опыта добавить наследственные результаты опыта ряда предков, то оба взгляда сливаются в один. Точно так же если признать, что приспособление чувствований к потребностям из поколения в поколение причиняет приспособление моральной природы, то этим достигается примирение между утилитарной теорией нравственности и интуитивной теорией. Здесь мы снова видим, что подобная же взаимная поправка является для той более специальной составной части этики, которая нас теперь занимает. Действительно, если принять, что каждое из этих противоположных понятий о справедливости верно лишь отчасти, и дополнить его другим, то отсюда явится то понятие о справедливости, которое возникает при созерцании законов жизни, протекающей в общественном состоянии. Равенство касается взаимно ограниченных сфер деятельности, которые должны быть установлены, если находящиеся в сообществе люди должны дружно сотрудничать. Неравенство касается результатов, которых может достичь каждый, продолжая свою деятельность в установленных пределах. Никакого несоответствия не будет, если идея равенства будет применена к одной вещи, а именно к пределам, а идея неравенства – к другой, а именно к достигаемым благам. Наоборот, оба утверждения могут или должны стоять рядом.

Другие этические предписания здесь нас не касаются. Существуют возлагаемые на себя добровольно требования и ограничения частного поведения (см. III часть моей «Этики»); есть также требования и ограничения, включенные мною в понятия отрицательной и положительной благотворительности, принимаемые одновременно личностями на себя и до известной степени возлагаемые на них общественным мнением. Здесь идет речь лишь о тех требованиях и пределах, которые должны быть установлены как условие гармоничного сотрудничества, и только они должны быть сделаны принудительными со стороны общества как корпоративной силы.

§ 271. Нечего ожидать, чтобы такая определенная идея, как справедливость, была в значительной мере общепринятою. Это идея, свойственная конечному состоянию, и она лишь отчасти может быть поддерживаема в переходных состояниях, потому что господствующие идеи должны в среднем согласоваться с существующими учреждениями и деятельностями.

Два существенно различных типа социальной организации, военный и промышленный, из которых один основан на понятии status, а другой на договоре, как мы видели, соответствуют различно приспособленным к ним чувствованиям и убеждениям; а смешанные чувствования и убеждения, свойственные промежуточным типам, постоянно должны изменяться сообразно с взаимным отношением того и другого типа. Как я показал в другом месте⁴, в продолжение 30- или, скорее, 40-летнего мирного времени, а стало быть, во время ослабления военной организации, идея справедливости стала более ясною; принудительные правила смягчились, и каждому стало свободнее дышать. Но с тех пор новое развитие милитаризма причинило обратные перемены, и наряду с номинальным приращением свободы действительная свобода уменьшилась от умножения ограничений и взысканий. Дух регламентации, свойственный военному типу, распространился и на все области гражданской администрации. Армия рабочих с указанными ей уроками и назначенною долею продуктов – цель, к которой сознательно или бессознательно стремится социализм, – обнаруживает в гражданской жизни те же самые признаки, как и армия солдат с предписанными обязанностями и определенными рационами. Каждый парламентский акт, отнимающий деньги у частного лица для общественных целей и дающий частному лицу общественные блага, стремится к уподоблению гражданского строя военному. Всего лучше это обнаруживается на примере Германии. Здесь милитаризм всего резче выражен, и в то время как регламентация гражданской жизни наиболее выработана, также и социализм достиг наивысшего развития; и от главы германской военной системы явилось предложение регламентировать положение рабочих классов во всей Европе.

Симпатия, которая в прошлом поколении приняла форму справедливости, теперь принимает вид великодушия, а великодушие применяется путем причинения несправедливости. Текущее законодательство мало заботится о том, чтобы каждый получил принадлежащее ему, но весьма озабочено тем, чтобы каждый получил то, что принадлежит кому-нибудь другому. В то время как нимало не заботятся о такой реформе нашей судебной администрации, чтобы каждый мог получить все что заработал и пользоваться всем заработанным, – величайшая энергия обнаруживается в деле снабжения всех и каждого теми благами, которых они не заработали. Рядом с злополучным laissez faire (невмешательством), которое спокойно присматривается к разорению людей, пытающихся законным образом отстоять свои справедливые притязания, мы видим деятельность, стремящуюся снабдить их на счет других людей даровым чтением романов!

VI
Формула справедливости

§ 272. Мы проследили развитие справедливости в ее простейшей форме, рассматриваемой объективно как условие сохранения жизни. Мы видели, что справедливость характеризуется новыми факторами, когда жизнь становится стадною или общественною, особенно у человека. Соответственные субъективные последствия – чувство и идея справедливости, как было показано, возникают от привычки к общественному состоянию. Теперь мы подготовлены к определенному выводу: нам стоит только найти точное выражение для компромисса, описанного в последней главе.

Наша формула должна соединить положительный элемент с отрицательным. Она должна быть положительною, насколько в ней утверждается относительно каждой личности, что ей следует предоставить возможность действовать, так как каждый должен испытать добро и зло, вытекающее из его действий. Формула должна быть отрицательною, насколько в ней подразумевается, что каждому следует дозволить действовать не иначе как при ограничениях, возлагаемых на него присутствием других лиц, имеющих такие же притязания на деятельность. Очевидно, положительный элемент выражает собою требование, составляющее условие жизни вообще; отрицательный элемент ограничивает это требование таким способом, какой необходим в том случае, если вместо отшельнической жизни мы видим много жизней, протекающих в сообществе.

Поэтому речь идет о точном определении ограничения, испытываемого свободою каждого исключительно от подобного же рода свободы всех. Это можно выразить так: каждый свободен делать все что хочет, предполагая, что он не нарушает такой же свободы кого бы то ни было другого.

§ 273. Необходимо предостеречь от возможного ошибочного понимания этих слов. Существуют насильственные действия, которые, как следует думать, эта формула стремилась исключить, но, по-видимому, не исключила. Можно сказать, что если А ударит Б, то пока Б не встречает помехи ударить, в свою очередь, А, ни один из двух не имеет притязания на более значительную свободу действий; или если А совершил насилие над собственностью Б, то требования формулы не нарушены, пока Б, в свою очередь, может захватить собственность А. Такие истолкования, однако, указывают на непонимание существенного смысла формулы, и для раскрытия его достаточно оглянуться назад на ее происхождение.

Действительно, истина, которую здесь надо выразить, состоит в следующем. Каждый, выполняя те действия, которые составляют его жизнь в данное время и приводят к поддержке его жизни на будущее время, не должен встречать помехи далее той, которая зависит от выполнения подобных же действий другими, для поддержания их жизни. Сюда не включается, однако, излишнее вмешательство в чужую жизнь, основанное на том, что такое же вмешательство с обратной стороны может явиться противовесом первому. Такое преобразование формулы потребует более значительных вычетов из жизни всех и каждого, чем сколько по необходимости требуется в силу общественного состояния; а это очевидно является извращением смысла формулы.

Если мы вспомним, что наибольшая сумма счастья хотя и не является непосредственною целью, составляет тем не менее отдаленную цель, то ясно увидим, что сфера, в которой каждый может добиваться счастья, имеет предел; по ту сторону его находятся подобным же образом ограниченные сферы деятельности его соседей, и каждый не имеет права вторгаться в сферу соседа, под условием взаимности. Вместо того чтобы оправдывать насилие и обратное насилие, формула эта имеет целью назначить предел, который не может быть перейден ни с той, ни с другой стороны.

§ 274. Здесь по поводу этого ложного понимания и приведенной поправки поучительное пояснение доставляется фактами социального прогресса. Факты эти показывают, что насколько дело касается справедливости, прогресс состоял в переходе от неправильного истолкования к правильному. В ранних стадиях мы видим обычное насилие и обратное насилие – то между обществами, то между отдельными лицами. Соседние племена сражаются за границы территорий, нарушая их то с одной, то с другой стороны; дальнейшие стычки причиняются требованием, чтобы урон, нанесенный с одной стороны, потерпел возмездие посредством таких же убийств. В подобных актах мести и обратного возмездия обнаруживается смутное признание равенства притязаний. Отсюда является стремление к признанию определенных границ, как относительно территории, так и относительно кровопролития, так что в некоторых случаях поддерживается равновесие между числом смертей с каждой стороны.

Наряду с ростом этого понятия о междуплеменной справедливости возрастает также понятие о справедливости между членами каждого племени. Сначала страх возмездия внушает уважение в той мере, как это возможно, к личности и имуществу других. Идея справедливости является идеей уравновешения обид: «око за око и зуб за зуб». Такою она остается в течение ранних стадий цивилизации. После того как справедливость, при таком понимании ее, более не поддерживается силою самим оскорбленным лицом, это последнее начинает требовать удовлетворения при посредстве установленной власти. Вопль о правосудии, обращенный к правителю, есть требование наказания, т. е. нанесения обиды, по крайней мере столько же тяжелой, как и испытанная; или же здесь требуется вознаграждение, равносильное потере. Таким образом, равенство притязаний лишь молчаливо утверждается в требовании возможного восстановления нарушенного равенства.

Каким образом постепенно из этого грубого понятия о справедливости возникает развитое понятие, это едва ли надо объяснять. Истинное представление причиняется испытыванием бедствий, сопровождающих ложное представление. Естественным образом восприятие правильных ограничений поведения становится более ясным, по мере того как уважение к этим ограничениям становится принудительным и, таким образом, более правильным и более общим. Вторжения людей во взаимные сферы образуют род колебания, сначала бурного, но становящегося все более слабым по мере перехода к сравнительно мирному общественному состоянию. По мере убывания колебаний является приближение к состоянию равновесия, а по мере приближения к такому равновесию является и приближение к окончательному установлению теории.

Таким образом, та первобытная идея справедливости, по которой насилие должно уравновешиваться обратным насилием, исчезает из мысли, как только оно исчезло из практического применения, и возникает идея, здесь формулированная, причем в ней признаются такие ограничения поведения, которые совсем исключают насилие.

Примечание. В приложении А (в конце книги) см. о взглядах Канта, относящихся к основному принципу права.

VII
Авторитет этой формулы

§ 275. Прежде чем идти дальше, мы должны рассмотреть эту формулу со всех ее сторон с целью увидеть, что может быть сказано как против нее, так и в ее пользу.

Люди, воспитанные под влиянием школы, господствующей в области политики и морали, выказывают настоящее пренебрежение ко всякому учению, подразумевающему ограничение поступков, непосредственно полезных или кажущихся такими. Наряду с признанным презрением к «отвлеченным принципам» и обобщениям, мы видим неограниченную веру в пестрое собрание кандидатов, намеченных политическими клубами, которыми верховодят невежественные и фанатичные заправилы; и признается невыносимым, чтобы суждения таких сборищ в каком бы то ни было отношении должны были подчиняться дедукциям, выведенным из этических истин.

Странным образом, также и в мире науки мы находим одобрение политического эмпиризма и недоверие ко всякому иному руководству. Хотя чертою научного духа является признание причинности как всеобщего начала и хотя этим подразумевается молчаливое допущение, что причинность применяется и к поступкам людей, образующих политическую группу, – все же это допущение остается мертвою буквою. Очевиден факт, что если бы в общественных делах не было причинности, то всякий образ действия был бы одинаково хорош; не менее очевидно, что отвергать это последнее предположение значит утверждать, что некоторая причина определяет полезность или вредность той или иной политики; тем не менее не делают ни малейшего усилия для отожествления обоих родов причинности. Наоборот, насмехаются над людьми, пытающимися найти определенное выражение для основного принципа гармонического социального порядка. Различия между взглядами таких людей преувеличиваются, а черты сходства умаляются, точно так же как люди, придерживающиеся обычных верований, преувеличивают разногласия между людьми науки, забывая о существенном согласии.

Явно, таким образом, что прежде чем идти далее, мы должны посчитаться с важнейшими возражениями, выставленными против формулы, выработанной в последней главе.

§ 276. Всякого рода эволюция подвигается от неопределенного к определенному; одно из вытекающих отсюда следствий состоит в том, что определенное понятие о справедливости возникло лишь постепенно. Было уже показано, что приближение к практическому признанию справедливости подразумевает соответственное приближение к теоретическому ее признанию. Желательно здесь ближе присмотреться к возрастанию того сознания, что деятельности, совершаемые каждым ради самосохранения, должны сдерживаться подобными же деятельностями всех других.

Сначала отметим один факт, который можно было бы с удобством привести и в конце последней главы, а именно что где люди подвержены только дисциплине мирной общественной жизни, не встречающей помехи со стороны дисциплины, вызываемой междуплеменною враждою, там сознание развивается быстро. Вполне мирные племена, в том числе некоторые нецивилизованные в обыкновенном смысле слова, выказывают понимание того, что составляет справедливость, гораздо яснее, чем цивилизованные народы, у которых нравы промышленной жизни более или менее широко ограничиваются нравами военной жизни. Дружелюбный и совестливый лепча, пока не идет речь об опасности быть самому убитым, решительно отказывается помогать в убиении других; наделенный социальными добродетелями гос может быть доведен почти до самоубийства подозрением в том, что он совершил кражу; низко стоящий лесной ведда едва может счесть возможным, чтобы один человек добровольно был способен ударить другого или взять чужое; эти и многие другие племена показывают, что хотя у них нет достаточно ума, чтобы выработать понятие об основном общественном законе, однако существует сильное чувство, соответствующее этому закону, и есть понимание специальных применений последнего. Где условия таковы, что не требуют, чтобы уважение к притязаниям соплеменников шло рука об руку с частым нарушением притязаний людей других племен, там у каждой особи одновременно возникает уважение к ее собственным и к чужим притязаниям.

Лишь там, где этика дружбы смешивается с этикой вражды, понятия относительно поведения становятся сбивчивыми вследствие необходимости компромисса. Привычка к насилию вне своего общества находится в противоречии с привычкой не совершать насилий внутри общества, а также с признанием закона, подразумеваемого отсутствием насилия. Народ, придающий своим воинам смягченное название «защитников отечества», в то же время пользуется ими исключительно для нападения на другие страны; он настолько ценит жизнь, что на своей территории запрещает кулачные бои на приз, но вне своих границ часто отнимает десятки жизней, чтобы отомстить за одну; он не может у себя дома вынести мысли, чтобы слабость влекла за собою неизбежное зло, но на чужбине нисколько не стесняется применять пулю и штык, сколько потребуется для покорения нецивилизованных рас, под предлогом, что низшие должны быть вытеснены высшими. Такой народ должен иметь извращенные понятия об основных началах добра и зла. Провозглашая кодекс, то пригодный для внутренней политики, то приспособленный для внешней политики, он не может поддерживать связных этических идей.

Целый ряд столкновений между расами населил земной шар сильнейшими и был предварительной ступенью к высокой цивилизации; но отсюда возникли несогласующиеся между собою деятельности, приводящие к негармонирующим убеждениям, тогда как связные убеждения стали невозможными.

Тем не менее, где это дозволялось обстоятельствами, понятие о справедливости медленно развивалось до некоторой степени и нашло для себя приблизительно верные выражения. В еврейских заповедях мы видим запрещения, хотя и не прямо признающие положительный элемент справедливости, однако подробно указывающие ее отрицательный элемент, обозначая пределы действия и предписывая эти пределы всем евреям, причем молчаливо утверждается, что жизнь, собственность, доброе имя и т. д. должны быть уважаемы у всех и каждого. Христианское правило: «Делай другому то, что ты себе желаешь от других», не проводящее различия между великодушием и справедливостью, смутно подразумевает равенство притязаний всех людей; правда, очень смутно, так как это правило не признает никакого основания для неравенства благ, принадлежащих каждому человеку. В правиле этом нет прямого признания какого-либо притязания, предъявляемого каждым на плоды собственной деятельности: здесь есть лишь признание таких притязаний в лице других людей, а отсюда вытекает предписание границ. Оставим в стороне промежуточные формы понятия о справедливости и приведем из новейших форм ту, которая выработана мыслью Канта. Его правило: «Действуй лишь по тому правилу, которое ты желал бы сделать всеобщим законом» – есть, в сущности, лишь переделка христианского правила. Здесь внушается мысль, что каждый другой человек должен считаться действующим таким же образом, и молчаливо подразумевается, что если действие может причинить страдание, оно не должно быть выполнено. (Канта причисляют к антиутилитаристам!) Косвенным образом здесь допускается, что благополучие других людей должно быть признаваемо равным по достоинству с благополучием действующего лица, – предположение, хотя и включающее требования справедливости, но в то же время вмещающее в себе и гораздо больше этого.

Но теперь оставим в стороне убеждения людей, рассматривавших вопрос с религиозной и с нравственной точки зрения, и рассмотрим убеждения тех, которые приступали к вопросу с точки зрения законности.

§ 277. Конечно, когда юристы выставляют свои основные начала или же апеллируют к ним, то подразумеваются основные начала справедливости, хотя бы самое слово «справедливость» и не употреблялось; действительно, правила справедливости, общие и частные, составляют главный предмет их трудов. Заметив это, обратимся к учениям, порою высказываемым ими.

Сэр Генри Мэн, говоря об известных опасностях, угрожавших развитию римского закона, поясняет: «Но во всяком случае юристы пользовались надежной опорой в своей теории естественного права. Действительно, естественное право юрисконсультов ясно понималось ими как система, которая постепенно должна поглотить гражданские законы, не вытесняя их, пока они остаются неотмененными… Значение и пригодность этого понятия зависели от того, что оно представляло умственному взору тип совершенного закона и внушало надежду на неопределенное приближение к нему» («Древнее право», с. 76–77. 3-е изд. английск. подлин.).

В духе этих римских юристов один из наших старинных судей, главный судья Гобарт, пользовавшийся высокою репутациею, высказал следующее красноречивое утверждение: «Даже парламентский акт, направленный против естественной справедливости, – вроде того, чтобы сделать какого-либо человека судьею в его собственном деле, лишен всякой силы, потому что jura naturae sunt immutabilia (естественные права неизменны) и они leges legum (законы законов)» (Hobart’s Reports, Lond., 1641, p. 120).

To же утверждал крупный авторитет недавнего прошлого. Находясь под влиянием убеждения, что естественные вещи повелеваются сверхъестественным путем, Блэкстон писал: «Этот закон природы так же стар, как и человечество, и продиктован самим Богом. Поэтому он, конечно, выше по своей обязательности, чем всякий другой… Никакие человеческие законы не имеют никакой силы, если противоречат этому закону, а имеющие силу приобретают весь свой авторитет, прямо или косвенно, из этого источника» (Chitty’s Blackstone, Vol. I, pp. 37–38).

Подобного же рода и другое утверждение, высказанное автором, исследовавшим законодательство с философской точки зрения. Сэр Джемс Мэкинтош определяет естественное право таким образом: «Это верховное, неизменное и не контролируемое правило поведения всех людей… Это естественное право или „закон природы“, потому что его общие положения существенно приспособлены к увеличению счастия человека… далее, потому что этот закон открывается естественным разумом и приличен нашей естественной организации; и сверх того – потому, что его пригодность и мудрость основаны на общей природе человеческих существ, а не на каких-либо из тех временных и случайных положений, в какие они могут быть поставлены» (Mackintosh’s Miscell. Works, I, 346).

Даже деспотически настроенный Остин (Austin), перед которым идолопоклонствуют законники наших дней за то, что он выработал теорию неограниченной законодательной власти, вынужден сознаться, что конечным оправданием защищаемого им правительственного абсолютизма является этическое начало. Под покровом авторитета – монархического, олигархического или же парламентского, – издающего законы, признаваемые верховными, наконец, распознается авторитет, которому все они подвластны, стало быть, авторитет, не происшедший от человеческого закона, но стоящий выше него, – авторитет, приписываемый если не божественной деятельности, то природе вещей.

Воздавание должного этим изречениям (к ним я мог бы присоединить афоризмы германских юристов с их естественным правом) не влечет за собою неразумного легковерия. Можно разумно предположить, что хотя по форме такие утверждения доступны критике, они все же истинны по существу.

§ 278. «Но ведь это априорные мнения», – презрительно заметят многие. «Все они служат примером того дурного способа философствовать, который состоит в развитии истин из глубины нашего собственного сознания» – так скажут лица, полагающие, что общие истины достижимы только посредством сознательной индукции. Всякое движение ритмично: любопытным подтверждением этого является тот факт, что абсолютное доверие, которое питали в прежние времена к априорному суждению, уступило место абсолютному недоверию; теперь ничего не хотят допустить, чего нельзя достичь aposteriori. Каждый, кто способен созерцать среднее движение человеческого прогресса, может счесть почти достоверным, что за этой сильной реакцией последует обратная реакция; а отсюда можно заключить, что оба эти противоложныеспособа рассуждения, представляя возможность злоупотребления, в то же время имеют и полезное применение.

Откуда являются априорные убеждения? Каким образом они возникают? Я, разумеется, не сошлюсь на убеждения, свойственные отдельным личностям и могущие быть результатами извращенного суждения. Я говорю об убеждениях, имеющих общий, если не всеобщий характер – признаваемых всеми или почти всеми, хотя и не основанными на очевидности, но все же достоверными. Происхождение таких убеждений либо естественно, либо сверхъестественно. Допустим последнее: тогда или необходимо принять взгляд людей, верующих в дьявольское наваждение, или же следует признать, что эти убеждения внушены свыше, – в последнем случае на них можно положиться. Если же, не удовлетворясь таким сверхъестественным источником, мы спросим, каково их естественное происхождение, то придется заключить, что эти способы мышления определены привычными соотношениями между вещами. Кто следует обычной вере в благих и злых деятелей, может не без основания отрицать значение априорных убеждений; но тот, кто допускает учение об эволюции, если желает избежать противоречия, должен допустить, что априорные убеждения, поддерживаемые вообще людьми, должны были возникнуть если не из опыта каждой особи, то из расового опыта. Возьмем в виде примера геометрическое положение, что две прямые линии не могут замкнуть пространства; допустим (а это и следует сделать), что такая истина не может быть установлена апостериорно: действительно, ни в одном случае, а тем менее во многих случаях нельзя проследить линий до бесконечности для наблюдения, что произойдет с заключенным между ними пространством. Но отсюда неизбежно вытекает следующее: опыт людей относительно прямых линий (или, скорее, в первобытные времена относительно приблизительно прямых объектов) был такого рода, что сделал невозможным представление пространства, замкнутого двумя прямыми. Другими словами, опыт был таков, что сделал для людей принудительною мысль о сгибании линий, прежде чем пространство будет ими замкнуто. Бесспорно, по гипотезе эволюции, что эта прочная интуиция должна была установиться тем общением с предметами, которые в течение чудовищно продолжительных прошлых эпох прямо или косвенно определили организацию нервной системы и известные вытекающие отсюда необходимые формы (necessities) мышления. Априорные убеждения, определяемые этими необходимыми формами, отличаются от апостериорных убеждений только тем, что являются продуктами опыта бесчисленных последовательных особей, а не одной только особи.

Итак, если с эволюционной точки зрения это несомненно оправдывается для простых познаний, касающихся пространства, времени и числа, то разве не следует отсюда вывести, что это справедливо также, в широкой степени, для тех более сложных познаний, которые касаются человеческих отношений? Говорю «в широкой степени» – частью потому, что опыт в этих случаях гораздо более запутан, поверхностен и разнообразен, и не мог произвести ничего, вроде определенных влияний на нервную организацию; частью же потому, что, вместо того чтобы восходить через бесчисленный ряд поколений к отдаленнейшим предкам, этот опыт восходит не далее части поколений собственно человеческих предков. Действительно, этот опыт, едва наблюдаемый в более древние стадии, становится заметным и связным, лишь когда дружественное общественное сотрудничество образует существенный фактор общественной жизни. Поэтому такого рода познания должны быть сравнительно неопределенными; необходимо поэтому сделать то ограничение, что такие этические интуиции в гораздо большей степени, нежели математические, должны быть подвергнуты методической критике. Даже суждения, проистекающие из непосредственного восприятия, относящегося к прямым и кривым линиям, к углам и т. д., должны быть проверяемы способами, указываемыми сознательным разумом: перпендикулярность одной линии к другой воспринимается с приблизительной точностью, но полная перпендикулярность может быть установлена только с помощью геометрических теорем. Очевидно, стало быть, что сравнительно смутные внутренние восприятия, которыми люди обладают относительно справедливых человеческих отношений, не могут быть приняты без обдуманных сравнений, строгих перекрестных исследований и тщательной проверки; вывод становится очевидным при помощи многочисленных маловажных противоречий, сопровождающих более важные утверждения.

Таким образом, если даже предыдущие положения, а вместе с ними и недавно формулированный закон равной свободы не имели бы никакого иного источника, кроме априорного (а это далеко не так), то и в этом случае все же было бы рационально признавать их по крайней мере за намеки на истину, если не за истину в буквальном смысле слова.

§ 279. Но теперь заметьте, каким образом люди, восстающие в данном случае против систем, исходящих из априорной интуиции, в свою очередь, сами могут подвергнуться более существенному упреку.

В философии, в политике, в науке – всюду мы видим, что индуктивная школа, под влиянием сильной реакции против дедуктивной школы, дошла до крайности, утверждая, что сознательная индукция оказывается достаточною для всех целей и что нет необходимости признать что бы то ни было за данное. Доказательство допускаемой истины состоит в том, что ее включают в некоторую более широко установленную истину; если же и эта последняя допускает сомнение, то процесс повторяют, доказывая, что и эта истина включается в третью, еще более широкую. Во всех этих случаях, однако, многие молчаливо допускают, что такой процесс может продолжаться без конца, никогда не достигнув самой широкой истины, которой уже нельзя включить ни в какую иную, а стало быть, нельзя и доказать. Результатом такого нерассудительного допущения является построение теорий, которые, если только они действительно лишены априорных основ, не имеют вообще никакого основания. Это мы и увидим, рассматривая утилитарные этические и политические теории⁵.

Действительно, что такое, в конце концов, означает принцип пользы? Если вам предлагают руководиться эмпирическими правилами, то в каком направлении должны мы направлять свои действия? Если наш путь всегда должен быть определяем достоинством данного дела, то спрашивается, какими способами судить о достоинстве? Ответ будет тот, что следует руководиться «благополучием общества или общественным благом». Не скажут, что достоинство подразумевает увеличение бедствий или равнодушия, идет ли речь об ощущениях или об эмоциях; стало быть, речь идет об увеличении счастья. Итак, если не прямо, то скрытно утверждают, что величайшее счастье есть та вещь, к которой должны стремиться в общественной деятельности, или в частной, или и в той и в другой. Но откуда взялся этот постулат? Что это – индуктивная истина? Если так, то где и кто извлек ее? Или это опытная истина, выведенная из тщательных наблюдений? В таком случае каковы эти наблюдения и когда была обобщена та обширная масса их, на которой следует соорудить все здание политики и морали? Не только нет таких опытов, таких наблюдений, такой индукции, но невозможно, чтобы что-либо подобное было указано. Даже если бы эта индукция была всеобщею, чего нельзя сказать (так как ее отвергали аскеты всех времен и стран, и она отвергается одною новейшею школою моралистов), то все же мы не имели бы никакой лучшей гарантии, чем та, что это положение непосредственно усматривается нашим сознанием.

Но можно доказать большее. Здесь включено еще одно убеждение, не менее априорного характера. Я уже ссылался на правило Бентама: «Каждый признается за одного, никто более чем за одного»; вместе с тем было указано и замечание Милля, что принцип наибольшего счастья лишен смысла, пока «счастье одного лица не признается точно таким же, как и другого». Стало быть, бентамовская теория морали и политики признает это за основную, самоочевидную истину. Это молчаливое допущение – что притязания одного человека на счастье так же хороши, как и другого, – недавно было выражено в более конкретной форме Беллами, в следующих словах: «Мир и все в нем заключающееся рано или поздно будут признаны общей собственностью всех, и ими будут пользоваться и распоряжаться для равного блага всех».

Итак, имеем ли мы дело с самим Бентамом, или с его истолкователем Миллем, или же с учеником коммунистического направления – во всех случаях находим допущение, что все люди имеют равные права на счастье. В пользу этого допущения не приводится, да и не может быть приведено никакой гарантии, исключая предполагаемого интуитивного восприятия. Это, стало быть, априорное познание.

«Но это не познание в настоящем смысле слова», – быть может, заявят люди, желающие отвергнуть коммунистический вывод, в то же время желая отвергнуть и априорное рассуждение. «Это лишь продукт извращенной фантазии. Счастье само по себе не может быть уделено ни в равных, ни в неравных долях, а величайшее счастье не может быть добыто равным распределением средств счастья или благ, как они названы выше. Оно скорее может быть добыто уделением большей доли средств людям, более способным к счастью». Не возбуждая вопроса о применимости такого распределения, зададимся попросту вопросом: где гарантия для такого утверждения? Что это – индуктивная гарантия? Сделал ли кто-либо ряд сравнений между обществами, где применялся один способ наделения благами, и обществами, где был применяем другой способ? Едва ли так, если принять во внимание, что ни тот, ни другой метод не применялся ни в каком обществе. В пользу этой альтернативы есть не более фактов, чем в пользу отвергаемого предположения. Если оно не опирается на некоторую априорную гарантию, то у него нет никакой гарантии.

Посмотрите теперь, в каком мы положении. В то время как порицаемые предположения, как говорят, основываются лишь на непосредственной интуиции, эмпирическая система делает большее количество таких же предположений, нежели система, ею оспариваемая! Одно из этих предположений заключается в том, что счастье должно было бы быть искомою целью; другое подразумевается в любом из обоих утверждений, что люди имеют равные права на счастье или же не имеют равных прав. Заметьте также, что ни одна из этих интуиций не оправдывается таким широким согласием людей, как та, которая отбрасывается под предлогом ее неправдоподобия. Генри Мэн замечает: «Счастье человечества, без сомнения, порою упоминается как в популярной, так и в юридической литературе римлян в виде надлежащей цели попечительного законодательства; но весьма замечательно, как редки и ничтожны свидетельства в пользу этого принципа, по сравнению с теми, которые постоянно приводятся в пользу повелительных требований естественного права» («Древнее право», с. 79 третьего английского издания).

Едва ли стоит добавить, что после римской эпохи по-прежнему существовал контраст между узким признанием счастья как цели и широким признанием естественной справедливости как цели.

§ 280. Но теперь следует припомнить, что принцип естественной справедливости, выраженный в последней главе как ограничение свободы каждого лишь одинаковою свободою всех, – этот принцип не есть исключительно априорное убеждение. Хотя с одной точки зрения он является непосредственным предписанием человеческого сознания, подверженного дисциплине продолжительной общественной жизни, с другой стороны, он является убеждением, выводимым из условий, которые должны быть выполнены, во-первых, для поддержания жизни вообще, а во-вторых, для поддержания жизни в обществе.

Исследование фактов показало, что основной закон, сообразно с которым развивалась жизнь от наинизшей до наивысшей ступени, состоит в том, что каждая взрослая особь должна испытать последствия своей собственной природы и своих действий: результатом является переживание наиболее приспособленных. Этим необходимо подразумевается полная свобода действий, образующая положительный элемент в формуле справедливости; действительно, без полной свободы действия отношение между поведением и последствиями не может быть поддерживаемо. Различные примеры сделали очевидным вывод, вполне ясный теоретически, а именно что у стадных животных свобода каждого из них к действию должна быть ограничена, так как если она не ограничена, то должны явиться такие столкновения, которые воспрепятствуют стадности. Несмотря на сравнительно низкое умственное развитие, низшие стадные животные применяют наказания за нарушение необходимых ограничений. Этот факт показывает, каким образом уважение к таким ограничениям установилось бессознательно как условие прочной общественной жизни. Оба эти закона, из которых один относится ко всем живым существам, а другой – к общественным, проявляясь все явственнее по мере повышения эволюции, находят последнюю и полнейшую сферу применения в человеческих обществах. Мы недавно видели, что наряду с возрастанием мирной кооперации являлось и все большее приноровление к этому сложному закону, как с положительной его стороны, так и с отрицательной; мы видели также, что совместно возрастало эмоциональное уважение к этому закону и интеллектуальное его понимание.

Таким образом, мы не только имеем указанные основания для вывода, что это априорное убеждение коренится в опыте расы, но мы в состоянии связать его с опытом всех вообще живых существ и можем заметить, что оно является лишь сознательным ответом на некоторые необходимые соотношения в природе. Нельзя придумать более надежной гарантии; и теперь, признавая закон равной свободы конечным этическим принципом, авторитет которого превосходит всякий другой, мы можем продолжать наше исследование.

VIII
Следствия этой формулы

§ 281. Человеческая деятельность разнообразна, и вытекающие из нее социальные отношения сложны. Поэтому, для того чтобы общая формула справедливости могла служить руководством, необходимо сделать выводы, различным образом применимые к специальным категориям случаев. Утверждение, что свобода каждого ограничена только равною свободою всех, остается мертвою буквою, пока не показано, каковы ограничения, являющиеся в разных обстоятельствах, которым подвергается данное лицо. Кто допускает, что каждый человек должен обладать известною ограниченною свободою, тот утверждает, что это происходит по праву. Если возможно показать, что то в одном, то в другом случае человек свободен в своих действиях до известного предела, но не дальше этого, то отсюда вытекает, что по праву его свобода в данном случае определена таким образом. Поэтому различные частные случаи свободы могут с основанием получить название прав данной личности, как их обыкновенно и называют.

§ 282. Слова порою значительно утрачивают наше доверие по причине злоупотребления ими. Истинные представления, ими обозначаемые, так тесно сочетаются с ложными идеями, что в значительной мере утрачивают свои признаки. Это очевидно произошло со словом «права».

В прежние времена потоки крови проливались ради поддержки прав того или другого лица на престол. В эпоху действия старинного английского закона о бедных притязания бедняка имели основанием утверждение, что бедный имеет «право» на прокормление. Не очень давно мы ознакомились с идеей, в то время распространенной среди французских рабочих, что они имеют «право» на труд, т. е. право, чтобы им доставляли работу. В настоящее время коммунисты пользуются выражением «права» в смысле, совершенно извращающем значение, приданное ему прежним употреблением. Так шатко применение этого слова, что болтуны, угождающие страсти к сплетням о знаменитых личностях, защищаются словами: «публика имела право знать».

Следствием было то, что у многих из образованных людей возникло упорное и презрительное отрицание права. Ничего такого, по их словам, не существует, исключая те права, которые устанавливаются положительным законом. Следуя Бентаму, они утверждают, что государство есть источник прав и что вне его нет никакого права.

Но если неспособность различения обнаруживается в таком злоупотреблении словами, которое зависит от включения в них более значительного содержания, чем следовало бы по их смыслу, то такая же неспособность обнаруживается при упущении из виду настоящего значения слов, скрытого ложными значениями.

§ 283. Как указано выше, права, в собственном смысле слова, являются следствиями из закона равенства свободы, а то, что ошибочно называется правом, не может быть выведено из этого закона.

Рассматривая эти следствия, мы найдем, во-первых, что все они совпадают с обычными этическими понятиями, и, во-вторых, все соответствуют постановлениям законодательного характера. Далее станет очевидным, как далеко от истины мнение, будто гарантией прав, в собственном смысле этого слова, является закон; оказывается, наоборот, что закон получает свою гарантию от этих прав.

IX
Право физической неприкосновенности

§ 284. Оправданием такого, по-видимому, педантичного термина, как неприкосновенность (integrity), служит то обстоятельство, что нет другого более подходящего слова, выражающего все, что необходимо включить в эту главу. Физическая неприкосновенность, которой следует требовать для каждого, может в одном крайнем случае быть уничтожена насилием, а в другом – испытать неприятность от отвращения, причиняемого неприличием соседа.

Самоочевидным следствием из закона равной свободы является кроме прочих ограничений, то, что действия каждого человека не должны причинять телесного повреждения, ни значительного, ни малого, никому другому. Прежде всего действия, переступающие этот предел, подразумевают проявление более значительной свободы, с одной стороны, чем с другой, исключая случая возмездия; а мы видели, что в строгом смысле слова наш закон не включает насилия и обратного насилия. Далее, если рассматривать наш закон как утверждение состояния, которое при согласовании с ним приведет к величайшей сумме счастья, то закон воспрещает любое действие, причиняющее физическую боль или же расстройство.

§ 285. Лишь ради формы необходимо указать под нашим общим заглавием на право жизни и на вытекающее отсюда воспрещение убийства. Убийство, признаваемое в цивилизованных обществах самым черным преступлением, бессознательно или даже сознательно считается таким потому, что оно является наибольшим возможным нарушением закона равной свободы, так как по причине убийства способность другого к деятельности не только испытывает помеху, но и уничтожается. Однако, хотя нет надобности настаивать на том первом выводе из закона равной свободы, что жизнь священна, все же будет поучительно наблюдать последовательные шаги к признанию ее священного характера.

Отметив как крайность пример фиджийцев, у которых убийство признается или признавалось почетным делом, мы можем перейти к многочисленным примерам, доставляемым дикими племенами, убивающими своих старых, больных и бесполезных членов. Различные древние европейские народы делали то же. Гримм утверждает, что у вендов «дети убивали престарелых родителей, кровных и других родственников, а также всех, более неспособных к войне или к работе, а затем жарили их и поедали или же погребали заживо». «Герулы также убивали престарелых и больных»… «Последние следы обычая убивать престарелых и больных находятся в Северной Германии».

Независимо от этого намеренного истребления неспособных членов племени, обыкновенно извиняемого тем, что оно было необходимо для сохранения более способных, в первобытных социальных группах обыкновенно не существовало общественного признания убийства преступлением. О греках гомеровских времен Грот пишет, что убийце приходилось страшиться только «личного мщения родственников и друзей». Они могли вступить в сделку за обиду при посредстве условленной платы. Все, что делали вожди в таких случаях, состояло в наблюдении за выполнением подобного торга. В более поздние времена во всей Европе господствовали те же идеи, чувства и обычаи. Злом представлялась не столько потеря жизни убитым, сколько обида, нанесенная его семье или роду. Это было зло, за которое следовало отомстить или же дать вознаграждение. Поэтому признавалось сравнительно безразличным, был ли, в свою очередь, убит убийца или же какой-либо невинный человек из числа родственников убийцы. И это также, по всей вероятности, было отчасти причиною градаций в вознаграждении за убийства, смотря по сословию убитого, – вознаграждении, которое сначала являлось делом частного соглашения, но затем устанавливалось законами. А в какой малой степени утвердилось понятие о священности жизни, доказывается тем фактом, что за раба не уплачивалось никакой виры (wergeld, bot); господин мог убить раба по прихоти, а если раба убил кто-либо другой, то можно было требовать лишь его ценности, как за повреждение имущества.

Естественный переход к признанию убийства чем-то превышающим частную обиду произошел, когда часть денег, уплачиваемых в виде вознаграждения, стала попадать в руки короля, хотя понятие в значительной мере оставалось прежним, так как убийство подданного было частным уничтожением власти короля над подданным, да и в действительности уменьшало силу общества для военных целей. Но по-прежнему разные пени применялись к разным сословиям, и это показывает, как мало признавалась существенная преступность убийства; это, далее, доказывается и отличием, которое составляла неподсудность духовных и вообще грамотных лиц, т. е. право судить уголовные дела собственным судом (benefit of clergy). До самой эпохи Плантагенетов «убийца, умевший читать, избегал почти всякого наказания».

Отметим только, что крупный шаг был сделан в эпоху Республики, когда «неподсудность духовенства должна была вполне уничтожиться», когда «отдельным актом было уничтожено пари на поединок» и «тот же акт стал наказывать дуэль с необычайной строгостью» – все это законы, признавшие существенную виновность убийцы; затем мы можем сразу перейти к новейшим временам. Никакое сословное отличие не может быть теперь приведено в виде смягчающего вину обстоятельства, и никакое отпущение ни в какой форме невозможно.

Этот прогресс представляет три знаменательных факта. Поддержание жизни в наиболее ранних стадиях представляет вполне частное дело, как и у животных; лишению жизни также придают едва ли худшее значение, чем это делается у животных. По мере социального роста и дальнейшей организации отнятие жизни рассматривается все более и более как зло, причиняемое сначала семье или роду, затем обществу, и наказывается, скорее, как преступление против общества, чем против личности. Но наконец, хотя удерживается понятие о преступности как нарушении закона, необходимого для общественного порядка, все же становится господствующим понятие о преступности убийства как неизмеримого и непоправимого зла, причиненного убитому. Это сознание существенной виновности поступка подразумевает сознание существенного притязания каждой особи на жизнь: право жизни приобрело первостепенное место в мысли.

§ 286. Связь между той степенью телесных повреждений, которая причиняет смерть, и тою, которая причиняет бо́льшую или меньшую неспособность к продолжению жизни, была всегда слишком очевидна для того, чтобы остаться непризнанной. Поэтому вместе с молчаливым утверждением права на физическую неприкосновенность, внушаемым наказанием убийцы, явилось другое молчаливое утверждение, подразумеваемое наказаниями за нанесение повреждений, ран и т. п. Естественно также, существовал известный параллелизм между последовательными стадиями в обоих случаях, начиная с того, который существует между жизнью за жизнь и «оком за око».

Когда после древней стадии, на которой возмездие было чисто частным делом, достигли той стадии, на которой оно стало делом, касающимся семьи или рода, каждый род стал мстить за себя, отнимая у оскорбителя рода жизнь взамен утраченной им жизни. Так же точно, добиваясь подставного, если не действительного эквивалента, род стремился отомстить за обиду, не имевшую рокового значения. Доказывается это тем фактом, что, после того как развилась система денежных вознаграждений, цена не только за жизнь, но и за членовредительство должна была уплачиваться родом или семьею обидчика роду или семье обиженного. Еще один факт подразумевает то же понятие. У германских племен и, в старину, у англичан наряду с вознаграждениями за убийство, различными, смотря по сословию, существовал «такой же обширный ряд вознаграждений за меньшие обиды», также смотря по сословию. В обоих случаях подразумевается, что вред, нанесенный семье или роду, считался более важным по сравнению с вредом, нанесенным отдельному лицу. То же справедливо для Древней Руси.

Как только социальная жизнь меньших групп или кланов растворилась в жизни более крупных групп или наций, представление об обиде, нанесенной нации, стало вытеснять то, которое относится к обиде, нанесенной клану: сначала часть пени, а затем и вся пеня, уплачиваемая обидчиком, стала доставаться государству; этот обычай еще уцелел до сих пор. Хотя в случаях личного насилия ходячие теперь понятия и чувства заняты главным образом симпатией к обиженному и укором обидчику за нанесение страдания и сопровождающего его бедствия, однако государство присваивает себе штраф и предоставляет пострадавшему перенести зло, как ему угодно.

Но в новейшее время мы видим возрастание более высоких понятий, а именно относительно вознаграждений за обиды, бывшие последствием небрежности. Притязания гражданина к своему согражданину не только за телесное повреждение, нанесенное добровольно, но и за причиненное небрежными действиями или же бездействием, имеют за собою, по крайней мере, несколько столетий. В последнее время были сделаны гораздо более обширные применения этого принципа, вроде тех, которые делают железнодорожную компанию ответственною за вред, причиненный несовершенством ее сооружений или же небрежностью ее должностных лиц; сюда же относится ответственность частных предпринимателей за увечья, нанесенные рабочим несовершенством машин, отсутствием предохранительных средств или же работами, сопряженными с опасностью. Это развитие права предполагает более высокую оценку притязаний особи на физическую неприкосновенность. Факт, что отдельное лицо или компания, ответственные за причиненный вред, присуждаются к уплате убытков пострадавшему, а не государству, служит одним из доказательств того, что притязание особи на физическую неприкосновенность теперь занимает в общем сознании гораздо больше места, нежели мысль о социальном вреде, причиненном невниманием к таким притязаниям.

Не следует также упускать из виду, для доказательства того же положения, что то, что мы можем назвать священными правами личности, в наше время получило дальнейшее подкрепление со стороны законов, рассматривающих как обиду не только такие случаи насилия, которые причиняют лишь ничтожные повреждения, но даже намеренные толчки и другие насильственные действия над чужим телом; за обиду действием (assault) признаются даже угрожающие жесты руками, без действительного прикосновения, и так же поцелуй, данный без согласия, признается наказуемой обидой.

§ 287. Еще один вид посягательства на физическую неприкосновенность, не признававшийся в старину, но признаваемый в наше время, это распространение заразы.

Названный вид правонарушения, несмотря на его тяжесть и частное признание его законом, не занимает ни в общем сознании, ни в законе такого ясного места, как следовало бы, вероятно, по причине неопределенности и недостоверности вредоносных последствий. Вот отец, увозящий домой своего мальчика, страдающего заразною болезнью: он не принимает во внимание того обстоятельства, что вагон, в котором они едут, может сообщить заразу другим. Вот мать, спрашивающая доктора, нельзя ли посылать ее детей, достаточно оправившихся от скарлатины, в школу, и желающая посылать их, несмотря на утверждение, что они весьма легко могут сообщить заразу своим школьным товарищам.

Такие действия, разумеется, заслуживают наказания, но они обыкновенно остаются необнаруженными, и зло, могущее отсюда произойти, так слабо сознается, что они едва признаются проступками, хотя, собственно говоря, их следовало бы признавать чем-то вроде преступлений, если не действительных, то возможных.

Вспомним, что теперь признано и законом, и общественным мнением, что не только настоящий физический ущерб, причиненный другим, но даже возможный ущерб подлежит осуждению. Мы достигли стадии, когда тело каждого человека признается территорией настолько неприкосновенной для всех других, что мы признаем обидами все действия, которые, по всей вероятности, могут посягнуть на эту неприкосновенность.

§ 288. Таким образом, бесспорно, что то, что признано нами первичным следствием из формулы справедливости, постепенно устанавливалось по мере социальной эволюции и сопровождающей ее эволюции душевной природы человека. Продолжительное общение с условиями, при которых только и может гармонично продолжаться социальная жизнь, медленно изменяло чувства, идеи и законы, сообразно с первичной этической истиной, выводимой из названных условий⁶.

В особенности следует нам здесь заметить, что убийство – как намеренное, так и ненамеренное, членовредительство, обида действием и все вообще проступки против физической неприкосновенности вплоть до самых мелочных стали правонарушениями не в силу законов, их воспрещающих, и не в силу запрещений, имеющих предполагаемое сверхъестественное происхождение; но их характер как правонарушений был последствием нарушения известных, естественно возникших ограничений.

Остается только сказать, что в то время как в системе абсолютной этики следствие, извлеченное здесь из формулы справедливости, оказывается неограниченным, в относительной этике оно должно подвергнуться ограничению в силу необходимости социального самосохранения. Первичный закон (а именно что каждая особь должна испытывать благо и зло, составляющее следствие ее собственной природы) вытекает из поведения, надлежащим образом принимающего во внимание пределы, установленные общественною жизнью. Мы уже видели, однако, что в случае, если какая-либо группа испытывает опасности от внешних врагов, закон этот должен быть видоизменен вторичным законом, требующим такого пожертвования особями, какое необходимо, чтобы сохранить за группою возможность надлежащих действий и получения результатов от этих действий. Поэтому ради целей оборонительной войны следует оправдать такую утрату физической неприкосновенности, какой требует действительная защита общества, предполагая, разумеется, что такая защита возможна: так как в случае подавляющей силы нападающей стороны такое пожертвование отдельными личностями, по-видимому, не оправдывается.

Здесь оказывается – и это мы увидим во всех последующих главах, – что с требованиями абсолютной этики можно вполне сообразоваться лишь в состоянии прочного мира; и пока земной шар все еще будет покрыт народами, предающимися политическому разбою, окажутся выполнимыми только требования относительной этики.

X
Права свободного движения и перемещения

§ 289. Права каждого человека свободно пользоваться своими членами и двигаться без помехи с места на место как прямые выводы из формулы справедливости почти слишком очевидны для того, чтобы нуждаться в особом подчеркивании. Действительно, эти права – быть может, более, нежели всякие другие, непосредственно признаются в мысли как прямые выводы.

Ясно, что если кто-либо свяжет члены другого, прикует его цепью к столбу или же заключит в темницу, то он при этом проявит большую свободу действий, чем его пленник; не менее ясно, что если, угрожая наказанием или иным способом, один препятствует другому переменить место жительства, то и этим он совершает аналогичное нарушение права равной свободы.

Далее, ясно, что если тем или другим путем свобода человека уничтожена или уменьшена не одним человеком, а группою людей, действующих сообща, – если, например, каждый из членов низшего класса встречает отчасти помеху для своей способности движения и перемещения вследствие правил, установленных высшим классом, то каждый из членов этого высшего класса является нарушителем конечного принципа равенства; различие возможно лишь относительно степени нарушения.

§ 290. Мы уже видели, что инстинкт, побуждающий к бегству, а также к желанию убежать, если животное поймано, обнаруживает как у низших существ, так и у человека присутствие того импульса, который в конце концов проявляется как сознательное притязание на свободное движение и перемещение. Но в то время как этот положительный элемент чувства, соответствующего праву, глубоко укоренившийся в нас, проявляется очень рано, – отрицательный элемент, соответствующий налагаемым на нас границам, может достичь сколько-нибудь заметного развития не раньше, чем успеет упрочиться дисциплина, вызываемая общественностью.

Существуют примеры, показывающие, что где не существует правительственного контроля или же где он очень слаб, там сильно выражено молчаливое притязание на беспрепятственное движение, и это независимо от того, свиреп или же кроток характер расы. С одной стороны, можно указать на аборов, до того назойливых, что они не в состоянии жить сообща, и на племя нага, которому так чуждо понятие о власти, что они насмехаются над мыслью иметь какого-либо правителя. С другой стороны, могу привести пример вышеназванных лепча, убегающих, при всей своей кротости, в леса и питающихся кореньями скорее, чем подчиниться обузданию, или же джакунов, высоко ценимых в роли слуг за свои добродетели, но сразу убегающих, если только почувствуют над собою несправедливое применение власти. Отличаясь все вообще сильным чувством личной свободы, эти типы человечества различаются в том отношении, что у воинственных племен это чувство чисто эгоистично, тогда как у мирных оно также альтруистично, т. е. сочетается с уважением к личной свободе других людей.

Начиная с первичных неорганизованных групп или же групп с очень слабой организацией, мы видим, что прогресс к установлению крупных и организованных групп совершается войною. Это подразумевает малое уважение к жизни, а вместе с тем и к свободе; и поэтому в течение процесса образования наций признание притязаний на свободу, а также на жизнь, играет второстепенную роль: чувство постоянно подавляется, а идея становится смутною. Лишь после того как социальное скрепление достигло значительного успеха и общественная организация стала в значительной степени промышленною, лишь когда война перестала быть постоянною, а военный тип общественного строя ослабел – только при этих условиях указанные чувства и идеи стали более резко выраженными.

Здесь нам придется бросить взгляд на некоторые из шагов, посредством которых постепенно устанавливается, как этически, так и легально, притязание на свободу движения и перемещения.

§ 291. Было основательно замечено, что возникновение рабства, в сущности, явилось ограничением людоедства и в этом смысле составило прогресс. Когда военнопленному стали дозволять жить и работать, вместо того чтобы быть сжаренным и съеденным, – основной принцип справедливости более не был абсолютно отрицаем для его личности, так как продолжение его жизни, даже при навязанных ему силою условиях, сделало возможным некоторую поддержку соотношения между поведением и последствием.

Где обращенные в рабство военнопленные и их потомки, получая пищу и кров настолько, насколько это необходимо для пользования ими как рабочим скотом, в то же время в любое время могут быть употреблены в пищу (как было до недавнего времени у фиджийцев), там смягчение людоедства сравнительно ничтожно; но где с рабом обращаются в значительной мере как с членом семьи (а это мы видим у многих нецивилизованных народов), там ограничения его свободы, в сущности, немногим значительнее тех, которым подвергаются дети.

Отметить различные формы ограничения рабства, существовавшие у разных народов в разные времена и при изменении социальных условий, было бы здесь бесполезно для нашей цели, даже если бы это и было выполнимо. Следует упомянуть лишь о таких фактах, которые указывают, каким образом развилось понятие об индивидуальной свободе, как в законе, так и в этике. Мы можем отметить, что у евреев можно было покупать чужеземцев, и они, вместе с детьми, передавались по наследству как имущество; но евреи, продававшие себя своим ли соплеменникам, или живущим среди них чужестранцам, были подвержены рабству ограниченному, как по продолжительности, так и по отношению к суровости: при этом выставлялось то основание, что, как служители Иеговы, они не могли быть отчуждаемы навсегда. Но здесь не существовало ни признания какого-либо зла, причиняемого порабощением, ни соответственного права на свободу. Этот пробел в чувствах и в идеях, ставших в новейшие времена такими господствующими, продолжал существовать и после возникновения христианства в неизменном виде. Христианство не отвергло прямо рабства; по отношению к свободе был дан совет предпочесть ее рабству, но, очевидно, здесь не подразумевалось никакого обязательного притязания каждой особи на беспрепятственную свободу движения и перемещения. То же мы видим у греков, да и у большинства народов на ранних стадиях их развития. В гомерические времена военнопленных обращали в рабство, и их можно было продавать и выкупать, а в течение всего периода греческой цивилизации, при войнах, бывших, в сущности, хроническими, рабство признавалось нормальною стороною социального порядка. Порабощение пленением за долги и по другим причинам признавалось несчастием, но рабовладельцу не ставилось в укор. Стало быть, понятие о свободе как неотчуждаемом праве каждого человека мало проявлялось или вовсе не существовало ни в этике, ни в праве. Оно неизбежно устранялось по отношению к рабам в буквальном смысле этого слова, потому что даже люди, номинально свободные, были, в сущности, рабами государства, так как каждый гражданин принадлежал не самому себе, но своему народу. И стоит заметить, что в наиболее воинственном из греческих государств, а именно в Спарте, не только положение илота было униженнее, чем где-либо, но и сам господин – спаргиат был в большей степени, чем кто-либо, лишен возможности распоряжаться своими движениями по произволу.

Действительно, можно признать вообще следующий факт: в государствах, значительно увеличившихся и усложнившихся, естественно случалось, что рост их, зависевший от нападений и завоеваний, влек за собой порабощение всех элементов внутри общества, а поэтому индивидуальность так сильно подавлялась, что оставляла немногие следы в законе и в обычае.

§ 292. Для иллюстрации того, как возрастает в области морали и в сфере законодательства понятие о человеческой свободе, установившееся теперь у передовых цивилизованных рас, достаточно бросить взгляд на некоторые из главных шагов, которые возможно проследить в нашей (английской) истории.

Одни за другими прибывавшие толпы завоевателей, то покорявших, то изгонявших прежних владельцев земли, населяли страну, и, разумеется, случалось, что между ними бывали рабы – класс несвободных, первоначально военнопленных, время от времени пополнявшийся должниками и преступниками. По мере возрастания населения и сопровождавшего его развития политической организации те люди, которые при первоначальной системе так называемых марок составляли класс свободных людей, постепенно утратили значительную долю своей свободы. Порою это зависело от столкновений внутри групп, причем некоторые из членов стали одерживать верх; но большею частью это происходило во время внешних конфликтов, приводивших к покорению и к установлению власти лордов. Крестьяне стали подвластными владельцам (так называемым танам – thegns), а эти владельцы – высшим. В эпоху Альфреда «признавалось, что ни один человек не может существовать без господина». Этим подразумевается лишение свободы не только для членов самого низкого сословия (рабов, подлежавших купле и продаже), но и для членов всех высших сословий. Несмотря на перемены, последовавшие за (норманнским) завоеванием, ограничение свободы, вытекавшее из присяги на верность, продолжало существовать или даже усилилось, исключая разве частичного упразднения торговли рабами. Вместе с ростом городов в течение XI столетия, при развитии промышленных учреждений, при замене принудительных отношений договорными и развитии «нового морального чувства, относящегося к праву на равную для всех справедливость», явился «переход от чистого рабства к несовершенной свободе». Столетие спустя Великая хартия ограничивает произвол власти и вытекающую отсюда потерю свободы гражданами. Возрастающее влияние промышленных классов обнаружилось в предоставлении свободы путешествий чужеземным купцам. Затем, еще сто лет спустя, когда было уничтожено постепенно ослабевавшее прикрепление раба к земле, вполне свободный рабочий приобрел право беспрепятственного передвижения. Он отчасти утратил это право, когда «черная смерть» произвела такие сильные опустошения в населении; последовавшее отсюда значительное повышение заработной платы побудило к изданию статута, установившего цену труда и прикрепившего рабочего к его приходу. Однако эти задержки, причинив сильное сопротивление, привели к насильственному утверждению равенства не только относительно права передвижения, но и по отношению к другим вещам. Но как мало признавалось тогда правящими классами притязание на свободу, доказывается тем фактом, что когда после покорения восставших крестьян король намекнул на освобождение, то землевладельцы, утверждая, что рабы составляют их имущество, сказали, что «никогда не давали и не дадут согласия на освобождение, хотя бы всем пришлось умереть в один день». Возрастание промышленной деятельности и организации произвело возрастание свободы; точно так же, обратно, двадцать лет воинственной деятельности, известной под названием войн Алой и Белой Розы, разрушили значительную часть приобретенной свободы. Впрочем, не было уничтожено отделение мужика от земли и вытекающая отсюда возможность странствования. В том смутном социальном состоянии, которое явилось последствием разрушения феодализма, эта оторванность крестьянина от земли повлекла за собою промышленную неурядицу, которую пытались устранить, подвергнув снова рабочий класс известному обузданию и частью прикрепив его к месту оседлости без дальнейшей помехи его движениям. Свободу, добытую таким образом, все еще приходилось охранять. Постановления против произвольного заключения в тюрьму, ведущие начало со времен Великой хартии, но часто нарушаемые, были усилены к концу XVII в. актом Habeas Corpus. Исключая незначительных нарушений, причиненных временною паникою, личная свобода в Англии с тех пор оставалась неприкосновенною, а те мелкие ограничения свободы передвижения, которые подразумевались законами, воспрещающими ремесленникам путешествовать в поисках работы, были формально отменены в 1824 г.

Теперь не забудем отметить, что наряду с медленным законодательным установлением начала личной свободы возрастало и соответственное чувство; сверх того, к эгоистическому утверждению свободы под конец присоединилось и альтруистическое. Те перемены, которые в течение многих веков повысили социальный строй от состояния полного рабства низшего сословия и ограничения рабства высших сословий до состояния абсолютной свободы всех, под конец произвели и чувство, и закон, утверждающий эту свободу. И это утверждение касается не только английских граждан, но и чужих, находящихся под охраною английских законов, – начиная с освобождения рабов, вступивших на английскую почву, и оканчивая освобождением всех тех, которые жили в английских колониях. С того времени повсеместное уничтожение рабства и было всегдашнею целью.

§ 293. Кроме людей, полагающих, что цивилизация есть попятное движение, все допустят, стало быть, что индукция подтверждает эту дедукцию, выведенную из основного начала справедливости. Люди, полагающие, что древние общества принадлежали к высшему типу, нежели наши, и что человеческое благополучие там осуществлялось полнее, полагают, что феодальная организация, с ее степенями вассальных отношений, наслоенных над крепостным правом, достигала более значительного итога благополучия, чем существующая в наше время; люди, подобно Карлейлю, вздыхающие по временам аббата Сампсона и восхищающиеся повиновением восточных народов, могут логично утверждать, что возрастание чувства свободы и установление индивидуальной свободы законом вовсе не являются опорою абстрактных выводов настоящей главы. Но люди, полагающие, что наше время лучше, чем то, когда дворяне жили в замках и носили кольчуги, люди, думающие, что oubliettes и застенки были принадлежностями социального состояния, менее желательного, нежели то, когда князья наравне с бедными подлежат общему правосудию, люди, уверенные в том, что режим, вызвавший крестьянские бунты, был хуже того, который характеризуется многочисленными обществами, содействующими народному благосостоянию, – все эти люди должны допустить, что обобщение, выведенное из человеческого опыта в широком смысле слова, согласно с следствием, выведенным выше из формулы справедливости. Но это повеление абсолютной этики должно быть ограничено требованиями относительной этики. Нами был установлен вначале принцип, а именно что сохранение вида или же разновидности его, составляющей общество, является целью, которая должна предшествовать сохранению особи. Отсюда следует, что право на индивидуальную свободу, подобно праву на индивидуальную жизнь, должно подтверждаться, подчиняясь ограничениям, требуемым мерами, необходимыми для национальной безопасности. Посягательство на свободу, которое требуется для сохранения самой свободы, имеет за собою подобие этической гарантии. Подчиняясь только условию, чтобы все способные члены общества одинаково подвергались ограничениям, это посягательство на свободу движения и перемещения, вынуждаемое военной организацией и дисциплиной, является законным – предполагая, во всяком случае, что имеющаяся в виду цель есть оборонительная война, а не наступательная.

XI
Право пользования природною средою

§ 294. Может случиться, что человек не испытывает ни малейшего телесного повреждения от действий своих ближних и ни малейшей помехи в своих движениях, но тем не менее ему препятствуют выполнять деятельности, необходимые для поддержания жизни. Для этого достаточно помехи тем или иным его отношениям к физической среде, от которой зависит его жизнь. Действительно, предполагается, что некоторые из этих природных сил не могут быть изъяты из общего владения. Так, например, мы читаем следующее: «Некоторые вещи по самой природе неспособны к присвоению, так что не могут попасть под чью-либо власть. Римское право придало им название res communes. Их определяли как вещи, никому не принадлежащие в собственность, но находящиеся во всеобщем пользовании. Так, свет, воздух, текучая вода и т. п. приспособлены к всеобщему пользованию в такой мере, что ни одна особь не в состоянии приобрести их в собственность или лишить других возможности пользования» (An Institute of the Law of Scotland. By John Erskine, ed. Macallan, I, 196).

Но хотя свет и воздух не могут быть монополизированы, однако распределение их может быть таково, что один человек отчасти лишит другого возможности пользования, и в такой даже степени, что причинит последнему серьезный вред.

Никакая помеха этого рода невозможна без нарушения закона равной свободы. Если один человек постоянно лишает другого возможности пользоваться равною долею света, то этим совершается нарушение принципа, в силу которого свобода каждого ограничена подобною же свободою всех других; то же справедливо, если является помеха для свободного доступа воздуха.

Под эту общую категорию необходимо, однако, – помощью необычайного расширения смысла нашего определения – включить то, что допускает присвоение, а именно поверхность земного шара. Земная поверхность, образуя часть физической среды, по-видимому, необходимо включается в число тех составных частей среды, на которые должно иметь притязания, основываясь на законе равной свободы. Ни у кого нельзя абсолютно отвергать права на земную поверхность, не сделав неосуществимою деятельность, способную поддерживать жизнь; при отсутствии почвы, на которой можно было бы стоять, человек вовсе ничего не способен делать. Поэтому из закона равной свободы, если его применить строго, по-видимому, вытекает, что поверхность земли не может быть абсолютно присваиваема отдельными лицами, но может только быть в их пользовании – таким способом, который подразумевает, в последней инстанции, что и другие имеют то же право собственности другими словами, собственником является все общество.

Что касается этического и законодательного признания притязаний на пользование другими природными богатствами, нам пришлось бы сказать немногое. Лишь вопрос о земной поверхности требует усиленного внимания. Рассмотрим, однако, эти предметы по порядку.

§ 295. На самых ранних ступенях развития, когда городская жизнь еще не началась, никто не мог серьезно препятствовать другому человеку пользоваться светом. В лагерях дикарей и в деревнях земледельческих племен никто, преследуя свои цели, не имел повода заслонять свет своему соседу. Впрочем, самый характер и расположение построек делали такое насилие почти невозможным. В более поздние времена, когда стали появляться города, стало сомнительным, чтобы люди впредь обращали большое внимание на притязания соседей относительно пользования светом. На тех стадиях социальной эволюции, когда праву на жизнь и свободу придавалось мало значения, такие сравнительно пустячные правонарушения, какие совершались людьми, строившими дома совершенно близко перед другими домами, едва ли могли обратить на себя особое внимание – все равно, считать ли это нравственным или юридическим проступком. Узкие, темные улицы старинных континентальных городов, подобно малым дворам и узким аллеям, характеризующим более старинные части наших английских городов, показывают, что в дни построения этих улиц преграждение солнечного света и неба своему соседу не признавалось обидой. И действительно, можно с основанием утверждать, что признание такой обиды в те времена было бы неосуществимым, так как в окруженных стеною городах тесное скопление домов стало необходимостью.

В новейшие времена, однако, возникло убеждение, что естественное распределение света не должно встречать помех. Закон, воспрещающий строить стены, дома или другие здания известной высоты ближе предписанного расстояния от уже построенных домов, правда, не абсолютно воспрещает заслонять свет соседу; однако он запрещает такое перехватывание света, если оно достигает значительной степени, т. е. старается согласовать сооружение нового дома с притязаниями смежных домовладельцев, насколько это возможно. Другими словами, хотя указанный вывод из закона равной свободы и не высказывается вполне громогласно, он, во всяком случае, пользуется молчаливым прнзнанием.

§ 296. Преграждение доступа света до известной степени подразумевает помеху относительно доступа воздуха: запрещение одного из этих правонарушений подразумевает запретность другого. Однако притязание на пользование воздухом, хотя и признанное английским законом, относящимся к ветряным мельницам, менее определенно установлено, вероятно, потому что преграждение доступа воздуха причиняло лишь незначительное зло. Тем не менее явилось определенное признание права на неиспорченный воздух. Действия человека, уменьшающего доступ воздуха, не причисляются определенным образом к проступкам; но действия, портящие качество воздуха, в новейшие времена признаются проступками, порою подверженными лишь нравственному порицанию, но иногда влекущими за собою и законодательную кару. До некоторой степени все вынуждены портить своим дыханием воздух, вдыхаемый другими находящимися поблизости людьми. Стоит только пройти немного позади курящего, чтобы заметить, как широко распространяются выдыхания из легких каждого человека, и до какой, стало быть, степени люди, особенно в комнатах, вынуждены вдыхать воздух, уже бывший в чужих легких и оттуда периодически вытесняемый. Но так как эта порча воздуха взаимна, то она и не составляет насилия. Насилие является лишь в том случае, если один или несколько портят воздух таким способом, в котором другие не участвуют; например, это часто случается в вагонах, где люди, считающие себя джентльменами, курят в помещениях, предназначенных для некурящих. При этом иногда пользуются номинальным, а не реальным согласием спутников и не думают о неприятности, доставляемой на долгое время тем, которые будут позднее путешествовать в отделениях, пропитанных табачным дымом. Помимо того что люди, правильно об этом судящие, признают такие поступки непристойными, такое курение прямо запрещено железнодорожными правилами и в силу особых постановлений может подлежать денежному штрафу.

Переходя от случаев этого рода к другим, более серьезным, мы должны отметить запрещения, направленные против различного загрязнения воздуха, как, например, когда речь идет о зловонии, распространяемом известными производствами, о вредном дыме и парах, выходящих, например, из труб химических заводов, и вообще о дыме, выходящем из больших труб. Законодательства, воспрещающие подобное заражение воздуха, подразумевают право каждого гражданина на неиспорченный воздух.

Под ту же категорию можно с удобством подвести другой род правонарушений, для которых ареною является окружающая среда. Я говорю о производстве несносных звуков. Бывают и малые, и крупные правонарушения этого рода. Если кто-либо говорит за общим столом в гостинице так громко, что мешает разговору других, или если кто-нибудь во время представления в театре или в концерте упорно рассеивает внимание слушателей разговором, то это подвергается по малой мере порицанию. Такие поступки признаются противными приличиям, т. е. нравственности, так как «хорошие манеры» входят в мораль как составная часть. Но если проступки этого рода совершаются публично и продолжительно, как, например, если кто-либо на улице затеет музыку – особенно режущую слух, или если фабрика производит несносный шум, или если колокола звонят слишком рано, то такого рода насилие признается законом подлежащим каре; признание это, однако, далеко не отличается полнотою, что видно из примера железнодорожных свистков на центральных станциях: здесь без надобности дозволяют тревожить десятки тысяч людей в течение целой ночи, причем порою причиняется серьезный вред больным.

Мы видим, что относительно пользования воздухом принцип ограничения свободы каждого равною свободою всех других хотя не провозглашается во всеуслышанье, однако стал признаваться молчаливо; это признание в весьма широкой степени имеет нравственный характер, а в довольно значительной степени признается также законом.

§ 297. Положение вещей, к которому привела цивилизация, не препятствует легкому усвоению следствий, выведенных выше, но скорее расчищает для них почву. В эпоху, когда людоедство было обычным делом и когда часто приносили людей в жертву богам, утверждение права жизни могло бы встретить ропот; но идеи и обычаи тех времен не оставили таких следов, которые могли бы стоять поперек дороги беспристрастному суждению. Пока рабство и крепостничество были глубоко укоренены в социальном строе, утверждение права на свободу могло встретить сильное противодействие; однако в наше время, по крайней мере у англичан, не существует никакой идеи, чувства или обычая, находящегося в противоречии с тем выводом, что каждый человек свободен относительно употребления своих членов и перемещения, куда ему угодно. То же можно сказать об отношениях к окружающей среде. Такие мелкие преграждения доступа воздуха и света, которые часто происходили от построек в старинных городах, а также та порча воздуха, которую причиняет дым, едва ли значительно препятствуют усвоению общего положения, что люди имеют равные права на пользование средою, в которой все они находятся. Но имеют ли люди равные притязания на пользование остальной частью окружающего – частью, которую трудно назвать средою, – почвою, на которой все стоят и которая питает нас всех своими продуктами? Это положение встречает противодействие со стороны идей и учреждений, доставшихся нам от прошедших времен. Эти идеи и учреждения возникли, когда соображения относительно равенства так же мало касались землевладения, как и владения рабами или крепостными; но они и теперь затрудняют усвоение общего положения. Допустим, что при тех нравственных чувствах, которые произведены нынешним общественным строем, люди находились бы на территории, еще не разделенной на части, принадлежащие отдельным собственникам. Они не колеблясь признали бы равенство притязаний на землю, точно так же, как без колебаний признали бы равенство прав на свет и воздух.

Но теперь, после того как мы имеем факт давнишнего присвоения, продолжительной культуры, многих покупок и продаж, вопрос усложнился и требование абсолютной этики, не согласное с существующим порядком, представляется вполне подлежащим отрицанию. Прежде чем решить вопрос, бросим взгляд на некоторые из старинных форм землевладения.

На ранних стадиях земледельческой культуры земля после быстрого истощения вскоре не стоит дальнейшего владения, что и было отчасти причиною, почему у малоцивилизованных и полуцивилизованных народов отдельные лица вскоре бросали расчищенные ими участки и начинали расчищать новые. Оставив в стороне вопрос о причинах, остановимся только на факте, что в древних стадиях развития частная поземельная собственность неизвестна: лишь право пользования принадлежит земледельцу, тогда как самая земля молчаливо признается собственностью племени. Это мы и теперь видим, например, у жителей Суматры и др.; то же было у наших предков. Члены марки, владея порознь продуктами обработанных участков, не были собственниками самих наделов. Можно, конечно, сказать, что первоначально все они были членами одной и той же семьи, рода или клана и что каждый участок был частной собственностью в том смысле, что принадлежал союзу родственников; однако тот же способ землевладения уцелел и позднее, когда население марки стало включать людей, не состоявших в родстве с другими; таким образом, общинное, а не частное землевладение было установившимся учреждением. Первобытное состояние будет ясно понято, если мы присмотримся к русским, у которых оно лишь отчасти упразднено: «Сельские земли были общим владением всех членов общины, или мира; отдельный член общества был собственником лишь урожая и двора, окружающего его избу. Это первобытное состояние землевладения, существующее в России до сих пор, некогда было общим у всех европейских народов» (Histoire de Russie par A. Rambaud, англ. дерев. Leng’a, I, 45).

Позволю себе добавить несколько выписок из книги Мэккензи Уоллэса «Россия», где описано первобытное и позднейшее состояние. Он указывает, что пока донские казаки были настоящими кочевниками, «земледелие у них было запрещено под угрозою смерти», по-видимому, вследствие помехи, оказываемой охоте и скотоводству. Далее Уоллэс пишет: «Позднее каждый казак, желавший снять урожай, пахал и сеял, где находил удобным, и владел присвоенным участком, пока того желал; когда почва начинала обнаруживать признаки истощения, он бросал участок и пахал в другом месте. Когда число земледельцев увеличилось, часто стали возникать ссоры. Еще худшие бедствия явились, когда по соседству появились ярмарки. В некоторых станицах более богатые семьи захватили чудовищные количества общей земли, пользуясь несколькими упряжками волов или нанимая крестьян соседних деревень, пахавших для них землю; вместо того чтобы бросать участки после двух или трех урожаев, они стали их удерживать. Таким образом вся пахота или по крайней мере ее лучшие части стали фактически, если не по закону, частной собственностью немногих семейств» (Wallace, Russia, II, 86).

Произошло нечто вроде переворота, и Уоллэс так описывает последствия: «Сообразно с требованиями безземельных членов общества присвоенная земля была конфискована общиною, и была введена система периодических переделов… Благодаря этой системе каждый взрослый мужчина обладает участком земли» (Ibid. II, 87).

В степях «участок земли обыкновенно возделывается только три или четыре года подряд. Затем его оставляют, по крайней мере на вдвое большее время, и земледельцы переходят на какую-либо другую часть общинной территории… При таких обстоятельствах принцип частной собственности в стране едва ли может прочно укорениться. Каждое семейство настаивает на владении скорее известным количеством земли, чем участком, и довольствуется правом пользования, тогда как право собственности остается в руках общины» (Ibid. II, 26).

Но в центральных и более подвинувшихся губерниях это древнее обыкновение видоизменилось, хотя существенный характер землевладения не упразднен.

«При трехпольной системе земледельцы не переходят периодически из одной части общинной территории в другую, но постоянно обрабатывают одни и те же поля и вынуждены удобрять свои участки… Хотя трехпольная система применяется уже в течение многих поколений в центральных губерниях, однако общинные начала, с их периодическим переделом земли, все еще остаются неприкосновенными» (Ibid. II, 29).

Эти и многие другие подобные факты ставят вне всякого сомнения тот вывод, что прежде чем прогресс социальной организации изменил отношения отдельных лиц к почве, везде господствовала общинная, а не частная собственность.

Каким образом изменилось это отношение? Как оно могло измениться? Конечно, не путем непринужденного соглашения. Трудно допустить, чтобы все или некоторые члены общины добровольно отказались от своих прав.

Преступление порою причиняло утрату доли, принадлежащей отдельному лицу в общей собственности; но такие насилия оставляли отношение остальных членов общины к земле неизменными. Подобный же результат мог бы произойти по причине задолженности; но долг предполагает кредитора. Едва ли возможно допустить, чтобы в роли кредитора выступала община как целое; задолженность же отдельному члену общины не могла сделать должника способным отдать в уплату что-либо, чем он не владел на правах частной собственности и что не может перейти в такую же собственность другого лица.

Быть может, и в других местах играла роль причина, действовавшая в России, где некоторые лица, возделывавшие более обширные площади, чем другие, накопили богатства, и вытекающую отсюда власть, и избыток земли; но мы видели, что в России это привело к преобразованию и восстановлению первичного состояния; отсюда видно, что процесс скопления земель в немногих руках здесь, а вероятно, и в других местах признавался актом насилия. Очевидно, что главной причиной было прямое или косвенное применение силы; порою действовали внутренние причины, но большею частью внешние. Споры и драки внутри общины приводили к преобладанию; порою это облегчалось владением укрепленными домами; таким образом подготовлялся путь к частной узурпации. У сванетов мы и теперь еще видим, что каждая семья в деревне имеет свою укрепленную башню. Легко понять отсюда, каким образом внутренние раздоры в деревне общины обыкновенно влекли за собой господство отдельных лиц, которое оканчивалось тем, что частные притязания на землю одерживали верх над притязаниями общины. Но внешнее завоевание всюду было главным способом замены общинной собственности частною. Нельзя допустить, чтобы во времена, когда пленников обращали в рабов, а пленниц считали военною добычею, могло существовать большее уважение к раньше существовавшей поземельной собственности. Старинные английские буканьеры, которые, сходя на берег, убивали священников у алтарей, зажигали церкви и избивали народ, искавший там убежища, были бы совершенно непонятными существами, если бы они признавали поземельную собственность за людьми, оставшимися в живых. Датские пираты, в старину подымавшиеся по рекам и сожигавшие целые поселения, убивали мужчин, насиловали женщин, протыкали пиками детей или продавали их на рыночной площади; следовало бы допустить чудесное превращение, если бы они после этого задались вопросом, кому принадлежали занятые ими марки, и допустили права своих жертв на землю. Двумя столетиями позднее непрерывные внутренние войны уже произвели военных правителей, предъявлявших нечто вроде феодальных притязаний над владевшими землею; но затем явились норманнские завоеватели, и право завоевания еще раз уничтожило те роды собственности, которые успели возникнуть. Общинные же права на землевладение еще более были поглощены тем родом частной собственности, который свойствен феодализму. Победа, доставляющая неограниченную власть над покоренными и над их имуществом, влечет за собою, смотря по природе расы, всеобщее упрочение частной собственности, более или менее ограниченной, смотря по требованиям политики. В некоторых случаях, как, например, в Дагомее, является лишь абсолютная монополия короля, относящаяся не только к земле, но и ко всему остальному. В других местах, как, например, в Англии, является верховная собственность короля, признающая подчиненные ей права вельмож и их вассалов, с целой лестницей ступеней, причем низшее право на землю подчиняется высшему, и все это под условием военной службы: верховное право, разумеется, признается за короной.

Как первичное состояние, так и последующие оставили свои следы в существующих поземельных законах. Есть много местных прав, ведущих свое происхождение с того времени, когда «частная собственность на землю, как мы теперь ее понимаем, была нововведением, а потому должна была выдерживать борьбу»⁷.

«Люди, пользующиеся общинными правами, основываются на данных, которые, если бы их удалось проследить назад до конца, гораздо более древни, чем права лорда. Права этого рода принадлежали членам деревенской общины задолго до того времени, когда можно было слышать что-либо о поместьях и о владеющих ими лордах»⁸.

Каждый знает, как немилосердно обращаются еще теперь с правами общинников, когда идет речь о том, чтобы добиться акта, дозволяющего огородить известный участок (т. н. inclosureacts); читатель будет поэтому очень легковерен, если подумает, что в более грубые времена превращение общинных прав в частные совершалось на началах справедливости. Частная собственность, однако, была обыкновенно неполною, так как подвергалась притязаниям более высшего господина, а чрез его посредство и еще более высшего, откуда вытекает, что частная собственность была подчинена главе всего общества.

«Наши старинные уложения не признавали никакой абсолютной частной собственности на землю, исключая собственности короны. Предполагалось, что все земли непосредственно или посредственно были во владении короны, хотя могло и не быть никакой ренты или повинностей и никакой дарственной грамоты от короны»⁹.

Переживание этого понятия о поземельной собственности, как в теории, так и на практике, даже в настоящее время доказывается тем фактом, что из года в год государственная власть присваивает землю для общественных целей после надлежащего удовлетворения прежних обладателей. Можно, правда, возразить, что это притязание государства на верховную поземельную собственность составляет лишь часть его притязаний на верховную собственность в общем смысле слова; при этом можно сослаться на то, что государство присваивает себе право присвоить все что угодно за определенное вознаграждение; однако присвоение земли есть притязание, которое обыкновенно имеет принудительный характер, тогда как притязание на другие предметы чисто номинально и не принудительно. Так, когда идет речь о покупке картин для национального музея, то государство просто выступает конкурентом частных покупателей и может иметь успех или же неуспех.

Остается только подчеркнуть, что политические перемены, медленно заменявшие прежнюю частную власть короны властью народа, тем самым заменили и частные коронные права на землю правами народно-государственными. Если в Англии представительное правление фактически унаследовало прежнюю высшую власть короля, то тем самым оно унаследовало и верховные права собственности на землю. Парламент является лишь представителем общества, поэтому верховное право на землю теперь принадлежит в Англии обществу. Этого не отрицают и сами землевладельцы. Отчет, напечатанный в декабре 1889 г. советом «Лиги, защищающей свободу и собственность» – а в составе этого совета сидят несколько пэров и двое судей, – служит тому доказательством. Высказав, что существенный принцип их организации, «основанный на документальных данных», состоит в недоверии к «бюрократизму, как правительственному, так и муниципальному», совет утверждает затем следующее: «Этот принцип, примененный к поземельному вопросу, ясно указывает на частную собственность, ограниченную государственным верховенством… Земля, конечно, может быть „отчуждаема“ за уплату полного вознаграждения, и на ней может вести хозяйство „народ“, если он того желает».

Здесь в виде единственного довода в пользу удержания существующей системы землевладения приводятся дурные качества требуемой для указанной цели административной системы; но верховные права собственности общества на землю прямо признаются. Итак, на ранних стадиях наряду с свободою каждого человека мы видим совместное владение землею у целой группы людей; но в течение продолжительных периодов той воинственной деятельности, которая сгруппировала маленькие общества в большие, была утрачена индивидуальная свобода и в то же время утратилось участие в поземельной собственности. По мере упадка воинственности и по мере возрастания индустриализма вновь стала приобретаться индивидуальная свобода и вновь приобретено было участие в поземельной собственности – по крайней мере в смысле назначения тех лиц, которые в настоящее время распоряжаются всей землей. Члены общества, чрез посредство своих представителей, пользуются правом отчуждения и пользования землею по своему желанию; отсюда вытекает, что они, если сочтут это уместным, вправе без нарушения справедливости присвоить и всю вообще землю для пользования ею. Но справедливость и обычное право одинаково подразумевают, что нынешние землевладельцы не могут быть лишены своих участков, не получив взамен справедливо определенной ценности. То же относится и к отчуждению всей совокупности земли обществом: оно может быть совершено без нарушения справедливости только путем покупки. Если бы непосредственное применение права собственности было сделано обществом без покупки, то общество взяло бы, вместе с тем, что ему принадлежит, также и гораздо большее количество ему не принадлежащего. Оставим даже в стороне те многочисленные усложнения, которые в течение многих веков необычайно запутали притязания разных лиц; рассмотрим вопрос теоретически, приведя его к простейшему выражению. И в этом случае нам придется допустить, что все, чего вправе требовать общество, – это поверхности страны в ее первичном необработанном состоянии. На всю ту ценность, которая придается земле расчисткою, вспашкою, продолжительною культурою, огораживаньем, орошением, проведением дорог, сооружением ферм и т. д. – а это составляет почти всю ценность земли, – общество не имеет никакого права. Эта ценность была придана либо личным трудом, либо трудом, за который было уплачено, либо трудом предков; или же, наконец, ценность, приданная земле такими способами, была куплена посредством денег, законно заработанных. Вся эта искусственно приданная ценность досталась нынешним собственникам и без чудовищного грабежа не может быть у них отнята. Если многочисленные сделки, приведшие к существующему землевладению, сопровождались массой насилий и обманов, то все же это пустяки по сравнению с тем насилием и обманом, в котором было бы повинно общество, если бы оно отняло без вознаграждения всю ту искусственную ценность, которая была придана земле трудом почти двух тысячелетий.

§ 298. Возвратимся к общей теме этой главы, к правам на пользование природными дарами. Здесь главным образом отметим, каким путем эти права постепенно приобрели законодательную санкцию, по мере того как общества повышались, переходя от низших типов к высшим.

В начале главы мы видели, что в новейшие времена возникли законодательные утверждения равенства прав людей на пользование светом и воздухом. Никакие формы социальной организации или классовых интересов, впрочем, заметно не препятствовали признанию этих выводов, вытекающих из закона равной свободы. И мы только что видели, что если не громогласно и не сознательным образом, то хотя молчаливо, в наши дни признавались равные права всех избирателей на верховную собственность относительно всей населенной территории; права эти, хотя и в скрытой форме, утверждаются каждым парламентским актом, отчуждающим землю. Хотя это право на пользование землею, которым обладает каждый гражданин, встречает помеху в установленных порядках в такой степени, что на деле упраздняется, однако существование его, как справедливого притязания, не может быть отрицаемо без того, чтобы не утверждать, что экспроприация посредством государственного декрета несправедлива. Право нынешних землевладельцев может быть справедливым образом устранено лишь в том случае, если существует предшествующее ему право общества, взятого в целом; а это предшествующее право общества состоит из суммы индивидуальных прав его членов.

Примечание. Различные соображения, относящиеся к этому злополучному вопросу о поземельной собственности, заняли бы здесь слишком много места, а поэтому я включил их в приложение В.

XII
Право собственности

§ 299. Все материальные объекты, которые только могут быть предметом собственности, тем или иным способом добываются из земли. Отсюда следует, что право собственности прежде всего зависит от права пользования землею. Когда не было еще искусственных продуктов, и произведения природы были поэтому единственными вещами, доступными присвоению, то эта связь была очевидно необходимою. В нашем развитом общественном строе есть множество имуществ (начиная с домов, мебели, платьев, предметов искусства и кончая банковыми билетами, железнодорожными акциями, закладными, правительственными облигациями и т. д.), не имеющих очевидного отношения к пользованию землею. Однако необходимо только припомнить, что эти предметы являются лишь продуктами труда либо заместителями таких продуктов; но труд обеспечивается пищей, а пища добывается из почвы; таким образом, связь с землей, хотя отдаленная и запутанная, существует во всяком случае. Отсюда вытекает, что полное этическое оправдание права собственности затрудняется теми же мотивами, которые играют роль при этическом оправдании права пользования землею.

Оправдание, которое пытался дать Локк, неудовлетворительно. Локк говорит: «Хотя земля и все низшие существа составляют общее достояние всех людей, однако каждый человек собственник своей личности». Отсюда он заключает, что «труд его тела и работа его рук» принадлежат ему; затем Локк продолжает: «Все, что человек удаляет от состояния, которое природа устроила и оставила таким, – все это потребовало вмешательства его труда, ко всему этому человек присоединил нечто свое, а поэтому сделал это своею собственностью». Но ведь можно было бы ответить Локку следующим образом. Согласно с его посылками, «земля и все низшие существа» «принадлежат всем людям»; стало быть, надо получить согласие всех людей, прежде чем мы получим право «удалить какой-либо предмет из того общественного состояния, в которое он был поставлен природой». Спорный вопрос состоит в том, приобрел ли человек посредством затраты труда на удаление предмета из естественного состояния право, превышающее предшествующие права всех других людей, взятых в совокупности. Возникающее таким образом затруднение может, однако, быть устранено. Есть три способа, посредством которых в диком, в полуцивилизованном и в цивилизованном состоянии разные права собственности могут быть установлены при должном соблюдении одинаковых прав всех других людей.

Представим себе племя, занимающее область, где оно собирает или ловит разные произведения природы. Между этими жителями может явиться если не явное, то молчаливое соглашение насчет того, что, располагая одинаковыми средствами воспользоваться такими продуктами, все они должны пассивно соглашаться на присвоение, совершенное кем-либо одним. Между членами охотничьих племен существует такое соглашение. Поучительно, однако, наблюдать, что некоторые из них, если не в теории, то на практике подтверждают указанное выше ограничение. Действительно, обычай вызывает со стороны других членов племени некоторое притязание на дичь, убитую одним из членов племени: очевидно, этим подразумевается убеждение, что добыча отчасти принадлежала им, перед тем как была убита. Скулькрафт говорит нам о команчах: «Они не признают определенных прав на мое и твое, исключая личного имущества. Занимаемую ими территорию и пасущуюся на ней дичь они считают общей собственностью всего племени: дичь присваивается лишь поимкой… Убивший дичь удерживает шкуру, а мясо разделяется, смотря по потребностям партии охотников, всегда без всяких споров, и каждый делится пищею со всяким членом племени».

Подобного же рода обычаи и понятия мы находим у племени чиппевеев. По словам Скулькрафта, «если дичь загнана внутрь изгороди партией охотников, то ее делят между всеми участвовавшими в преследовании. Если же она попала в принадлежащую кому-либо западню, то признается частной собственностью; тем не менее любой охотник, потерпевший неудачу в поисках за дичью, вправе взять таким образом пойманного оленя, оставив голову, шкуру и хребет собственнику западни».

Для оценки почти справедливого (quasi-equitable) принципа, если не вполне отчетливо, то смутно признаваемого здесь правом, представим себе кого-либо, кто является совместным арендатором рыбной ловли, или кому, вместе с другими гостями, дозволено ловить рыбу; ему, конечно, неприятно, если другой арендатор или гость станет неправильно пользоваться ловлей. Чувство это было бы еще сильнее, если бы присваивалась ненадлежащая доля пищи вместо ненадлежащей доли участия в спорте.

Переходя от охотничьего состояния к полуоседлому, мы встречаем обычаи, подразумевающие те же общие принципы. Занятая площадь, вместо того чтобы быть для всех одинаково пригодною в деле собирания пищи, доставленной ею самопроизвольно, становится одинаково годною для всех в деле произращения пищи. Продукты труда в этом последнем случае, подобно добыче труда в первом случае, являются собственностью того, кто затрачивает труд. Согласие племени на то, чтобы кто-либо был собственником пищи, произращенной на участке, кем-либо присвоенном, подразумевается однородными присвоениями, точно так же сделанными всеми другими. Как было сказано в последней главе относительно наделов у русских общинников, возникающее таким образом неопределенное соглашение, наконец, становится определенным. Является раздел земли на равные участки; каждый надел обрабатывается тем, кому он достался, и за владельцем признается право собственности на продукты его участка. Подобного же рода соглашение существовало у ирландцев времен Генриха II и позднее. «Земля, принадлежащая племени, разделялась между его членами, но переделялась вновь через несколько лет». Этим подразумевается, что, по общему соглашению, полученное одним лицом посредством своего труда с участка земли при соблюдении данных условий было его исключительной собственностью. Итак, в этом случае, как и в первом, право собственности возникает сообразуясь с законом равной свободы.

Нельзя сказать, чтобы возникающая таким образом собственность была следствием настоящего договора между каждым членом общины и общиною как целым. Однако здесь есть нечто вроде воображаемого договора¹⁰; и такой воображаемый договор может превратиться в действительный, если одна часть общины посвятит себя другим занятиям, тогда как остальные будут по-прежнему возделывать землю. В этом случае доля продукта будет по соглашению выдаваться тем, которые перестали вести хозяйство, за пользование их земельными участками.

Мы не имеем доказательства, чтобы когда-либо возникало такое отношение между владельцами и общиной и чтобы последствием этого было подтверждение права собственности общины на продукты, остающиеся после уплаты доли, равносильной ренте. Но это зависит от того, что первоначальное общинное право собственности обыкновенно узурпировалось внутренними или же внешними насильниками, и рента, если не в виде продукта, то в виде труда или воинской службы, обыкновенно выплачивалась узурпатору. Но при таком положении дел справедливые права собственности, как и всякие другие права, попираются. Однако именно из таких узурпаций феодальной эпохи, как мы видели, возникали тогдашние государственные земли и ленные права; а из этих государственных прав может вновь возникнуть теоретически справедливое право собственности. В Китае, где «вся земля отдается прямо от короны за уплату годичной подати» «с присоединением личной службы государству», законное право собственности на продукты, остающиеся после уплаты ренты обществу, может быть утверждаемо лишь при предположении, что император представляет собою общество. В Индии, где правительство является верховным собственником земли и где до образования системы земиндаров государство было непосредственным получателем ренты, происхождение права собственности из договора между личностью и обществом может быть утверждаемо лишь с еще большей натяжкой. Да и в Англии (где теория, гласящая, что всякий землевладелец есть арендатор коронной земли, почти только и остается теорией) нет лучших условий для удовлетворения этическим требованиям. Лишь местами, где государственная собственность имеет не потенциальный, а действительный характер и короне уплачивается обыкновенная рента (причем казна в таком случае должна быть отожествляема с обществом), – лишь в таких странах установился тот род пользования землею, который придает теоретически прочное основание праву частной собственности.

Допуская, однако, что установление с этической точки зрения полного права собственности встречает трудности, вроде тех, которые препятствуют этически обыкновенному праву на пользование землею, мы тем не менее видим из обзора фактов, доставляемых существующими теперь первобытными обществами, а также древнейшею историей цивилизованных обществ, что право собственности первичным образом может быть выведено из закона равной свободы. Эта становится невозможным лишь в том случае, если были пренебрежены другие следствия, вытекающие из того же закона равной свободы.

§ 300. Вывод этот, рано признанный обычаем и впоследствии формулированный законодателями, должен все более и более разрабатываться и усиливаться по мере развития общества.

Первоначально право собственности рассматривалось как притязание со стороны труда, без насилия другим лицам. Это доказывается тем фактом, что у грубейших народов, у которых хотя в малейшей степени развилось понятие о собственности, существует собственность на оружия, утварь, одежду и украшения – предметы такого рода, что ценность, приданная им трудом, представляет весьма значительную пропорцию по сравнению с ценностью сырого материала. Если к таким предметам мы присоединим хижины, обыкновенно сооружаемые с помощью товарищей, пользующихся взаимною помощью, то окажется, что мы назвали почти все вещи, у которых ценность, придаваемая усилием, велика по сравнению с внутренней присущей им (inherent) ценностью. Действительно, внутренняя ценность собранной или пойманной пищи более очевидна, нежели ценность усилия, затраченного на добывание ее. А это, без сомнения, и является причиною, почему в самых грубых обществах право собственности более определенно по отношению к личному убранству и орудиям, нежели по отношению к другим вещам.

Доказательством того, что признание права собственности есть первоначально признание соотношения между усилием и выгодою, служит, на более поздней стадии, режим патриархальной группы и домашней общины. Действительно, как указывает сэр Генри Мэн, глава группы был сначала номинальным собственником всех ее имуществ; однако фактически он был лишь доверенным лицом, и каждый из членов группы, принося свою долю участия в совместных трудах, пользовался своею долею и относительно продуктов. Этот порядок, полусоциалистический внутри группы, но состязательный вне ее, не придает определенного выражения праву индивидуальной собственности, однако молчаливо утверждает, что труд должен приносить работающему нечто равноценное в виде продукта. Это молчаливое утверждение переходит в открытое в тех случаях, когда члены группы приобретают собственность помощью труда, затрачиваемого ими независимо от трудов остальных.

Здесь было бы и неуместным, и излишним проследить развитие права собственности, насколько это право было установлено правителями и находилось под управлением его агентов; при этом следовало бы начать с запрещения кражи в еврейских заповедях и довести до новейших дней, когда собственность всякого рода была легально формулирована с многочисленными подробностями и большой точностью. Для настоящих целей достаточно отметить, что подразумеваемый здесь принцип справедливости – быть может, сначала усматриваемый яснее, чем какой-либо иной, – по мере «социального прогресса приобрел более значительную определенность как относительно признания, так и по более широкому применению и большей принудительности». Таким образом, теперь нарушение права собственности посредством недозволенного присвоения корня репы или нескольких ветвей хвороста стало проступком, подлежащим наказанию; право собственности установилось на песню, на узор, на фабричное клеймо.

§ 301. Многие в наше время полагают, что справедливость и моральный принцип требуют переступать границы этого права. Они считают несправедливым, чтобы каждый человек пользовался выгодами, пропорциональными его усилиям; они отвергают, чтобы человек мог по справедливости обладать всем, что произвел его труд, предоставляя менее способным обладать тем, что произведено их трудами.

Выражая это учение в его кратчайшей форме, его можно формулировать таким образом: «Пусть неодинаковые роды или количества работы доставляют равные доли продукта; пусть произойдет равный раздел неравным образом заработанного)».

Очевидно, что коммунизм подразумевает нарушение справедливости, как мы ее определили в предыдущих главах. Когда мы утверждаем, что свобода каждого ограничена лишь такою же свободою всех, то этим самым утверждаем, что каждый может свободно удерживать в свою пользу все те выгоды и источники выгод, которые добывает, не нарушая сферы деятельности соседей. Итак, если кто-либо, помощью превосходства силы, ума или прилежания, приобретает более, чем другие лица, и делает это, нимало не вторгаясь в чужие сферы, то закон равной свободы предоставляет ему исключительное обладание всеми подобными экстренными выгодами или источниками выгод. Да и другие лица не могут отнять их у него, не потребовав для себя более значительной свободы действия, чем сколько он требует, и таким отнятием нарушают тот же закон.

В прежние времена устраивали так, что немногие высшие пользовались выгодами на счет многих низших. Теперь предлагают ввести порядок, при котором многие низшие должны были бы воспользоваться выгодами на счет немногих высших. Старинная социальная система была принята людьми, признававшими ее справедливою; новая признается справедливою людьми, ее предлагающими. По их мнению, такое распределение без всякого сомнения следует считать справедливым, а поэтому его можно по справедливости установить силою; применение силы, если не открыто, то молча, подразумевается такими планами. Насколько человеческая природа известна из прошлого и из настоящего, тот, кто обладает превосходством физической или умственной силы или большим прилежанием в работе и кто вследствие этого зарабатывает более других, не согласится добровольно отдать избытки другим. Там и сям найдется человек, готовый сделать это, но такие люди далеко отличаются от среднего человека. Средний человек из числа высших не захочет добровольно отдать другим избыток выгод, добываемых им в силу превосходства; стало быть, все такие планы подразумевают, что он будет принужден поступить так и что сила, принуждающая его, заслуживает оправдания. Обе стороны согласны в том, что многочисленные низшие физически способны принудить к этому немногих высших; но коммунисты идут далее, допуская, что требуемое насилие со стороны большинства худших над меньшинством лучших было бы актом справедливости.

После того что было сказано в первых главах этой части, едва ли стоит подчеркивать, что система, установленная в коммунистическом учении, повлекла бы за собою вырождение граждан и гибель общества, образованного из таких граждан. Устранение той естественной дисциплины, посредством которой каждая порода существ остается приспособленною к деятельностям, требуемым жизненными условиями, неизбежно повлечет за собою негодность для жизни, а стало быть, приведет к быстрому или медленному исчезновению.

§ 302. Итак, абсолютная этика утверждает, таким образом, право собственности; нарушение же этого права, вроде того, какое подразумевается проектами коммунистов, не гарантируется тою относительною этикою, которая принимает во внимание временные нужды. Однако относительная этика требует таких ограничений права собственности, которыми по необходимости покрывается стоимость охраны, как национальной, так и индивидуальной.

В самом начале книги нами была признана та истина, что сохранение вида или же той его разновидности, которая образует данную нацию, является целью, которая должна предшествовать индивидуальному сохранению. Истина эта уже была подчеркнута при оправдании того пожертвования правом жизни, которое подразумевается возможностью погибели во время оборонительной войны. Она оправдывает и то пожертвование правом свободы, которое требуется в тех же случаях военною службою и подчинением. Здесь также надо указать на законность присвоения тех частей имущества и заработков частных лиц, которые могут потребоваться для надлежащего сопротивления врагам. Но в то время как оборонительная война доставляет почти этическое оправдание всякого нарушения прав собственности, какое понадобится для ее целей, ничего подобного нельзя привести в оправдание, когда речь идет о наступательной войне.

Не менее очевидно, что право собственности законным образом подвергается еще одному дальнейшему ограничению. Собственность приходится нарушать для поддержки тех общественных управлений, которые служат, в свою очередь, для принудительной поддержки права собственности и всех других прав. В обществе, целиком составленном из людей, должным образом уважающих взаимные притязания, никакие подобные частные вторжения в право чужой собственности не были бы возможны; но в существующих обществах и в таких, которые, по-видимому, будут еще существовать в течение долгого времени, наибольшее приближение к выполнению закона равной свободы достигается в том случае, когда разные вторичные права жертвуются в степени, необходимой для сохранения всех остальных. Итак, относительная этика гарантирует такое равномерно распределенное податное обложение, какое необходимо для поддержания порядка и безопасности.

XIII
Право невещественной собственности

§ 303. Даже собака, вступающая в драку не только за найденную кость, но и за сюртук или иной предмет, оставленный ей хозяином на попечение, способна признать право собственности на видимый, осязаемый предмет; отсюда ясно, что для понимания права на материальную собственность требуется лишь ничтожная доля ума. Гораздо бо́льшая понятливость требуется там, где собственность невидима и неосязаема. Требуется творческое воображение для того, чтобы понять существование продукта мыслительной способности; еще более высокое творческое воображение необходимо для того, чтобы понять, что продукт умственного труда точно с таким же основанием может признаваться собственностью, как и продукт ручного труда. Будем ли мы рассматривать положительный или отрицательный элемент права, в обоих случаях можно доказать, что оба рода труда стоят на равной ноге. Вспомним, что справедливость, с положительной точки зрения, состоит в том, что каждое лицо получает выгоды и невыгоды, зависящие от его собственной природы и вытекающего из нее поведения. Отсюда ясно, что если какое-либо лицо достигает какого-либо результата помощью умственного труда, оно должно пользоваться всеми благами, естественно вытекающими из этого результата. Справедливость, как мы ее определили, требует, чтобы связь между поведением и последствием в этом случае испытала не более значительные помехи, чем во всяком другом. Притязание на предвиденное благо имеет полную силу.

Не менее очевидно, что отрицательный элемент справедливости, удерживающий у общественных существ деятельность каждой из них в пределах, определенных сходными деятельностями всех остальных, воспрещает присвоение произведений чужой умственной деятельности или, точнее, воспрещает пользование без согласия произведшего, если это пользование такого рода, что изобретатель хотел извлечь из него выгоду от других лиц. Пусть, например, А издал какое-либо умственное произведение; если В, С, D станут пользоваться этим без согласия А, то тем самым нарушают закон равной свободы; действительно, они в отдельности воспользовались выгодой, воспользовались продуктом умственного труда А, не доставив А удобного случая извлечь выгоду от пользования какими-либо равноценными продуктами, вещественными или умственными, их собственного труда. Если на это ответят, что умственное произведение А не отнимается у него другими лицами, которые только пользуются этим плодом его труда, то обратно можно сказать, что для произведений ума, как и для материальных вещей, пользование другими лицами может составлять имеющийся в виду источник выгод. Кто строит дом или нанимает его или кто делает экипаж, затем нанимаемый путешественником, считается обманутым людьми, занимающими дом или нанимающими коляску без уплаты за нее. Он произвел нечто не для собственного, а для чужого употребления и не получает взамен той ожидаемой выгоды, ради которой построил или сделал что-либо. Даже если не было заключено определенного соглашения насчет уплаты ренты или наемной платы, все допускают, что собственник потерпел ущерб. Подобным же образом, хотя тот, кто создал какое-либо произведение ума, не лишается его вследствие пользования другими лицами, однако даже при отсутствии между ними определенного соглашения он оказывается обманутым, если другие пользуются его трудом, не доставляя ему выгод, ради которых он работал.

Есть два рода умственных произведений, от пользования которыми со стороны других лиц авторы этих произведений ожидают выгоды: во-первых, произведения литературные, музыкальные, скульптурные и т. п., во-вторых, изобретения механические или иные. Рассмотрим их порознь.

§ 304. Человек может читать, слушать, наблюдать сколько угодно, не уменьшая свободы подобных же действий других лиц. Знание, приобретенное таким образом, может быть переработано, переорганизовано, и из него может быть получено новое знание без нарушения прав ближних. Удерживает ли он добытые таким образом выводы для себя, будут ли это выводы, ценные для практического руководства, или же мысли, имеющие эстетическое значение, никто не вправе сказать, что он переступает границы индивидуальной свободы; и даже если он их не хранит про себя, но решается на опубликование, то может, не нарушая ничьих прав, поставить свои условия. Другие вправе принять их или отвергнуть, и если отвергнут, то их прежнее положение ничуть не изменится. Но если другие пренебрегут его условиями, то положение меняется. Он продал им экземпляры книги, сам или через посредника, подразумевая, что за такую-то сумму он предоставляет им, вместо печатной бумаги, право чтения или право ссужать других для чтения, но не право воспроизведения книги; поэтому каждый, перепечатывающий книгу, нарушает условие и совершает насилие. В обмен за уплаченные деньги он пользуется выгодою далеко важнейшею, нежели та, которая предполагалась за деньги.

Странным образом, существуют интеллигентные люди, уверяющие, что как только книга издана, она становится общественным достоянием; из принципа свободы торговли будто бы вытекает, что каждый вправе перепечатать книгу и продавать экземпляры в свою пользу. Они утверждают, что литературная собственность – монополия и ее нельзя считать одной из форм частного права. Но если нарушение права литературной собственности не нарушает ничьих прав, то каким образом взятая вещь может обладать ценностью? А если она не обладает никакой ценностью, то взявший ее не будет в худшем положении, если ему воспрепятствуют взять. Если же он от этого теряет, то ясно, что она приобрела некоторую ценность. А так как это нечто, обладающее ценностью, не есть продукт природы, то получение его должно произойти на счет кого-либо, кто произвел эту ценность искусственно. Как я сказал, несколько лет тому назад: «Члены комиссии о литературной собственности и выслушанные ими эксперты имели намерение если не совсем упразднить право литературной собственности, то, во всяком случае, ограничить его таким образом, что это было бы близко к его упразднению, и эти лица действовали так во имя предполагаемых интересов свободы торговли и пытались дискредитировать авторское право, как оно теперь признается, называя его монополией. В политико-экономическом смысле слова монополия есть учреждение, при котором одно лицо или группа лиц получают по закону право исключительного пользования известными естественными продуктами, деятельностями или удобствами, которые при отсутствии такого закона были бы доступны всем. Противником монополии является тот, кто, не требуя ничего от монополиста в смысле прямой или косвенной помощи, требует лишь того, чтобы ему самому было предоставлено пользоваться этими естественными продуктами, силами или удобствами. Он желает вести дело, которое не ставит его даже самым отдаленным образом в зависимость от монополиста, но которое он может вести так же или даже лучше при отсутствии монополиста и при отсутствии всего, сделанного этим последним. Обратимся теперь к торговле литературными произведениями и спросим, в каком положении находится так называемый фритредер и так называемый монополист? Разве так называемый монополист, т. е. автор, воспрещает так называемому фритредеру, т. е. учинителю контрафакции, пользоваться любыми приспособлениями или процессами, интеллектуальными или механическими, посредством которых производятся книги? Нет. Все это остается общедоступным. Желает ли так называемый фритредер просто воспользоваться этими общедоступными удобствами независимо, точно так же, как мог бы сделать, если бы так называемого монополиста и его трудов не существовало? Нет. Он желает быть зависимым, желает приобретать выгоды, которых не мог бы иметь, если бы так наз. монополист и его труды отсутствовали. Вместо жалоб настоящего фритредера на то, что монополист является для него камнем преткновения, ложный фритредер жалуется на то, что не может утилизировать некоторые средства, созданные трудом человека, которого он называет монополистом. Истинный фритредер желает только пользоваться естественными удобствами и жалуется на искусственные помехи. Ложный фритредер, не довольствуясь естественными удобствами, жалуется на то, что не может без покупки воспользоваться искусственным содействием. Некоторые противники права литературной собственности выразили перед комиссией изумление по поводу того, почему авторы до такой степени ослеплены эгоистичными интересами, что не усматривают в защите своих притязаний защиты монополии. Но авторы могли бы основательно выразить свое изумление по тому поводу, что профессиональные истолкователи политико-экономических доктрин смешивают случай, когда человек желает промышлять таким образом, как если бы другого известного человека вовсе не существовало, с тем случаем, когда человек стремится промышлять способом, невозможным для него при допущении отсутствия известного другого лица. Весь довод противников права литературной собственности основан на смешении двух радикально противоположных вещей, и с установлением надлежащего различия этот довод уничтожается» (Edinb. Rev. Oct. 1878, pp. 329-3).

Итак, рассматривая право литературной собственности как вывод из основного начала справедливости, едва ли можно отвергать это право хотя бы с тенью основания.

§ 305. Сначала обычаи, а затем законы признавали права авторов умственных произведений. Первоначально авторы «вознаграждались приношениями слушателей или же меценатством тех вельмож, в чьих домах они читали свои произведения», причем тот, кто уклонялся от вознаграждения, признавался поступающим дурно или даже бесчестно. В позднейшую эпоху римской истории авторское право до того установилось, что приобрело коммерческую ценность. Копингер указывает, что многие древние авторы продавали свои произведения, так, например, Теренций продал свои комедии Eunuchus и Несуra, а Статий свою Agave. Этим подразумевается, что если не по закону, то на деле переписчики приобретали исключительное право пользования манускриптами. У нас, в Англии, справедливые притязания авторов были утверждены законом в последние два столетия. Акт Карла II запретил печатание какого-либо труда без согласия автора, и право литературной собственности настолько установилось, что стало предметом покупки и продажи. В 1774 г. было решено, что обычное право предоставляет автору или его уполномоченному исключительное право издания на вечные времена; но этот период был сокращен одним предшествующим статутом до известного срока. Принцип этот был затем распространен на другие формы умственных произведений. Как указано в статье Робертсона, разного рода произведения искусства подвергались тем же узаконениям посредством актов: 8 – Георга II, глава 13, 7 – Георга III, глава 38, и 38 – Георга III, глава 71 (модели и формы); драматические произведения – см. акты 3 и 4 Вильгельма IV, гл. 15; лекции 5 и 6 Вильгельма IV, гл. 65: музыкальные произведения – 5 и 6 Виктории, гл. 45; литографические произведения 15 и 16 Виктории, гл. 12 и рисунки в 1862 г.

Законодатели, а также те, которые рассматривали вопрос с этической точки зрения, не легко могли решить задачу о надлежащем сроке действия литературного права. Должно ли это право быть неограниченным для автора и его потомков, или быть пожизненным, затем еще продолжаться несколько лет или же быть только пожизненным? Нет очевидной причины, почему собственность этого рода не подлежала бы общим законам владения и завещания наравне со всякой другой собственностью. Если скажут, что язык, знания и другие произведения прошлой культуры, составляя предмет пользования автора или артиста, принадлежат обществу как целому, то ответ будет тот, что эти умственные продукты цивилизации доступны всем и что автор или артист, пользуясь ими, не уменьшал для других возможности такого же пользования.

Не отнимая ничего от общего запаса, он просто соединил с некоторыми составными частями этого общего достояния нечто, исключительно ему одному принадлежащее – свои мысли, выводы, чувства, техническое искусство: вещи, принадлежащие ему с большим основанием, нежели любые видимые и ощутимые вещи – их обладателям, так как все эти последние содержат сырой материал, который был изъят из возможного пользования других лиц. Так что в сущности произведение умственного труда может быть рассматриваемо как собственность в более полном смысле слова, нежели продукт телесного труда, так как то, что составляет ценность этого труда, исключительно создано работающим. А если так, то нет никакого основания, почему бы продолжительность владения в этом случае не могла быть по крайней мере такою же значительною, как и в других случаях.

1.Постоянный мир существует в редких местах; но где он существует, там чувство справедливости необыкновенно сильно и впечатлительно. Я рад новому поводу для того, чтобы указать, что среди так называемых нецивилизованных людей есть некоторые, отличающиеся полным отсутствием воинственной деятельности и в то же время могущие своими характерами пристыдить народы, называемые цивилизованными. В моем сочинении «Политические учреждения», §§ 437 и 574 я привел восемь примеров этой связи между фактами, заимствованными из описания племен разных типов.

2.Происхождение идеи простых пределов для простых деятельностей обнаруживается у смышленых животных и служит для освещения процесса в случае более сложных действий и менее ясных пределов. Укажу на собак в Константинополе, у которых если не между особями, то между группами существует молчаливое заявление притязаний и кары за нарушение их. Этот общеизвестный факт недавно был поразительным образом подтвержден в сочинении майора Джонсона (E. C. Johnson, On the Track of the Crescent). Он пишет (стр. 58–59): «Однажды вечером я гулял (в Константинополе) с одним английским жандармским офицером, как вдруг подбежала собака-самка и лизнула его руку… Она следовала за нами немного, но вдруг остановилась среди улицы. Она махала хвостом и тоскливо глядела нам вслед, но не двигалась с места, хотя мы звали ее. Несколько дней спустя… та же собака узнала меня… и следовала за мною до границы своей области».

3.На другой странице находится типичный пример сократовского рассуждения. Признается справедливым, чтобы люди «не брали чужого и не были лишаемы своего собственного». Отсюда выводится, что справедливость состоит в «обладании своим и в делании своего собственного дела»; а далее следует вывод, что несправедливо, чтобы один человек брал на себя занятие другого и «пробивался» из одного класса в другой. Итак, здесь, только потому что собственное имущество и собственное занятие человека называются его собственным уделом, т. е. одним общим именем, к обоим применяется одинаковый вывод. Здесь вмешиваются в рассуждение два заблуждения: первое – что человек будто бы может быть «собственником» ремесла или профессии таким же образом, как и собственником платья; второе – что так как человека нельзя лишишь платья, стало быть, нельзя лишить ремесла, а потому надо ограничить его занятия только этим делом. Диалоги Платона постоянно пестрят погрешностями этого рода, причиняемыми смешением слов с вещами: единство имени смешивается с единством природы.

4.«Основания социологии», §§ 226–227, «Политические учреждения», §§ 573–574 и 559.

5.Есть люди, не только уклоняющиеся допустить необходимость каких-либо истин, но отвергающие и самую необходимость. Очевидно, они не сознают того факта, что в рассуждении каждый шаг от посылок к выводу не имеет никакого иного основания, исключая восприятия необходимой зависимости. Стало быть, отвергать необходимость значит отвергать значение каждого довода, включая и тот, который имеет целью доказать отсутствие необходимости! Недавно я прочитал заметку о странном воскрешении одного учения, считавшегося давно погибшим. Бесспорно, факт замечательный, если только он истинный. Мне известна лишь одна, еще более замечательная вещь, а именно что никакая система мышления не прогуливается в самом бодром настроении духа после самоубийства!

6.Один адвокат, много занимавшийся вопросом об эволюции права, подтвердил положения предшествующих и последующих глав как для старинных, так и для нынешних законов и присоединил к предыдущему параграфу следующее замечание: «Недавнее дело в Клайтеро о похищении жены, установившее, что муж не вправе насильственно удерживать свою жену, представляет любопытный пример этого учения. В данном случае право замужней женщины на физическую свободу было только что установлено апелляционным судом, и это против мнения двух весьма знающих судей первой инстанции, полагавших, что старинный закон гласил иное. Судебное наказание учителей начальных школ за применение к мальчикам розги представляет другой пример возрастания этого чувства, видоизменяющего закон под видом выполнения его».

7.Fred. Pollock, The Land Laws, p. 2.

8.Ibid, р. 6.

9.Pollock, ibid, 12.

10.В подлиннике сказано «потенциального договора», т. е. существующего в возможности. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.