Kitobni o'qish: «Не так древен Рим, как его малюют»

Вступление

«История одного заблуждения» – так планировалось назвать эту книгу. Целью было представить так называемую «Западную Римскую империю» творением нерадивых историков, ошибочно принявших соответствующую часть Византии за самостоятельное образование.¹ Дело в том, что именно история Западного Рима при ближайшем рассмотрении вскрывает всю иллюзорность претензий современного Запада на наследие Древнего Рима.

Однако, поразмыслив, решил название пересмотреть. Заблуждения на самом деле не было. Да и историки тут не при чем, если говорить о той их части, которая представляет чистую науку. Единственное, в чем их можно упрекнуть, так это в некритичном и даже трепетном отношении к выдумке, бездумно тиражируемой столетиями. Я не оговорился: именно выдумкой, мифом, было то, о чем идет речь. А творцами этого мифа были политтехнологи от истории, сознательно исказившие истину в угоду политическим интересам.

Эти соображения и легли в основу окончательного варианта названия.

Да, есть все основания считать, что имел место умысел, а не ошибка. Умысел, призванный «состарить» осколок Византийской империи, образовавшийся на западе последней в результате ее распада в 1204 году. Надо было сделать детище древнее материнского лона и с помощью громкого названия представить его прямым наследником Древнего Рима со столицей, естественно, в Италии.

Так был заложен фундамент европоцентризма, т.е. понимания мировой цивилизации, как производной от западного сообщества и его ценностей. Византия, уничижительно названная «Восточной Римской империей», оказывалась при таком подходе на обочине цивилизационных процессов, что на долгие века вперед определило пренебрежительное и даже враждебное отношение к ее порождениям – России, Турции и вообще к Востоку. Многие даже удивляются, услышав, что Византия – это Римская империя, настолько сжато и осторожно это преподносится в исторической литературе. А если назвать Россию с Турцией правопреемницами Рима, (что абсолютно очевидно, если вдуматься), то даже маститые историки могут впасть в ступор. Задумка, как видно, удалась.

Исследователи приводят такой факт: «В XVII веке турецкий султан разослал письма своим подданным: практически всем руководителям Европы, включая Россию и Португалию (Вести Куранты, 160-1639, М.,1972, с.217). Историки объявили султана психически больным. Разумеется, людям, свято верящим традиционной хронологии, бесполезно объяснять, что возможны и другие толкования: Турция – наследница Византийской (Ромейской, Римской) империи, и султан, отнюдь не теряя разума, вполне мог считать Европу частью той империи, а себя ее владыкой. Другое дело, что в большинстве европейских стран так уже не считали».²

Вы спросите, как могло так случиться, что в историографию не просочились правдивые сведения обо всем этом? Ведь сфальсифицировать все мировые источники разом – задача не из легких. Да, но ведь средоточием этих источников, очагом мировой культуры и знаний, была столица Византии, а она была подвергнута разорению в ходе крестовых походов. Вот и постигла источники незавидная участь. Можно быть уверенным, что та часть их, которая не погибла в огне пожарищ, была подвергнута основательной ревизии. Историю ведь пишут победители, не так ли? Как следствие, мы имеем на руках лишь их средневековые копии, в аутентичность которых можно лишь верить, ибо известно, где и кем они производились.

Был ли тот умысел злым? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Понятно, что не от хорошей жизни возникают центробежные силы, одним из проявлений которых стало крестоносное движение. Конечно, разрушить то, что является средоточием зла и насилия – благое дело, а Византия, как все империи, не слишком высоко ценила права и свободы человека и по праву могла считаться тоталитарным образованием. Наверное, и провозгласить демократические ценности первоосновой человеческого существования не так уж плохо.

Плохо лгать во имя этих самых ценностей и ложью, а иногда и силой, продвигать их туда, где для их восприятия еще не появились условия. Плохо также, разрушив империю, тут же строить по ее образцу новую, чем и занимаются сейчас потомки средневековых «демократизаторов», выстраивая «новый мировой порядок». И не в последнюю очередь эта деятельность базируется на иллюзии их происхождения от «древних римлян», извечно несущих свет свободы порабощенному и темному Востоку.

Справедливости ради следует отметить, что проблески здравого смысла в решении вопроса о преемственности иногда все же прослеживаются. Вот, например, как трактуется в Википедии прародина современных «римлян»: «За́падная Ри́мская импе́рия (лат. Imperium Romanum Occidentale) – название западной, преимущественно романоязычной, части Римской империи в конце (или середине) IV – конце V вв. Другая часть, преимущественно грекоязычная, получила название Восточной Римской империи или Византийской империи. В историографии Западная Римская империя – это совокупность западных провинций единой Римской империи в какой-либо период управлявшихся отдельной независимой имперской администрацией, равновеликой или номинально подчинённой имперской администрации, управлявшей восточными провинциями.

И «Западная Римская империя», и «Восточная Римская империя» – это исторические термины нового времени, принятые учёными для описания де-факто разных территорий. Де-юре они не являлись самостоятельными государствами и не воспринимались таковыми жителями Римской империи. Существование двух центров власти воспринималось как административная необходимость в слишком пространном государстве, аналогично, к примеру, отношениям внутри колониальных держав».

Вот как будто пример трезвого подхода. Римская империя по мнению автора заметки была единой, а «Западная Римская империя» – это всего лишь западная часть этого огромного образования, управлявшаяся отдельной администрацией, т.е. что-то вроде губернии в переводе на русский язык. Получается, преемственность между современными европейцами и древними римлянами есть, но лишь через посредство римской окраины или глубинки. Автор как будто приносит извинения за перекосы своих чересчур рьяных собратьев по перу.

Однако, напрашивающийся здесь вывод о варварском происхождении современных европейцев – ведь именно варвары были населением этих окраин – не дает автору покоя. Это, а также второстепенность роли римской глубинки, подвигает его к попыткам преувеличить самостоятельность и значение Запада в Империи. Итогом стало положение о существовании двух центров власти, управлявшихся, по мнению автора, независимыми администрациями. Мало того, что это положение зачеркивает смысл предыдущей фразы, так еще и наводит на мысль о конфедеративном устройстве, служа, таким образом, оправданием шагов Запада по отделению от имперского центра.

А еще оно порождает соблазн уверовать в главенствующую роль западной администрации, которая, оказывается, не только «номинально подчинена имперской администрации, управлявшей восточными провинциями», но и «равновелика» ей.

Как можно быть одновременно «подчиненным» и «равновеликим», автор, конечно, не указывает. Нет ответа и на вопрос, почему раньше не возникла необходимость в двух центрах власти. Или тогда «Римская империя» не была «слишком пространной»?

Подхватывают традицию разглагольствования о «двух Римах» и другие исследователи, притом, достаточно серьезные: «На Востоке сохранилась Империя, на Западе она пала уже в 476 г. под натиском варваров. Поэтому на Востоке пришли к идее имперской Церкви под руководством императора. На Западе, напротив, развилась папская Церковь, независимая от государственной власти».³

То есть, ни о каком единстве речь уже не идет. Запад и Восток представляют две различные империи. Да и то, что образовалось на месте «Западной Римской империи» после 476 года, ни в коей мере не подчинено Константинополю. Разве что формально, на чем, впрочем, историки традиционной ориентации стараются не заострять внимания. Остается только объявить Рим на Тибре подлинным, «первым», Римом, и Константинополь превратится в варварскую периферию «цивилизованного» мира. Римлянами при таком подходе становятся представители Запада, Восток же превращается в эдакое досадное недоразумение на их пути к светлому будущему. Отсюда совсем недалеко до утверждения, что его надо всеми способами «интегрировать», т.е. переводить на западные рельсы – утверждения, ставшего навязчивой идеей как исторических, так и современных крестоносцев.

Хотелось бы внести посильную лепту в дело избавления «прогрессивной части человечества» от этих иллюзий. Думаю, это пойдет ей на пользу, поскольку, будучи рабыней извращенного представления о своей роли в истории цивилизации, она сама натерпелась из-за этого с избытком.

1. Правдивая история арбалета

Порвалась дней связующая нить.

Как мне обрывки их соединить?

Шекспир. «Гамлет».

(перевод Б.Пастернака).

Вряд ли кто-то будет возражать против того, что варварами, неоднократно разорявшими Рим, были как раз европейцы, а не пришельцы с Востока, в которых привык видеть угрозу современный западный мир. Ведь кем, как не европейцами, были все эти «галлы» с «готами», «вандалами» и «норманнами», а говоря по-современному – французы с немцами, неоднократно разрушавшие и грабившие Рим? Если же представить, что данные о захватах Рима могут относиться в том числе и к Риму на Босфоре, называвшемуся Константинополем, то в представлениях о варварах и цивилизации Запад и Восток и вовсе поменяются местами.

Сведений о восточной принадлежности центра цивилизации, коим являлся Рим, в летописях более чем достаточно. «Рим» на самом деле есть присвоенное Западной Европой наименование.

Собственно, и само название «Европа» было позаимствовано у Востока, причем, не самым благородным способом. Думается, миф о похищении финикийской царевны Европы Зевсом-быком не на пустом месте основан. Похоже, что он в форме иносказания отразил реалии все того же IV крестового похода, в результате которого богатства Империи, ее культура и, как выясняется, история, попали на Запад. И здесь слишком доверяться тому, что миф этот считается «античным», т.е. сочиненным задолго до упомянутого похода. «Считаться» и «являться» – не одно и то же.

Что же касается реалий этого похода, то лучше всего их иллюстрирует сон, приснившийся красавице Европе незадолго до ее похищения. Будто бы с взрастившей и вскормившей Европу Азией заспорила некая заморская чужестранка, которая утверждала, что Европа будет подарена ей самим Зевсом и к ней перейдет ее имя. Так и случилось. Понятно, что под маской заморской чужестранки в мифе выступает именно Запад, т.к. именно туда направил Зевс свой путь.⁴

Собственно, историки и не возражают против того, что зачатки цивилизованности зародились на Востоке. Древнейшим очагом цивилизации считается Месопотамия – долина между реками Евфрат и Тигр, включающая территорию современного Ирака, и, частично, земли Сирии, Турции и Ирана. Здесь в III тысячелетии до н.э. появились земледелие и скотоводство, были возведены первые ирригационные сооружения для искусственного орошения полей. Здесь (поначалу в рамках жреческой касты) зародились наука, культура и письменность, появилось понятие о едином боге. В разные времена эта территория принадлежала, как сказывают, различным государствам – Шумеру, Аккаду, Вавилону и Ассирии.

И в-общем верно, что эстафета цивилизованности от этих держав перешла к Древнему Риму. Только под «Древним Римом» следует понимать вовсе не то, что под этим традиционно понимается. Рим латинов, умбров и тусков со столицей на побережье Тирренского моря, считающийся непосредственным предком «Западной Римской империи», принял эту эстафету не так рано, как это преподносится. И не напрямую, а через посредство Византии, которая и была прямой наследницей цивилизаций Передней Азии.

Подчеркиваю: именно Византия была подлинным Древним Римом, включавшим в себя, естественно, и северное побережье Средиземного моря с Италией. Рима же в современном его понимании со столицей в городе, который сейчас носит это название, тогда просто не существовало.

Что же касается захватов какого-то Рима вандалами Гейзериха, готами Алариха, Одоакра и Теодориха в начале Средневековья, а еще раньше – галлами в 390 году до н.э., то на этот вопрос я частично уже ответил. Это может относиться к Константинополю и к его овладению крестоносцами в 1204 году.

Впрочем, это частично относится и к папскому Риму, возникшему несколько позже и также претерпевшему «набеги варваров». Был и еще один «Рим», к которому могут относиться указанные описания. Это Равенна с окрестностями, также служившая какое-то время столицей Империи. Но в любом случае вся эта возня вокруг Рима, связанная с «набегами варваров», не простирается столь глубоко в древность, как это представляется историкам традиционной ориентации, и не относится к Риму на Тибре, как вы скоро увидите.

В целом можно утверждать, что реальную хронологию Рима сильно удлинили за счет фрагментов истории так называемого «Высокого Средневековья» (XI-XIV в.в.). Так была обеспечена легитимность притязаниям поствизантийского, папского Рима на верховенство в христианском мире.⁵ Но из-за «растянутости» хронологии разрушилась причинно-следственная связь между событиями, отчего всемирная история стала выглядеть, как скопище нелепостей.

Преемственность итальянского Рима от цивилизаций Передней Азии, а не от Византии, была выгодна идеологам европоцентризма еще и по той причине, что затушевывала неоднозначную роль Запада в конфликте с Византией. Выгодней ведь выглядеть убийцей негодной сестры, чем матери, пусть даже обладающей деспотичным нравом. Но именно матерью была Византия предавшему и ограбившему ее «апостольскому престолу».

Чтобы понять, что историю мира, искусственно состарили, вовсе не обязательно обращаться к закрытым источникам. Достаточно даже беглого взгляда на нее и сопоставления некоторых лежащих на поверхности фактов.

Вот только один, но весьма показательный, пример из истории оружия. Речь об арбалете и его предке луке. Сравнительный анализ их историй выявляет неприятные для традиционных хронологов вещи. Изобретение и широкое распространение лука и стрел датируют обычно эпохой мезолита и раннего неолита (12 – 4 тыс. лет до н.э.). Раздаются голоса и в пользу более раннего появления сего орудия убийства – еще в эпоху палеолита.

Но уже сам по себе факт отсутствия какого-либо прогресса в истории оружия на протяжении столь длительного времени наводит на размышления. Лук без сколько-нибудь серьезных изменений в конструкции использовался повсеместно вплоть до появления огнестрельного оружия в XV веке, т.е. на протяжении почти тридцати веков! Только представьте себе, простой лук из тиса, аналог первобытного лука, использовали английские лучники в XII веке! (Впрочем, если учесть, что в битве при Гастингсе (1066 г.) англосаксы короля Гарольда и норманны Вильгельма Завоевателя бились друг с другом каменными топорами, то, может, и не стоит этому удивляться.)

Справедливости ради следует отметить, что кое-какие изменения лук со временем все же претерпел. Примерно с XII века получает распространение более сложный составной (композитный) лук, который был несколько мощнее и компактнее простого. Однако, вряд ли это можно считать достаточно серьезным прорывом в будущее. К тому же появление такого лука обусловлено, скорей всего, не этими незначительными преимуществами. Его следует связывать в первую очередь с отсутствием нужных для изготовления простого лука пород дерева – тиса, ясеня, вяза, клена, бамбука. Не везде они, понимаешь, росли.

Ну, хорошо. Может, человечество просто долго вынашивало такой серьезный шаг, как изобретение огнестрельного оружия. Может, для этого ему и потребовался разгон в несколько тысячелетий, после чего соответствующие новшества приобрели нужную прыть и стали мелькать, как в калейдоскопе, что мы сейчас и наблюдаем. Во всяком случае, опровергнуть это невозможно.

Но вот что мешало тому же человечеству додуматься до изобретения арбалета, который конструктивно не намного сложнее лука, но при этом гораздо эффективнее по многим параметрам? Достаточно сказать, что арбалет в некоторых случаях даже превосходил по эффективности первые экземпляры огнестрельного оружия, что позволило ему длительное время использоваться наряду с последним. Только к концу XVI века он был снят с вооружения большинства армий, что не помешало ему еще долго после этого служить в качестве охотничьего оружия.

Сказывают, что арбалет получил широкое распространение примерно в то же время, что и составной лук, т.е. в начале II тысячелетия. Исследователи удивляются тому, что он не вытеснил при этом своего архаического предка. Ведь он обладал по сравнению с ним рядом преимуществ – более высокими дальнобойностью и прицельной дальностью стрельбы. К тому же при его использовании не требовалось специальных навыков и высокой квалификации, чего не скажешь о луке, применение которого требовало длительной подготовки и умений.

На самом деле удивляться надо другому. Понадобилось более десяти тысяч лет (!!!), чтобы додуматься до такой малости, как преобразование лука в арбалет. Не слишком ли затянулось топтание на месте? Ведь в сравнении с изобретением огнестрельного оружия это достаточно нехитрая операция. Надо было просто установить лук на ложу, лишенную первоначально особых излишеств и представлявшую собой простой деревянный брусок с прорезанным в нем направляющим желобом для стрелы (болта) и зацепом для удержания тетивы.

Трудно поверить, что данное новшество можно вынашивать тысячелетиями. Ведь гораздо более серьезные технические прорывы происходят прямо у нас на глазах, буквально в течение одного поколения.

Что же касается вопроса, почему арбалет, невзирая на свои преимущества, не вытеснил из обращения лук, то на него легко найти ответ. Ведь были и недостатки – сложность в изготовлении, приличные вес и стоимость, не такая высокая, как у лука, скорострельность. Они и не позволили полностью вытеснить лук, а лишь сузили сферу его применения. В некоторых регионах, например, на Севере, он использовался вплоть до XX века.

Справедливости ради следует отметить, что изобретение самых первых арбалетов исследователи датируют IV веком до н.э. Сказывают, что произошло это на родине Аристотеля – в Сиракузах. Поговаривают даже, что еще раньше освоили арбалет китайцы – в V веке до н.э. Но все это не устраняет, как могло бы показаться, вопросы, а, напротив, порождает их. Да, эти даты несколько сближают появление первых арбалетов с изобретением лука. Но можно ли поверить в наличие такого огромного разрыва (1400 лет) между изобретением такой нужной в хозяйстве вещи и ее массовым применением? И потом, шесть веков между изобретениями лука и арбалета – такое также трудно себе представить.

Думается, что историкам просто не пришло в голову, что указанные разрывы надо заполнить чем-то вроде вставок из Средневековья, описывающих использование арбалета – тех самых вставок, которыми, кстати говоря, являлись сюжеты об изобретении арбалета в Древней Греции и Китае.

Вероятно, разрывы эти в силу привычки слепо доверять авторитетному мнению показались им вполне естественными. Думаю все же, что в таких вопросах здравый смысл предпочтительней авторитетного мнения. Ведь совершенно очевидно, что изобретен арбалет был как раз тогда, когда и получил распространение, т.е. в так называемое «Высокое Средневековье». Несколько раньше, может быть, за два-три века до этого, был изобретен лук и, стало быть, «каменный век», которым традиционно датируют время его появления на исторической сцене, непосредственно предшествовал этому самому «Высокому Средневековью».

Это, кстати, объясняет и «удивительный» факт использования каменных топоров в битве при Гастингсе.

2. История христианства: вырванные еврейские страницы

Афина была могущественной богиней. Она родилась

из головы отца своего Зевса, верховного бога. Афина –

порождение не плоти и крови, но блестящей мысли, и

потому сама блистательно прекрасна и достойна

преклонения.

Такой видятся мне и церковная история первого

тысячелетия, и большая часть классической литературы:

созданные умными головами, занимательные и

впечатляющие, достойные восхищения и эффектные.

Уве Топпер. «Великий обман. Выдуманная история Европы».

Уже этот простой пример расшатывает пьедестал под представлениями о том, что наши знания об истории человеческой цивилизации простираются глубоко в древность. Но есть вещи, которые могут вообще свести эти представления на нет. Имеются в виду вопиющие противоречия в истории «Западной Римской империи», указывающие на то, что последняя была бесцеремонно «срисована» с истории Византийской империи образца XI-XIII в.в. Выясняется, что спецоперация эта была проведена в рамках антиимперского сепаратистского движения, получившего название «крестовых походов». «Древность» «Западной Римской империи», обеспеченная многократной экстраполяцией в прошлое событий данной эпохи, послужила идеологическим подспорьем для атак на alma mater и, соответственно, для легитимизации папских притязаний на лидерство в христианском мире.

Выявляется все это в ходе сопоставления событий эпохи крестовых походов с более древними сюжетами, что было проделано мною в прошлой книге.⁶ Выяснилось, что отражением перипетий IV крестового похода явилась даже такая архаика, как «вавилонское пленение евреев».

Это еще не все. Сюжеты, сопутствующие этому походу, обнаружились и в будущем. Я имею в виду «авиньонское пленение пап» и процесс тамплиеров, ознаменовавшие собой появление обновленного папства и обновленного ордена тамплиеров – того самого, в «еретичность» которого нам так не хочется верить. Что же касается «авиньонского пленения», то выяснилось, что как раз ему была обязана своим происхождением легенда о «вавилонском плене».

Еще раз об этом в сжатом виде.

В результате сопоставления указанных копий вскрылась тщательно скрываемая связь между первоначальным папством и еврейством, переживавшим именно в ту пору (и никак не раньше) кризис своего могущества. Выявились и истинные цели крестовых походов. На самом деле ни о какой «защите христианских святынь» в том смысле, в каком нам это преподносится, не было и речи. Цель, которая преследовалась, была гораздо более прозаичной и подходящей для изобилующего разбоем и предательствами исторического контекста того времени. Это потом завоеванию придали характер помощи «братскому, христианскому» народу. На самом деле Константинополь должен был передать свое священство (а с ним и имущество, «золотой запас», если можно так выразиться) нарождающейся западной цивилизации, первенство в которой принадлежало тогда французскому королю.

Было ли папство заводилой в этом мероприятии – сказать трудно. Но то, что оно выступило в роли ренегатствующего «подельника» французской монархии, сомнению не подлежит. Ренегатствующего – это потому, что ему пришлось поступиться принципами и добиться расхождения своей религии с религией Империи, т.е. Византии, верным вассалом и частью которой оно до этого времени являлось.

Так современные сепаратисты стремятся любыми путями создать «национальные особенности» там, где их на самом деле нет. В ход идет любая зацепка – от выпячивания языкового своеобразия до перевода стрелок на часах, чтобы даже в этом ничтожном аспекте исключить общность с ненавистным «Старшим Братом».

В данном случае мы имеем дело с выпячиванием конфессионального своеобразия.

Обнаруженная связь между папством и еврейством, позволяет утверждать, что религией Империи, выступавшей тогда в роли этого самого «Старшего Брата», и, следовательно, также связанной с еврейством, был иудаизм. Это не покажется невероятным, если допустить, что иудаизм тот лишь отдаленно напоминал современную версию этого учения с ее Талмудом и мидрашами, строясь на почитании одной только Торы или Пятикнижия Моисеева. Древняя его версия на самом деле обнаруживала более родства с древней формой христианства, построенной исключительно на почитании Ветхого Завета, т.е. той же Торы по существу, только распространяемой на латинском и греческом языках. Даже традиционная историография признает, что евангелия появились позже официальной даты рождения христианства, а ведь именно они явились отличительным знаком новой религии.

Если же добавить к этому, что иудаизм того времени был еще и облечен в мессианскую форму, т.е. снабжен практически христианской идеей Спасителя, или «помазанника Божьего» (на иврите «Машиах», по-гречески «Христос»), то различия и вовсе покажутся ничтожными. То есть, был период в истории, когда вместо трех, как будто не связанных между собой, религий – христианства, иудаизма и ислама – на земле господствовала одна монотеистическая вера, в рамках которой первоначально и развивались эти три течения. Можно сказать, вера эта была «колыбелью» указанных религий, не случайно названных потом «авраамическими».

В эту веру, – я бы назвал ее «отчей» или даже «старой» верой в т.ч. и из-за ее поразительного сходства с одноименным феноменом российской истории, – потребовалось однажды вдохнуть новую жизнь с тем, чтобы на фундаменте новой религии воздвигнуть новую церковь – церковь ап. Петра, имя которого в переводе с греческого и означает «камень», т.е. фундамент. Возглавив эту церковь, или, как ее потом стали громко называть, «апостольский престол», можно было выйти из-под опеки Византии, закосневшей в привязанности к «отчей» вере, или даже стать единоличным «викарием Христа», т.е. наместником Сына Божьего на земле.⁷

Стремление монополизировать духовную сферу, подогреваемое антиимперскими амбициями французского короля, и было настоящей причиной атак на Византию, получивших удивительно точное (если иметь в виду практически нулевую степень христианизации Империи того времени) название «крестовых походов».

Грубо говоря, иудействующую Византию предполагалось крестить. «Грубо говоря» здесь означает лишь то, что древний иудаизм, как я уже отметил, обладал зачатками христианства, т.е. был по сути протохристианством. Судя по следующему фрагменту, в перечень этих зачатков кроме идеи Спасителя (Машиаха) входило даже крещение, смысл которого, правда, несколько отличался от смысла крещения христианского: «По мнению ряда исследователей, крест был как раз тем знаком, который должны были израильтяне по приказанию Яхве нарисовать кровью агнца на дверях жилищ, чтобы ангел смерти миновал иудеев. Крест, согласно Исайе (LXVI, 19) и Иезекиилю (IX, 4, 5), служит знаком, отличающим благочестивых израильтян от остальной массы людей, которых Яхве собирался истребить. Когда амалекитяне начали одолевать израильтян, Моисей держал при помощи Аарона и Ора руки свои простертыми ввысь в виде мистического креста, что и дало израильтянам победу над врагом: «И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль: а когда опускал руки свои, одолевал Амалик. Но руки Моисеевы отяжелели: и тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем. Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца» (Исход, XVII,11,12)».⁸

То есть, в древнем Израиле крест был известен, играя, очевидно, роль показателя «избранности», а, поэтому, процедура крещения Византии, средневековому аналогу Израиля, была знакома не понаслышке. Поэтому, если уж быть абсолютно точным, речь могла идти лишь о перекрещивании. Перекрещивании в «новое», «самое христианское» из всех христианство – католицизм.

Слишком радикальных шагов в деле построения новой веры и навязывания ее Империи народ просто не понял бы и наверняка поднял ее творцов на вилы, поэтому, устои не тронули. Сделали так, что даже никто из современных продвинутых исследователей не возьмет в толк, в чем суть различий, не говоря уже о неграмотных крестьянах того времени. Две религии так переплелись в результате, что, например, катар, приверженцев этого древнейшего учения на европейском Юге, некоторые называют еретиками, а другие с пеной у рта доказывают, что они как раз и были подлинными христианами. То же и с тамплиерами, осужденными и казненными по обвинению в ереси, аналогичной катарской, – обвинению, которое многими считается сфабрикованным.

Что же было сделано, чтобы породить столь нужные папству различия? Маленькая вставочка: мессией, т.е. Христом, провозгласили реального человека по имени Иисус, сына плотника Иосифа. Соединили в одном лице божественное и земное.

Этим актом рационализм древних был поколеблен. Сменивший его иррационализм, несмотря на всю свою оторванность от реалий, пришелся нарождающейся жреческой верхушке Запада явно по вкусу. И не только потому, что стал идеологическим подспорьем ее сепаратистских устремлений. Он не был понятен массам, а, следовательно, оправдывал само ее существование в качестве толкователей учения – учителей или «пастырей».

В конечном счете оправдание это обернулось раздутым штатом служителей божьих. Церковь Запада быстро превратилась в объект постоянного недовольства не только со стороны низов, но и со стороны светской аристократии, которую не устраивало растущее вмешательство пастырей в светскую жизнь, попытки управлять ею.

Доктрина совмещения в одном лице земного человека и небожителя стала, помимо всего прочего, источником постоянных бессмысленных споров о природе Христа. В глазах древних законников Иисус оставался всего лишь земным человеком, в лучшем случае пророком. Небожителем же считался Христос, пришествие которого еще только ожидалось. Попытки придать смысл их объединению в одном лице заведомо были обречены на неудачу, поскольку имели целью соединить несоединимое. Иррациональное не подлежит логическому осмыслению, что четко отразил Тертуллиан в выражении «Верую, ибо абсурдно».

С Христом в облике Иисуса оказалось разобраться на порядок труднее, чем просто с Иисусом. Христос непознаваем и невыразим, как проявление божественного. Иисуса же, как реального человека, вполне можно изобразить на иконе. Отсюда ожесточенный спор иконоборцев с иконопочитателями.

Христос, как проявление божественного, имеет одну, божественную природу. Иисус же, как земное или «тварное» существо, может быть в лучшем случае пророком. Отсюда нескончаемый спор католиков с арианами и монофизитами.

Впрочем, все эти разногласия и споры обрели законченные формы, вылившись в известные догмы, лишь с падением твердыни «отчей» веры – Константинополя. Считается, что падению «столицы мира» предшествовала тысячелетняя грызня между апологетами западной и восточной ветвей христианства, в которой папство если и не одерживало верх, то уж точно представало вполне самостоятельным субъектом. (К слову сказать, историки ничтоже сумняшеся настаивают на том, что грызня эта к самому падению столицы, происшедшему как-бы случайно, не имеет никакого отношения. Даже Великий Раскол 1054 года, когда папство и патриархат обменялись анафемами друг другу, не считают прологом к крестовым походам и захвату Константинополя в 1204 году. Поразительная слепота!)

На самом деле есть множество причин, чтобы считать римских пап иудействующими и провизантийскими чуть не до самого падения византийской столицы. Очевидно также, что именно это падение стало катализатором смены приоритетов в Империи в пользу папства, обозначив собой и подлинную дату рождения новой религии – христианства. То есть речь не о победе одной из ветвей христианства над другой, а о еврействе, разродившимся христианством в результате кризиса своего могущества.

Даже официальные источники пусть с неохотой и как бы вскользь, но признают, что единство христианского (на самом деле – протохристианского) мира было впервые нарушено в результате обмена анафемами в 1054 году по поводу филиокве и полностью кануло в Лету с образованием Латинской империи, что явилось по сути результатом крестовых походов. Тогда же и никак не раньше был утерян и примат восточной (имперской) церкви над западной, что стало результатом захвата столицы Империи. Все это автоматически отправляет нас к ситуации I века, когда на смену протоиудаизму робкими шагами пришло раннее христианство с ранним папством во главе. Именно эта ситуация является характерной для начала II тысячелетия, а, стало быть, ею оно и ознаменовалось на самом деле.

В рамках данного понимания какое-то серьезное противодействие со стороны папства имперскому мировоззрению (старой вере) невозможно себе представить. Даже само название «папа» имеет греческие (papas), а не латинские корни, что ясно показывает, кому институт папства обязан своим существованием и почему, собственно, «робкими» были его первые шаги.

Да что там название! Общеизвестно, что первые папы были греками – ставленниками Империи. Греческими они были аж до VIII века, что вступает в явное противоречие с другой официальной точкой зрения о самостоятельности папства в предшествующие этой дате века. Последним греческим папой считается калабриец Захария (папа с 741 по 752 год), который, судя по официальной легенде, дал отмашку на устранение последнего Меровинга – Хильдерика III. Тем самым был запущен процесс воцарения Пипинидов на франкском престоле, кульминацией которого стало коронование Карла Великого императорской короной и обретение папством вожделенной независимости.

Впрочем, это только частичное подтверждение высказанной здесь точки зрения. Далее я покажу, что этот самый Карл не так уж древен, как его малюют, что автоматически омолаживает и указанного папу вместе с институтом именно латинского папства.

Но если верховенство папства в христианском мире невозможно установить вплоть до самых крестовых походов, то появляется повод задуматься о происхождении «фактов» этого верховенства. Я не склонен считать их выдумками. К чему выдумывать, если можно просто скопировать? Не вызывает сомнения, что речь идет о дубликатах событий, связанных с падением Константинополя в 1204 году и образованием Латинской империи. Это, кстати, придает новое звучание выражению «темные века», которым историки нарекли первое тысячелетие, якобы, из-за недостаточного количества освещающих его письменных источников.

3. Папство и его тысячелетний сизифов труд

Одним из актов, ознаменовавших утверждение единоличной власти пап на западе Империи и появление христианства в качестве официальной религии Запада, был печально известный «Константинов дар» – дарственная грамота Константина I (272-337), будто бы предоставившая римскому папе Сильвестру еще в начале IV века права на «Западную Римскую империю».

Уже вышеприведенные рассуждения позволяют усомниться в подлинности сего документа. Ведь он датирован временами, когда о папах еще не было ни слуху, ни духу. И действительно, документ оказался выдумкой средневекового происхождения, что было установлено в эпоху Возрождения итальянским гуманистом Лоренцо Валлой. Целью фальсификации было придание законности акту захвата папами власти в Империи и возникновению папского государства в Италии – средневековом событии, запечатленным в прошлом в том числе и в виде так называемого «Пипинова дара». Считается, что с помощью подложной грамоты папство хотело придать видимость «возвращения» себе того, что ему якобы принадлежало по праву. Речь идет о западных провинциях Империи, захваченных и переданных ему франкским королем Пипином в результате победы над лангобардами.

На самом деле событие это явилось итогом все того же IV крестового похода, завершившегося переходом Константинополя под власть латинян. Понятно, что именно тогда, или даже позже, был состряпан документ. Ведь своим возвышением папство обязано именно этому событию. До этого оно пребывало всецело в орбите византийского влияния и, следовательно, ни о какой его исключительности и самодостаточности не может быть и речи.

Отчасти это признается даже традиционной историей, датирующей сей документ не IV-м, а VIII-м веком.

Утверждается, что свои претензии на исключительность, папство демонстрировало в самом начале своего тернистого пути к умам и сердцам прихожан. Еще при папе Каликсте I, правление которого относят к началу III века, получила распространение легенда, на которой покоятся в том числе и бытующие ныне представления о примате папства в христианском мире – легенда об основании римской общины христиан самим апостолом Петром. Якобы здесь, в Риме, Петр получил ключи от «царства небесного» и заложил церковь Христову, что было воссоздано итальянским художником Пьетро Перуджино (1446-1524) в весьма любопытной с точки зрения совмещения двух эпох картине (Рис.1).

По преданию Ватиканский холм стал и местом упокоения апостола, принявшего мученическую смерть в правление Нерона (66 г.) Как считается, Константином Великим на месте могилы Петра была воздвигнута базилика, позже, при папе Юлии II (1443-1513), преобразованная в Собор св. Петра, существующий доныне.

Рисунок 1. Пьетро Перуджино. Вручение ключей апостолу Петру. Фрагмент росписи Сикстинской капеллы (Ватикан). Ок.1482 г. (Репродукция является общественным достоянием). Изобразив на картине себя самого и других деятелей Возрождения (передний план, справа) в компании с античными персонажами, художник придал картине небывалую реалистичность, Скорей всего, это не было художественным приемом. Античность была для него повседневной реальностью.

То обстоятельство, что в Риме будто бы покоятся останки легендарных апостолов (недавно там «обнаружили» и останки ап. Павла) дало папам дополнительную возможность утверждать, что Рим является святейшим местом на Земле. Распространением и популяризацией этой мысли они и занимались на протяжении всей истории папства, как бы забывая о том, что подлинной столицей Империи, т.е. по-настоящему святым местом, был все-таки Рим, расположенный на берегах Босфора – Константинополь.

Примеры навязывания папством христианскому миру своих представлений о религии и месте римской епархии среди христианских общин историки обнаруживают вообще на заре христианства. Так, папа Виктор I, правление которого относят на 189-199 г.г., пытался запретить другим христианским общинам празднование Пасхи совместно с евреями, т.е. 14 нисана по еврейскому лунному календарю, настаивая на том, чтобы отмечать ее в первое воскресенье после этой даты. Несогласным же грозил отлучением. Потуги эти, впрочем, успехом не увенчались. Малоазийские общины отказались пойти на этот шаг и еще на протяжении ста лет после этого праздновали Пасху совместно с евреями.

Сейчас это объясняют тем, что на Востоке очень сильны были ветхозаветные традиции. Почему нельзя просто сказать, что общины эти были не христианскими, а протохристианскими, а папа этот был первым раскольником в истории христианства, тогда еще пребывающего в состоянии иудейской секты? Ведь это согласуется и с ранее сделанным выводом о Византии, как о продолжательнице традиций древнего иудаизма.

Подобного мнения придерживаются и другие исследователи. По мнению церковного историка В.В. Болотова, «Пасха Церквей Малоазийских не была праздником  новозаветным в тесном смысле этого слова (по самому установлению), это была христианизированная ветхозаветная Пасха».

Только представьте себе: христиане празднуют Пасху одновременно с евреями, а не, как того требуют евангелия, лишь на третий день после еврейской Пасхи, что и является сутью празднования христианской Пасхи, или Воскресенья Христова!

Собственно говоря, иначе они и не могли поступить. Ведь евангелий в то время еще не было! Где черпать знания? По наиболее распространенному мнению самые ранние ссылки на евангелия относятся именно ко времени папства Виктора I. Сделал их, – причем, называя поименно авторов евангелий, – в своей работе «Обличение и опровержение лжеименного знания (Против ересей)» епископ Лугдуна (Лиона) Ириней Лионский (130-202). Этот Ириней, кстати, и был тем самым миротворцем, который уговорил Виктора I не настаивать на своих инициативах в отношении празднования Пасхи в целях сохранения единства христианского, или, если быть точным, протохристианского мира.

Удивительно здесь то, что до появления новозаветных книг, т.е. до рождения христианства, как такового, успело смениться тринадцать римских пап (Виктор I был четырнадцатым)! Вдумайтесь только: тринадцать «христианнейших» римских пап сменилось, а Новый завет, символ христианства, еще не появился!⁹

Складывается впечатление, что только во время правления Виктора I и зародилось христианство, как таковое, что удивительно даже в рамках традиционной датировки его появления. Но, что самое удивительное, после спровоцированного этим папой разделения церквей, – а никак иначе назвать отказ восточных христиан повиноваться папе в вопросе даты празднования Пасхи язык не поворачивается, – римская и малоазийские общины как ни в чем не бывало продолжали пребывать в одном конфессиональном пространстве. Как будто игла в заезженной пластинке перепрыгнула на начало. На самом деле это просто просочились в миф правдивые сведения об отсутствии у папства какого-либо приоритетета в церковных вопросах до реального падения Империи в 1204 году.

Папство, однако, не угомонилось и через сто лет ему таки удалось добиться согласия восточных христиан на внесение изменений в церковный календарь. В соответствии с решениями I Вселенского собора в Никее (325 г.) празднование Пасхи было назначено на первое воскресенье после первого полнолуния после весеннего равноденствия. Кроме того был принят запрет на празднование пасхи в один день с иудеями. Христианская пасха перестала совпадать с еврейской.

Казалось бы, папство должно торжествовать – его мнение наконец-то возобладало в христианском мире. Но игла опять перескочила на начало пластинки. Вдруг оказалось, что существующее положение католиков не устраивало и что у них были куда более грандиозные планы. Они будто бы возжелали пойти гораздо дальше в вопросе разрыва связей с ветхозаветной традицией. По их мнению, празднование пасхи после пасхи еврейской служило показателем зависимости христианства от иудаизма.

Это спровоцировало новый виток противостояния, ибо не было поддержано Востоком, ориентированным на решения I Вселенского собора. Выходит, папство продавило эти решения, но придерживались их упорно как раз «схизматики», которым их навязали.

На самом деле хронисты просто воспроизвели в практически неизменном виде доникейский этап спора, когда папство восстало против празднования пасхи до дня весеннего равноденствия, как это делалось согласно иудейской пасхалии.

Добиться некоторого согласия в данном вопросе, как считается, удалось лишь в IX веке. С этого времени по XVI век католики и православные праздновали Пасху в один день (так называемая «александрийская пасхалия»).

Очередной раскол случился в понтификат папы Григория XIII. С введением календаря его имени (григорианского) в 1582 году католическая Пасха окончательно ушла «в свободное плавание», т.е. отвязалась от еврейской и может праздноваться даже раньше ее.

Что же касается православия, то здесь картина осталась практически неизменной. Даже с введением в 1923 году новоюлианского, более близкого григорианскому, календаря, принцип расчета даты Пасхи остался прежним. Православная Пасха никак не может праздноваться раньше Песаха, только после него. Это диктуется, как считают на Востоке, апостольскими правилами, одно из которых звучит так: «Аще кто, епископ, или пресвитер или диакон святый день Пасхи прежде весеннего равноденствия с иудеями праздновати будет: да будет извержен из священного чина». А как иначе, если согласно евангелиям Христос воскрес на третий день после пасхи еврейской?

То есть определенная привязка к иудаизму сохраняется, несмотря ни на что. Пути православия и католицизма в этом вопросе, таким образом, окончательно разошлись.

Только у слепо верующего во все написанное отцами историографии не возникнут по поводу этого вопросы. Получается, две тысячи лет папство пыталось навязать христианскому миру необходимость придания Пасхе специфически христианского, антииудейского, облика, но так и не добилось своего. До смешного простой вопрос, но всякий раз, когда намечался прогресс в его решении и папам, так сказать, удавалось «схватить бога за бороду», пластинка начинала играть заново и все оставалось, как встарь. Проклятые восточные «схизматики» в очередной раз ломали всю игру. Какой-то сизифов труд, однако.

Этот «труд», впрочем, не вызывает сострадания, ибо существует только на бумаге. Даже простое сопоставление данной ситуации, к примеру, с реальными событиями последнего века дает серьезный повод усомниться в ее соответствии реальности. Всего за какую-то сотню лет человечество прошло путь от лампочки Ильича до современных компьютеров и интернета, от полетов на воздушных шарах до выхода в открытый космос, от трехлинейки до атомной бомбы и другого оружия массового уничтожения. Нам же предлагают поверить в двухтысячелетнюю бессмысленную возню вокруг даты праздника, пусть даже такого немаловажного для верующих, как Пасха.

На самом деле был всего один раскол – раскол XI-XIII в.в., послуживший прологом к крестовым походам. Все остальные были его дубликатами, призванными удлинить историю папства.

4. Так пал ли все-таки «Западный» Рим?

Массу вопросов вызывает при скрупулезном анализе событие, громко названное «падением Западной Римской империи». Трудно сказать, что побуждает историков прибегать именно к этому выражению для его обозначения. Ведь даже самый придирчивый взгляд на ситуацию V века в традиционном ее изложении ничего подобного не обнаруживает.

Судите сами. Сказывают, что империя пала под ударами неких германских племен (упоминаются герулы, скиры, турклинги и руги), а ее «император» Ромул Августул, прозванный «последним», был взят в плен и сослан в Кампанию вождем германцев Одоакром в 476 году, после чего череда «западно-римских императоров» сменилась засильем королей германского происхождения.

На первый взгляд все просто и ясно. Но стоит приглядеться и картина заиграет другими красками. Выясняется, что наряду с Ромулом и после него существовали и другие «римские императоры». Речь идет в первую очередь о Юлие Непоте, считавшемся законным «западно-римским императором» не только до, но и после правления Ромула. Этот Непот, владевший римской провинцией Далмацией, доставшейся ему в наследство от его дяди патриция Марцеллина, был женат на одной из племянниц настоящего римского, т.е. византийского, императора Льва I (Макеллы), отчего и получил прозвище «Непот», т.е. племянник. Лев и назначил его «императором» западных областей в 474 году.

Непот формально оставался правителем Италии (будучи при этом, правда, в бегах, в Далмации) даже тогда, когда бразды правления оказались в руках у Ромула, вернее, у его отца, Флавия Ореста, магистра италийской армии, который, собственно, и устроил переворот, отстранив Непота от власти. Этот же Орест невесть по какой причине выдвинул своего несовершеннолетнего сына (Ромулу было всего пятнадцать лет) в «императоры», хотя мог бы и сам им стать.

Получается, воцарение Ромула легитимностью не блещет. Другое дело Непот, который продолжал оставаться легитимным правителем даже после того, как Ромул был свергнут вождем германских наемников Одоакром. Сомнения в его полномочиях, связанные с попытками Одоакра стать полновластным хозяином Италии, были легко развеяны центром, т.е. все тем же Константинополем, роль и влияние которого западным историкам никак не удается приуменьшить. По приказу Флавия Зенона, бывшего на тот час византийским императором, Одоакр вынужден был подтвердить полномочия Непота, удовлетворившись для себя тогой римского патриция и должностью реального правителя Италии.

Кстати, тот же Зенон ранее и отдал приказ Одоакру восстановить законность в империи отстранением Ромула от власти. То есть предприятие Одоакра, представленного почему-то варваром и злодеем, было санкционировано законным главой Империи, что делает его абсолютно легитимным, в отличие от правления Ромула!

Как после этого можно говорить о Ромуле, как об императоре, тем более – о последнем императоре?!

Ромул не только номинально, но и фактически не являлся императором. За него по причине его несовершеннолетия правил его отец. Насмешливое прозвище Августул, т.е. мелкий Август, Августенок, он получил именно по этой причине. Никто из правителей не признавал Августенка за своего. Выскочкой, самозванцем, узурпатором считали его не только император Зенон с Юлием Непотом, но и галльский наместник Сиагрий.

Реальность на самом деле такова, что, императором мог по праву считаться лишь константинопольский базилевс, которым на тот час был Флавий Зенон. Ведь империя-то еще не разделилась, была единой, что единогласно признают все историки. То есть правление Ромула, как не крути, не имело под собой абсолютно никаких правовых оснований. Да и было ли это вообще правлением, если учесть, что ничем хорошим для Рима оно не ознаменовалось? Об этом Ромуле никто бы даже не узнал, если бы историки не наделили его титулом «последнего императора».

Императорские инсигнии, якобы отосланные Одоакром в Константинополь в ознаменование конца Рима, видятся на фоне всего этого просто выдумкой. Откуда им взяться вне Константинополя? Это что ж получается, император с двором переместился в Константинополь, а инсигнии остались в Италии?¹⁰ Или Константин изготовил для себя дубликаты? Чтобы избежать этих несуразностей, надо признать, что даже Юлий Непот, будучи в отличие от Ромула легитимным назначенцем, не был императором, но лишь наместником итальянской провинции. В «императоры» его произвели опять-таки историки.

Далее, увидев, что за предметы в качестве «инсигний» отправил в Константинополь Одоакр, мы получим всему этому подтверждение.

А пока послушайте, как пытается совместить несовместимое в своем описании «падения» Рима его историк Ф.Грегоровиус: «Таким образом Одоакр стал королем, не прибегая ни к пурпуру, ни к диадеме. Это было на третьем году царствования императора Зенона Исаврянина, в девятый год управления папы Симплиция, во второе консульство Василиска и в первое Армата, 23 августа 476 г. после Рождества Христова. Счастливый король из наемников не думал, однако, объявлять себя западным императором или отделять от империи Италию как самостоятельное германское королевство. Варвары все еще продолжали признавать как политический принцип единство и нераздельность аимперии, средоточием которого была теперь Византия. (А вот историки никак не хотят признать этот принцип! – Г.К.) Одоакр хотел только быть законным государем Италии, последней провинции, которая еще оставалась у государства на Западе, и, учреждая здесь не национальное, а варварское королевство наемников, не дал ему никаких основ и ничем его не упрочил. Своим воинам он уступил третью часть полей Италии. Чтобы устранить всякий повод к обвинению в узурпации, Одоакр принудил Августула формально отказаться от сана императора перед сенатом, сенат же – признать, что западной империи больше не существует. Последний акт римской курии вызывает прискорбные чувства. Сенат отправил в Византию к Зенону посланных, которые от имени сената и народа должны были объявить: для Рима не нужно больше самостоятельного императора; достаточно одного императора и для Востока, и для Запада; защитником Италии избран испытанный в делах мира и войны Одоакр, и пусть Зенон даст ему звание патриция и поручит управление Италией. Позор такого заявления смягчается невыносимым положением Рима; императорское правление стало окончательно невозможным, и измученный народ понял, что следует предпочесть бесконечной смене призрачных императоров господство германского патриция, подчиненное верховной и прочной государственной власти».

И далее: «Таким образом Италия снова вошла в общее государство как провинция; разделение империи на западную и восточную половины было уничтожено, и образовалась опять одна империя под властью одного императора, местопребыванием которого была Византия. Древнее единство империи, каким оно было при Константине, было восстановлено, но Рим опустился до уровня провинциального города, и Запад был отдан на произвол германцев. Древнему латинскому государству в Европе наступил конец».

Из текста становится ясным, что никакого «падения», тем более, «конца», не было, а было, напротив, восстановление нарушенного на какое-то время единства империи. Даже Рим при этом не был разрушен, а Одоакр, наперекор сложившемуся мнению о нем, как о грубом варваре, был ничем не хуже Ромула и его отца Ореста – такого же, если не более «грубого», чем Одоакр, предводителя наемников.¹¹

Несмотря на это, рассказ Грегоровиуса то и дело прерывается высокопарной болтовней о конце «западной империи», об утраченных «пурпуре и диадеме» и «прискорбных чувствах» по поводу этого. Впрочем, сути происшедшего это не меняет. Падения во всем этом увидеть не удается. Как не пресеклась с Ромулом линия римских императоров – подлинных римских императоров, каковыми были и оставались всегда византийские базилевсы, так не исчезла и сама империя. В то же время западная провинция этой империи, как была провинцией, так ею и осталась. Ее потешные «императоры» сменились королями, но это никак не отразилось на сути происходящего, вовсе не характеризующегося упадком. Это очень не хочется признавать историкам типа Грегоровиуса, но оно, тем не менее, неопровержимо следует из их же слов.

А вот теперь приведу эпизод с инсигниями, по поводу истинного предназначения которых Грегоровиус, сам того не ведая, высказался предельно ясно. Одоакр, назначенный наместником Италии, перестал устраивать Рим. Я имею в виду настоящий, босфорский, а не бутафорский Рим Грегоровиуса. Византийцы посчитали его узурпатором, хоть это и не вяжется с итогами его деятельности, которые были не столь уж плачевными для Италии. На роль правителя был избран очередной германец – король остготов Теодорих. И вот тут самое интересное. Теодориху из Константинополя были посланы инсигнии – те самые, которые отправил туда некогда Одоакр.

Далее цитирую Грегоровиуса: «Борьба двух германских героев за обладание прекрасной страной была долгой и жестокой. Разбитый при р. Изонцо и вскоре у Вероны храбрый Одоакр отступил в Равенну, к своей последней опоре. Весьма сомнительным является сообщение одного летописца, который рассказывает, что Одоакр, потеряв Верону, двинулся к Риму и, раздраженный тем, что римляне не впустили его в город, опустошил Кампанью. Римский сенат, которому византийский император, без сомнения, посылал письма, вел переговоры с Теодорихом сначала тайно, а потом, когда Одоакр оказался осажденным в Равенне, открыто стал на сторону Теодориха, и уже в 498 г. король готов послал к Зенону главу сената, патриция Феста, с просьбой о присылке королевского одеяния. (Здесь и далее выделено мной. – Г.К.)

Целых три года Одоакр геройски защищался в Равенне; наконец 5 марта 493 г., теснимый нуждой, он отворил Теодориху ворота города. Несколько дней спустя победитель вероломно, с византийским лукавством нарушил заключенный договор: по приказанию Теодориха Одоакр, его войска и приверженцы были убиты. Теодорих уже возвел себя в сан короля Италии и не заботился о своем утверждении в этом сане Анастасием, занявшим императорский трон по смерти Зенона (9 апреля 491 г.). Только позднее, в 498 г., было получено это утверждение: император возвратил Теодориху все те регалии римского дворца, которые были отосланы в Константинополь Одоакром. Теодорих был королем готов по праву своего народа, королем Италии – в силу завоевания, по выбору своего народа и с невольного согласия побежденных. Передача же Теодориху государственных знаков давала ему право считать себя королем Италии уже с утверждения императора и в будущем управлять Италией так, как управляли западные императоры».

Из фрагмента с неопровержимостью следует подлинный статус отобранных некогда у Ромула инсигний. Теодорих просил о «королевском одеянии» – он его и получил в виде указанных инсигний, став королем Италии. Но это означает лишь то, что инсигнии, отосланные Одоакром и отнятые у Ромула, были не императорскими, а королевскими! Не могут же в одни и те же тоги рядиться и короли и императоры! Из этого следует также, что Ромул этот был лишь наместником, в лучшем случае – королем, хотя и это не факт, учитывая мнение о нем, как о выскочке, пришедшем к власти в результате переворота, к тому же не санкционированного центром.

Итак, ни о каком «падении Рима» речь идти не может, если принимать официальную трактовку событий за чистую монету. Но что-то ведь пало, иначе бы об этом не распространялись. О политическом заказе историкам на «убийство» империи говорить не приходится, ибо никакой дополнительной аргументации в пользу европоцентризма это не несет и, стало быть, неактуально для его адептов.

Все дело в том, что мы столкнулись с очередной вставкой. Из рассказов о падении Византии в результате IV крестового похода, переделанных в историю «Западной Римской империи» с центром в итальянском Риме, просто забыли или не смогли убрать слово «падение». То есть падение действительно было, только пал не выдуманный итальянский Рим, а настоящий, византийский, и не 476, а в 1204 году.

При этом возникла необходимость как-то отделить в «древности» то, что пало, от того, что появилось в результате падения. Весьма естественным показалось обозначить водораздел путем наделения периода «счастливого» существования Рима до его «падения» чертами императорской эпохи. Собственно, эпоха доминирования Византии – прообраза «Западной Римской империи», и была императорской, что придало деянью этому оттенок правдоподобия. Да и с точки зрения потакания имперским амбициям Запада это показалось не лишним. Заодно и Константинополь ущипнули, изобразив в виде Мордора, потворствующего варварам – германцам.

Так и была принесена историческая правда в жертву ложному патриотическому чувству. Провинция при этом превратилась в «прекрасную, цветущую империю», непрестанно разрушаемую ордами варваров, натравливаемых на нее «плохим» Константинополем. Плоды такого понимания мы пожинаем по сей день.

5. О том, как тень империи сама стала империей

Даже не камнем, а увесистым булыжником в огород официальной хронологии Рима является история «Священной Римской империи». Проблематично уже само существование этого образования в качестве империи рядом с державой, доминирующее положение которой на мировой арене того времени не оспаривается даже историками традиционной школы. Имеется в виду Византия.

На каких правах существовала суверенная оттоновская держава, если даже традиционными историками она рассматривалась как продолжение «империи Запада», правители которой в свою очередь считались императорами византийской линии, т.е. представителями той же Византии?

Для справки: Карл Великий считался преемником не Ромула Августула, а низложенного в 797 году Константина VI, т.е. 68-м византийским императором! Даже если считать эту преемственность выдумкой политически мотивированных историков, как, собственно, оно и было на самом деле, в сухом остатке все равно остается страстное желание провинциальных летописцев изображать своих царьков в виде базилевсов, что тоже говорит о зависимости, хотя бы ментальной.

Я хочу сказать, что даже коронацией указанного Карла римским папой и созданием в пику Византии «империи Запада» не удалось завуалировать зависимость этого Запада от Константинополя. Причем, подобострастное отношение западных хронистов к восточным императорам, уподобление им своих правителей – не единственное и не самое главное, в чем эта зависимость проявилась. Имеются и более осязаемые ее формы.

Что касается деяний Карла Великого, то это в первую очередь обстоятельства, составляющие изнаночную сторону его коронации и характеризующие его отнюдь не как самостоятельного правителя, тем более – императора. Кстати говоря, несоответствие этих обстоятельств официальной точке зрения на роль и статус предводителя франков в европейской политике делает их неизвестными широкому кругу читателей. Излюбленный прием политически мотивированных историков: факты предаются забвению в случае их несоответствия требованиям заказчика.

Итак, что же это за обстоятельства? Вполне ожидаемым со стороны Империи было проявление недовольства по поводу «самозахвата» власти, которым надо считать коронацию Карла в обход имперского начальства. Неожиданным оказалось другое: вождь франков не испытал особой радости по поводу проявленной папой инициативы. Объяснение этому может быть только одно: Карл, которому польстило оказанное папой доверие, тем не менее, был совсем не в восторге от конфликта с Востоком, в который могло втянуть его папское самоуправство.

Дальнейшие его действия являются подтверждением этого. Оказывается, он был совсем не против утверждения своей кандидатуры Константинополем, будучи готовым ради этого пойти на беспрецедентные меры. Обсуждалась даже возможность брака между ним и императрицей Ириной, для чего в Константинополь с соответствующими предложениями были отправлены эмиссары. В случае благополучного исхода этого предприятия вождь франков стал бы полноправным византийским императором. Но тут возникло неожиданное препятствие. В 802 году в результате дворцового переворота Ирина была арестована и отправлена в изгнание на остров Лесбос, где в следующем году и скончалась.

Карл, тем не менее, не оставил попыток наладить отношения с Востоком и легализовать свою коронацию. В 812 году путем переговоров с тогдашним византийским императором Михаилом I ему как будто удалось устранить неприятный эффект от папской инициативы, для чего пришлось пожертвовать даже захваченными ранее Венецией и Далмацией.

Этот факт говорит о чрезвычайной важности для него решения этого вопроса. Выходит, зависимость так называемой «империи Запада» от Константинополя ни в коей мере не была на тот час преодолена, что бы ни говорили по этому поводу прозападные хронисты. Признавал все-таки предводитель франков в базилевсе вышестоящее начальство, а, значит, был ниже его по рангу и не самостоятелен в своих поступках.

Да, кстати, а почему «империи Запада», а не «Западной Римской империи»? Именно потому, что и была она только «западной», а отнюдь не «Римской». «Империя франков» тоже подходит. То есть не просто так в названии не хватает слова «Римская». Это была оговорка по Фрейду. Историки сами себя изобличили, осторожничая с названием.

Да и, собственно, какой там «римский император»? Ведь им был Михаил I, а до него Никифор I, сместивший Ирину. Карл-то тут при чем? И в каком качестве его здесь можно представить? Разве что в качестве самозванца. Его римское императорское достоинство, таким образом, повисает в воздухе и все попытки комментаторов наделить его им выглядят неуклюжими и политически мотивированными.

Такими же надо считать и попытки приписать ему «возрождение» «Римской империи». Ничего он не возрождал. Да и нечего было возрождать. Все это прекрасно существовало и без него в виде Византии.

Интерес в данном контексте вызывают также попытки сближения пап с Византией и в целом подобострастная позиция пап по отношению к Империи. Это тем более вызывает изумление, что, судя по россказням историков, представители «апостольского престола» вполне самостоятельно осуществляли коронования еще со времен династии Меровингов.

Так реймсским архиепископом Ремигием без всякой оглядки на Константинополь был коронован и крещен самый видный из Меровингов – Хлодвиг I. Причем, крещение это, как сказывают, было не византийского толка, а латинского, что призвано укрепить нас в мысли о полной эмансипации Запада в ту давнюю пору.

Почему-то, правда, не укрепляет, а только наводит на мысль, что случился сей инцидент гораздо позже – в ту пору, когда произошло действительное, а не мнимое разделение Церкви и Империи, следствием которого и стала полная эмансипация папства. Я имею в виду XI век и спор по поводу филиокве.

На этом фоне Меровинги выглядят королями эпохи крестовых походов. И этому можно найти убедительное подтверждение. Вот некоторые детали коронации Хлодвига в описании Григория Турского: «Епископ с превеликой радостью велел приготовить купель для крещения. На улицах развешивают разноцветные полотнища, церковь украшают белыми занавесами, баптистерий приводят в порядок, разливают бальзам, ярко блестят и пылают благовонные свечи, весь храм баптистерия наполняется божественным ароматом. И такую благодать даровал там бог, что люди думали, будто они находятся среди благоуханий рая. И король попросил епископа крестить его первым. Новый Константин подошел к купели, чтобы очиститься от старой проказы и смыть свежей водой грязные пятна, унаследованные от прошлого. Когда он подошел; готовый креститься, святитель божий обратился к нему с такими красноречивыми словами: «Покорно склони выю, Сигамбр, почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал»…

…Так король признал всемогущего бога в троице, крестился во имя отца и сына и святого духа, был помазан священным миром и осенен крестом Христовым. А из его войска крестились более трех тысяч человек. Крестилась и сестра его Альбофледа, которую спустя немного времени взял господь… Обратилась и вторая его сестра, Лантехильда, до этого сторонница ереси ариан; признав единосущность сына и святого духа с отцом, она была миропомазана».

Понятия о Троице и единосущности Сына с Отцом суть выражения Никейского Символа веры, принятого христианством в 325 году. Это вроде бы говорит в пользу факта крещения Хлодвига в 496 году. Но, как было отмечено выше, никейское понимание христианства никак не могло распространиться ранее крестовых походов, поставивших точку в доминировании Востока над Западом. Даже официальные источники пестрят сообщениями о вопиющей непоследовательности Константинополя в этом вопросе, об иконоборчестве и прочих антихристианских «ересях», в которые впадали византийские императоры, начиная с Константина, все первое тысячелетие. А ведь именно позиция императора, а не какого-то там римского папы, была доминирующей в Империи. То есть, если такое понимание и существовало, то лишь в рамках карликовой секты, преследуемой официальным Константинополем и обладающей влиянием разве что на своих немногочисленных адептов. О крещении королей в таких условиях даже речи быть не может.

К тому же даже «никейским» такое незрелое, «катакомбное» христианство назвать сложно. Лишь иудео-христианская доктрина могла лежать в его основании. Поэтому, не правы также и те, которые, основываясь, вероятно, на монополии Константинополя в духовной сфере в ту пору (что, впрочем, абсолютно справедливо), утверждают, что Хлодвиг был крещен в православие.

Возможно, поводом для этого послужило и уподобление его в тексте Константину Великому («Новый Константин»), основанное скорей всего на сходстве между собой двух эпизодов из жизнеописаний правителей. По преданию перед битвой с алеманнами, Хлодвиг, подобно Константину перед битвой с Максенцием, пообещал, что в случае победы примет христианство.

Впрочем, это сравнение скорей всего надо отнести на счет заинтересованности католика в возвеличивании единоверцев, в подчеркивании их незаурядности и могущества.

Да и не был Константин православным. Несмотря на данное перед битвой обещание, он крестился лишь перед самой смертью и не в православие, а в арианство. Согласно «Жизни Константина» («Vita Constantini») Евсевия Памфила, его крестил арианский епископ Евсевий Никомедийский – факт, который долгое время не позволял католикам отнести Константина к лику святых. Самое замечательное, что он сделал для христианства – это объявление свободы вероисповедания в Империи в виде Миланского эдикта 313 года.

Итак, проявление самостоятельности папой в случае с Хлодвигом удивлять нас не должно. Это просто традиция такая – изображать пап всегда и везде полностью самостоятельными во всем.

Собственно, даже в случае с Константином Великим можно наблюдать попытку следования этой традиции – правда, неудачную. Согласно упомянутой выше грамоте «Константинова дара» Константина крестил не Евсевий Никомедийский, а римский папа Сильвестр I (314-335), и не где-нибудь, а в Риме (итальянском, конечно). Константин согласился на это, будучи излеченным папскими молитвами от проказы. В придачу к согласию на крещение папа получил – ни много, ни мало – права на управление Италией в статусе, практически равном императорскому.

А вот еще один момент, подчеркивающий могущество и самостоятельность пап – правда, теперь уже современников Карла Великого. Короновали они «императоров», оказывается, не чем-нибудь, а короной того же Константина Великого. По свидетельству Дитера Хэгермана папа Стефан IV именно этой короной короновал повторно Людовика Благочестивого – сына Карла Великого.¹²

Какими же коронами в таком случае пользовались византийские императоры? Неужто самоделками? Вот уж не верится в наличие императорской короны у пап. Да и в то, что католика могли короновать короной схизматика, каковым был Константин Великий, верится не очень. Но и сказать, что больше доверия вызывают сведения о заискивании папства перед базилевсами и о короновании по их представлению, было бы опрометчиво. Верится на самом деле в то, что и могущество пап и их раболепие имели место, но в разные эпохи.

То есть, коронация Хлодвига, как, собственно, и Карла Великого, являются просто вставками позднесредневековых реальных инцидентов в историю раннего средневековья.

Чего стоит в этом контексте титул императора какой-то другой империи, кроме Византийской?

Все это касается и державы, созданной Оттоном I в 962 году и претендующей на преемственность от империи франков. Относительно заключительных этапов ее существования, когда она превратилась в конгломерат полунезависимых немецких княжеств, Вольтер как-то высказался следующим образом: «Государственное образование, именовавшееся Священной Римской империей, не было ни священной, ни римской, ни империей». С этим можно согласиться лишь отчасти: на самом деле эта характеристика применима практически ко всему периоду ее существования.

Чтобы признать возможность существования данного государства именно в качестве империи, придется согласиться с тем, что оно было частью Византии, или даже переименованной Византией. Это западные виртуозы пера придали ей сугубо германский, суверенный, облик, оттеснив, таким образом, Византию на задворки цивилизации. Возражений не было, поскольку не было уже и самой Византии во времена их творчества. В те времена даже само подлинное название Византии – Романия, т.е. Римская земля – появилось обыкновение замалчивать или присваивать другим образованиям, в результате чего на карте мира появилась, например, «Румыния» (Цара Ромыняска, т.е. terra или «земля» римская), ранее называвшаяся Валахией.

То есть на самом деле была лишь одна Империя и она до своего падения не была германской. «Как на небе только один Бог, так и на земле только один папа и один император», – сказал как-то Фридрих Барбаросса, косвенно признав, подобно Одоакру, что возглавляемое им государство является всего лишь частью Византии, ее придатком или федератом.

Ибо только имперский статус Византии не может быть оспорен.

Одним из наиболее весомых аргументов в пользу этого является лояльное отношение германских императоров, по сути младших императоров, «цезарей», к «августам», т.е. к вышестоящему имперскому начальству.¹³

Здесь надо вспомнить, как упорно отказывался Фридрих II от похода в Святую Землю. С чего бы это? Разве на Священной Римской империи не лежала обязанность защищать Святую землю и Гроб Господень от нечестивцев-магометан? Ведь она официально считалась «защитницей церкви». Но мы видим, что император (имеется в виду в первую очередь Фридрих II) как раз не слишком был обеспокоен положением дел в Палестине и до последнего отказывался от участия в крестовом походе, из-за чего неоднократно отлучался папами от церкви. Более того, он водил дружбу с этими самыми магометанами и даже мирным покорением Иерусалима в 1229 году был обязан приятельским отношениям с египетским султаном Аль-Камилем из династии Айюбидов.

Может показаться, что Фридриху была безразлична судьба Империи или даже, что в этом конфликте он был на стороне ее врагов. Но здесь надо учесть, что роль сельджуков в этой истории была не столь однозначной, как это преподносят. На самом деле их враждебность к Византии была несколько преувеличена, т.е. если и имела место, то лишь по отношению к пролатинской группировке в руководстве Империей, пытавшейся наладить диалог с Западом и пойти ему на уступки в вопросах веры.

Здесь может возникнуть вопрос, а какое дело до вопросов веры в Империи было диким туркменским скотоводам, каковыми обыкновенно считают сельджуков? Диким туркменским скотоводам, действительно, никакого. А вот сельджукам было до этого дело. Поскольку имели они отнюдь не азиатское, а вполне местное происхождение. Да и скотоводами они были липовыми. А поэтому позиция, занимаемая руководством Империи в теологических и прочих спорах с Западом, была им далеко не безразлична.

Сейчас не так часто, но все-таки можно услышать, что мусульмане того времени с пиететом относились к христианским ценностям. Уже одно это серьезно дискредитирует идею защиты от них христианских святынь, выдвинутую для оправдания крестовых походов. Но если я скажу, что серьезных расхождений между православием и исламом в ту пору вообще не существовало, то это уже со всей остротой поставит вопрос об истинных целях крестовых походов. Нуждались ли в защите указанные святыни, если мусульмане почитали Ису, как одного из своих пророков, да и вообще относились к православию того времени весьма уважительно?

Сообщается, например, что тотчас по взятии Константинополя в 1453 году Мехмет II приказал заштукатурить или сбить фрески с христианскими сюжетами в Софийском соборе, продемонстрировав тем самым антихристианскую направленность своего похода. Но это опровергается самими турками. «При описании истории храма Святой Софии в современном издании «Вся Турция» сообщается следующее: «Преобразование св. Софии в мечеть было произведено с большим уважением к зданию… На месте амвона была водружена кафедра и михраб для молитв… Но иконы, иконостас и мозаики христианской церкви остались нетронутыми; были даже сохранены некоторые мозаики с изображением людей». Согласно хронологической таблице перестроек и других изменений в храме Святой Софии, внутренние христианские мозаики были закрыты штукатуркой лишь около 1750 года, то есть в середине XVIII столетия. Другой справочник по истории Святой Софии утверждает, что «несмотря на мусульманский запрет использовать какие-либо человеческие изображения, он [Магомет II] сохранил множество христианских мозаик, включая изображение Богородицы с младенцем на апсиде. Эта мозаика не была заштукатурена вплоть до второй половины XVII века». Впрочем, в переработанном новом издании этой же книги сказано более четко: «Богородица с младенцем Христом и архангелы были заштукатурены в правление Махмута I (1730 – 1754)». При этом добавляется, что некоторые другие мозаики были закрыты в начале XVII века в правление Ахмета I (1603 – 1619).

Так или иначе, но становится очевидным, что по крайней мере до начала XVII века (а может быть, и позже) храм Большой Софии, в котором уже много десятков лет молились султаны, так и не изменил своего облика христианского храма. Другими словами, стамбульские султаны, вплоть до XVII века, а возможно, даже до XVIII века, молились в христианском храме!» ¹⁴

Сельджуки относились к христианским святыням не менее уважительно, чем османы, хотя, как сообщает нам история, были в отличие от них пришельцами издалека. Взять хотя бы следующий факт. После захвата Иерусалима в Святом городе сразу прекратил существование патриархат восточного обряда. То есть, при нечестивцах-сельджуках он вполне сносно существовал, а вот при братьях-христианах ему быстренько пришлось свернуть свою деятельность во избежание осложнений. В Иерусалим стали назначаться патриархи, подконтрольные папе, византийские же патриархи в целях безопасности перенесли свою резиденцию в Константинополь.

Лишь с отвоеванием Иерусалима в 1187 году войсками «нечестивца» Саладина, настоящий византийский патриарх смог вернуться в Святой город. «Этот факт тоже сам по себе замечательный, – пишет по этому поводу Смоленцев-Соболь. Получается, что Саладин боролся с христианскими рыцарями и в конце концов ликвидировал их «латинский патриархат» в Иерусалиме. Но при этом дал возможность Константинополю восстановить исторический и канонический Патриархат после того, как латиняне были выдавлены из Иерусалима. Дать хоть какое-то объяснение этому можно только в рамках византийского противостояния Риму».¹⁵

Кстати, занятия сельджуков скотоводством есть также полностью приписанная им вещь. Если они и водили за собой скот, то вовсе не из соображений его разведения и продажи. Любое воинское сообщество того времени, находясь длительное время в походе, вынуждено было иметь при себе скот, дабы использовать его для пропитания. Такова в то время была специфика военных действий. Даже за более современной армией Наполеона тащился огромный обоз с провизией и публичными девками для солдат.

При этом, наивно было бы думать, что скот сельджуки вели из мест постоянной дислокации войска. Конечно же, стада образовывались в основном в результате грабежа территорий, по которым это войско проходило.

Я хочу сказать, что сельджуки – это на самом деле войско, точнее, «народ-войско», как выразился Л.Гумилев в отношении монголов, поскольку в походы они выступали вместе с женами и детьми. И то, что при этом войске были стада скота, сути дела не меняет.

К подобным выводам подводит нас и «Всемирная история»: «В XI веке сельджукские огузы из Средней Азии продвинулись в Иран и Переднюю Азию. Столкнувшись с другими кочевыми завоевателями – караханидскими тюрками, знать сельджукских огузов обратилась к сыну и преемнику Махмуда Газневи, султану Масуду, с просьбой предоставить ей земли для кочевания в районе Абиверда, Серахса, Нисы и Мерва, обещая нести за это военную службу. Масуду пришлось уступить и предоставить сельджукам в 1035 г. часть просимых ими земель. Соседство воинственных кочевников оказалось бедствием для пограничных со степью сельских районов. (Выделено мною. – Г.К.) С каждым годом военно-феодальная знать сельджуков становилась все более настойчивой в требованиях новых земель. Наконец Масуд двинул против сельджуков свои войска. Однако сельджукские вожди Тогрул-бек и Чагры-бек нанесли им полное поражение (1040 г.) и открыли себе дорогу в Хорасан и Западный Иран».¹⁶

Явно не о скотоводах здесь речь. Такие поражения правительственным войскам могут нанести только профессиональные воины. Скотоводам, пусть даже воинственным, такое не под силу.

Итак, не разгром сельджуков был главной целью крестовых походов. Византию пытались приструнить. Сельджуки же оказались на линии огня, будучи византийскими федератами, союзниками – византийским войском, если хотите. Об этом говорит даже само их название, однокоренное с английским soldier, т.е. «солдат». И, конечно же, им была небезразлична судьба Империи и веры, которая на тот час была у них общей с Византией.

На антивизантийский характер Крестовых походов указывали многие хронисты, что зафиксировал, например, Ф.И.Успенский: «Воззрения на норманнов у византийских писателей выражаются так: «Боэмунд имел старую вражду с императором и таил в себе злобу за поражение, нанесенное ему под Лариссой; общим движением на Восток он воспользовался с тем, чтобы отомстить императору и отнять у него власть. Прочие графы и по преимуществу Боэмунд только для вида говорили о походе в Иерусалим, на самом же деле имели намерение завоевать империю и овладеть Константинополем».

То есть, для вида говорили о походе на Иерусалим, для вида говорили об освобождении Святой Земли от ненавистных сельджуков. На деле же, именно арианская (иудействующая) Византия, не признавшая «филиокве» в 1054 году, была изначальной и единственной целью латинских поползновений.

Применительно к Фридриху II все это означает следующее. Не желал он христианизировать (окатоличивать) Империю вместе с крестоносцами. В противном случае о его дружеском расположении к ее федератам-сельджукам не могло бы быть и речи. А может, он и сам, как византийцы, не был католиком?

И на этот вопрос можно ответить утвердительно.

Тому, что Фридрих не являлся сторонником западной модели христианства, служит подтверждением его перманентная борьба с папами и статус еретика, неоднократно отлученного от церкви. Вовсе не случайно в «Божественной комедии» Данте он назван ересиархом и помещен в шестой круг ада вместе с еретиками в огненных гробницах. И это невзирая на то, что он был основателем Неапольского университета и фактическим создателем итальянского литературного языка. Нет никаких сомнений в том, что Фридрих был приверженцем рационалистического мировоззрения, коим, очевидно, являлся протоиудаизм мессианского толка – официальная религия Византии, представленная в традиционной истории иконоборчеством.

О нравах при дворе Штауфенов лучше всего расскажет следующий фрагмент. «Красноречивые чиновники государственного управления также принадлежали к придворному «круглому столу», как и ученые, чужеземцы и земляки. В этом кругу, где никакая мысль не была слишком смелой (если, конечно, высказывалась с необходимым тактом по отношению к повелителю), Штауфен произнес однажды знаменитые слова о трех мошенниках – Моисее, Мухаммеде и Христе. «Изобретателем» этого остроумного пассажа, каравшегося в то время смертью, он, однако, не был: оно родилось уже к началу XIII века в кругах аверроистов Парижского университета. Однако папа Григорий все же мог надеяться, что ему поверят, когда весной 1239 г. писал в связи с новым отлучением Фридриха II от церкви: «Этот король чумы утверждает, будто бы весь мир (воспользуемся его словами) был обманут тремя мошенниками – Моисеем, Мухаммедом и Христом, – два из которых почили во славе, а третий – вися на деревяшке… Эту ересь оправдывает он заблуждением, что якобы человек вообще не имеет права верить во что-либо, что не может быть выявлено природой и разумом».

Самый значительный хронист папской партии, францисканец Салимбене из Пармы, вероятно, размышлял вскоре после смерти императора о том блестящем времени, когда с глубоким уважением – причем к еретику, если вообще не к Антихристу! – писал: «Если бы он был добрым католиком, возлюбил бы Бога и церковь, мало кто на свете смог бы сравняться с ним. Однако он думал, что душа неотделима от плоти. То, что он сам и его ученики могли найти таким образом в Священном Писании, приводило их к доводу против существования жизни загробной. Поэтому он и его соратники больше наслаждались жизнью земной». ¹⁷

Как видим, показное почитание Иисуса при дворе Штауфенов, – а к нему пришлось прибегнуть после катастрофы 1204 года, – отнюдь не мешало этому двору быть оплотом вольнодумства, а самому Фридриху – высказывать еретические мысли, граничащие с антихристианством.

Император также симпатизировал катарам – врагам католицизма, при всем том, что империя считалась защитницей христианства, и не французы, а именно немцы должны были бы усмирить мятежный Лангедок. Но он даже и бровью не повел по поводу этого. Если империя та была германо-итальянской, то где согласие двух ветвей? Никакие ухищрения историков не в состоянии совместить несовместимое. Папство и империя (германская) отнюдь не близнецы-братья. А вот с французами иначе. Они с католическими папами – не разлей вода.¹⁸

Федератами, т.е. воинством Рима, (отнюдь не папского, конечно), его союзниками, были немцы. Тяжесть крестовых походов, поэтому, приходилось нести Франции. Оттого и называли крестоносцев «франками», а не «германцами».

В рамках данной версии становятся понятными мотивы борьбы пап с германскими императорами, не поддающиеся осмыслению в рамках официальной их трактовки. С чего бы это папам освобождаться от имперской зависимости, если императоры по утверждениям историков были «защитниками церкви»? На деле же выходило так, что не Германия, а Франция выполняла роль «защитницы». Отсюда следует, что германские императоры являлись защитниками какой-то другой церкви. С учетом сказанного выше нетрудно прийти к выводу, что это была церковь восточного обряда, а сами императоры – ставленниками Константинополя.

Все это опять-таки нарушает сложившуюся хронологию Рима. И вот каким образом.

Если Византия даже во времена Штауфенов могла оказывать давление на Западную Европу, отчего последней приходилось снаряжать экспедиции для борьбы с ней, то, значит, все сказания о самодостаточности и независимости от Византии прежних западноевропейских «империй» и папства были именно сказаниями, т.е. фикцией. Причем, под «экспедициями» здесь подразумеваются не только крестовые походы, включая и поход против альбигойцев, но и борьба гвельфов и гибеллинов, являвшаяся неотъемлемой частью этих походов. Ведь мы условились, что «Священная Римская империя» на первых порах (до воцарения Габсбургов и потери итальянских владений) была закамуфлированной Византией, или тенью Византии, что автоматически превращает папистов-гвельфов в противников Византии с ее сторонниками гибеллинами.

Получается, для того, чтобы узнать историю Рима во всей ее полноте, достаточно просто изучить историю крестовых походов. Последняя явилась своеобразной матрицей, с помощью которой были сконструированы все предыдущие события мировой истории. Именно восприятие папского Рима в образе победителя тоталитарной Империи, – будь-то Византия или Священная Римская империя, – было выгодно папству для утверждения его главенствующей роли на поствизантийском пространстве. Этот образ и был многократно продублирован и размещен в прошлом проватиканскими составителями истории для усиления его воздействия на умы.