Kitobni o'qish: «Душевный муравейник»

Часть 1: Людское

Ведавший

Я видел жизнь, но жить не научился.

Чтоб в этот день исчезнуть навсегда,

Все время я готовился, учился…

Но в жизнь я верил до конца

И сердце искренне гореть умело,

Но раз и навсегда оно истлело.

Не подливайте в пепел масла…

Души искра моей погасла.

Я видел смех, но юмора не понял.

К чему смеяться, а не рассуждать.

Я сам, свое же время отнял,

Но так и не смог я смех понять.

Задашь вопрос о вечной жизни?

Спросишь о тайне мудрости всея?

Но никогда не спросишь ты о верности отчизне.

На блага личные косея.

И никогда не пожелаешь знать,

Как нам лучом добра сиять.

Не озаришь своим умом вопрос:

Когда людей настигнет он.

Тот хаос, чьим видом, я давно польщен

Ушедшая эпоха чести

Долой стяжательную честь.

В нашем веку она не чтима.

Пора обречь в себе ту месть,

Которой хватит на защиту имя.

Помощь примут, прельстят

И в спину нож вонзят.

Тогда зачем мне тратить время,

На честь, забытую людьми?

Им лишь бумагами увековечить

Своё непостоянство слова.

Чтобы сдержать его

Себя рабами обязуют.

Пожал я руку эгоизму.

Раньше не стал бы,

Но теперь приму свою отчизну.

И век другой и мы иные.

Своё дыханье тратить понапрасну,

С шансом того, что перекроют кислород.

Я не терпила и не узник,

И мазохизм мне не отец.

Где честь? Молю я вас,

Верните гордость силы.

Я не могу терпеть общественности газ.

Он доведёт всех нас в могилы.

Алхимик языка

Во-мгле юнцов его речения,

Как божьи слуху поручения.

Так сладко прорезали

Стены мизантропской немли.

Игристо слух дурман пьянил,

И волю разума пленил.

Пленил дара молвы тот жрец,

Катарсиса отец и языка мудрец.

Тот, что к одним оковам

Имеет несколько ключей.

Тот, что изысканностью вдовам,

Ставит сразу же несколько свечей.

Не видя никаких вершин,

Забыв про свойства морщин.

О том что золото в словах,

Прольётся ядом на кинжалах.

О том что слабость слова,

Убьёт непобедимого любого.

Одним скрипением в устах,

Заметно всем издалека.

Шелест пробирок, глас его;

Алхимик языка.

Ошибка

Ни свет, ни зыблемая ярость,

Ни тьма, ни имя чистоты.

Я видел искреннюю гадость,

И верил в счастье без мечты.

Мой мир обрушил грезы дня,

И может я, канон нарушил.

Зачем страдают иногда,

Те, кто моей души снаружи.

Во снах ко мне являлся серафим,

Сказал меня возненавидел,

Только его я не увидел.

Там ночь была и свет невидим.

Я утопал в стези покрывшей сердце,

За слепость отвечая головой.

Но утонул в степи, покрытой солнцем,

За глупость возжелав покой.

Иллюзия прозрачности

Я видел свет – в лице

Безликих душ людских.

И темный омут видел я,

Великих чувств мирских.

Какая мания? Какой мотив?

У этих пагубных и злых.

У мертвых душ чьих зов порыв

Взмывает над главой седых.

Страшись лукавых мыслей власти.

Держись спиной стены.

Готовься к трудностям судьбы,

Чтоб избежать напасти.

Твой отдых – это белая черта души,

Как високосный год сводящая мосты.

А в остальные те четыре,

Ты в пропасти сгораешь на Пальмире.

А свет, что виден в лицах

Тех безликих душ людских,

Дурман и образа эскиз.

И омут темный – тех великих чувств мирских,

Лишь неудач гонения своих.

Книжное похмелье

Прильнув щекою к барной стойке,

Вняв пену смысла с бороды.

Соленый солод их строки,

Почтив губами, принял ты.

Фантазия и мания слезы

Лишь тенью обернется вкусу.

Когда смелее станешь ты,

Прочтешь их судорог мечты закуску.

После похмелья – городовой за шкирку

Вас выставит за мордобой

Из кабака в густой, несущийся и непростой реаль.

Осмысленной галлюцинации спираль,

Закончив эйфории страсти

Испуг ловя в людские снасти бытия.

Принять не сможешь истину беды,

И на страницы вновь вернёшься ты.

Смерть пьяницей от блага чтива,

Все ж лучше жизни под мечтой звезды из мира

Страх идеи

Есть безыдейный человек,

Он обществу не нужен.

Но вот творцу необходим,

Как холст и масло для картин.

Творец хитёр и разогрет желанием.

Он наполняет безыдейного глупца,

Всем грубым и плохим,

Что сам бы воплощать не стал.

Лишь бы узреть тот результат,

Не рук своих, а лишь идеи.

Ведь безыдейный человек творит,

Все что ему в умы повеют.

Отравят, сдавят, славят,

Нам не понять общественную сталь.

Но Магнум опуса творца – хрусталь.

И вечный страх исполнить его – сам

Дурная знать

Дурная знать, негде присесть мне.

Другая стать, дурные вести.

Жена, прикованная лестью

Или ружье, взведенное для мести.

Им не понять духовной бестии.

У высших свой напалм в фиесте.

Подожжена пороховница.

И обратимый путь повержен,

Уже пожар не потушить.

Лишь остаётся завороженно

Смотреть на бывший Нотр-Дам,

На еле тлевший новый мир,

Перегоревшие желания, цели.

Которым впредь мешают цепи.

Дурная знать, бурные дети.

Дурным отцом растимые при свете,

При свете улиц фонаря.

Барачных улиц звук в сонете.

Торгуя пользой почём зря,

Всё пикетируя в сюжете.

Зачистка сада от бесплодия

Пора избавить сад кустов,

Нам не дающие плодов.

Нарцисс в сорняк определить,

Без пользы – лес, искоренить.

И для чего нам тратить мир:

На лишь цветущие мечты,

Бутона нераскрытые идеи,

Которые во всем пусты.

Уж лучше заменить желанье – проком.

Пусть даже будет смерть пороком,

Но даст толчок на жизнь, дающую плоды.

На жизнь, в которой чьим-то чадом,

Впервой являешься не ты.

Чтобы избавиться стань гадом.

Очисти ветви от мечты,

Наполни сад лишь тем кустом,

Который плод приносит в дом.

Пора лишить наш мир глупцов,

Нам бесполезных до ума.

Которые лишь тратят солнце,

И делу разум свой затмят.

Иная истина

Забывшись предпочтением счастья

Я потерял свой идеал.

Вокруг лишь пористость запястья,

кой гладит мерзкое астрал.

И жидкостью прольётся эпос,

Что эхо вечности волны.

Затмивший разум Ксенофоб свирепо…

Слепцам тем пробивает лбы.

Они не слышат свой порок,

Им мрак как жизненный поток.

Как брат им монотонный рок.

И враг их к истине порог.

Забывшись предпочтением счастья,

Я потерял свой идеал.

Но чем страдать,

Когда ненастье настигло всех, кроме тебя?

Безумие

Безумие, когда влеченный страстием к огню,

Ты избавляешься от моря.

Когда в погоне за мечтой,

На черепа своих ступаешь

Безумец – гений.

Твой ветхий панцирь разума возник,

Когда безумие ученьем стало.

И лишь тогда ты осознал…

В чем прелести безумства бала.

Преграды для тебя пустяк.

Но ты бездушный холостяк.

Твой выбор, ради всех или себя.

Но лишь достигнешь цели:

Безумие погубит и тебя.

Глубина

Безукоризненно? Сожрать готовы.

Лишь муравьиный след греха оставь.

Заметят беды – сожрать готовы.

Такая ль мне нужна судьба?

Разве с такими в мире жить хотел?

Хочу мечтать, но это против правил:

Несовершенство создавать.

Стиль свой хочу, чтоб взгляд стереотипов

Вдруг обомлел и слепоте молить заставил богу.

Но в этом обществе безукоризненна судьба.

И быть растоптанным мне не желанно.

Упавшим камнем я на Челленджером дне.

Присяду в кресло тихое, во мгле.

И прошепчу

На вечность рыбам – бессознательного "я»:

"Я в пустоте сидя один

Сам раб, сам господин."

Забвение разума

разум гения, мира забвение.

Харон мой попутчик,

он властитель терпения.

Застрявший в мире пыток,

где не с кем спор вести.

Пытаюсь я покой, хоть

В книгах обрести.

Реликвии старого мира,

Властителям, без перерыва

Лишь прибыль для сбродного пира.

Как “Мунковский вопль”, отказ им даю.

таким я не буду, таким я умру.

когда-то был я, как и все

и созидать не мог.

Однажды книгу я прочел,

где пара громких строк,

Мои решения, взгляды,

Вдруг изменили непомерно.

Познал я, что такое

Власть, религия и чувства.

И понял, как мне не упасть,

Когда вокруг распутство.

В тот день познал я:

Книга – инструмент,

Что строит человека.

Однако в неких смысл есть,

Когда в других помеха.

В отместь любви

Через тернии – сатиры любовной,

Пробирается чья-то душа.

В облаках промелькнувши бездомно,

С трепетом прячется – будто бы ноша.

Будто бы ноша – грудой камней,

взгромоздилось на сердце людей.

Будто бы ноша – чрез ветви тернистые,

Пала к ногам,

будто плод почивания.

Стала безудержно их целовать.

Корни пудовые,

в отместь любви.

Дух раскрошили,

как только могли!

Властитель судьбы

Я королю сказал,

Что бог я мира.

А богу я сказал,

Что тот король.

а верно ли, судьба моя решила?

Что буду жить под мостовой.

Конечно нет, я большего достоин.

Хотя проблемами вдоволь я напоен.

Я не под кем не похожу.

Я выйду в свет,

Светилом стану.

И припекать начну лишь тех,

Кто верою меня не обложил.

Служил судьбе и получал достаток.

Какая же была досада,

Когда узнал, что это тень,

Того что я достоин получать.

В тот день решил,

Что я судьбы властитель.

А не она мой покровитель.

В тот день сказал я королю :

Что бог я мира.

А богу я сказал,

Что тот король.

Лирика птиц

В твоих глазах, мое признание.

Что сам себе я диктовал.

Подкоркой слабости сознания,

Я редактируя мечтал:

"Стать бы орлом,

Взмахнуть с тобой одним крылом.

Покинуть грешный мир…"

Да я давно тебя простил.

И если потеряв тебя,

Мне как орлу придётся врезаться в края,

В края скалистых кладбищ птичьих.

Чьи души стали похотью лиричной.

То без раздумья нырну,

Да я давно тебя люблю

Часть 2: Людскому

Ловец снов

Какая мразь тебя венчала?

Какая зразь тебя валяла?

Валяла в примеси муки,

Так словно укрывая от тоски.

Когда сознаешься судьбе,

Что было в том прекрасном сне.

Когда оставишь альпинизм души?

Как гордый Альтруист,

Давай, соблазн туши!

Ты не увидишь ту девицу.

Тот дом, кольцо на правую десницу.

Заблудшую свою весну.

Забудешь в миг придя ко сну.

А ты спросить меня пытался?

Как мир прекрасен мой во снах.

И для чего ты так старался,

Вернуть меня в свой вечный мрак.?

Зачем блуждая среди темень,

Кружа над спящею душой

Как коршун ты меня заверил

Что спящего лишил впервой.

Но я твоим словам не верю,

Меня не сможешь увести.

Передо мной открыты двери,

Твой мрак со мною взаперти

Давайте уходить в тот мир,

И забывать о всех делах,

И пусть душа в покое будет

В моих прекрасно-мирных снах.

Окно Овертона

Железный занавес треклятый,

Окно Овертона сокрыл.

Зачем глазам тот непонятный,

До боли жалкий смертный мир.

Людская жизнь открыв посыл,

На смертность безрассудных таинств.

Разрыла ямы для могил,

Оставив все ключи склепов в беспамятстве.

Без души оставив кости

И взглянув на чашу гостя.

Блюститель озарит что вечер стих.

Окно Овертона расшторив блеснул,

Взглянул на смерть и скорбью треснул,

Он по столу: "пора домой", предупредил глухих.

Тугая жизнь мешает благодати,

А тот, кто не живет, кричит "подайте!".

Не нужно подавать, нужно всю бедность

Пятью ступенями свернуть на норму.

Чтобы пустить в труху, ту сердца верность,

Которая мешает, у разума идти на поводу.

Задача истребить людскую вечность,

Богам чтоб не мешала пополнять корму.

Железный занавес, треклятый?

Окно Овертона сокрыл.

Зачем глазам тот непонятный,

До боли страшный господский пир.

Рожденный тьмой

Пропитанный болью,

Привыкший ко тьме

Никогда не откроется ровней

К тому, кто рожден был во тьме.

Ты можешь приспособить тело к боли,

Ты можешь дух ороговеть.

Но ты не станешь слышать горе,

Как смех и радостный их крик.

Лишь тот, кто был зачат от хаоса,

Имеет дар не слышать скрежет духа.

И то ли он от дара глух,

А то ли он лопух и погубил в себе желанье слышать.

И так, и так он насквозь

Наставлением рода пропитал свой ум.

Канон судьбы

Провозвестник начало времён,

Мироздания экстаз восхвален.

Иконостас, отец от сына отделён.

Один покорнее другому быть обязан.

Обязан тем, что временем так сказано.

И туча мерзкая рождает артефакта спазмы,

Бумаг карикатуры для той натуры пасмурной.

Завещан медовой каторгой извозчик.

И “Некрономикон” на полке заперт Прометеем.

Борьба за почести Харона.

Там белокрылые бароны,

Срывают петли с вечной кроны.

Кружа баллистика гордыни,

Меняет шаг на взятие Бастилии.

Дуэль вины и отвращение похорон.

Как Дагон в стенах тех времён.

Лепанто отлучился с мира.

И Ктулху снова призывает к морю,

бурлящей доблести грехов.

Однажды рухнет вечность у оков,

Как рухнул Вавилон беспечный.

И будет всем не до богов.

Тогда и вспомнят про покой сердечный.

Желанная

плаха

Que tonto fue sucumbir a los sentimentos

На плаху голову закинув,

Как на темнеющую даль.

Топор на голову во двинув,

Как шарф связавший,

Мрачную печаль.

В последний миг ты пожелаешь,

Простимым сделать твой позор.

Ты вспомнишь каждый уголок,

Куда падал твой жалкий взор.

Ты вспомнишь мать,

Ты вспомнишь бога.

Ты вспомнишь общества мораль.

Но тут уж поздно,

Думать о пороках.

Ты с плахи, обернёшься в пыль.

И ветром унесёшься вдаль.

Там на темнеющем серпе,

Тебе ждет дьявольское иго.

Апостол жгут тебе не срезал.

Взглянул ты смерти

В вечные зрачки.

Ты сам решил, что жалок ты.

Вонзил Катар в свои мечты,

Секиру сбросил на себя

И утонул в пучине духа.

В последний миг ты пожелаешь,

Простимым сделать твой позор.

Ты вспомнишь каждый уголок,

Куда падал твой жалкий взор.

Звезда пегаса

Покой отчаянных грехов,

Душою сброшенных оков.

Он жаждой ада иссыхает,

Звезде Пегаса подражает.

А столь важна ли та идея?

А нужно ль судьбами крошить?

Конечно нет; смертельным даром,

Себя лишь можно наградить.

Иссякнут беды, проблемы

И страдания.

А вот решить их при желанье

было, ты не сумел.

Ты слаб, Ты жалок.

Тобою будет смертный мир

Обижен.

Ты смертный мир,

Собой: позором облачил.

Ничтожный шут.

А был прекраснейшим созданием.

А был… Но, был…

Теперь, ты мертв, прощай навеки

Великая зависть

Сам себя нарекающий – узник,

С желанием реинкарнации в другом обличии.

Запер себя в кокон,

Чтоб показаться величественнее.

Мертвые твари

С белоснежным покровом.

Крыльями ангела несущих меж гробом.

Обителем прозваны – шелкопряды-носители.

И нити такие творцам не подвластны.

Поэтому лишь геноцидом удастся,

Украсить платья со стразами.

Мотылька смерти в газовой камере,

Паром согреет, дабы собрать с пряди пазл.

Пока кто-то делал выбор в пожаре,

Меняя свободу на нимб в бестиарий.

Любителем жанра, фалангой

Наполнен звероподобный аппетит.

Что быстро собьется чувствами,

Покорно заполненных в животе мотылей,

Среди которых похоже место и мне.

Бедные суицидники того и не зная,

Хотели казаться величественнее

В мире завистничества.

Хотели казаться ангелом‚

Мимикрию поставив в почет.

Но по итогу станут платками,

Для шёлком обвешанных вдов.

Аттракцион

Аттракцион неслыханных щедрот.

Закрытый тению ворот.

Закрытый кровлей,

Демонов забот, в которой:

Акроного чада пирует пиры.

Прокрустово ложе, система, рабы.

До боли знакома, история мира.

Для бога игрушка, для власти сатира.

Осколок грехов, лишится оков.

Лишится и власти, и будет таков.

Безгрешный осколок не нужен, ничем.

Ведь, Святыня осколком не будет.

Вся жизнь – то страх,

То цирк для мудрых пескарей.

Одних: подавляют за слово,

Топчут любой живой организм.

Другие: смотрят из дома,

Надеясь, что гроб не для них.

И все мечтают покататься,

На карусели тех щедрот.

Но сквозь тени можно пробраться,

Только если ты со свечей.

Но молится будешь напрасно,

Ведь молитва- прокрустово ложе, что рабами системы, сделало нас.

Экзувий

Нависшая плесень,

Мистификация, весело да?

Пока мандаты даются лишь депутатам.

Там по каторгам шляются фигуранты.

Наместники собирая бестиарий,

Циркулируют судьбами,

Создавая огромный некрополь в подвале.

Все это лишь укрепит панциря грани.

Кровля церкви станет шатром для цирка.

Манипуляция цикла, свобода неравенство нимбу.

Экзувий не вечен,

Однажды он сбросит с себя

И накинет обитель.

Воспрянут отныне шелковые крылья.

Он походит валетом.

Вуаль непорочный ангелы скинут.

Падут в ноги отнюдь, но не сгинут.

И все это точно скажется,

На распростертой почве окажутся.

Муравейник кукловода настигнет.

Толпами по головам будут прыгать,

Будто в склепе из братской могилы.

Метаморфозу в боги, а мимикрию идолы,

Выдвинут кандидата на выборы,

Который решит кому остаться,

А кому в бездну прыгать.

Идолы меняются, а планета вертится.

Брошенный циклом Экзувий на вешалке.

Прошлый хозяин экзоскелета,

Походит валетом.

Воспрянут отныне шелковые крылья

И вновь саркофаги задвинут.

От чего так свистят эти пули?

От чего так свистят эти пули,

Если ты не услышишь их звон?

Ведь ты за долю секунды

Себя унесешь в унисон.

От чего так свистят эти пули?

Как соседу свистит мужичок,

А они призывают подумать:

Для того ли ты жизни обрек?

И для тех ли солдаты

Эту симфонию слушают вновь?

Когда ты жалеешь о смерти,

Твой сатрап лишь дергает бровь.

От чего так свистят эти пули?

Призывают тебя на покой.

Для кого этот реквием служит?

Для тебя за последний твой бой.

От чего же свистят эти пули?

Разве вам не хочется знать?

Маяк

Начало положено в фьордах

Где скрыта прибрежная гладь.

Бурлящая пена из-под кормы

Зиждется будто бы рать.

Выскользнув из рёбер скалистых,

Откроется взору пучины поток.

Жидкой вечности дающей

Смертным душам сделать глоток.

И храброе сердце преклоняясь,

Ровняет штурвал на восток.

Почтив морскую пучину

За этот энергопоток.

Но, чёрт возьми, корабль сбился с курса.

Он истину свою похоронил.

И началась борьба

Меж вод и смертных сил.

Буревестник свершит заключительный акт.

Тризна волн содрогнёт судно в такт,

Затягивая в лжи водоворот.

Он борется из всех увядших сил.

Но вот куда бороться?

У истины есть друг – надежда.

И вот блеснувший свет надежды,

Даёт тебе твой новый курс,

Он пробирается, борясь с волной.

Маяк указывает путь.

Затем – покой.

На утро тебя у белых берегов,

встречает тихий шум прибоя.

Вновь щуришься на свет,

Благодаришь маяк и море.

Заповедник за стеной цитадели

Построивший стену из марли,

Закрылся от всех земных тварей.

Стоявшая тенью мямля,

Горгульей, бурлящей не станет.

Исцеляя, паства благодать,

На амфору внесет он заповеди грани.

Но так и не понять

Зачем метрическая фреска на скрижали.

Уши срежут и слушать себя будет нечем.

Руки срубят, чтобы плуг не цеплялся на плечи.

Им глаза свои лишь оставить бы,

Чтоб читать смогли новый правила.

Чтобы новый завет, давал им надежду.

Как давал бы шиповник зимою валежник.

Чтобы душу он грел, а не тело как прежде.

Чтобы раб и владыка,

А не равенство прежних.

Эпоха вечности

Стакан вселенского равновесия,

Падает, вдребезги, врезается стекло под кожу.

Время растекается по кафелю,

Да и пространство тоже.

И не важно, что его сподвигло падать,

Возможно, локоть неуклюжий или

Сквозняк нараспашку.

Кто-то однажды возьмет и протрёт пол.

Соберет и достанет осколки, но уже не

Вернёт то, что разбито прошлым колким.

Возможно, новый бог, ну а может

Лжефилстер когда-то раскошелиться и

Купит новый гранёный стакан.

Заполнит водой или же кровью,

Что вытечет из ран, в которые когда-то

Врезался осколок прошлых оплошностей.

Искажений правдивости ‚ во имя

Не признанности своей погрешности.

Возможно, инструменты были не точны,

Возможно, создатель под другое заточен.

Факт остаётся фактом, ошибки прошлых

Учтутся чтобы создать свою новую почву.

Время

Лишь быть? Нельзя.

Так пусто, грустно жизнь потратить зря.

Лишь быть, нельзя.

Нужно успеть всея себя.

Как долго нам еще расти

До верхней полки антресоли?

Как долго нам существовать

Снедавшею печалью уповать?

Как долго ждать

Порезов от морщин?

Когда же нам еще страдать

С небритости щетин?

Лишь времени не надо ныть.

Ему ни сон, ни пьянка, ни работа,

Ни что не тянет опоздать.

Лишь быть, его одна забота.