Kitobni o'qish: «Как чувствовать современный театр»

Shrift:

Спасибо моим родителям, которые научили меня не бояться ошибаться и привили любовь к искусству.

Спасибо моему родному Санкт-Петербургу, Ленинграду, который дал мне все, городу моей жизни, моего вдохновения –главному месту силы.

Спасибо за помощь в подготовке книги Александре Гаевой.

Я посвящаю эту книгу своей дочери Алисе – все важное, что я делаю в жизни – в твою честь. Я надеюсь, что в разные периоды жизни ты всегда сможешь открыть этот разворот, и прочитать одну простую фразу, в которой вся правда – папа всегда будет с тобой.

Когда я думаю о том, зачем нужна книга о современном театре, то мне приходит в голову только один ответ. Современный театр является сейчас местом дискуссий, обмена мнениями, живого процесса. Можно резонно сказать, что он всегда был ареной для этого, но на мой взгляд это очень давно не так. Театр последних 30–40 лет был в России местом получения удовольствия, культурного наполнения, пробы новых форм, но не местом, где на сцене могла бы разворачиваться политическая дискуссия между постановками и зрительным залом. Сейчас же – это пространство для обмена мнениями между публикой и создателями до, после и во время постановок. Театр вернулся к своим истокам, греческий и римский театры, театр времен У. Шекспира. Тогда публика могла прямо во время представлений высказаться из зала. Сейчас мы стали более воспитанными, но не замечать, что именно театр становится главным местом культурного дискурса невозможно, поэтому вокруг современного театра в настоящее время так много споров, обсуждений, а на хорошие постановки вновь не достать билет. Это разительное отличие от конца девяностых и начала нулевых, когда даже такие театры, как БДТ и МХТ стояли полупустыми, но и от уже сытых десятых годов, когда ходить в театр стало просто модно, однако ни в интернете, ни в публичных пространствах не было бурного обсуждения.

Теперь же даже появилось направление – театральный туризм. Самолеты и поезда между Санкт-Петербургом и Москвой постоянно заполнены теми, кто едет смотреть спектакли, а многие уже едут и в регионы нашей страны, чтобы изучать местную театральную фактуру.

Основной тезис моей книги заключается в том, что современный театр нужно чувствовать, а не понимать. Нет никакого запрета на понимание, есть театралы, театроведы, критики, которые хорошо в этом разбираются, однако большинству зрителей невозможно понять и львиную долю современных спектаклей, так как они просто не считывают авторских «пасхалок», не знают истории театра, не освоили такой объем литературы, как режиссеры спектаклей, не так часто видели западные спектакли или вообще не видели, не знают внутренней кухни – традиций, юмора. Многое ли могли понимать первые зрители БДТ, когда им показывали Ф. Шиллера? Или те самые зрители Шекспировского театра, не имеющие образования. Что тогда оставалось и остается зрителю? ЧУВСТВОВАТЬ.

Театр – искусство, которое живет здесь и сейчас. Никогда не будет двух одинаковых спектаклей, одинаково сыгранных ролей, спектакль дышит в унисон со зрителем, и существует только в моменте. Театр – это отражение, зеркало, он отзеркаливает чувства, эмоции и мысли человека в зале, которые тот может увидеть в объеме и проекции на сцене. Это такая аутопсихотерапия. А внутри психотерапии, конечно же, важно выйти за пределы сугубо рациональные и погрузиться в интуитивное, неочевидное и скрытое, театр работает на уровне подсознания. На этом уровне ключом становятся чувства. В этой книге я постараюсь дать ответ, как же найти эти ключи к чувствованию театра, поделюсь опытом, приведу свои рецензии, которые чаще всего строятся не на понимании, расскажу о сложности современного театра, а главное, постараюсь говорить с вами не на уровне рацио.

Начало нулевых, консерватория Римского-Корсакова, мне 14 лет, отец берет меня с собой в театр. Большие гастроли Театра Роберта Стуруа, дают «Кавказский меловой круг». Отец говорит все дни до похода, что это культовый спектакль. Как сейчас помню – зал ломится от людей, смотрят стоя, сидя на полу, как угодно. Спектакль идет на грузинском языке, я знаю его уже очень плохо (с двух до шести лет я жил в Тбилиси, пока мы с родителями не вернулись в Петербург), в наушниках ужасный переводческий рассинхрон. Я пытался понять хоть что-то. Разумеется, в 13–14 лет я не читал Брехта и не понимал ничего, лишь зафиксировал мощнейшую по громкости овацию.

Тогда мне показалось, что вряд ли я еще пойду в театр. Но практически сразу моя классная руководительница Елена Евгеньевна на уроке физики спрашивает: «В пятницу идем в театр, поднимите руки, кто идет». Ни одной руки. Я, памятуя о недавнем походе с отцом, опускаю голову и пытаюсь спрятаться. «Цицишвили – ты идешь точно», – говорит учитель, и у меня не остается выбора. Дело в том, что я считался сильнейшим учеником школы по литературе, ярко выраженным гуманитарием, и меня использовали как лидера мнений. Вслед за этим насильственным занесением меня в список идущих появились и первые поднятые руки одноклассников. Тот поход в театр навсегда сохранился в моей памяти. Нам по 13–14 лет, мы оказываемся в теперь уже главном театре моей жизни – МДТ – Театре Европы, на спектакле «Клаустрофобия». Чем руководствовалась в выборе Елена Евгеньевна – загадка, но факт остается фактом. Один из самых скандальных спектаклей в карьере великого Льва Абрамовича Додина, который так и не был принят в России и был снят невероятно быстро для постановок мэтра, и это несмотря на огромный успех в Европе.

Он вышел в 1994 году и был поставлен по текстам Владимира Сорокина, Венедикта Ерофеева, Михаила Харитонова и других, мягко говоря, провокационных авторов. Никогда не забуду картину. Мне 14 лет, я на первом ряду балкона МДТ, 2 или 3 раз в театре, идет отрывок спектакля «Клаустрофобия» – кусок из текста Сорокина – «Пельмени». Острохарактерный артист Олег Гаянов истошно орет, из его переполненного рта летят пельмени прямо в партер. А до этого Игорь Черневич в телесном костюме, эротичные танцы, громкие хоры и духовые. Понимал ли я что происходит? Вообще ничего, ряд моих одноклассников были в шоке, я же просто смотрел на происходящее, как на поток действий, звука, смены декораций, игру света. Приехав домой, я толком не смог даже описать родителям свои впечатления и лег спать. Однако, спектакль не отпускал меня неделю. Он приходил во снах, отдельными фразами, всплывал картинками, а главное пульсировал на уровне ощущений, причем не самых приятных, словно подобие не самого приятного похмелья, но отчего-то хочешь это повторить. Через некоторое время классная руководительница вновь спросила: