Kitobni o'qish: «Уродка», sahifa 2
– Неужели так любишь эти дурацкие посиделки?
Люблю я многое, а вот чего не люблю, так это, когда мне лезут в душу! Особенно, когда посторонние…
– Тебе дело, да?! – сразу же ощетинилась я. И, подняв, наконец-таки, голову, впервые взглянула на своего собеседника.
И сразу же всё моё против него раздражение куда-то испарилось. Не знаю даже, почему…
Я уже упоминала, что красота и уродство – понятие относительное, тем более, в применении к нам, уродам. Красивый урод… вдумайтесь, насколько противоестественно звучит это словосочетание!
Но и наше уродство тоже имеет превеликое множество разновидностей. Например, у некоторых уродов мужского пола шерсть на голове с возрастом перестаёт расти и даже полностью или частично выпадает… и как же удивительно преображаются эти мужчины, каким успехом начинают они пользоваться среди женщин! Женщин резервации, я имею в виду…
Или взять, к примеру, величину глаз. У меня они самые огромные, а значит, и самые безобразные среди всех моих подруг. А ещё они отвратительного синего цвета, и шерсть на голове у меня растёт ярко-рыжая и такая густая, что мне приходится иметь дело с бритвой значительно чаще, чем большинству остальных уродок. Кроме того у меня неестественно большая грудь, и как я не пытаюсь её замаскировать под одеждой – проклятая грудь эта всё равно нахально выпирает и всем и каждому бросается в глаза…
Наверное, именно из-за этого своего исключительного уродства я и не пользуюсь успехом среди парней резервации. Они меня просто не замечают, то есть, они не замечают во мне женщину, вот что самое обидное! Особенно когда рядом со мной находится моя лучшая подруга Лика, по которой сохнут все знакомые мне парни и на которую восторженно заглядываются все без исключения взрослые мутанты нашей резервации, не исключая и самых глубоких старцев.
У Лики глаза маленькие, узкие и настолько тёмные, что зрачков в них просто не разглядеть. И грудь у неё почти плоская, и нос – широкий и приплюснутый, и такие прелестные узкие губки, что каждому парню, без сомнения, тут же хочется их поцеловать. Да и сама кожа у моей подруги (в отличие от моей) – почти человеческая. Она у Лики, хоть и без чешуек, но сухая и шероховатая настолько, что, я полагаю, захоти она – могла бы легко найти себе подходящего кавалера даже среди настоящих людей. Но она не хочет этим заниматься, и я за это её уважаю. И даже люблю, потому что Лика всегда относится ко мне доброжелательно и нисколько не кичится исключительной своей привлекательностью…
Парень, который только что подсел на мою скамейку, выглядел не менее уродливым, чем я. И даже более, потому, хотя бы, что на мужском лице большие (да ещё и зелёного цвета) глаза выглядят ещё безобразнее, чем на женском. И нос у него был не просто сильно выступающим, а ещё и с какой-то горбинкой на переносице, и тонкие полоски волос над глазами он не выщипывал (как у нас многие мужики делают), а просто сбривал. Причём, так редко и так небрежно, что полоски эти были хорошо заметны даже сейчас, в начинавших сгущаться уже предвечерних сумерках.
Парень был исключительно уродлив, но, странное дело: он вдруг улыбнулся, и на какое-то короткое мгновение я почувствовала удивительное обаяние, исходящее от его уродливого лица. Оно, лицо это, внезапно показалось мне, не только нисколечко не безобразным, но каким-то образцом, что ли… образцом совершенной, неземной даже красоты. Это было какое-то наваждение… а потом я опомнилась, резко мотнула головой и всё воротилось на круги своя. Рядом со мной сидел самый обыкновенный урод, причём, урод исключительно безобразный, изгой даже среди мутантов… и не потому ли мне всё это вдруг померещилось, что я и сама была почти таким же уродом и изгоем…
– Ты откуда? – вытравляя из сознания самые последние остатки странного своего наваждения, спросила я парня. – Ты ведь издалека, да?
– С чего ты это взяла? – перестав улыбаться, спросил парень, и в зелёных глазах его промелькнула какая-то растерянность, тревога даже. – Я, вообще-то, из Болотной низины.
Болотная низина – одна из соседних с нами резерваций, и там у наших мутантов, естественно, имеются знакомые, а у некоторых даже родственники. Так что ничего не было удивительного в том, что парень из Болотной низины вдруг забрёл к нам по каким-то своим неотложным делам.
Ничего удивительного, кроме того, что парень этот был вовсе не из Болотной низины. И почему-то тщательно скрывал это…
– Не бойся, я никому не скажу, – попыталась я его успокоить. – Я, вообще, не люблю лезть в чужие дела.
Но я его ничуточки не успокоила. Парень, весь подобравшись, продолжал смотреть на меня с прежней тревогой. И ещё с каким-то недоверием, что ли…
И его можно было понять. Среди нас, уродов, так много стукачей и стукачек! Почему бы мне не быть одной из них?
– С чего ты решила, что я тебе соврал? – спросил вдруг парень. – Ты что, знаешь всех в Болотной низине?
– Я там, вообще, почти никого не знаю, – честно призналась я. – Просто у тебя акцент нездешний, а уж в этом-то я хорошо разбираюсь…
И парень почему-то сразу же успокоился. Или сделал вид, что успокоился.
– Акцент… – повторил он и, хмыкнув, добавил какую-то странную и совершенно непонятную мне фразу: – Надо же, в такой глуши и нарваться на полиглотку!
– На кого нарваться? – недоуменно переспросила я, но парень уже вставал со скамейки.
– Это я так, – произнёс он рассеянно и, думая, кажется, о чём-то совершенно постороннем. – Не обращай внимания! В общем, приятно было познакомиться!
Он пошёл, было, прочь, но тут же вновь воротился.
– А ведь мы так и не познакомились! Меня Аланом зовут! А тебя?
Надо же! Решил видно, что если я такая уж непривлекательная, то не найду себе никого посимпатичнее этого урода!
– Так как тебя всё же зовут? – повторил Алан, превратно определив моё молчание, как естественное смущение молодой девушки во время завязывания определённых отношений с понравившимся ей парнем.
Но молчала я по совершенно другой причине. По причине охватившего всё моё существо дикого возмущения.
– Да ты на себя в зеркало посмотри, кавалер! – явно копируя Лику, проговорила я сухо и даже слегка надменно. – Посмотри в зеркало, прежде чем к порядочным девушкам приставать!
От этих моих слов он вдруг весь передёрнулся и посмотрел на меня так, что мне вдруг показалось, будто Алан хочет меня ударить. Возможно, у него этого и в мыслях не было, но не успела я даже испугаться по-настоящему, как к нашей скамейке подошли местные парни.
– Проблемы, Витька? – спросил меня Ник, парень с нашей улицы, более того, мой сосед. – Этот тип к тебе пристаёт?
Ник всегда относился ко мне по-дружески, и не потому только, что мы были с ним ближайшими соседями и знали друг друга с самого, считай, детства. Просто он был страстно влюблён в Лику, я же являлась её лучшей подругой. И потому Ник частенько захаживал ко мне с одной лишь целью: поговорить о своей ненаглядной Лике и пожаловаться на её холодность и непостоянство. Или просто за дружеским советом. О том, хотя бы, что бы такого подарить бессердечной этой Лике на ближайший День Благодарения, чтобы подарком сим хоть чуточку смягчить неприступное её сердце…
Ник был хорошим парнем, простым и открытым, и не его вина в том, что он мне очень нравился. И что после каждого такого посещения я целый вечер тихо и тоскливо ревела в подушку.
А ещё Ник был высоким и плечистым, но сейчас, когда они с Аланом стояли почти рядом, я вдруг заметила что Алан даже выше Ника, да и всех остальных местных парней тоже. И плечи у него были необычайно широкими… впрочем, при исключительном безобразии лица это ровным счётом ничего не меняло…
– Вали отсюда! – проговорил Ник угрожающе, вплотную подходя к Алану. – Мы своих девушек всегда защищаем и в обиду никому не даём, понял?!
От таких его слов у меня вдруг нестерпимо защипало под веками, и какой-то странный озноб приятным холодком пробежал по спине. Так обо мне никто никогда ещё не говорил… впрочем, я отлично понимала, что, говоря о защите «своих девушек», Ник видел сейчас во мне не конкретную девушку по имени Вика, а всего лишь лучшую и даже единственную подругу совершенно другой девушки.
Меня же он, как и все остальные парни, привык называть Витькой, и мне с этим пришлось, увы, смириться…
А Алан вдруг посмотрел на меня и вторично мне улыбнулся. Правда, на этот раз никакого дурацкого наваждения не произошло, и Алан при всей своей улыбке остался всё тем же безобразным уродом, каким и являлся на самом деле.
А ещё он был тут совершенно один, а наших парней – пятеро. И все они смотрели на чужака исключительно враждебно.
Каждая девушка (даже если она в этом никому не признается) втайне желает, чтобы парни из-за неё дрались, набивая друг другу морды, и чтобы делали они это как можно чаще. За меня ещё никто и никогда не дрался, но предстоящая потасовка, увы, ко мне никакого отношения не имела, а по сему, я сделала всё возможное, чтобы её предотвратить.
– Не надо, Ник! – проговорила я, вскакивая и хватая Ника за руку. – Он ничего плохого мне не сделал, правда, ничего! Даже не приставал!
В то, что этот чужой парень ко мне даже не приставал, Ник поверил сразу. И все наши парни тоже поверили. Ко мне никто и никогда не пристаёт.
А ведь Алан и в самом деле не приставал ко мне, чтобы я там себе не вообразила, – вдруг поняла я. – Он просто назвал своё имя и в ответ хотел услышать моё. И всё, и ничего кроме. А я, дура набитая, нафантазировала себе бог весть что!
– Ладно, Витька, мы и не собирались его бить! – сказал Ник, но уже куда как миролюбивее. – Всё равно, пускай проваливает! Ты что, не слышал? – проговорил он, уже конкретно обращаясь к Алану. – Вали отсюда, пока цел!
Но Алан Ника просто проигнорировал, что было весьма опрометчиво с его стороны. Он смотрел на меня, и только на меня и, казалось, никого кроме меня в этот момент и не замечал даже…
– Витька – значит Вика? – то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорил он. – Тебя ведь Викой зовут, так?
И тут Ник ему врезал. От всей, как говорится, души. Вернее, хотел врезать, но почему-то промазал…
А вот Алан не промазал. Но ударил он не Ника, которого инерция собственного неудачного удара вынесла далеко вперёд. Алан нанёс быстрый, почти незаметный удар в живот толстому парню с соседней улицы, который уже замахивался на него. Ойкнув, толстяк сложился почти пополам и мешком осел на землю. А потом началась всеобщая потасовка, за которой мне вынужденно пришлось наблюдать, прижавшись спиной к самой стене лавры…
А, понаблюдав, я поняла вдруг, что драться наши парни совершенно не умеют. Вернее, умеют, но как-то неуклюже, что ли… Они так и не смогли достать Алана ни единым своим ударом, а вот он-то их бил, да так, что любо-дорого посмотреть! Ни одного лишнего движения, каждый удар неизменно находил цель…
Но поняла я и ещё кое-что…
Алан почему-то вовсе не горел желанием драться в полную силу. Более того – он, на мой взгляд, всячески щадил своих неумелых противников. Чаще всего этот странный парень лишь уклонялся от очередного удара или просто небрежно его парировал… ответные удары он носил лишь в том крайнем случае, когда в атаку переходило несколько противников одновременно…
Вместе с тем, этот позёр успевал ещё и время от времени мельком поглядывать в мою сторону, словно хотел удостовериться, что я за всем происходящим продолжаю внимательно наблюдать. И вот это меня злило больше всего: он словно и не дрался, а как бы представление для меня устраивал, неизвестно только с какой целью…
И я хотела уже крикнуть Алану, чтобы он прекратил это издевательство и растягивание удовольствия, как вдруг драка прекратилась и без моего участия. Как раз в этот момент к лавре подошла Лика, и одно лишь её присутствие подействовало на наших парней просто магически. Они все разом тут же прекратили свои нападения (слово то какое грозное!) на Алана и даже подались чуть назад. И Алан тоже отошёл в противоположную сторону, а Лика, лишь мелком взглянув в его сторону, сразу же кинулась ко мне.
– Приветик, Вик! – радостно воскликнула она, обнимая меня за плечи и целуя в щёку. – Это драка, да?
– Уже нет, – сказала я, ответно её чмокая. – Так, небольшая потасовачка была…
– Была?!
Лика повернулась к нашим парням, вид у которых был довольно растрёпанный и даже истерзанный местами. У двух парней текла из носа кровь, ещё у одного левый глаз заплыл так, что бедняге долго придётся теперь смотреть на белый свет исключительно правым глазом (тоже здорово припухшим). Ник никаких видимых повреждений не получил, правда, дышал тяжело, с присвистом (как и остальные наши ребята). И лишь Алан выглядел так, словно никакой потасовки и не было вовсе…
– Жалко, что окончилась! – сообщила Лика, вновь поворачиваясь ко мне. – Люблю смотреть!
– Зато я не люблю, – сказала я и, вздохнув, добавила – Что-то падре долго нет…
– А он сказал, что немножко задержится, – пояснила Лика и, наклонившись к самому моему уху, спросила: – А это что за страшилище?
Я сразу поняла, что она имеет в виду Алана, и почему-то страшно за него обиделась. Хоть он и в самом деле был весьма и весьма непривлекательным внешне…
– Это Алан, – сообщила я Лике. – Он из Болотной низины.
– Понятно, – сказала Лика и, чуть помолчав, добавила: – Так это его наши ребята только что лупасили?
– Ну, что ты! – возразила я не без сарказма. – Скорее уж, это он их…
– Вот даже как?!
Лика повернулась и посмотрела на Алана томным многообещающим взором. Одно такого взора со стороны моей подруги достаточно, чтобы у любого парня голова кругом пошла, но, кажется, Алан не был обыкновенным парнем. Явно игнорируя Лику, он продолжал смотреть на меня…
– Чурбан неотёсанный! – проговорила Лика сквозь зубы. – Страшный, как смертный грех, а строит из себя…
Замолчав, так и не окончив фразы, она подошла к Нику. Подчёркнуто нежно к нему прислонилась. А Ник со счастливой улыбкой обнял её за плечи и они стали тихо о чём-то ворковать. Остальные наши парни вежливо отошли в сторонку, дабы не мешать и тоже принялись вполголоса обсуждать что-то своё, наболевшее. Судя по воинственным взорам, которые они время от времени бросали в сторону одиноко стоящего Алана, речь шла именно о нём.
Впрочем, самого Алана всё это, кажется, волновало крайне незначительно. Увидев, что я осталась одна, он вновь двинулся в мою сторону, несколько нерешительно, правда. Возможно, внутренне ожидая, что я пошлю его сейчас куда подальше…
А я бы, наверное, и послала, но, взглянув в сторону нежно воркующих Ника и Лики, решительно переменила своё мнение. Пускай будет хоть Алан, ежели более привлекательные парни меня полностью игнорируют!
– Ты извини, что так получилось, – сказал Алан, останавливаясь в двух шагах от меня. – Я этого не хотел, правда?
– Чего именно? – поинтересовалась я самым ледяным тоном, на который только была способна. При этом краем глаза я продолжала наблюдать за своей подругой, которая уже вовсю обнималась с Ником, вернее, милостиво позволяла ему себя обнимать.
Перехватив этот мой взгляд, Алан вздохнул.
– Ладно, пойду я!
И он двинулся прочь, в вязкий полумрак вечерней улицы. Бравая четвёрка тут же встрепенулась, перебросилась между собой несколькими короткими воинственными фразами и немедленно подалась следом. Наверное, маловато ещё получили?
Не знаю почему, но меня вдруг охватило странное и совершенно ничем не объяснимое желание сорваться с места и, догнав Алана, схватить его за руку. И пойти рядом с ним, неважно куда и зачем… только бы идти рядом… всегда быть рядом…
Это желание было настолько сильным и неожиданным, что я едва смогла ему противостоять. И то потому лишь, что как раз в этот момент к нам подошёл падре (а с ним ещё несколько молодых парней и девчат) и мы все вместе вошли в здание лавры.
На очередное занятие…
Глава 2
Вообще-то, я – одна из немногих, кто слушает проповеди (или нравоучительные беседы, как несколько старомодно величает их сам падре) очень внимательно, ибо почти всегда узнаю из этих проповедей (бесед) что-то новое и для себя интересное. Но на этот раз я слушала падре довольно рассеянно и всё никак не могла заставить себя сосредоточиться на самой проповеди. И причин этой моей рассеянности было аж несколько…
Во-первых, Ник и Лика, усевшись прямо передо мной, продолжали упорно демонстрировать окружающим (и мне в том числе) свою нежную привязанность друг к дружке, чем меня, естественно, довольно сильно раздражали и портили настроение (и так изрядно подпорченное).
Во-вторых, я, желая застать падре одного и закончить, наконец-таки, мучительный для меня разговор об отце, в который уже раз заявилась в лавру раньше всех остальных… и вновь без всякого видимого результата. Ничегошеньки у меня не получилось, а дома осталось неоконченной работа, в виде плетёной из соломы шкатулочки, работа, которую уже завтра утром необходимо срочно отправить заказчику. Работы над шкатулочкой оставалось всего ничего, и я бы, наверное, смогла легко всё завершить, а потом ещё и успеть прибежать сюда, на проповедь. А теперь маме придётся самой заканчивать шкатулку, и она, естественно, будет этим крайне недовольна. Так что завтра (а может, и сегодня уже) меня вновь ожидает долгая и нудная нотация о моей дурацкой привязанности к этим пустым вечерним посиделкам… и, конечно же, мама будет абсолютно права, потому что я и в самом деле какая-то дура набитая и вечная неудачница, к тому же…
Ну и, в-третьих, у меня всё никак не шёл из головы этот чужак, Алан. Я пыталась не думать о нём, совсем выкинуть его из головы, но чем больше я старалась не думать об Алане, тем больше о нём думала. Я вспоминала, как он смотрел на меня, всё время смотрел, даже когда Лика так многообещающе на него взглянула. И ещё мне вспомнилось (совсем некстати) то странное наваждение, когда уродливое лицо Алана вдруг показалось мне на одно короткое мгновение совершенно иным: удивительно привлекательным и даже (смешно сказать) прекрасным…
Вот почему дребезжащий тенорок падре я воспринимала сегодня как-то вскользь и лишь отдельными, бессвязными какими-то урывками. Тем более, что говорил падре сегодня о вещах известных и уже много раз им повторяемых.
Речь шла о религии. О нашей религии, естественно…
Вера, и у нас, и у настоящих людей – одна и та же: и мы, и они веруем в единого Бога, который почему-то родился не на Небе, а на Земле в далёкие, незапамятные ещё времена. И жил в какой-то Палестине (смешное такое слово!), и проповедовал, переходя из одного места в другое, до тех самых пор, пока его не распяли на кресте злые люди. И лишь после этого Бог вознёсся на небо, где и по сей день пребывать изволит…
Все эти события (распятие и прочее…) произошли так давно (задолго до Новой Эры, и даже до Катастрофы, ей предшествующей), что некоторые (из людей, не из мутантов) даже сомневаются, что события эти и на самом деле имели место. Эти люди (их немного, и они называют себя, почему-то, правоверными сектантами) считают, что Бог никогда не спускался на Землю (тем более, на ней не рождался). Бог, по их мнению, был всегда, и всегда он находился где-то там, высоко над нами…
Мне все эти разногласия настоящих людей глубоко безразличны, тем более, что среди нас, мутантов, сектантов таких нет (впрочем, возможно, где-то они имеются, только мне о них ничего не известно). Куда более волнуют меня (как и всех уродов, впрочем) те разногласия в толковании священных текстов, которые посвящены именно нам, мутантам…
Бог сотворил людей – это священная истина, и с этим никто не спорит (хоть мне совершенно непонятно, как Бог мог сначала сотворить людей, а потом уж и сам родиться среди них?). Но вот создавал ли Бог нас, мутантов… это большой и исключительно болезненный для всех нас вопрос…
Большинство настоящих людей, и подавляющее даже большинство, отвечают на этот вопрос крайне отрицательно. Мутантов создал Дьявол, а Бог не имеет к этим дьявольским штучкам ни малейшего даже отношения – вот их твёрдая точка зрения. А по сему, мы, мутанты, – слуги Сатаны, и отношение к нам должно быть соответствующее.
Тот факт, что мы, как и они сами, искренне верим в единого Бога и постоянно молимся ему в своих тесных и тёмных лаврах – есть ни что иное, как вопиющее оскорбление Господа и богохульство сие нужно как можно скорее пресечь!
И это не просто слова. Молодые фанатики, искренне верящие, что мы – дьявольское отродье, время от времени специально пробираются в резервации, дабы поджечь ту или иную лавру и избить (иногда до полусмерти) служащего в ней священника. Они делают это даже не таясь, заранее зная, что никто из нас не посмеет придти падре на помощь, тем более, подняв при этом руку на настоящего человека. Единственное, на что мы осмеливаемся, так это, встав сплошной стеной возле лавры, не дать им возможности приблизиться к ней вплотную. Мы даже арестовать их не имеем права (чтобы потом передать жандармам), ибо сие действие будет расценено последними, как вопиющее насилие, совершённое гнусными уродами по отношению к настоящим людям…
Эти люди, дай им волю, стёрли бы нас в порошок, но к нашему счастью у власти сейчас находятся другие люди, более или менее умеренные. Они также нас всячески презирают и притесняют, но согласны, хотя бы, терпеть наше присутствие, тем более, что мы даём им неплохой доход в виде налогов и всяческих дополнительных поборов. Ещё они терпят нас и наши молельные дома потому, что в каждом из них падре всегда призывает мутантов к смирению и подчинению, подчёркивая при этом, что всякая власть от Бога, а значит, и власть людей над нами, мутантами, тоже исключительно от него. И всякий, кто сомневается в этом – еретик!
Трудно причислить меня к явным еретикам, но в последнее время в душе моей всё чаще и чаще начали зарождаться некие сомнения, что ли. Не то, чтобы я вдруг перестала доверять словам нашего доброго (хоть и не особо красноречивого) падре, скорее, я просто окончательно разуверилась в справедливости всего окружающего меня мира. А значит, и в справедливости Господа, этот мир сотворившего…
Недавно я даже осмелилась при всех задать падре вопрос на эту тему. Я спросила, с какой же целью Бог создавал нас, уродов, неужели для того лишь, чтобы людям было на ком вымещать свою злобу и раздражение? Или, может, правы всё же те из них, кто не считает Господа ответственным за наше создание?
– Неисповедимы пути Господни! – немного помолчав, ответил мне падре. – И разве под силу нам, простым смертным, объять скудным своим умишком всю широту и всю глубину премудрых Его решений!
Это был ответ без ответа и меня он, конечно же, ничуточку не удовлетворил. Но я ничего больше не стала спрашивать.
За меня спросили другие. Вернее, другой…
– Куда попадают после смерти мутанты: в рай или в ад? – поинтересовался вдруг Ник, и я удивлённо на него уставилась. Вот уж никогда бы не подумала, что моего красавчика соседа интересуют такие философские вопросы!
Падре, кажется, удивился не менее моего. Он внимательно посмотрел на Ника, потом перевёл взгляд на меня (Лика почему-то не пришла в тот раз и Ник милостиво соизволил усесться рядом со мной), вновь посмотрел в сторону Ника…
– Всё зависит от глубины веры, – сказал он, наконец. – Истинно верующих, конечно же, ожидает райское блаженство. Что же касается неверующих, еретиков и просто сомневающихся…
Он замолчал, не договорив, но все мы и так поняли, что их ожидает. И от души посочувствовали беднягам.
Но Ник, как оказалось, всё ещё не угомонился.
– В раю мы тоже будем считаться людьми второго сорта? – резко и даже с каким-то вызовом спросил он. – Или Господь выделит нам особый рай, рай для уродов?!
Я не помню, что, конкретно, ответил тогда падре Нику. Кажется, он вновь заговорил что-то о неисповедимости божьих путей, а потом и вовсе перевёл разговор на какую-то совершенно постороннюю тему…
Это было, кажется, две недели назад, а на этот раз я, вообще, ничего не стала спрашивать, даже тогда, когда падре, закончив свою проповедь, поинтересовался: возникли ли у нас к нему те или иные вопросы? Вопросов ни у кого не возникло, что падре, кажется, даже немножечко огорчило. Он выжидательно взглянул в мою сторону, но и я тоже лишь отрицательно мотнула головой. Мне было сегодня не до вопросов, вернее, ответов на интересующие меня вопросы я бы всё равно не получила…
– Тогда будем расходиться, дети мои! – сказал падре и, осенив нас медным своим крестом, торжественно добавил: – Благословляю вас всех на труд и терпение, и жду послезавтра в это же время!
Все стали торопливо расходиться: кто – парами, кто – целыми компаниями. Я пошла одна, потому что Лика, кажется, решила, наконец-таки, осчастливить влюблённого в неё Ника и милостиво позволить ему проводить себя домой. А там, не исключено, и ещё чего позволит, поинтереснее совместных ночных прогулок…
И я вдруг, с удивлением превеликим, почувствовала, что меня это совершенно, как говорится, не колышет! Вот не колышет, и всё тут! И что удивительно: ещё позавчера, как маленькая, пускала нюни в подушку после очередных истеричных откровений Ника по поводу своей безответной любви, а вот сейчас иду себе спокойненько и, так же спокойненько, размышляю над тем, как далеко может зайти Лика в своём временном (именно временном, или я не знаю Лику!) благорасположении к моему многоуважаемому соседу…
Чудеса, да и только!
А потом я, не столько услышала, сколько почувствовала, что меня кто-то быстро нагоняет. И почему-то сразу же поняла, что это Алан.
Это и в самом деле был он. Догнал и, сразу же убавил шаг, приспосабливаясь к неторопливому моему…
– Не помешаю?
Я ничего не ответила, да и что было отвечать, ежели я и сама ещё не вполне уразумела, чего же мне больше всего хочется в данной конкретной ситуации: отшить этого чужака окончательно или чтобы он вот так, молча и даже с какой-то робостью поглядывал в мою сторону? Тем более, что ночная темнота как-то смогла смягчить, сгладить исключительную непривлекательность его лица, а сложен Алан был на удивление гармонично, да и голос у него вполне соответствовал фигуре: он был звучным, мужественным и весьма располагающим, к тому же…
Приняв моё молчание за знак согласия, Алан всё продолжал вышагивать рядом, а когда я вдруг споткнулась обо что-то невидимое и едва не шлёпнулась в лужу, тут же среагировал и бережно подхватил под локоток. Впрочем, почти сразу же его отпустил…
– Благодарствую! – сказала я сухо и, так как мне надоело это обоюдное молчание, добавила, точнее, поинтересовалась: – Надолго к нам?
Почему я вдруг задала ему этот вопрос – сама не знаю. Но, задав, принялась с болезненным каким-то нетерпением ожидать ответа.
Но ответил Алан не сразу. Некоторое время он лишь шёл молча, держась теперь слева и чуть позади меня.
– Хотел уйти послезавтра, но вот некоторые обстоятельства… – проговорил он, наконец, и вновь замолчал. И молчал довольно долго…
А потом вдруг спросил, внезапно изменившимся, охрипшим каким-то голосом:
– А ты… ты не хотела бы пойти со мной?
Сначала мне показалось, что я ослышалась. И лишь потом, некоторое время спустя, до меня дошёл истинный смысл этих его слов…
– Что? – проговорила я растерянно, и тут же добавила тихо и почти жалобно: – Зачем ты так?
– Затем, что ты мне нравишься! – всё тем же хриплым, изменившимся до неузнаваемости голосом сказал Алан. – Ты мне очень нравишься, правда!
И тут я не выдержала и, всхлипнув, бросилась прочь. И он, конечно же, побежал следом и в два счёта меня догнал, а, догнав, крепко ухватил за руку.
– Пусти! – со слезами в голосе крикнула я. – Что ты себе позволяешь?!
И он тут же послушно отпустил мою руку, а я, как самая последняя дура, именно в этот самый момент рванула её в противоположном направлении. И как результат – потеряв всяческое равновесие, шлёпнулась на землю. И довольно чувствительно, больно даже…
Это мне было больно, а со стороны моё падение выглядело, наверное, даже потешно, и я бы не удивилась, если бы, глядя на меня, Алан вдруг расхохотался во всё горло (наши парни уж точно бы так поступили, ежели и не все, то многие!).
Но Алан ничего такого делать не стал. Более того…
– Прости! – прошептал он с каким-то даже отчаяньем в голосе. – Прости, пожалуйста! Просто я… просто мне…
Не договорив, он повернулся и пошёл, было, прочь, а я вдруг поняла, что не хочу, чтобы Алан уходил. И ещё поняла, что, если он уйдёт сейчас, то мы никогда больше не встретимся, просто никогда уже не сможем встретиться больше! И почему-то одна только мысль об этом меня ужаснула.
– Подожди! – закричала я, вновь вскакивая на ноги. – Вернись!
И Алан тотчас же вернулся. И подошёл ко мне, и некоторое время мы стояли молча.
Молча и совсем близко друг от друга…
А потом я подняла руку и осторожно прикоснулась самыми кончиками пальцев к тёплой щеке Алана. А он, чуть повернув голову, ещё более осторожно принялся целовать мои тонкие пальцы.
Он всё целовал и целовал их, а я всё стояла и всё никак не могла найти в себе силы, чтобы просто взять и отдёрнуть руку…
– Ты ведь пошутил, да? – спросила я его (вернее, это мои дрожащие губы его спросили, безо всякого на то моего согласия). – О том, что я тебе нравлюсь, и всё такое прочее… это ведь шутка была, да?
– Нет! – прошептал Алан, продолжая целовать мои пальцы.
Решив, что так дело может зайти слишком далеко, я немедленно отдёрнула руку. И некоторое время молча смотрела на Алана, пытаясь разглядеть на его лице хоть какую-то фальшь или притворство, но так ничего толком и не разглядела. Впрочем, в кромешной ночной темноте трудно увидеть хоть что-либо…
Зато я смогла увидеть, как из переулка выскочили, было, две невысокие размытые тени с какими-то шестами в руках и, увидев нас, тотчас же подались назад. Наверное, дети… вот только что делать детям на улице ночью? Да и фигурки у них были какими-то странными, во всяком случае, явно недетскими… и шесты эти непонятные…
Но меня в данный конкретный момент всё это крайне мало волновало. Гораздо больше меня взволновали слова Алана, хоть я всё равно упрямо не желала принимать их всерьёз.
Хотя бы потому, чтобы потом не слишком разочаровываться…
– Послушай, Алан, – сказала я мягко и с каким-то даже сочувствием, что ли… – Ты только не обижайся и постарайся выслушать меня спокойно и без эмоций. Пообещай мне это!
– Обещаю! – сказал Алан очень серьёзно.
– Я понимаю: ты не из красавцев, – продолжила между тем я (и, естественно, всё тем же мягким сочувственным голосом). – Более того, ты очень некрасив внешне. Ведь ты не будешь с этим спорить, тем более, обижаться на эти мои слова?
Спорить Алан не стал, обижаться – тем более. Вместо этого он вдруг звонко рассмеялся, впрочем, почти сразу же резко оборвал этот свой неуместный смех.
