Kitobni o'qish: «Честный провал Меира Кахане и Ашрафа Гани»

Глава 1. Тридцать одна функция

В 1928 году в Ленинграде вышла «Морфология сказки» Владимира Проппа. Он взял сто русских волшебных сказок из собрания Александра Афанасьева и сопоставил действия их героев. Иван-царевич, солдат, купеческий сын и бедная падчерица отправлялись в разные места, встречали разных врагов и получали разные награды. Пропп обнаружил в этих историях повторяющиеся функции: отлучку, запрет, нарушение запрета, вредительство, отправку, испытание, получение волшебного средства, борьбу, возвращение, преследование, спасение, узнавание. Всего он насчитал тридцать одну функцию.

Функция — работа, которую действие выполняет в развитии сказки. Старуха дарит герою клубок, конь указывает дорогу, птица приносит перо: во всех трёх случаях герой получает средство для следующего испытания. Не всякая сказка содержит весь набор из тридцати одной функции. Некоторые отсутствуют, отдельные последовательности повторяются, но относительный порядок сохраняется: если есть запрет и его нарушение, нарушение не возникает прежде запрета. Разнообразие историй складывается из ограниченного репертуара действий.

Операцию Проппа, проведённую им над русскими сказками, я решил отчасти перенести на политический материал, но без цели научной стандартизации приёмов мышления, связанных с выработкой политической платформы. Политический мыслитель мне представляется более свободным, чем сказочник, просто он несёт большую ответственность. Когда политический мыслитель пишет о государстве, войне, справедливости, вере и истории, приводит примеры и спорит с разными людьми, он снова и снова совершает несколько узнаваемых движений. Во-первых, у мыслителя возникает метод, который можно узнать раньше, чем прочитан вывод. Во-вторых, в рассуждение входят ценности: не как случайные ошибки, а как основания, которыми автор смотрит на мир. В-третьих, он использует не все мыслимые способы связать посылку с выводом, а небольшой рабочий репертуар. Как сказочник не изобретает заново саму возможность запрета, погони и испытания, мыслитель не изобретает в каждом абзаце новый способ доказать свою мысль — и уж наверняка он стремится всегда подогнать всё, что есть, под поставленную политическую цель.

В 1963 году статистики Фредерик Мостеллер и Дэвид Уоллес взялись за спор, который американские историки не могли разрешить полтора века. Восемьдесят пять статей «Федералиста», написанных в 1787-1788 годах в защиту новой Конституции США, вышли под общим именем Публий. Авторами были Александр Гамильтон, Джеймс Мэдисон и Джон Джей. Принадлежность двенадцати текстов оставалась спорной. Мостеллер и Уоллес исследовали языковые привычки авторов. Они считали слова, которые автор употребляет, не принимая отдельного решения о каждом случае. Один чаще пишет while, другой — whilst; один охотнее выбирает upon, другой почти обходится без него. По совокупности таких частот все двенадцать спорных статей были отнесены к Мэдисону.

В 2013 году похожий анализ помог проверить авторство детектива «Зов кукушки», изданного под именем Роберта Гэлбрейта. Такой статистический анализ языкового почерка называют стилометрией. Получив анонимную подсказку, редакция предложила исследователям сравнить текст с произведениями нескольких кандидатов; издатель затем подтвердил авторство Джоан Роулинг. Программа проверила конкретную версию. Оба случая показывают устойчивость языковых привычек, но сами по себе ничего не доказывают о методе мысли. Человек может одинаково расставлять служебные слова, защищая сегодня социализм, а завтра рынок. Два автора с разной прозой могут всякий раз начинать объяснение с одного вопроса: кому выгодно произошедшее?

Опыты Уильяма Чейза и Герберта Саймона с шахматистами показывают, как опыт меняет восприятие и запоминание. Сильный игрок после короткого взгляда гораздо лучше новичка воспроизводил позицию из настоящей партии. Но когда фигуры расставляли случайно, его преимущество резко уменьшалось. Гроссмейстер не фотографировал доску более вместительной памятью. Он узнавал осмысленные конфигурации: пешечную цепь, открытую линию, знакомую угрозу, положение короля. Несколько фигур сворачивались для него в один смысловой блок. Экспертиза вообще во многом состоит из такого свертывания. Автомеханик слышит в общем шуме отдельный ритм, врач соединяет несколько жалоб в синдром, опытный диспетчер видит не двадцать независимых отметок, а начинающийся сбой движения — и специалисту уже не нужно собирать каждое целое из отдельных деталей.

Томас Гоббс среди религиозных распрей и гражданской войны прежде всего видел взаимный страх и отсутствие общей силы. Карл Маркс в договоре, фабрике и парламентской речи искал отношения производства и классовый интерес. Фридрих Хайек спрашивал, где находится знание, необходимое для решения, и почему оно не помещается в одном центре. Джон Ролз предлагал смотреть на порядок глазами людей, которые заранее не знают своего места в нём. Каждый такой подход позволяет заметить определённые отношения, но оставляет другие менее изученными. Объяснение через классовый интерес может пропустить искреннюю религиозную жертву; внимание к рассеянному знанию — недооценить задачу общей инфраструктурной координации; мысленный договор — историческую привязанность; требование безопасности — цену послушания.

Метод обнаруживается в последовательности исследовательских решений: что считать единицей анализа, какое различие признать главным, какую причину искать, какое объяснение принять и что заставит его пересмотреть. Один автор рассматривает действия человека, другой — классы и учреждения. Один ищет виновника, другой продолжает разбирать стимулы, обязанности и ошибки. Метод определяет и предмет внимания, и момент, когда исследователь считает свою работу законченной. Маркс писал не только о классе, а Хайек не каждую страницу посвящал рассеянному знанию; повторяются прежде всего вопросы, которые они задают новому материалу.

Допустим, на фабрике произошел пожар. Инженер находит перегретый подшипник и неработавшее автоматическое отключение. Экономист замечает, что редкая авария обходилась владельцу дешевле постоянного обслуживания. Социолог труда выясняет: рабочие сообщали о запахе гари, но мастер боялся останавливать линию и передавал наверх благополучные отчеты. Политический философ спрашивает, почему опасность несли рабочие, а право определить допустимый риск принадлежало собственнику. Подшипник действительно мог перегреться, стимул — поощрять экономию, иерархия — задержать плохую новость, а риск — быть распределен несправедливо. Четыре метода не обязаны исключать друг друга. Но каждый выбирает свою точку входа, собирает собственную причинную цепь и раньше других замечает определенный вид свидетельств. Если этим исследователям дать новый случай, нельзя предсказать их ответы дословно. Можно предположить, какие вопросы они зададут первыми.

Филип Тетлок проверял политических экспертов не по красоте объяснений, а по прогнозам с определенным сроком. В его многолетнем исследовании участвовали 284 специалиста, сделавшие десятки тысяч предсказаний. Для описания стилей мышления Тетлок воспользовался образом Исайи Берлина: еж знает одну большую вещь, лиса — много маленьких. «Ежи» охотнее подчиняли разные события одной общей теории. «Лисы» соединяли несколько моделей, чаще делали условные прогнозы и легче меняли оценку. В среднем лисы предсказывали лучше. Это не означает, что эксперт-еж бросал монету или не знал предмета. Результат зависел от вопроса и горизонта прогноза, а простое знание множества фактов не гарантировало точности. Цепкий метод помогал строить ясную картину, но затруднял признание случая, который в нее не помещался.

Без отбора существенного исследователь не начнёт работу: учесть одновременно все причины общественного события невозможно. Опасность возникает, когда он заранее объявляет несущественным всё, чего избранный метод не позволяет увидеть.

Автор способен учиться, переходить между жанрами и переживать интеллектуальные переломы. Ранний и поздний Витгенштейн не просто отвечают по-разному: они по-разному понимают, что считается философской проблемой. Проповедь, частное письмо и научный трактат могут включать у одного человека разные способы обоснования. Проверяема более осторожная версия: в большом корпусе текстов автора обычно обнаруживается неравномерное распределение внимания и приемов. Некоторые вопросы и переходы он воспроизводит заметно чаще других.

Вторая часть гипотезы начинается с абзаца в третьей книге «Трактата о человеческой природе», опубликованной Дэвидом Юмом в 1740 году. Юм заметил странный переход: автор долго говорит о том, что есть, а затем почти незаметно начинает говорить, что должно быть. Между описанием и обязанностью появляется новая связь, которую следовало бы объяснить. Представим городскую развязку. Расчеты показывают: она сократит среднее время поездки на двенадцать минут, но ради строительства придется снести сто домов. Все цифры могут быть точны. Решения в них нет. Чтобы перейти от таблицы к действию, нужно ответить, допустимо ли принудительное переселение, как сравнить распределенное между тысячами людей время с потерей дома для ста семей, какая компенсация меняет моральную оценку и чье согласие необходимо.

Фраза «развязка принесет больше общей пользы, следовательно, ее нужно строить» содержит мост: суммарный выигрыш имеет достаточный приоритет перед распределением потерь. Фраза «снос домов нарушает право, следовательно, строить нельзя» содержит другой мост: некоторые права нельзя обменять даже на большой совокупный выигрыш. Ни одна оценочная посылка не появляется из транспортного расчета.

В публичной речи такие мосты часто не произносят. Аудитория подставляет их сама. «Он бросил товарищей в опасности, значит, ему нельзя доверять». Между событием и выводом стоит правило: поступок обнаруживает устойчивое качество характера или позволяет предсказать новое предательство. «Правительство не справилось с наводнением, значит, потеряло право управлять». Здесь уже несколько скрытых посылок: защита от бедствия относится к главной обязанности власти; провал был достаточно тяжел; ответственность лежит на правительстве; техническая неспособность уничтожает политическую легитимность.

Когда мост не назван, вывод кажется выросшим непосредственно из события. На самом деле событие прошло через ценность. Из факта нельзя вывести окончательную иерархию целей, однако о ценностях можно спорить разумно. Их проверяют на внутреннюю согласованность, последствия, симметрию применения и способность выдержать обмен ролями. Человек, требующий безграничной свободы слова для своей стороны и запрета для противника, должен показать существенное различие или признать пристрастность правила. Точнее поэтому говорить о посылках, не определяемых одними эмпирическими данными. Они не измеряются как длина моста, но могут быть явными или скрытыми, последовательными или противоречивыми, общими или написанными под заранее известного победителя.

Макс Вебер различал ценностный приговор и ценностную значимость. Исследователь может запретить себе превращать кафедру в трибуну, аккуратно отделять установленный факт от политического желания и все же не избавиться от ценностей в выборе предмета. Из бесконечного числа событий он изучает некоторые потому, что считает их значимыми. История крепостного права и история дворянской усадьбы могут быть написаны без прямой лжи и все же по-разному распределять свет. Гуннар Мюрдаль довел эту трудность до методического требования: ценностные предпосылки социального исследования следует делать явными. Скрытая ценность получает власть факта; названная открыто становится доступной спору.

Ценность входит в рассуждение по меньшей мере в трех местах. Сначала она выбирает предмет внимания. Бедность можно описывать средним доходом, невозможностью пережить внезапный расход, зависимостью от работодателя, доступом к образованию или унижением при получении помощи. Затем ценность участвует в классификации. Забастовка становится либо срывом общественной услуги, либо защитой достоинства труда, либо использованием монопольной силы, либо осуществлением гражданского права. Наконец, ценность устанавливает порог решения: какой риск считать достаточно малым, какой ущерб — недопустимым, какое право нельзя обменять на выгоду. Поэтому политическая философия часто прячется в существительных. «Мятеж» и «восстание» могут указывать на одно вооруженное выступление, но первое слово уже помещает участников под нарушенный порядок, второе — под борьбу с порядком. «Шпион» и «разведчик» выполняют сходную работу для разных сторон. «Налоговое бремя» заранее подсказывает, что налог следует облегчать. Название не просто окрашивает предмет — оно выбирает правило, под которое предмет попадет.

Когнитивная психология показывает, что оценка способна возникать раньше развернутого обоснования. В исследованиях Джонатана Хайдта и его коллег испытуемым предлагали истории о нарушениях табу, специально описанные как добровольные и не повлекшие вреда. Некоторые участники уверенно осуждали поступок, а затем затруднялись назвать причину, не исключенную условиями задачи. Возникало «моральное остолбенение»: вердикт сохранялся после исчерпания доступных объяснений. Этот результат нельзя превращать в доказательство, будто моральное рассуждение всегда является адвокатом уже вынесенного приговора. Участники могли не поверить в полную безвредность истории, видеть риск, не помещенный экспериментатором в текст, или опираться на правило, которое не считают зависящим от последствий. Но опыт обнаруживает реальную возможность: человек иногда сначала знает, что «так нельзя», и лишь затем пытается восстановить посылки собственного знания.

В эксперименте Дэна Кахана и его коллег испытуемые оценивали таблицу результатов. В одном варианте речь шла о креме от сыпи, в другом те же числа описывали влияние запрета на ношение оружия на преступность. Задача требовала сравнить пропорции, а не абсолютные величины. В политическом варианте ответы сильнее расходились по групповым установкам. Высокая числовая грамотность не устраняла поляризацию, а в некоторых условиях делала расхождение заметнее. Это сильный результат конкретного опыта, но не лицензия объявить всякое несогласие мотивированным самообманом. Человек может прийти к разным выводам из-за разных исходных вероятностей, недоверия к источнику или различий в модели причинности. Такие случаи трудно отделить от желания защитить свою сторону. Надежнее говорить о наблюдаемой асимметрии: дружественный вывод и враждебный вывод получают неодинаковое количество попыток на спасение.

Ценности входят даже в прикладную науку, когда нужно решить, какого риска ошибки достаточно для действия. Новое вещество можно ошибочно признать опасным и лишиться полезного продукта. Его можно ошибочно признать безопасным и причинить людям вред. Данные помогают оценить вероятность токсичности, но не определяют, какой риск общество обязано принять. Здесь проходит граница, которую в философии науки обсуждают как проблему индуктивного риска. Тяжесть возможной болезни не увеличивает вероятность того, что вещество действительно токсично. Она объясняет, почему для разрешения применения требуется более надежная проверка. Ценность меняет порог практического решения, а не содержание измерения. Если спутать эти два движения, осторожность превращается в фабрику желаемых фактов.

Кроме нравственных и политических ценностей существуют эпистемические — представления о том, каким должно быть хорошее знание: точным, непротиворечивым, простым, широким по охвату, способным делать новые предсказания. Они тоже направляют выбор между теориями, причем могут конфликтовать друг с другом. Карта метро полезна именно потому, что выбрасывает форму улиц, высоту домов и настоящий изгиб тоннелей. Для выбора маршрута такая простота является достоинством. Для расчета подземных работ та же карта опасно бедна. Покидая политику, исследователь не выходит из мира ценностей, а меняет их вид.

Третья часть исходной гипотезы утверждает, что способов переходить от основания к выводу не бесконечно много. В традиционной категорической силлогистике, выросшей из работ Аристотеля и позднее получившей четвертую фигуру, счет действительно возможен. Она работает с четырьмя видами фраз: «все А являются Б», «ни одно А не является Б», «некоторые А являются Б» и «некоторые А не являются Б». Силлогизм содержит две посылки и вывод. Для каждой из трех строк можно выбрать одну из четырех форм, а общий для посылок термин можно расположить четырьмя способами. Так возникают 256 комбинаций. Традиция признавала правильными 24, причем часть зависит от допущения, что названный класс не пуст. Из фразы «все единороги белые» нельзя заключить, что некоторые белые существа являются единорогами, пока существование единорогов не установлено отдельно. В современной реконструкции, не позволяющей молча населять пустые классы, остается 15 безусловно действительных форм. Эти числа точны внутри выбранной логической игры, как число допустимых ходов шахматной фигуры. Они ничего не сообщают о количестве способов рассуждать в истории, политике или повседневной жизни.

Политический автор объясняет причины, выбирает между объяснениями, переносит отношения по аналогии, ссылается на свидетельство и предлагает средство ради цели. Называть все эти действия силлогизмами значило бы утратить различия между ними. Теория аргументации описывает их как аргументационные схемы — повторяющиеся способы связать основания с выводом. Каждая схема указывает и на вопросы, от которых зависит надёжность вывода. При ссылке на специалиста нужно установить его компетентность в данном вопросе, независимость и точный смысл сказанного.

В справочнике Дугласа Уолтона, Кристофера Рида и Фабрицио Макагно собрано 96 схем. Другие каталоги дают иные числа, в том числе из-за различий в масштабе: свидетельство эксперта, очевидца, традиции и большинства можно считать четырьмя схемами или разновидностями ссылки на источник. Поэтому исследовать личный репертуар мыслителя следует по тому, какие семейства переходов он использует чаще и какую работу поручает каждому.

Первое семейство — правило и классификация. «Всякая власть без сменяемости склонна к злоупотреблению; здесь сменяемости нет; следовательно, риск велик». Спор сосредоточен не только в правиле. Нужно установить, действительно ли случай относится к названному классу и одинаково ли правило работает для армии, монастыря, компании и государства. Второе семейство — причинное объяснение и вывод к лучшему объяснению. После введения платы движение по дороге уменьшилось. Возможно, водители пересели на общественный транспорт. Но тот же результат мог дать ремонт, удаленная работа или сезон отпусков. Если утром на полу вода, окно открыто, а ночью шел дождь, дождь является хорошим объяснением, но не логически неизбежным: могла лопнуть труба. В политике причины решений часто не наблюдаются прямо, поэтому правдоподобное объяснение легко принять за установленное.

Третье семейство — аналогия и обобщение. Цифровую платформу сравнивают с железной дорогой: единый протокол, как единая колея, уменьшает стоимость совместного движения. Аналогия помогает перенести структуру, но вместе с ней может незаметно перенести чужие свойства. Несколько неудачных государственных предприятий превращаются в вывод о неспособности государства управлять производством; несколько хищнических приватизаций — в вывод о бесполезности частного собственника. Обобщение зависит от того, какие случаи попали в рассказ и какие остались за дверью. Четвертое семейство — авторитет и практический вывод. Инженер говорит, что плотина опасна; вопрос относится к его области; поэтому предупреждение заслуживает повышенного доверия. Схема разумна, пока проверены компетентность, независимость, точный смысл слов и мнение других специалистов. Практическое рассуждение идет от цели к средству: нужно уменьшить смертность на дорогах; ограничение скорости снижает тяжесть столкновений; значит, скорость следует ограничить. В него входят причинная посылка и ценностное решение о цене времени, удобства и риска.

Рядом находится дилемма и «скользкий склон»: если уступить одно полномочие, последует второе, затем система утратит управление. Иногда это точное описание положительной обратной связи, при которой каждый шаг создает условия для следующего: уступка меняет стимулы, новые стимулы вызывают следующее требование, а отказ становится дороже. Иногда между ступенями нет такого механизма, и последовательность держится только на тревожной интонации. Один автор способен пользоваться всеми этими ходами, но несущими оказываются лишь некоторые. Один прежде всего применяет правило к новому случаю, другой ищет скрытого выгодополучателя, третий мыслит аналогиями, четвертый строит функциональные цепи: без способности нет устойчивого результата. Интеллектуальный почерк обнаруживается не в наличии приема, а в его частоте, положении и доверии, которое автор ему выдает.

Способ вывода нужно отличать от способа изложения. Один причинный аргумент можно передать таблицей, историей одной семьи, схемой потоков или мысленным экспериментом. Два автора могут рассказывать одинаково драматичные истории, но один использует судьбу героя как пример общего закона, а второй — как исключение, разрушающее закон. Генеалогия показывает происхождение привычного понятия. Идеальный тип создает намеренно чистую модель для сравнения с перемешанной действительностью. Мысленный эксперимент меняет одно условие и просит проследить результат. Историческая сцена дает читателю построить модель, которую формула не удерживала в памяти. Эти формы тоже образуют авторский репертуар, но карта повествования и карта доказательства должны оставаться разными. Красивый рассказ способен сделать вывод памятным, не добавив ему надежности. И все же рассказ не пустое украшение: иногда без него читатель вообще не видит связи, которую предстоит проверить.

Здесь снова появляется Пропп. Он не доказывал, что существует тридцать одна функция всякого человеческого повествования. Он предложил разметку определенного корпуса волшебных сказок. Ценность работы заключалась в операции: отложить имена и декорации, выделить повторяемые действия, затем проверить их порядок на множестве текстов. Хейден Уайт в «Метаистории» совершил похожий ход по отношению к историкам и философам истории XIX века. Он различал тропы, способы построения сюжета, стратегии объяснения и идеологические следствия. Прошлое можно было организовать как роман, трагедию, комедию или сатиру; объяснить через разные представления о причинности и целом. Уайт показывал, что историк не получает готовый рассказ из архива. Он выбирает форму, в которой события становятся осмысленной историей.

Классификации Уайта спорны, один текст способен соединять несколько способов повествования. Для нашего вопроса существенно, что одни и те же известные события допускают разную устойчивую организацию, от которой меняется смысл объяснения.

Альберт Хиршман в «Риторике реакции» исследовал полемику против крупных реформ. Он обнаружил три повторяющихся тезиса. Тезис извращения: реформа произведет результат, обратный цели. Тезис тщетности: реформа ничего существенного не изменит. Тезис угрозы: новое приобретение погубит уже достигнутое. Затем Хиршман указал на зеркальные привычки прогрессистов: уверенность, что история движется в нужную сторону, что бездействие невозможно и промедление гибельно. Эти три семейства не являются полным каталогом консервативной мысли и не превращают всякое предупреждение о последствиях в риторический трюк. Реформа действительно может навредить, оказаться бессильной или уничтожить ценное. Сила Хиршмана в другом: он научил замечать, что разные авторы воспроизводят одну архитектуру аргумента и переживают очередное ее применение как совершенно новый вывод.

Чтобы превратить такое наблюдение в проверяемое исследование, недостаточно собрать яркие цитаты. Нужен корпус — специально собранная серия текстов автора из разных лет, жанров и предметных областей. В каждом тексте следует отделить выводы от оснований, восстановить пропущенные посылки, разметить типы причинных, аналогических, практических и нормативных переходов. Цитируемого оппонента нельзя записывать в метод самого автора. Одинаковое слово нельзя автоматически считать одинаковым логическим действием. Разметку должны независимо повторить несколько читателей, иначе исследователь найдет в чужом корпусе собственный любимый способ думать. Такая проверка должна включать и незнакомую исследователю часть материала. Если по ранним текстам мы утверждаем, что автор при новом конфликте сначала спросит о классификации события, а затем перенесет на него готовую норму, поздний текст способен подтвердить или опровергнуть ожидание.

В таком исследовании «ограниченный репертуар» означал бы небольшой и неравномерный набор операций, объясняющий значительную часть переходов автора и позволяющий предсказывать его следующий ход. Это условие строгой проверки гипотезы; само обнаружение повторяющихся приёмов его ещё не выполняет.

Почему такой репертуар сужается? Ограничение рабочей памяти дает только часть ответа. По оценкам Нельсона Коуэна, в фокусе внимания человек обычно удерживает около четырех смысловых блоков, хотя число зависит от задачи и от того, что считается одним блоком. Письмо, схема, формула и долговременная память позволяют строить конструкции гораздо сложнее четырех элементов. Поэтому из предела памяти нельзя вывести число аргументационных схем.

Но предел объясняет цену сложности. Теория мысленных моделей Филипа Джонсона-Лэрда предполагает: рассуждая, человек строит представления о возможных состояниях дел. Если первая модель поддерживает вывод, а опровержение обнаруживается только во второй или третьей, ошибка становится вероятнее. Возьмем две фразы: «некоторые министры являются экономистами» и «все экономисты читают статистику». В уме легко возникает министр-экономист со статистическим отчетом. Эта картинка поддерживает верный вывод: некоторые министры читают статистику. Но она может подтолкнуть и к неверному: все министры читают статистику. Чтобы остановиться, нужно построить вторую допустимую картину — министра, который экономистом не является и статистику не читает. В политическом вопросе таких групп, исключений, временных горизонтов и обратных связей гораздо больше, поэтому рассуждение быстро превышает объем картины, удерживаемой без бумаги, схемы или собеседника.

Вторая причина — обучение. Удачный ход закрепляется. Если объяснение через стимулы несколько раз обнаружило скрытый механизм, исследователь начинает пробовать его раньше других. Это разумная экономия, но успех оставляет привычку и после того, как предмет изменился. Третья причина — аудитория. Публичный аргумент должен помещаться во внимание слушателя и опираться на то, чему среда уже разрешила нести доказательный вес. В одной аудитории особенно весом прецедент, в другой — священный текст, в третьей — число исследования, в четвертой — личное свидетельство. Автор учится не только думать, но и быть понятым определенной группой.

Четвертая причина — идентичность. Люди чаще ищут слабое место в выводе противника и обходятся меньшим числом проверок для вывода своей стороны. Это не всегда сознательная подтасовка. У них могут различаться доверие к источникам и исходные ожидания. Наблюдаемый результат все же остается: близкий аргумент получает больше возможностей на исправление, чужой быстрее признается разрушенным.

Метод, память, ценности и групповая среда не являются одним доказанным механизмом мозга, но способны соединиться в петлю. Ценность направляет внимание. Найденный ход дает успешное объяснение и социальное признание. Повтор превращает его в готовый смысловой блок, который срабатывает все быстрее и раньше замечает согласующиеся случаи. Предположим, автор однажды точно показал, как реформа принесла результат, обратный обещанному. С тех пор при обсуждении следующей реформы он прежде ищет скрытый вред. Несколько новых попаданий укрепляют репутацию метода, читатели ждут от автора именно такого разоблачения, а случаи успешной перестройки кажутся менее интересными и реже попадают в текст. То, что началось как удачный выбор объяснения, становится привычкой восприятия; привычка влияет на отбор материала, а отобранный материал поставляет ей новые подтверждения.

На этой базе будет построен дальнейший разбор двух авторов — Меира Кахане и Ашрафа Гани. Кто они, из каких исторических обстоятельств вышли и к кому обращались, станет предметом следующих двух глав. Пока достаточно одного предварительного определения. Оба в некотором смысле являются политологами: они рассуждают об устройстве власти, народа и государства. Оба являются гуманитарными мыслителями, потому что связывают институты с ценностями, историей и представлением о человеке. В этом же широком смысле они философы: каждый попытался превратить объяснение мира в позитивную программу для своего общества. «Позитивную» здесь означает не оптимистическую, а предписывающую — устанавливающую, что следует построить, изменить или восстановить.

Их мыслительные аппараты устроены по-разному. Кахане часто идет от священной нормы к классификации современного события. Источник устанавливает обязанность; настоящий случай относится к названной источником категории; следовательно, обязанность действует сейчас, несмотря на цену. Главный спор живет во второй посылке. Текст может быть подлинным, правило — реальным, а современный адрес нормы — выбранным толкователем. Гани чаще движется от отсутствующего результата к разорванной государственной функции. Устойчивый результат требует цепи способностей; одно или несколько звеньев отсутствуют либо принадлежат внешнему исполнителю; следовательно, следует перестроить систему, а не повторно оплатить отдельный результат. Здесь уязвим переход от функции к политической конструкции. Человек, мешающий новой цепи, может быть коррупционером, но может одновременно удерживать коалицию, без которой формальная должность ничего не исполняет. Один автор преимущественно мыслит применением нормы, другой — восстановлением функции. Оба пользуются множеством аргументов, но их книги организуются вокруг нескольких несущих переходов, где возникают открытия, политические цели и характерные ошибки.