Kitobni o'qish: «Путь сердца. Духовность пустыни и современное служение»

© Henri J. M. Nouwen, 1981

© МРОЕХ «ХЦ «Мирт», издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление, 2024

* * *

Посвящаю эту книгу Джону Могабгабу

Пролог

Через двадцать лет мы будем отмечать две тысячи лет христианской эры¹. Вот только будет ли у нас что отмечать? Сейчас многие задаются вопросом, удастся ли человечеству выстоять перед лицом собственных разрушительных сил. Глядя на растущую нищету и голод, на стремительно распространяющиеся насилие и ненависть как внутри отдельных стран, так и между ними, а также на наращивание ядерных систем вооружений, мы понимаем, что наш мир вступил на путь самоубийства, и в нас с особой болью отзываются слова евангелиста Иоанна:

Слово… Свет истинный, Который просвещает всякого человека… в мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. Пришёл к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1:9–11).

Кажется, что тьма сгустилась как никогда, что силы зла окончательно перестали скрываться и дети Божьи подвергаются ещё более суровым испытаниям, чем когда-либо раньше.

Последние несколько лет я непрестанно думаю о том, как должно выглядеть в такой ситуации христианское служение и что это значит: оставаться сейчас служителем. Что требуется от тех, кто хочет принести во тьму свет, «благовествовать нищим, исцелять сокрушённых сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лк. 4:18–19)? Что требуется от тех, кто призван войти в мучительную и пугающую сумятицу нашего времени и принести туда слово надежды?

Нетрудно заметить, что в этот страшный и болезненный период нашей истории нам, служителям, работающим в поместных приходах, школах, университетах, больницах и тюрьмах, очень нелегко выполнять свою миссию и делать всё возможное, чтобы в окружающей нас тьме воссиял свет Христа. Многие из нас так или иначе приспособились к общему летаргическому настроению. Другие устали, измучились, разочаровались, озлобились, обиделись или просто заскучали. Есть и такие, кто продолжает активно действовать и участвовать в происходящем, но, судя по всему, делает это, скорее, ради себя, нежели во имя Иисуса Христа. Во всём этом нет ничего странного. Служение требует неимоверных усилий; его требования постоянно растут, а удовлетворения оно приносит всё меньше. Как же нам сохранять в себе творческую энергию, ревность по Божьему Слову, желание служить и вдохновлять свои общины даже тогда, когда нам кажется, что им всё равно? Где нам искать подпитку и силы? Как нам утолить собственный духовный голод и жажду?

Именно об этом я и хотел бы поговорить в этой книге. Я надеюсь предложить кое-какие мысли и духовные дисциплины, которые могут помочь нам и дальше оставаться живыми свидетелями Христа, несмотря на подстерегающие нас искушения сойти с пути верности Иисусу, предаться комфортному себялюбию или впасть в отчаяние.

Но к кому нам обратиться? К Жаку Эллюлю, Уильяму Стрингфеллоу, Томасу Мертону, Тейяру де Шардену?² Безусловно, им всем есть что сказать, но на этот раз меня интересует куда более древний источник вдохновения, чья непосредственность, простота и конкретность поможет нам сразу, без околичностей, добраться до самой сути наших трудностей. Я имею в виду Apophthegmata Patrum, «Апофтегмы отцов» – Древний патерик или «Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов». Монахи-подвижники, жившие в египетской пустыне в четвёртом и пятом веках, могут рассказать много важного о жизни служения тем из нас, кто живёт и трудится в конце двадцатого столетия. Эти христиане-подвижники – кстати, среди них были не только отцы, но и матери-пустынницы – искали новую форму мученичества. Когда христиан перестали преследовать, свидетельствовать о Христе кровной жертвой стало невозможно. Однако окончание гонений вовсе не означало, что мир принял идеалы Христа и исправил свои греховные пути; мир, как и раньше, предпочитал не свет, а тьму (Ин. 3:19). Но если мир перестал враждовать с христианами, то теперь уже христианам пришлось начать вражду с миром, лежащим во власти тьмы. Бегство в пустыню было способом уклониться от искушения сообразоваться миру. Здесь, в пустыне, Антоний, Агафон, Макарий, Пимен, Феодора, Сара и Синклитикия стали духовными наставниками для других. Здесь они стали мучениками нового типа: свидетелями о спасительной силе Иисуса Христа против разрушительных сил зла. Именно их духовные наставления, советы паломникам и очень конкретные аскетические практики легли в основу моих размышлений о духовной жизни служителей-христиан нашего времени. Подобно монахам и монахиням египетской пустыни, нам нужно найти реальный и самый что ни на есть практический ответ на увещевание апостола Павла: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим. 12:2).

Я решил выстроить свои размышления вокруг одной истории, которую рассказывают об авве Арсении. Арсений был образованным римским сенатором и жил при дворе императора Феодосия в качестве воспитателя его сыновей Аркадия и Гонория. «Авва Арсений, ещё находясь при царском дворе, молился Богу так: „Господи! Научи меня, как спастись?“ И был ему голос: „Арсений! Бегай от людей – и спасёшься“». После того как Арсений тайно уплыл из Рима в Александрию и удалился в уединение, «он опять молился Богу теми же словами и услышал голос, говорящий ему: „Арсений! Бегай, молчи, пребывай в безмолвии; ибо в этом – корни безгрешности“»³. Эти слова «бегай», «молчи» и «пребывай в безмолвии» как нельзя лучше подытоживают сущность духовности пустынников. Они указывают нам три способа не дать миру сформировать нас по своему образу и подобию и, таким образом, прокладывают для нас три пути к жизни в Духе.

Сначала мне хотелось бы поразмышлять о том, что означает для нас бегство от мира, в связи с чем возникает вопрос об уединении. Затем я постараюсь определить молчание как важнейший элемент духовности христианского служения. Наконец, я хочу призвать вас подумать о том, что значит для нас призвание всегда молиться.

I. Уединение

Введение

Пожалуй, никто другой не поможет нам понять роль уединения в христианском служении так, как «отец монахов» св. Антоний. Он родился около 251 года в семье египетских крестьян. В возрасте примерно восемнадцати лет он услышал в церкви слова Евангелия: «Пойди, продай имение твоё и раздай нищим… и приходи и следуй за Мною» (Мф. 19:21) и воспринял услышанное как сказанное лично ему. Сначала он какое-то время жил на краю деревни, работая подёнщиком, но потом удалился в пустыню, где двадцать лет оставался в полном одиночестве. Эти годы стали для него страшным испытанием: все привычные поверхностные опоры, за которые он до сих пор держался, лопнули, и ему открылась вся бездна беззакония, царившая у него внутри. Антоний вышел из этого испытания победителем – но не благодаря собственной силе воли или аскетическим приёмам, а благодаря тому, что безоговорочно предал себя Господу Иисусу Христу. Когда он вышел из своего уединения, люди увидели в нём подлинно «цельного» человека, здравого телом, разумом и душой, и начали стекаться к нему за исцелением, утешением и руководством. В старости Антоний удалился в ещё более глубокое уединение, чтобы полностью погрузиться в непосредственное общение с Богом. Он умер в 356 году, когда ему было около ста шести лет.

История св. Антония, рассказанная св. Афанасием, показывает, что Господь призывает нас оставить своё прежнее, ложное и импульсивное «я» и преобразиться в новое «я», уподобившись Иисусу Христу. Она также показывает, что горнилом, в котором происходит это преображение, является именно уединение, а источником подлинного служения является то самое преображённое, новое «я». Вот почему мне кажется, что, внимательно рассмотрев эти три аспекта жизни св. Антония, мы сможем не только увидеть возможности, открывающиеся нам в служении, но и обозначить связанные с ним потенциальные проблемы.

Служитель, вынужденный соответствовать всеобщим ожиданиям

В предисловии к книге «Мудрость пустыни» Томас Мертон пишет:

[Отцы-пустынники]… видели в обществе кораблекрушение, из которого каждому человеку надо как-то выплыть, чтобы спастись… Они не сомневались, что просто плыть по течению, пассивно принимая догматы и ценности того, что мы называем обществом, значит обрекать себя на самую настоящую катастрофу⁴.

Это наблюдение подводит нас прямо к сути проблемы. Наше общество представляет собой не общину, пронизанную любовью Христа, а опасную сеть подавления и манипуляции, в которой легко запутаться и потерять свою душу. И прежде всего нам, служителям Иисуса Христа, нужно понять, не успели ли мы так глубоко сообразоваться с соблазнительными силами этого тёмного мира, что перестали видеть гибельность собственного положения и состояния других людей, утратив и силу, и всякое желание бороться за свою жизнь.

Взгляните хотя бы на наши будни. Обычно мы очень заняты. Нам нужно побывать на множестве собраний, навестить множество людей, провести множество служений. Наш календарь переполнен встречами, дни и недели – делами, а годы – планами и проектами. «Пустых» дней и недель, когда мы не знаем, чем заняться, не бывает почти никогда, и мы скользим по жизни так рассеянно, что не останавливаемся даже для того, чтобы задуматься, стоят ли все наши слова и дела того, чтобы их говорить и делать. Мы безропотно принимаем все эти бесконечные «надо» и «должен», словно в них кроется самая что ни на есть доподлинная евангельская истина. Надо мотивировать людей приходить в церковь, надо привлекать молодёжь, надо собирать достаточно денег и, самое главное, надо делать так, чтобы все были довольны. Кроме того, мы должны быть в хороших отношениях с церковными и гражданскими властями, нас должно любить или хотя бы уважать большинство прихожан, мы должны без задержек продвигаться по служебной лестнице и у нас должен быть нормальный отпуск и приличная зарплата, чтобы жить безбедно. Получается, что мы – точно такие же занятые люди, как и все другие занятые люди, и получаем за свою занятость ту же самую награду!

Всё это говорит лишь о том, что мы, христиане-служители, часто ведём совершенно мирскую, недуховную жизнь. Почему так происходит? Почему мы, дети света, так легко вступаем в сговор с тьмой? Ответ очень прост. Всё дело в том, как мы определяем себя, в чём видим основу собственного «я». Вся мирская жизнь построена на том, как реагируют на нас окружающие. Как говорит Томас Мертон, ложное, мирское, душевное «я» – это «я», складывающееся из вынужденных социальных обязательств, от которых мы не в силах отказаться. Вообще, компульсивная реактивность, почти маниакальная вынужденность поведения как нельзя лучше описывает это ложное «я». Нам постоянно нужно, чтобы нас хвалили. Как мы воспринимаем сами себя? Как человека, которого все либо любят, уважают и хвалят, либо не любят, презирают и ругают. Неважно, кто я: пианист, бизнесмен или священник, самым главным остаётся то, как меня воспринимает моё окружение, мой мир. Если постоянная занятость считается там похвальной, значит, я должен быть постоянно занят. Если залогом подлинной свободы там считаются деньги, значит, я должен как следует зарабатывать. Если признаком статуса там являются связи и знакомства, значит, я должен завязывать нужные контакты. Помимо всего прочего, эта вынужденная, навязчивая потребность соответствовать всеобщим ожиданиям проявляется ещё и в том, что мы испытываем постоянный тайный страх потерпеть неудачу в глазах окружающих и всячески стараемся это предотвратить, подгребая к себе всё больше и больше того, чего от нас ожидают: больше работы, больше денег, больше друзей.

Именно эти навязчивые, вынужденные привычки лежат в основе двух главных врагов духовной жизни: гнева и алчности. Именно гнев и алчность являются изнанкой мирской жизни, кислыми плодами наших мирских зависимостей. Если нас вдруг лишают законных благ или привилегий, какой бывает наша первая реакция? Чаще всего это гнев. Если моё самоощущение зависит от того, что говорят обо мне другие, я, конечно же, буду сердиться на любые критические слова. А если моё самоощущение зависит от того, что я имею и что могу себе позволить, то, конечно же, когда мои желания не исполняются, во мне вспыхивает алчность. Таким образом, алчность и гнев – кровные родственники того самого ложного «я», которое формируется под напором вынужденных обязательств, налагаемых на нас греховным миром.

Пожалуй, гнев можно назвать чуть ли не профессиональным пороком современного служителя. Пасторы злятся на лидеров за то, что те никого никуда не ведут, и злятся на прихожан за то, что те не хотят ни за кем идти. Они злятся на тех, кто не приходит в церковь, за то, что они не приходят, и злятся на тех, кто приходит, за то, что они приходят без особого энтузиазма. Они злятся на свои семьи за то, что те постоянно вызывают у них чувство вины, и злятся на себя за то, что не могут быть такими, какими хотели бы. И это не явный, неприкрытый, ревущий гнев, а гнев, втайне кипящий за ровными словами, улыбками и вежливыми рукопожатиями. Это холодный, замороженный гнев, который постепенно перерастает в жгучую обиду и медленно, но верно парализует даже самое щедрое сердце. Именно из-за этого черного, коварного гнева, таящегося в сердце служителей Христа, служение нередко начинает казаться им мрачным и унылым.

Неудивительно, что Антоний и его собратья-монахи считали пассивное принятие догматов и ценностей своего общества настоящим духовным бедствием. Они прекрасно понимали, как трудно не только отдельному христианину, но и всей церкви избежать навязчивых искушений мира. Что сделали они сами? Они решили сбежать с тонущего корабля и уплыть от него как можно дальше, спасая свои жизни. Местом спасения для них стала пустыня, место уединения. Давайте посмотрим, что сделало с ними это уединение.

Горнило преображения

Когда Антоний услышал слова Иисуса: «Пойди, продай всё, что у тебя есть, и раздай деньги нищим… а потом иди и следуй за Мной», он воспринял их как призыв уйти от тех обязательств, которые навязывал ему мир. Он удалился от семьи, жил в нищей хижине на краю деревни и посвящал себя физическому труду и молитве. Однако вскоре он понял, что от него требуется нечто большее. Ему нужно было лицом к лицу встретиться со своими главными врагами: гневом и алчностью – и позволить Богу полностью преобразить его в «новую тварь». Старое, ложное «я» должно было умереть, чтобы родилось новое «я», и именно для этого Антоний удалился в пустыню, в полное уединение.

Уединение – это горнило преображения. Без него мы так и останемся жертвами общества, продолжая барахтаться в иллюзиях ложного «я». Через это горнило пришлось пройти даже Иисусу. Его искушали навязчивыми требованиями мира: эффективно отвечать на релевантные запросы («преврати камни в хлебы!»), производить впечатление («бросься с храма вниз!») и иметь власть («я дам тебе все эти царства!»). Там, в пустыне, Иисус ещё раз подтвердил, что единственным источником Его самовосприятия является Бог («Господу Богу твоему поклоняйся и Ему Одному служи!»). Уединение – это место великой борьбы и великой встречи: борьбы с принуждениями ложного «я» и встречи с любящим Богом, который предлагает нам Себя в качестве основы и сущности нашего нового «я».

Всё это может показаться весьма отталкивающим и неприступным, вызывая в памяти жутковатые образы средневековых аскетических практик, от которых нас, по счастью, спасли Лютер и Кальвин. Но когда все эти воображаемые ужасы сделают своё дело и благополучно развеются, мы увидим, что на самом деле речь здесь идёт о святом месте, где служение и духовность идут рука об руку. Это и есть уединение.

Чтобы понять подлинный смысл уединения, сначала необходимо увидеть, как сильно мир искажает наши представления о том, что это такое. Мы говорим, что нам нужно побыть в уединении, но на самом деле имеем в виду, что нам нужно время и место для себя, где нас не будут беспокоить, где можно думать о чём угодно, жаловаться на что угодно и заниматься чем хочется. Говоря об уединении, мы чаще всего имеем в виду личное пространство. В какой-то момент мы пришли к сомнительному убеждению, что каждый человек имеет право на личное пространство. Таким образом, уединение становится чем-то вроде духовной собственности, за которую можно конкурировать на свободном рынке духовных товаров. Но это ещё не всё. Нередко мы воспринимаем уединение как станцию подзарядки, где можно подзарядить свои духовные батарейки, или как угол боксёра на ринге, где между раундами нам быстренько смазывают раны и массируют мышцы, одновременно пытаясь подбодрить вдохновляющими цитатами из великих. Иными словами, для нас уединение – это место, где можно набраться новых сил, чтобы потом снова кинуться в пучину непрекращающейся борьбы за выживание.

Но это совсем не то уединение, которое мы видим в жизни Иоанна Крестителя, св. Антония или св. Бенедикта, Шарля де Фуко или братьев из Тэзе⁵. Для них уединение никогда не было терапевтическим местом личного восстановления. Скорее, оно всегда было местом обращения, где старое «я» умирает и рождается новое «я»: местом, где на свет появляется новый человек.

Как же нам должным образом понять сущность этого преображающего уединения? Я попытаюсь чуть подробнее описать ту борьбу и ту встречу, которые там происходят.

В уединении я избавляюсь от всех привычных подпорок: мне некому звонить, не с кем встречаться, некого навещать; нет друзей, с которыми можно поговорить; нет музыки или книг, которые помогают отвлечься. Есть только я: лишённый всего, за чем можно было бы спрятаться, беззащитный, слабый, грешный – пустое место. В уединении мне предстоит увидеть собственную ничтожность и пустоту, которые вызывают во мне такой ужас, что всё моё существо хочет сбежать к друзьям, к работе, к чему угодно – только бы забыть об этой моей ничтожности и убедить себя, что я хоть что-то значу. Но и это ещё не всё. Стоит мне решить побыть в одиночестве, в голове, как обезьяны на банановой пальме, начинают скакать мысли, тревожные образы, дикие фантазии и странные ассоциации. Гнев и алчность снова поднимают свои уродливые морды. Я мысленно репетирую агрессивные речи в адрес своих врагов или предаюсь соблазнительным грёзам, где я богат, влиятелен и очень красив – или, наоборот, так беден и уродлив, что меня нужно срочно пожалеть. Так я снова пытаюсь убежать от тёмной бездны собственной ничтожности и вновь обрести своё ложное «я» во всей красе его непомерного тщеславия.

Главное здесь – не сдаваться и продолжать оставаться в уединении, оставаться в своей келье, пока непрошеные соблазнители не устанут к нам стучаться и не оставят нас в покое. «Изенгеймский алтарь» Маттиаса Грюневальда⁶ с пугающим реализмом показывает уродство бесов, искушавших Антония в пустыне. Борьба реальна, потому что реальна опасность: опасность прожить всю жизнь, пытаясь хоть как-то защититься от реальности собственного положения и бесконечно убеждая себя в собственной добродетели. Однако Иисус «пришёл призвать не праведников, но грешников» (Мф. 9:13).

Именно в этом и заключается главная суть борьбы. Это борьба за то, чтобы умереть для ложного «я». Но она неизмеримо превосходит наши силы, и глуп тот, кто решит сражаться с внутренними демонами собственным оружием. Мудрость пустыни состоит в том, чтобы, встретившись с собственной пугающей ничтожностью, сразу же полностью и безоговорочно отдать себя Господу Иисусу Христу. В одиночку нам не выстоять против «тайны беззакония». Победить силы зла может только Христос. Только в Нём и через Него мы сможем выстоять в испытаниях уединения.

Всё это прекрасно иллюстрирует одна история от аввы Илии: «Один старец жил в капище. Демоны пришли и говорят: „Выйди из нашего места!“ Старец отвечал: „Вы не имеете места“. Демоны начали разбрасывать его ветви⁷. Старец терпеливо собирал их. После сего демон, схвативши его за руку, повлёк вон. Когда же старец подошёл к двери, то другою рукою ухватился за дверь и воскликнул: „Иисусе, помоги мне!“ Демон тотчас убежал, а старец начал плакать. Господь сказал ему: „О чём ты плачешь?“ „О том, – говорит старец, – что демоны дерзают владеть человеком и это делать ему“. Господь сказал ему: „Ты был нерадив; а когда взыскал Меня, ты видел, как скоро Я помог тебе“»⁸. Эта история показывает, что настоящая, подлинная борьба может происходить только в контексте той самой великой, главной встречи, о которой мы уже говорили: встречи с Самим Иисусом Христом. Встреча с Христом происходит не до того, как мы начинаем сражаться со своим ложным «я» и его демонами, и не после этой борьбы, и не помимо этой борьбы. Нет, Господь приходит к нам именно в разгар этой борьбы и говорит то же, что сказал старцу в этой истории: «Как только ты снова обратился ко Мне, ты увидел, что Я всё это время был рядом с тобой».

Мы уединяемся, прежде всего, для того чтобы встретиться с Господом и побыть с Ним и только с Ним. Поэтому главная задача в уединении – не обращать чрезмерного внимания на то множество лиц и голосов, которые тут же начинают всплывать у нас в сознании, но продолжать устремлять взгляд ума и сердца на Того, Кто один является нашим Богом и Спасителем. Только в контексте благодати мы сможем честно посмотреть на свой грех; только в месте исцеления мы осмелимся показать свои раны; только устремив к Христу всё своё существо, мы сможем избавиться от неотвязных страхов и взглянуть в лицо своей истинной природе. И чем больше мы будем осознавать, что живём теперь не мы, но в нас живёт Христос, что Он и есть наше истинное «я», тем проще нам будет отпустить от себя привычные навязчивые идеи и начать ощущать подлинную свободу Божьих детей. И тогда мы сможем с улыбкой оглянуться назад и понять, что, оказывается, мы уже не злимся и не жадничаем.

Что всё это значит для нашей повседневной жизни?

Даже если мы не призваны к монашеской жизни или наше физическое состояние не позволяет нам выдерживать суровые условия жизни пустыни, мы тем не менее несём ответственность за собственное уединение. Именно потому, что обычная жизнь в мире не предлагает нам практически никаких духовных дисциплин, нам необходимо развивать свои собственные. Нам нужно создать свою собственную пустыню, где мы могли бы каждый день уединяться, чтобы избавляться от навязчивых побуждений и пребывать в тихом целительном присутствии Господа. Если мы проповедуем Евангелие, не имея такой пустыни, мы рискуем потерять собственную душу. Однако имея такую духовную обитель, мы будем всё больше уподобляться Тому, ради Кого несём служение.