Kitobni o'qish: «Уродка»

Вместо пролога

Когда мы подошли к окраине посёлка, мама крепко взяла меня за руку и, наклонившись к самому уху, прошептала:

– Не вздумай хоть что-либо им отвечать! Даже если они станут оскорблять нас. Тем более, спорить не вздумай! Просто молчи и всё!

– Я буду молчать, ма! – пообещала я.

– Значит, договорились! – проговорила мама (с некоторым сомнением, правда), но всё же отпустила мою руку и лишь тихонько вздохнула.

Я и сама знала, что в посёлке лучше молчать. Люди не любят уродов, они терпеть их не могут…

А мы с мамой – уроды!

Так нас называют жители окрестных посёлков. Если же говорить научным языком, то мы – мутанты. Так нас тоже называют иногда. В основном, представители власти: жандармы и сборщики налогов, которые ежемесячно наведываются в резервацию за очередной данью.

Откуда мы взялись и почему выглядим именно так – вопрос сложный. С мамой на эту тему разговаривать бесполезно, дальше хозяйственных забот о завтрашнем дне и ежедневной тревоги о моём будущем её мысли никогда не идут. А вот падре, наш духовный наставник, как-то объяснил мне, что всё это началось очень давно, ещё в самом начале Новой Эры. Когда после долгой ядерной зимы и глобальной эпидемии, уничтоживших в общей сложности девяносто девять процентов человечества, началось постепенное его возрождение… вот тогда то и появились среди обычных людей первые мутанты…

Мы, то есть…

Отношение обычных людей к мутантам – если верить словам падре – не всегда было таким, как сейчас. В первые десятилетия (а, возможно, и столетия) Новой Эры, люди и мутанты частенько проживали в одних и тех же селениях и даже (в это сейчас и поверить трудно!) всячески помогали друг другу выжить, может быть потому, что общая беда, она как-то сплачивает. Но, по мере того, как губительные последствия катастрофы постепенно отходили в прошлое, отношение людей к мутантам кардинальным образом изменилось. Это значит, что терпеть рядом с собой уродов, вроде нас с мамой, людям стало просто невмоготу…

После великого множества кровавых эксцессов и погромов, после долгого периода массовых гонений, когда мутанты были, вообще, поставлены вне всякого закона и беспощадно уничтожались, уцелевшие жалкие их остатки были загнаны в специальные резервации, в коих и продолжают пребывать по сегодняшний день. Вернее, продолжают прозябать и постепенно вымирать там. А выходить из резервации (ненадолго, разумеется) имеют право лишь по специальному разрешению коменданта или его заместителя.

Такое разрешение у нас с мамой имелось, но полной безопасности оно, конечно же, не гарантировало.

Но пока всё шло благополучно. Люди не цеплялись к нам, даже оскорблений почти не выкрикивали (кроме детей, но что с них взять, с несмышлёнышей!). Так, провожали неодобрительными взглядами, сплёвывая презрительно в пыль. А некоторые и вообще потянулись вслед за нами в сторону рынка. Оно и понятно…

На рынке было довольно многолюдно, но других мутантов я, как не вглядывалась, так нигде и не разглядела. Это хорошо, значит, есть неплохой шанс быстренько распродать весь товар и так же быстренько убраться отсюда. Ибо, как бы не успокаивала меня мама, в посёлке я всегда чувствовала себя весьма неуютно…

Подойдя к отдельно стоящему торговому месту с грязной корявой надписью сверху «Для уродов» и заплатив положенный торговый сбор, мама принялась раскладывать на тёмной, растрескавшейся от непогоды и времени поверхности стола наши изделия: игрушки, деревянную посуду, изящные плетёные коробочки для разных мелких предметов. В общем, всё то, что мы с мамой успели сделать за последние полторы недели…

Обычно люди всё это охотно покупали, тем более, что мы с мамой (в отличие от многих других продавцов-мутантов) цены предлагали весьма умеренные и даже снижали иногда первоначальную цену, особенно если видели, что покупатель настоящий и действительно намеревается купить что-либо солидное. Но сегодня торг почему-то шёл вяло. Немногие подходили к нашему столу, да и то, чаще всего для того лишь, чтобы презрительно сплюнуть в пыль и вновь отойти, так ничего и не приобретя. К обеду мы смогли продать лишь несколько деревянных ложек разных размеров, одну музыкальную шкатулку и одну простую, а также две небольших плетёные коробочки для разных мелочей…

А потом к нам подошла целая компания подвыпивших молодых людей. И, конечно же, не с целью покупки шкатулок или коробочек…

– Смотрите, пацаны, две уродки! – с ухмылочкой, не предвещавшей ничего хорошего, проговорил один из парней, самый высокий из всех и, по всему видно, вожак всей их компании. – А молодую я бы поимел! А вы как?

Его компания лишь дружно и одобрительно загоготала в ответ.

Как я уже говорила, подавляющее большинство людей не испытывает по отношению к мутантам ничего, кроме инстинктивного какого-то отвращения, что ли… Они нас даже не ненавидят, им просто муторно на нас смотреть, а уж, тем более, общаться с нами. Но вот среди молодых парней в последнее время появилась такая извращённая мода: вступать в половые сношения с уродками. Причём, не одному, а сразу всей компанией. Вернее, не сразу, а по очереди. Это у них, вообще, за шик моды почитается…

Впрочем, насилие над уродками, тем более, групповые их изнасилования, случаются довольно редко (ещё реже насильников пытается разыскать для профилактической беседы жандармерия, но это так, к слову…). Чаще всего половые контакты происходят по взаимному согласию и за чётко установленную плату. Причём уродки обычно берут деньги вперёд, хоть и это не всегда гарантирует их сохранности. Не от поселковых парней, чаще – от своих же охранников резервации. Они то хоть часть выручки, да ухитряются конфисковать в свою пользу…

А пьяная компания тем временем подошла к нам вплотную и некоторое время забавлялась тем, что по одному сбрасывала разложенные изделия со стола на землю. Впрочем, ногами их пока не топтали… и на том спасибо!

– Молчи! – тихо, одними губами прошептала мне мама. – Не вздумай им хоть в чём-то перечить!

А я и не собиралась. Не потому, что мама так приказала, просто от страха.

Мне вдруг стало так страшно, что даже в глазах потемнело, а ноги сделались какими-то ватными, что ли… Судорожно я ухватила маму за руку, и она тоже крепко сжала мою ладонь своими тёплыми пальцами.

– Желаете что-нибудь приобрести? – спросила мама парней чужим, охрипшим каким-то голосом. – Отдадим недорого…

– На фиг нам твои долбанные тарелки, старая ты уродина! – рявкнул на маму вожак. – Ты что, не поняла, что нам нужно?!

И, выхватив из кармана несколько монет, он, не считая, швырнул их маме прямо под ноги.

– Этого, я думаю, хватит!

После этого он, крепко ухватив меня за руку, рванул к себе.

– А ну, иди ко мне, моя красотка!

– Нет! – заорала я, не выпуская маминой руки. – Не хочу!

– Отпустите её! – ещё громче, чем я, закричала мама и даже попыталась заслонить меня собой. – Она же совсем ребёнок!

– То, что надо! – глумливо загоготал вожак.

А потом он коротко и страшно ударил маму по лицу, и она молча опрокинулась на спину и осталась лежать так, совершенно неподвижно, и лицо у мамы было всё в крови. А меня куда-то потащили, попутно срывая одежду, а я кричала и вырывалась, вернее, пыталась вырваться. Но на помощь я никого не звала, потому что это было запрещено: уродам просить помощи у людей. Да и бесполезно, ибо все они: или с любопытством смотрели нам вслед, или (в основном, пожилые и женщины) лишь брезгливо сплевывали в сторону гогочущих парней и тут же отворачивались. А пьяные парни, затащив меня в какой-то сарай и бросив на прелую солому, сразу же принялись решать, кому первому со мной развлекаться. И, что самое удивительное, никто не хотел быть первым, настолько большое, видимо, я внушала им отвращение. Кончилось всё тем, что парни, выругавшись и пнув меня хорошенько напоследок, ушли, а я, всхлипывая, принялась искать хоть что-либо из своей одежды, но так ничего и не смогла обнаружить.

Это было ужасно, а потом я вдруг вспомнила, как мама лежала неподвижно на земле с окровавленным лицом, и поняла, что стала сиротой, и никого-никого у меня не осталось больше на всём белом свете. И эта мысль была ещё ужасней, она была настолько ужасной, что я сразу же обо всём остальном просто позабыла. И о том, что я совершенно голая и потому не могу выйти из этого сарая, и о том, что я настолько уродливая, что даже эти пьяные парни мною побрезговали. И я, упав навзничь на солому, принялась рыдать, и рыдала долго, очень долго, и всё никак не могла и не могла успокоиться.

И вдруг почувствовала, как кто-то осторожно гладит меня по бритой голове тёплой мягкой ладонью, и, обернувшись, увидела рядом с собой маму. И крови на лице у неё уже не было, и она сразу же улыбнулась мне чуть вспухшими губами.

– Мама! – закричала я, крепко её обнимая. – Мамочка!

– Всё хорошо, Вика! – сказала мама, тоже обнимая меня. – Главное, что они тебя не тронули! Ведь они не тронули тебя, да?

Я хотела сказать, что один из парней очень больно двинул меня ногой в живот, но потом поняла, что под словами «не тронули» мама подразумевает совсем не этот болезненный пинок…

– Нет, – сказала я тихо, чуть слышно. – Они меня не изнасиловали!

– Тогда одевайся!

Оказалось, что мама как-то ухитрилась подобрать всю мою одежду. И она, одежда то есть, оказалась почти целой.

– Одевайся поскорее! – повторила мама, тревожно озираясь по сторонам. – Нам надо срочно уходить отсюда!

Это я и сама хорошо понимала. И потому быстренько оделась.

Конечно, наилучшим вариантом было сразу же смотаться, но маме вдруг стало жаль непроданных изделий. И мы вернулись к своему столу, и подобрали с земли всё разбросанное. Деньги, что швырнул нам тот парень, мы тоже подобрали, и мама торопливо сунула их в карман.

И тут я увидела жандармов. Их было двое, и они неторопливо шли в нашу сторону по широкой базарной площади.

Когда они подошли совсем близко, мама почтительно им поклонилась. И я тоже поклонилась, хоть, возможно, и не так почтительно.

– Пропуск показывай! – сказал один из жандармов скучающим голосом. При этом он даже не взглянул на нас, смотрел куда-то поверх наших голов. А второй и вообще прошёл мимо и двинулся себе дальше.

И на пропуск жандарм едва взглянул. Так, мельком, зато внимательно посмотрел на нашу коробку с изделиями.

Я уж подумала, было, что он заставит нас открыть коробку, но тут жандарм перевёл взгляд на меня.

– Известно тебе, что занятие проституцией за пределами резервации уродкам строго запрещено?! – спросил он, вроде и безразлично, но с какой-то скрытой угрозой в голосе. – Тем более, на территории посёлка!

Я так и похолодела. Конечно же, я знала об этом запрете. И все уродки знали. Но занимались, ежедневно рискуя и хоть как-то зарабатывая этим себе на жизнь.

– А знаешь, что тебе за это грозит? – уже с явной угрозой в голосе поинтересовался жандарм.

Я знала и это. И мама знала. И обе мы отлично понимали, что оправдаться нам никак не удастся, потому, что тот, кто всё доложил жандарму, конечно же, не стал описывать, как маму ударили по лицу, и как я вырывалась и кричала…

Но жандарм почему-то медлил, и мама, наконец-таки, поняла истинную причину этой его медлительности. И, выхватив из кармана деньги, подобранные на земле, тотчас же ловко сунула их в руку представителя власти. А тот, не менее ловко сунул их в свой нагрудный карман.

– Ладно, проваливайте! – буркнул он почти добродушно. – Хотя, нет, постойте! Ну-ка, покажите, что тут у вас?

Поставив корзину на землю, мама тотчас же её раскрыла. А жандарм, нагнувшись, принялся неторопливо осматривать изделия.

Люди покупают изделия мутантов, потому что сами не в силах создать ничего подобного. Их руки не такие гибкие и ловкие, как наши, да и количество пальцев на руках у людей куда меньше. Вязать хоть что-либо спицами они, вообще, не могут… с плетением из лозы у них тоже немалые проблемы…

– Ну что ж, – пропыхтел жандарм, вновь выпрямляясь. – Чтобы вам не тащить всё это обратно в своё болото, покупаю всё! Вместе с корзиной.

И он взял нашу корзину. А в ответ сунул нам наши же деньги. Те самые, что мама отдала ему чуть раньше.

Это было чудовищно несправедливо, но мама крепко сжав мою руку, как бы приказала этим: «молчи!». И я смолчала, и даже поблагодарила жандарма униженным поклоном.

– А теперь убирайтесь!

– Всё равно, это был удачный день! – сказала мама, когда мы уже подходили к ржавым, густо обнесённым колючей проволокой воротам резервации. – Исключительно удачный день, правда, ведь?

Я ничего на это не ответила, да мама и не ожидала от меня никакого ответа. Она лишь молча вздохнула и также молча возвратила угрюмому охраннику наш разовый пропуск вместе с обязательной монеткой… а потом мы пошли дальше. И не разговаривали до самого нашего дома.

Но когда я и дома продолжала упорно молчать, мама всерьёз забеспокоилась.

– Ну, чего ты?! – спросила она, садясь рядом со мной на топчан и обнимая меня за плечи. – Расстроилась из-за тех пьяных придурков? Плюнь и забудь!

– Как же я могу забыть, ма?! – сказала я, вставая и подходя к тусклому, треснувшему по краю зеркалу, висевшему на стене. – Ведь они даже отказались насиловать меня, настолько я им была неприятна!

– Ты расстроилась из-за того, что тебя не изнасиловали? – удивилась (правда, несколько ненатурально) мама. – Ты из-за этого так переживаешь?

– Не надо утрировать, ма! – крикнула я, чувствуя, как подкатывается к горлу какой-то тугой солёный комок. – Ты прекрасно знаешь, о чём я!

– Знаю, – тихо проговорила мама и вздохнула. – Не наша вина в том, что мы… что мы не такие, как все… что мы…

– Что мы уроды, ты хочешь сказать?! – закончила я за неё, внимательно и безжалостно рассматривая в тусклом зеркале собственное своё отражение.

Отражение мутантки, уродки, чудовища!

Эта жуткая шерсть на голове! И сколько её не сбривай, всё равно хорошо заметно, что она тут была, есть и всегда будет!

И эти руки с пятью пальцами на каждой, когда у нормальных людей их всего только три! И эта мягкая кожа без роговых чешуек! И большие глаза с круглыми, а не щелевидными зрачками! И ушные раковины, что так безобразно торчат в стороны!

И эта постоянная и такая ненормально высокая температура тела, из-за которой люди особенно нас презирают!

– Уродка! – прошептала я, прижавшись горячим лбом к прохладной глади стекла и крепко зажмурив глаза, чтобы только не видеть в нём мерзкого своего отражения. – Уродина!

Часть первая. Уродка в резервации

Глава 1

Впервые я встретилась с ним возле лавры. И сразу поняла, что он чужой, то есть, не из нашей резервации. И даже не из одной из соседних… хоть я там мало кого знала в лицо…

Но то, что он пришёл к нам издалека, я поняла сразу. Точнее, сразу же после того, как он со мной заговорил.

У него был акцент. Слабый, почти незаметный, но, тем не менее, некое, не совсем правильное произношение отдельных слов присутствовало. И я…

Впрочем, начну всё по порядку.

Иногда по вечерам я посещаю лавру. Не для исповеди (на то существуют утренние часы), а, скорее, для самообразования. Ведь именно по вечерам падре проводит в лавре нравоучительные беседы с молодёжью и беседы эти здорово мне нравятся. Даже не так сами беседы (ибо оратор из нашего падре неважнецкий, он довольно-таки косноязычен, да ещё и изрядный зануда в придачу), как возможность узнать из этих бесед что-нибудь для себя новое и интересное.

Именно из этих бесед в лавре я и услышала впервые о Новой (то есть нашей) Эре, и о тех неисчислимых бедствиях, которые ей предшествовали. Правда, обо всех этих бедствиях падре говорил мало и расплывчато (скорее всего, и сам не слишком хорошо в них разбирался), ещё меньше времени он уделял теме далёкого и почти мифического прошлого, предшествующего всем этим событиям (глобальной ядерной катастрофе, всемирной эпидемии и т. п.). Но, из всего сказанного, вытекал тот непреложный факт, что и до катастрофы на Земле жили люди (нас, мутантов, правда, тогда ещё не было), и жили они совсем иначе, нежели живут сейчас…

К примеру, у людей имелись тогда удивительные повозки, которые могли двигаться сами, без помощи лошадей или других тягловых животных. А некоторые из этих повозок могли передвигаться по воде и даже (хоть в это я не особенно верю) летать по воздуху. И дома людские не ограничивались тогда одним или двумя этажами, а были гораздо выше (насколько они были тогда выше, этого наш падре, видимо, и сам не знал, во всяком случае, представлял весьма смутно). А ещё люди тогда владели очень мощным и смертельно опасным оружием. Настолько опасным, что оно, в конце концов, едва не уничтожило полностью всю человеческую цивилизацию.

И это же оружие породило нас, мутантов.

Уродов, иными словами.

Это и многое другое узнала я именно из нравоучительных бесед падре с молодёжью, вот почему я люблю эти беседы и охотно (по мере возможности) их посещаю. А возможности эти выпадают мне в последнее время не так и часто, ибо надо помогать маме в мастерской, да и, вообще, моя мама не видит никакого смысла в этих моих посещениях и всячески старается им препятствовать…

Странно, но и сам падре тоже, кажется, придерживается этого же мнения. Он проводит занятия исключительно для парней, чтобы постепенно выделять из их среды наиболее способных и рекомендовать потом этих способных на низшие руководящие должности: старосты блока, внутреннего охранника или даже (чем чёрт не шутит) писаря в канцелярии. Но эти должности сплошь мужские, женщина в резервации не имеет права занимать любую, даже самую ничтожную руководящую должность.

Как-то так сложилось, что первопричиной всех своих бед и несчастий уроды всегда считают настоящих людей (и не без основания, кстати), но в данном конкретном случае люди совершенно ни при чём. Сами мутанты-мужчины завели такой порядок, и женщинам ничего не оставалось, как покорно ими подчиниться. Впрочем, краем уха я слышала, что и у настоящих людей также везде и во всём доминируют именно мужчины, и, скорее всего, так оно и есть в действительности.

Некоторые наши девушки тоже посещают вечерние занятия падре, но делают это с вполне конкретной и определённой целью. Ибо где ещё можно обратить на себе внимание представителей противоположного пола, как не на этих вечерних молодёжных посиделках, где на каждую девушку приходится аж несколько парней. Тут поневоле на любую из них будешь обращать повышенное внимание…

Моя мама вначале тоже охотно отпускала меня на нравоучительные беседы падре с молодёжью. И даже едва ли не силой из дома выпроваживала, когда я по тем или иным причинам отказывалась тащиться очередным дождливым вечером в лавру по раскисшей от грязи тёмной улице. Потом у нас с мамой всё наладилось: я стала охотно и часто посещать беседы падре, а мама втихомолку этому радовалась. И так продолжалось до тех самых пор, пока мама, наконец-таки, не разобралась, что привлекают меня в лавру совсем даже не молодые ребята, а именно эти самые беседы. Вот тут то её отношение к этим моим посещениям кардинально переменилось.

– Сколько времени ходишь, а ни один парень на тебя ещё внимания не обратил! – выговаривала мама, провожая меня на очередное заседание в лавре или встречая на пороге по возвращению с оного. – Ты что, настолько уродливее остальных?

Я в ответ лишь пожимала плечами. Да и что я могла ей ответить.

Красота и уродство – понятие относительное. И я всегда знала, что мы все – безобразные уроды, в сравнении с нормальными людьми. Но вот что касается взаимоотношений среди самих уродов…

Наверное, я и в самом деле была одной из самых некрасивых девушек нашей резервации. И парни на вечерних посиделках в лавре и в самом деле обращали на меня лишь самый минимум своего благосклонного внимания. А если и обращали, то именно те, которые мне самой не нравились совершенно.

Впрочем, всё это огорчало меня куда меньше, чем маму. Она с некоторых пор мечтала о внуке или внучке, я же о будущих своих детях пока даже не задумывалась.

– Дождёшься, когда тебя в приказном порядке выдадут за какого-нибудь неудачника! – продолжала развивать всю ту же болезненную для нас обеих тему мама. – Напляшешься тогда, как я в своё время наплясалась!

Представив себе маму, пляшущей, я невольно прыснула в ладошку. За что мама довольно чувствительно перетянула меня ивовым прутиком чуть пониже спины. Впрочем, я на неё за это нисколечко не обиделась.

– Попадётся кто-либо, наподобие твоего отца! – добавила в сердцах мама и, отбросив в сторону прутик, вышла из комнаты. А я, подобрав прутик, принялась заканчивать за неё очередную сувенирную корзиночку…

Отца своего я помню смутно. Вернее, почти совсем не помню. Когда он умер, мне было всего лишь пять лет. Впрочем, даже пяти ещё не было…

Со слов мамы, отец был совершеннейшим неудачником и являлся основной причиной всех маминых бед и несчастий. Он, не то, что не смог выбиться в помощники старосты блока и даже в десятники (самая низшая руководящая должность в резервации), но и ремесленник из моего отца оказался совершенно никудышный.

Пришлось маме всю заботу о благополучии нашей семьи взвалить на свои (тут я дословно цитирую мамино выражение) хрупкие плечи. Ведь даже продавать произведённые товары на рынке она, наученная горьким опытом, не могла доверить отцу и всегда сопровождала его в походах за пределы резервации (вернее, это он её всегда сопровождал). Единственной пользой от отца в этих походах было то, что он был очень сильным физически и всегда мог защитить и товар, и саму маму от любых посягательств со стороны прочих уродов. Впрочем, эта физическая сила его однажды и подвела…

Я не очень хорошо осведомлена о том, с чего всё тогда началось. Мама на эту тему разговаривает неохотно (всякий раз начинает плакать), но, исходя их тех неполных и отрывочных сведений, которые я получила (и не только от мамы), выходило, что отец имел неосторожность (глупость! – всегда поправляла меня мама) вступиться за каких-то совершенно незнакомых ему мутантов (не из нашей даже резервации).

Этих мутантов (молодую пару… кажется, даже, молодожёнов) принялись избивать какие-то подвыпившие юнцы (то есть, это они мужа сбили с ног и принялись пинать, а с женой его хотели сотворить… ну, вы сами понимаете, что…). И, разумеется, никто из их соплеменников, находящихся в то время на базаре, не рискнул вступиться за несчастных. Никто, кроме моего отца…

По словам очевидцев, этих юнцов мой отец даже пальцем не тронул. Он просто попытался оттеснить их от избиваемой жертвы, чем и вызвал живейшее неудовольствие всех взрослых мужчин, находящихся поблизости.

А вот с этими мужчинами отец дрался уже всерьёз. И даже нанёс некоторым из них «увечья различной степени тяжести» (цитата из судебного протокола). Но что он мог поделать один против целой толпы, словно опьяневшей при виде крови и осознания полнейшей своей безнаказанности…

Я хорошо помню тот день, ибо это был самый страшный день в моей жизни. И помню отца, вернее, его незнакомо длинное тело, неподвижно возлежащее на грубых деревянных носилках. Но больше всего мне запомнилось лицо, синее, распухшее, так непохожее на лицо отца, что мне всё время хотелось крикнуть собравшимся, что тут какая-то ошибка, что это вовсе не мой отец, что тут, на носилках, лежит кто-то другой, и пусть его поскорее заберут отсюда! И тогда, может быть, мама перестанет так страшно и пугающе кричать и захлёбываться слезами…

А потом я тоже закричала и захлебнулась слезами, и, кажется, даже потеряла сознание, потому что все последующие события помню смутно и отрывочно, как во сне. Помню, как падре (тогда у нас был другой падре, высохший и сгорбленный старик, который, кстати, вскорости и сам скончался) бормотал свои напевные молитвы, плавно поводя во все стороны тёмным от ветхости крестом. Ещё помню алое пламя крематория… и как мне сунули в руку горсть чёрного липкого пепла и я, неумело взмахнув рукой, развеяла его по ветру. Я проделала это спокойно и даже с каким-то тайным удовольствием, ибо чёрный пепел уже не был папой и ничем его не напоминал. А потом мама, не переставая рыдать, подхватила меня на руки и понесла домой, и я тоже тихонько плакала ей в ухо, но теперь я плакала уже единственно по причине огромной жалости к маме…

– Почему никто из мутантов не пришёл папе на помощь? – как-то спросила я маму, и, спросив, сразу же поняла, что задала очень глупый вопрос. Впрочем, мама на него всё же ответила.

– Потому что второго такого идиота, как твой отец, поблизости не оказалось! – сказала она, отвернувшись и вытирая ладонью уголки глаз. – Потому что остальные отцы думали не только о себе, но и о своих детях и о том, что нельзя оставлять их сиротами! А твой отец об этом подумал?!

Я ничего не ответила, да и что было отвечать. Мама, конечно же, была права, тем более, что жертвенный поступок моего отца привёл к тому лишь, что молодую пару тоже забили до смерти (чего, скорее всего, не случилось бы, не вступись за них отец). А ещё за этот проступок (преступление даже) моего отца примерно наказали всю резервацию, на две недели запретив жителям любой выход за её пределы. Я была маленькая, но хорошо запомнила, как мама тогда приходила с улицы вся в синяках и царапинах. И платье её было изорвано в клочья, а потом мама тихо, тайком от меня, плакала по ночам. И я тоже плакала тогда по ночам тайком от мамы и тоже лишь от огромной жалости к ней…

И так же хорошо я запомнила камни, с завидной регулярностью летевшие тогда в наши окна, а была ещё и не совсем удачная попытка поджечь наш дом, хотя этого я почему-то не помню совершенно…

Мама, безусловно, была права, и всё же правота её была какой-то неправильной. Но в чём именно заключалась неправильность маминой правоты, в этом вопросе я так и не смогла окончательно разобраться. И тогда не смогла, и теперь тоже не могу. А окончательно я запуталась после того, как падре заговорил со мной однажды…

В тот раз, помнится, я почему-то заявилась в лавру раньше всех, и падре был там совершенно один. Он как раз возжигал свечи возле алтаря, не все, разумеется, лишь каждую пятую, потому что свечей было мало и стоили они довольно дорого.

Те свечи, которые падре возжигал для своих нравоучительных бесед, давали недостаточно света, но молодёжи именно это в них больше всего и нравилось. В колеблющемся красноватом полумраке так уютно дремалось тем, кто устал за день, и тем ещё, кого постепенно начинал убаюкивать монотонно бубнящий тенорок нашего духовного наставника. Кроме того, именно этот уютный и почти домашний полумрак позволял тому или иному юноше подсесть незаметно к понравившейся ему девушке и начать оказывать ей те или иные знаки внимания (вроде несмелого похлопывания ладонью по коленке или нежного обнимания за талию)…

Впрочем, меня всё это не касалось никоим образом…

Итак, когда я заявилась в тот раз в лавру, там ещё никого не было. И, усевшись на своё постоянное место, я принялась молча наблюдать, как падре, одну за другой, зажигает свечи. А он, покончив с этим делом, вдруг обернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Как ты, Виктория? – неожиданно мягко спросил меня падре.

Вообще-то, меня и зовут Виктория, но так меня почти никто не называет. Мама чаще всего зовёт меня «дочей» и «малышом», подруги – Викой. А молодые парни в последнее время почему-то поголовно называют меня Витькой (дразнятся, что ли?).

И только наш падре, обращаясь ко мне, всегда называл меня Викторией…

– У тебя всё хорошо? – поинтересовался падре, после того, как я ничего не ответила на его первый вопрос. Впрочем, первый вопрос был чисто риторическим и ответа, скорее всего, даже не требовал. А вот на второй вопрос нужно было хоть что-нибудь, да ответить…

– Всё хорошо, падре! – сказала я, вставая. – На днях ходили с мамой на рынок, кое-что удалось продать…

О том, что на рынке в тот раз маму больно ударили по лицу, а с меня сорвали одежду и пытались изнасиловать, я, естественно, умолчала. Впрочем, падре, скорее всего, был обо всём этом уже информирован, на то он и падре…

– Садись, девочка, – сказал он и, подойдя ко мне, уселся рядом. – Я слышал, мама не очень довольна тем, что ты так часто посещаешь наши вечерние занятия?

И этот вопрос, кажется, совершенно не требовал ответа, и потому я, ничего не отвечая, лишь молча опустилась на прежнее место. А падре вдруг поднял руку и совершенно неожиданно погладил меня широкой ладонью по наголо обритой голове.

– Если б ты была парнем…

Произнеся эту загадочную и совершенно непонятную для меня фразу, падре встал и медленно направился к алтарю.

– И что было бы, если б я была парнем? – неожиданно даже для самой себя крикнула я ему прямо в спину. – Что бы тогда было?

Остановившись на полпути, падре вновь повернулся в мою сторону.

– Ты очень похожа на своего отца, – проговорил он негромко и со странной какой-то интонацией в голосе. – И внешне, и по характеру…

И тут меня, что называется, проняло.

– Я не хочу быть похожей на отца! – изо всей силы выкрикнула я, вновь вскакивая с места. – Я не хочу, вообще, о нём даже говорить! Потому что он предал меня тогда, оставив сиротой!

– Замолчи! – ещё громче моего крикнул падре. – Не смей так об отце! Он никого не предавал, слышишь, никого не предавал! Тебя – тем более! Это мы предали его тогда, мы все…

Он, кажется, хотел ещё что-то добавить к уже сказанному, но в это время в комнату, галдя и балагуря, ввалилось сразу несколько парней и девушек, и наш разговор, естественно, на том оборвался. И больше уже в тот день не возобновился, к великому моему сожалению…

Не возобновился он и на следующем занятии, ибо, когда я зашла в лавру, там уже было довольно людно. А когда я всё же смогла вновь явиться в лавру самой первой – задержался сам падре, и вновь у меня ничего не получилось…

Желая, во что бы то ни стало закончить непростой сей разговор, я и сегодня вышла из дому значительно раньше обычного. И в результате заявилась так рано, что дверь лавры была на запоре, а значит, падре ещё не вернулся из ежедневного своего обхода больных и страждущих…

Немного огорчившись этим его отсутствием, я опустилась на узкую скамью у стены и принялась терпеливо ждать. Ждать пришлось довольно долго… и вот тут то я впервые его и увидела, этого чужака.

Вернее, услышала…

– Салют! – сказал он, подходя и садясь рядом. – Давно ждёшь?

– Давно, – не слишком приветливо буркнула я, не желая вдаваться в подробности.

В сторону своего случайного собеседника я даже не взглянула, хоть сразу поняла, что он не здешний. По акценту поняла…

А ещё поняла, что он очень молод, возможно, лишь чуточку старше меня самой. Это тоже я легко могу определить по тону и тембру голоса. Другие не могут, а я могу…

– Неужели так любишь эти дурацкие посиделки?

Люблю я многое, а вот чего не люблю, так это, когда мне лезут в душу! Особенно, когда посторонние…

– Тебе дело, да?! – сразу же ощетинилась я. И, подняв, наконец-таки, голову, впервые взглянула на своего собеседника.

И сразу же всё моё против него раздражение куда-то испарилось. Не знаю даже, почему…

Я уже упоминала, что красота и уродство – понятие относительное, тем более, в применении к нам, уродам. Красивый урод… вдумайтесь, насколько противоестественно звучит это словосочетание!

Но и наше уродство тоже имеет превеликое множество разновидностей. Например, у некоторых уродов мужского пола шерсть на голове с возрастом перестаёт расти и даже полностью или частично выпадает… и как же удивительно преображаются эти мужчины, каким успехом начинают они пользоваться среди женщин! Женщин резервации, я имею в виду…

Или взять, к примеру, величину глаз. У меня они самые огромные, а значит, и самые безобразные среди всех моих подруг. А ещё они отвратительного синего цвета, и шерсть на голове у меня растёт ярко-рыжая и такая густая, что мне приходится иметь дело с бритвой значительно чаще, чем большинству остальных уродок. Кроме того у меня неестественно большая грудь, и как я не пытаюсь её замаскировать под одеждой – проклятая грудь эта всё равно нахально выпирает и всем и каждому бросается в глаза…

Наверное, именно из-за этого своего исключительного уродства я и не пользуюсь успехом среди парней резервации. Они меня просто не замечают, то есть, они не замечают во мне женщину, вот что самое обидное! Особенно когда рядом со мной находится моя лучшая подруга Лика, по которой сохнут все знакомые мне парни и на которую восторженно заглядываются все без исключения взрослые мутанты нашей резервации, не исключая и самых глубоких старцев.

У Лики глаза маленькие, узкие и настолько тёмные, что зрачков в них просто не разглядеть. И грудь у неё почти плоская, и нос – широкий и приплюснутый, и такие прелестные узкие губки, что каждому парню, без сомнения, тут же хочется их поцеловать. Да и сама кожа у моей подруги (в отличие от моей) – почти человеческая. Она у Лики, хоть и без чешуек, но сухая и шероховатая настолько, что, я полагаю, захоти она – могла бы легко найти себе подходящего кавалера даже среди настоящих людей. Но она не хочет этим заниматься, и я за это её уважаю. И даже люблю, потому что Лика всегда относится ко мне доброжелательно и нисколько не кичится исключительной своей привлекательностью…

Парень, который только что подсел на мою скамейку, выглядел не менее уродливым, чем я. И даже более, потому, хотя бы, что на мужском лице большие (да ещё и зелёного цвета) глаза выглядят ещё безобразнее, чем на женском. И нос у него был не просто сильно выступающим, а ещё и с какой-то горбинкой на переносице, и тонкие полоски волос над глазами он не выщипывал (как у нас многие мужики делают), а просто сбривал. Причём, так редко и так небрежно, что полоски эти были хорошо заметны даже сейчас, в начинавших сгущаться уже предвечерних сумерках.

Парень был исключительно уродлив, но, странное дело: он вдруг улыбнулся, и на какое-то короткое мгновение я почувствовала удивительное обаяние, исходящее от его уродливого лица. Оно, лицо это, внезапно показалось мне, не только нисколечко не безобразным, но каким-то образцом, что ли… образцом совершенной, неземной даже красоты. Это было какое-то наваждение… а потом я опомнилась, резко мотнула головой и всё воротилось на круги своя. Рядом со мной сидел самый обыкновенный урод, причём, урод исключительно безобразный, изгой даже среди мутантов… и не потому ли мне всё это вдруг померещилось, что я и сама была почти таким же уродом и изгоем…

– Ты откуда? – вытравляя из сознания самые последние остатки странного своего наваждения, спросила я парня. – Ты ведь издалека, да?

– С чего ты это взяла? – перестав улыбаться, спросил парень, и в зелёных глазах его промелькнула какая-то растерянность, тревога даже. – Я, вообще-то, из Болотной низины.

Болотная низина – одна из соседних с нами резерваций, и там у наших мутантов, естественно, имеются знакомые, а у некоторых даже родственники. Так что ничего не было удивительного в том, что парень из Болотной низины вдруг забрёл к нам по каким-то своим неотложным делам.

Ничего удивительного, кроме того, что парень этот был вовсе не из Болотной низины. И почему-то тщательно скрывал это…

– Не бойся, я никому не скажу, – попыталась я его успокоить. – Я, вообще, не люблю лезть в чужие дела.

Но я его ничуточки не успокоила. Парень, весь подобравшись, продолжал смотреть на меня с прежней тревогой. И ещё с каким-то недоверием, что ли…

И его можно было понять. Среди нас, уродов, так много стукачей и стукачек! Почему бы мне не быть одной из них?

– С чего ты решила, что я тебе соврал? – спросил вдруг парень. – Ты что, знаешь всех в Болотной низине?

– Я там, вообще, почти никого не знаю, – честно призналась я. – Просто у тебя акцент нездешний, а уж в этом-то я хорошо разбираюсь…

И парень почему-то сразу же успокоился. Или сделал вид, что успокоился.

– Акцент… – повторил он и, хмыкнув, добавил какую-то странную и совершенно непонятную мне фразу: – Надо же, в такой глуши и нарваться на полиглотку!

– На кого нарваться? – недоуменно переспросила я, но парень уже вставал со скамейки.

– Это я так, – произнёс он рассеянно и, думая, кажется, о чём-то совершенно постороннем. – Не обращай внимания! В общем, приятно было познакомиться!

Он пошёл, было, прочь, но тут же вновь воротился.

– А ведь мы так и не познакомились! Меня Аланом зовут! А тебя?

Надо же! Решил видно, что если я такая уж непривлекательная, то не найду себе никого посимпатичнее этого урода!

– Так как тебя всё же зовут? – повторил Алан, превратно определив моё молчание, как естественное смущение молодой девушки во время завязывания определённых отношений с понравившимся ей парнем.

Но молчала я по совершенно другой причине. По причине охватившего всё моё существо дикого возмущения.

– Да ты на себя в зеркало посмотри, кавалер! – явно копируя Лику, проговорила я сухо и даже слегка надменно. – Посмотри в зеркало, прежде чем к порядочным девушкам приставать!

От этих моих слов он вдруг весь передёрнулся и посмотрел на меня так, что мне вдруг показалось, будто Алан хочет меня ударить. Возможно, у него этого и в мыслях не было, но не успела я даже испугаться по-настоящему, как к нашей скамейке подошли местные парни.

– Проблемы, Витька? – спросил меня Ник, парень с нашей улицы, более того, мой сосед. – Этот тип к тебе пристаёт?

Ник всегда относился ко мне по-дружески, и не потому только, что мы были с ним ближайшими соседями и знали друг друга с самого, считай, детства. Просто он был страстно влюблён в Лику, я же являлась её лучшей подругой. И потому Ник частенько захаживал ко мне с одной лишь целью: поговорить о своей ненаглядной Лике и пожаловаться на её холодность и непостоянство. Или просто за дружеским советом. О том, хотя бы, что бы такого подарить бессердечной этой Лике на ближайший День Благодарения, чтобы подарком сим хоть чуточку смягчить неприступное её сердце…

Ник был хорошим парнем, простым и открытым, и не его вина в том, что он мне очень нравился. И что после каждого такого посещения я целый вечер тихо и тоскливо ревела в подушку.

А ещё Ник был высоким и плечистым, но сейчас, когда они с Аланом стояли почти рядом, я вдруг заметила что Алан даже выше Ника, да и всех остальных местных парней тоже. И плечи у него были необычайно широкими… впрочем, при исключительном безобразии лица это ровным счётом ничего не меняло…

– Вали отсюда! – проговорил Ник угрожающе, вплотную подходя к Алану. – Мы своих девушек всегда защищаем и в обиду никому не даём, понял?!

От таких его слов у меня вдруг нестерпимо защипало под веками, и какой-то странный озноб приятным холодком пробежал по спине. Так обо мне никто никогда ещё не говорил… впрочем, я отлично понимала, что, говоря о защите «своих девушек», Ник видел сейчас во мне не конкретную девушку по имени Вика, а всего лишь лучшую и даже единственную подругу совершенно другой девушки.

Меня же он, как и все остальные парни, привык называть Витькой, и мне с этим пришлось, увы, смириться…

А Алан вдруг посмотрел на меня и вторично мне улыбнулся. Правда, на этот раз никакого дурацкого наваждения не произошло, и Алан при всей своей улыбке остался всё тем же безобразным уродом, каким и являлся на самом деле.

А ещё он был тут совершенно один, а наших парней – пятеро. И все они смотрели на чужака исключительно враждебно.

Каждая девушка (даже если она в этом никому не признается) втайне желает, чтобы парни из-за неё дрались, набивая друг другу морды, и чтобы делали они это как можно чаще. За меня ещё никто и никогда не дрался, но предстоящая потасовка, увы, ко мне никакого отношения не имела, а по сему, я сделала всё возможное, чтобы её предотвратить.

– Не надо, Ник! – проговорила я, вскакивая и хватая Ника за руку. – Он ничего плохого мне не сделал, правда, ничего! Даже не приставал!

В то, что этот чужой парень ко мне даже не приставал, Ник поверил сразу. И все наши парни тоже поверили. Ко мне никто и никогда не пристаёт.

А ведь Алан и в самом деле не приставал ко мне, чтобы я там себе не вообразила, – вдруг поняла я. – Он просто назвал своё имя и в ответ хотел услышать моё. И всё, и ничего кроме. А я, дура набитая, нафантазировала себе бог весть что!

– Ладно, Витька, мы и не собирались его бить! – сказал Ник, но уже куда как миролюбивее. – Всё равно, пускай проваливает! Ты что, не слышал? – проговорил он, уже конкретно обращаясь к Алану. – Вали отсюда, пока цел!

Но Алан Ника просто проигнорировал, что было весьма опрометчиво с его стороны. Он смотрел на меня, и только на меня и, казалось, никого кроме меня в этот момент и не замечал даже…

– Витька – значит Вика? – то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорил он. – Тебя ведь Викой зовут, так?

И тут Ник ему врезал. От всей, как говорится, души. Вернее, хотел врезать, но почему-то промазал…

А вот Алан не промазал. Но ударил он не Ника, которого инерция собственного неудачного удара вынесла далеко вперёд. Алан нанёс быстрый, почти незаметный удар в живот толстому парню с соседней улицы, который уже замахивался на него. Ойкнув, толстяк сложился почти пополам и мешком осел на землю. А потом началась всеобщая потасовка, за которой мне вынужденно пришлось наблюдать, прижавшись спиной к самой стене лавры…

А, понаблюдав, я поняла вдруг, что драться наши парни совершенно не умеют. Вернее, умеют, но как-то неуклюже, что ли… Они так и не смогли достать Алана ни единым своим ударом, а вот он-то их бил, да так, что любо-дорого посмотреть! Ни одного лишнего движения, каждый удар неизменно находил цель…

Но поняла я и ещё кое-что…

Алан почему-то вовсе не горел желанием драться в полную силу. Более того – он, на мой взгляд, всячески щадил своих неумелых противников. Чаще всего этот странный парень лишь уклонялся от очередного удара или просто небрежно его парировал… ответные удары он носил лишь в том крайнем случае, когда в атаку переходило несколько противников одновременно…

Вместе с тем, этот позёр успевал ещё и время от времени мельком поглядывать в мою сторону, словно хотел удостовериться, что я за всем происходящим продолжаю внимательно наблюдать. И вот это меня злило больше всего: он словно и не дрался, а как бы представление для меня устраивал, неизвестно только с какой целью…

И я хотела уже крикнуть Алану, чтобы он прекратил это издевательство и растягивание удовольствия, как вдруг драка прекратилась и без моего участия. Как раз в этот момент к лавре подошла Лика, и одно лишь её присутствие подействовало на наших парней просто магически. Они все разом тут же прекратили свои нападения (слово то какое грозное!) на Алана и даже подались чуть назад. И Алан тоже отошёл в противоположную сторону, а Лика, лишь мелком взглянув в его сторону, сразу же кинулась ко мне.

– Приветик, Вик! – радостно воскликнула она, обнимая меня за плечи и целуя в щёку. – Это драка, да?

– Уже нет, – сказала я, ответно её чмокая. – Так, небольшая потасовачка была…

– Была?!

Лика повернулась к нашим парням, вид у которых был довольно растрёпанный и даже истерзанный местами. У двух парней текла из носа кровь, ещё у одного левый глаз заплыл так, что бедняге долго придётся теперь смотреть на белый свет исключительно правым глазом (тоже здорово припухшим). Ник никаких видимых повреждений не получил, правда, дышал тяжело, с присвистом (как и остальные наши ребята). И лишь Алан выглядел так, словно никакой потасовки и не было вовсе…

– Жалко, что окончилась! – сообщила Лика, вновь поворачиваясь ко мне. – Люблю смотреть!

– Зато я не люблю, – сказала я и, вздохнув, добавила – Что-то падре долго нет…

– А он сказал, что немножко задержится, – пояснила Лика и, наклонившись к самому моему уху, спросила: – А это что за страшилище?

Я сразу поняла, что она имеет в виду Алана, и почему-то страшно за него обиделась. Хоть он и в самом деле был весьма и весьма непривлекательным внешне…

– Это Алан, – сообщила я Лике. – Он из Болотной низины.

– Понятно, – сказала Лика и, чуть помолчав, добавила: – Так это его наши ребята только что лупасили?

– Ну, что ты! – возразила я не без сарказма. – Скорее уж, это он их…

– Вот даже как?!

Лика повернулась и посмотрела на Алана томным многообещающим взором. Одно такого взора со стороны моей подруги достаточно, чтобы у любого парня голова кругом пошла, но, кажется, Алан не был обыкновенным парнем. Явно игнорируя Лику, он продолжал смотреть на меня…

– Чурбан неотёсанный! – проговорила Лика сквозь зубы. – Страшный, как смертный грех, а строит из себя…

Замолчав, так и не окончив фразы, она подошла к Нику. Подчёркнуто нежно к нему прислонилась. А Ник со счастливой улыбкой обнял её за плечи и они стали тихо о чём-то ворковать. Остальные наши парни вежливо отошли в сторонку, дабы не мешать и тоже принялись вполголоса обсуждать что-то своё, наболевшее. Судя по воинственным взорам, которые они время от времени бросали в сторону одиноко стоящего Алана, речь шла именно о нём.

Впрочем, самого Алана всё это, кажется, волновало крайне незначительно. Увидев, что я осталась одна, он вновь двинулся в мою сторону, несколько нерешительно, правда. Возможно, внутренне ожидая, что я пошлю его сейчас куда подальше…

А я бы, наверное, и послала, но, взглянув в сторону нежно воркующих Ника и Лики, решительно переменила своё мнение. Пускай будет хоть Алан, ежели более привлекательные парни меня полностью игнорируют!

– Ты извини, что так получилось, – сказал Алан, останавливаясь в двух шагах от меня. – Я этого не хотел, правда?

– Чего именно? – поинтересовалась я самым ледяным тоном, на который только была способна. При этом краем глаза я продолжала наблюдать за своей подругой, которая уже вовсю обнималась с Ником, вернее, милостиво позволяла ему себя обнимать.

Перехватив этот мой взгляд, Алан вздохнул.

– Ладно, пойду я!

И он двинулся прочь, в вязкий полумрак вечерней улицы. Бравая четвёрка тут же встрепенулась, перебросилась между собой несколькими короткими воинственными фразами и немедленно подалась следом. Наверное, маловато ещё получили?

Не знаю почему, но меня вдруг охватило странное и совершенно ничем не объяснимое желание сорваться с места и, догнав Алана, схватить его за руку. И пойти рядом с ним, неважно куда и зачем… только бы идти рядом… всегда быть рядом…

Это желание было настолько сильным и неожиданным, что я едва смогла ему противостоять. И то потому лишь, что как раз в этот момент к нам подошёл падре (а с ним ещё несколько молодых парней и девчат) и мы все вместе вошли в здание лавры.

На очередное занятие…

Глава 2

Вообще-то, я – одна из немногих, кто слушает проповеди (или нравоучительные беседы, как несколько старомодно величает их сам падре) очень внимательно, ибо почти всегда узнаю из этих проповедей (бесед) что-то новое и для себя интересное. Но на этот раз я слушала падре довольно рассеянно и всё никак не могла заставить себя сосредоточиться на самой проповеди. И причин этой моей рассеянности было аж несколько…

Во-первых, Ник и Лика, усевшись прямо передо мной, продолжали упорно демонстрировать окружающим (и мне в том числе) свою нежную привязанность друг к дружке, чем меня, естественно, довольно сильно раздражали и портили настроение (и так изрядно подпорченное).

Во-вторых, я, желая застать падре одного и закончить, наконец-таки, мучительный для меня разговор об отце, в который уже раз заявилась в лавру раньше всех остальных… и вновь без всякого видимого результата. Ничегошеньки у меня не получилось, а дома осталось неоконченной работа, в виде плетёной из соломы шкатулочки, работа, которую уже завтра утром необходимо срочно отправить заказчику. Работы над шкатулочкой оставалось всего ничего, и я бы, наверное, смогла легко всё завершить, а потом ещё и успеть прибежать сюда, на проповедь. А теперь маме придётся самой заканчивать шкатулку, и она, естественно, будет этим крайне недовольна. Так что завтра (а может, и сегодня уже) меня вновь ожидает долгая и нудная нотация о моей дурацкой привязанности к этим пустым вечерним посиделкам… и, конечно же, мама будет абсолютно права, потому что я и в самом деле какая-то дура набитая и вечная неудачница, к тому же…

Ну и, в-третьих, у меня всё никак не шёл из головы этот чужак, Алан. Я пыталась не думать о нём, совсем выкинуть его из головы, но чем больше я старалась не думать об Алане, тем больше о нём думала. Я вспоминала, как он смотрел на меня, всё время смотрел, даже когда Лика так многообещающе на него взглянула. И ещё мне вспомнилось (совсем некстати) то странное наваждение, когда уродливое лицо Алана вдруг показалось мне на одно короткое мгновение совершенно иным: удивительно привлекательным и даже (смешно сказать) прекрасным…

Вот почему дребезжащий тенорок падре я воспринимала сегодня как-то вскользь и лишь отдельными, бессвязными какими-то урывками. Тем более, что говорил падре сегодня о вещах известных и уже много раз им повторяемых.

Речь шла о религии. О нашей религии, естественно…

Вера, и у нас, и у настоящих людей – одна и та же: и мы, и они веруем в единого Бога, который почему-то родился не на Небе, а на Земле в далёкие, незапамятные ещё времена. И жил в какой-то Палестине (смешное такое слово!), и проповедовал, переходя из одного места в другое, до тех самых пор, пока его не распяли на кресте злые люди. И лишь после этого Бог вознёсся на небо, где и по сей день пребывать изволит…

Все эти события (распятие и прочее…) произошли так давно (задолго до Новой Эры, и даже до Катастрофы, ей предшествующей), что некоторые (из людей, не из мутантов) даже сомневаются, что события эти и на самом деле имели место. Эти люди (их немного, и они называют себя, почему-то, правоверными сектантами) считают, что Бог никогда не спускался на Землю (тем более, на ней не рождался). Бог, по их мнению, был всегда, и всегда он находился где-то там, высоко над нами…

Мне все эти разногласия настоящих людей глубоко безразличны, тем более, что среди нас, мутантов, сектантов таких нет (впрочем, возможно, где-то они имеются, только мне о них ничего не известно). Куда более волнуют меня (как и всех уродов, впрочем) те разногласия в толковании священных текстов, которые посвящены именно нам, мутантам…

Бог сотворил людей – это священная истина, и с этим никто не спорит (хоть мне совершенно непонятно, как Бог мог сначала сотворить людей, а потом уж и сам родиться среди них?). Но вот создавал ли Бог нас, мутантов… это большой и исключительно болезненный для всех нас вопрос…

Большинство настоящих людей, и подавляющее даже большинство, отвечают на этот вопрос крайне отрицательно. Мутантов создал Дьявол, а Бог не имеет к этим дьявольским штучкам ни малейшего даже отношения – вот их твёрдая точка зрения. А по сему, мы, мутанты, – слуги Сатаны, и отношение к нам должно быть соответствующее.

Тот факт, что мы, как и они сами, искренне верим в единого Бога и постоянно молимся ему в своих тесных и тёмных лаврах – есть ни что иное, как вопиющее оскорбление Господа и богохульство сие нужно как можно скорее пресечь!

И это не просто слова. Молодые фанатики, искренне верящие, что мы – дьявольское отродье, время от времени специально пробираются в резервации, дабы поджечь ту или иную лавру и избить (иногда до полусмерти) служащего в ней священника. Они делают это даже не таясь, заранее зная, что никто из нас не посмеет придти падре на помощь, тем более, подняв при этом руку на настоящего человека. Единственное, на что мы осмеливаемся, так это, встав сплошной стеной возле лавры, не дать им возможности приблизиться к ней вплотную. Мы даже арестовать их не имеем права (чтобы потом передать жандармам), ибо сие действие будет расценено последними, как вопиющее насилие, совершённое гнусными уродами по отношению к настоящим людям…

Эти люди, дай им волю, стёрли бы нас в порошок, но к нашему счастью у власти сейчас находятся другие люди, более или менее умеренные. Они также нас всячески презирают и притесняют, но согласны, хотя бы, терпеть наше присутствие, тем более, что мы даём им неплохой доход в виде налогов и всяческих дополнительных поборов. Ещё они терпят нас и наши молельные дома потому, что в каждом из них падре всегда призывает мутантов к смирению и подчинению, подчёркивая при этом, что всякая власть от Бога, а значит, и власть людей над нами, мутантами, тоже исключительно от него. И всякий, кто сомневается в этом – еретик!

Трудно причислить меня к явным еретикам, но в последнее время в душе моей всё чаще и чаще начали зарождаться некие сомнения, что ли. Не то, чтобы я вдруг перестала доверять словам нашего доброго (хоть и не особо красноречивого) падре, скорее, я просто окончательно разуверилась в справедливости всего окружающего меня мира. А значит, и в справедливости Господа, этот мир сотворившего…

Недавно я даже осмелилась при всех задать падре вопрос на эту тему. Я спросила, с какой же целью Бог создавал нас, уродов, неужели для того лишь, чтобы людям было на ком вымещать свою злобу и раздражение? Или, может, правы всё же те из них, кто не считает Господа ответственным за наше создание?

– Неисповедимы пути Господни! – немного помолчав, ответил мне падре. – И разве под силу нам, простым смертным, объять скудным своим умишком всю широту и всю глубину премудрых Его решений!

Это был ответ без ответа и меня он, конечно же, ничуточку не удовлетворил. Но я ничего больше не стала спрашивать.

За меня спросили другие. Вернее, другой…

– Куда попадают после смерти мутанты: в рай или в ад? – поинтересовался вдруг Ник, и я удивлённо на него уставилась. Вот уж никогда бы не подумала, что моего красавчика соседа интересуют такие философские вопросы!

Падре, кажется, удивился не менее моего. Он внимательно посмотрел на Ника, потом перевёл взгляд на меня (Лика почему-то не пришла в тот раз и Ник милостиво соизволил усесться рядом со мной), вновь посмотрел в сторону Ника…

– Всё зависит от глубины веры, – сказал он, наконец. – Истинно верующих, конечно же, ожидает райское блаженство. Что же касается неверующих, еретиков и просто сомневающихся…

Он замолчал, не договорив, но все мы и так поняли, что их ожидает. И от души посочувствовали беднягам.

Но Ник, как оказалось, всё ещё не угомонился.

– В раю мы тоже будем считаться людьми второго сорта? – резко и даже с каким-то вызовом спросил он. – Или Господь выделит нам особый рай, рай для уродов?!

Я не помню, что, конкретно, ответил тогда падре Нику. Кажется, он вновь заговорил что-то о неисповедимости божьих путей, а потом и вовсе перевёл разговор на какую-то совершенно постороннюю тему…

Это было, кажется, две недели назад, а на этот раз я, вообще, ничего не стала спрашивать, даже тогда, когда падре, закончив свою проповедь, поинтересовался: возникли ли у нас к нему те или иные вопросы? Вопросов ни у кого не возникло, что падре, кажется, даже немножечко огорчило. Он выжидательно взглянул в мою сторону, но и я тоже лишь отрицательно мотнула головой. Мне было сегодня не до вопросов, вернее, ответов на интересующие меня вопросы я бы всё равно не получила…

– Тогда будем расходиться, дети мои! – сказал падре и, осенив нас медным своим крестом, торжественно добавил: – Благословляю вас всех на труд и терпение, и жду послезавтра в это же время!

Все стали торопливо расходиться: кто – парами, кто – целыми компаниями. Я пошла одна, потому что Лика, кажется, решила, наконец-таки, осчастливить влюблённого в неё Ника и милостиво позволить ему проводить себя домой. А там, не исключено, и ещё чего позволит, поинтереснее совместных ночных прогулок…

И я вдруг, с удивлением превеликим, почувствовала, что меня это совершенно, как говорится, не колышет! Вот не колышет, и всё тут! И что удивительно: ещё позавчера, как маленькая, пускала нюни в подушку после очередных истеричных откровений Ника по поводу своей безответной любви, а вот сейчас иду себе спокойненько и, так же спокойненько, размышляю над тем, как далеко может зайти Лика в своём временном (именно временном, или я не знаю Лику!) благорасположении к моему многоуважаемому соседу…

Чудеса, да и только!

А потом я, не столько услышала, сколько почувствовала, что меня кто-то быстро нагоняет. И почему-то сразу же поняла, что это Алан.

Это и в самом деле был он. Догнал и, сразу же убавил шаг, приспосабливаясь к неторопливому моему…

– Не помешаю?

Я ничего не ответила, да и что было отвечать, ежели я и сама ещё не вполне уразумела, чего же мне больше всего хочется в данной конкретной ситуации: отшить этого чужака окончательно или чтобы он вот так, молча и даже с какой-то робостью поглядывал в мою сторону? Тем более, что ночная темнота как-то смогла смягчить, сгладить исключительную непривлекательность его лица, а сложен Алан был на удивление гармонично, да и голос у него вполне соответствовал фигуре: он был звучным, мужественным и весьма располагающим, к тому же…

Приняв моё молчание за знак согласия, Алан всё продолжал вышагивать рядом, а когда я вдруг споткнулась обо что-то невидимое и едва не шлёпнулась в лужу, тут же среагировал и бережно подхватил под локоток. Впрочем, почти сразу же его отпустил…

– Благодарствую! – сказала я сухо и, так как мне надоело это обоюдное молчание, добавила, точнее, поинтересовалась: – Надолго к нам?

Почему я вдруг задала ему этот вопрос – сама не знаю. Но, задав, принялась с болезненным каким-то нетерпением ожидать ответа.

Но ответил Алан не сразу. Некоторое время он лишь шёл молча, держась теперь слева и чуть позади меня.

– Хотел уйти послезавтра, но вот некоторые обстоятельства… – проговорил он, наконец, и вновь замолчал. И молчал довольно долго…

А потом вдруг спросил, внезапно изменившимся, охрипшим каким-то голосом:

– А ты… ты не хотела бы пойти со мной?

Сначала мне показалось, что я ослышалась. И лишь потом, некоторое время спустя, до меня дошёл истинный смысл этих его слов…

– Что? – проговорила я растерянно, и тут же добавила тихо и почти жалобно: – Зачем ты так?

– Затем, что ты мне нравишься! – всё тем же хриплым, изменившимся до неузнаваемости голосом сказал Алан. – Ты мне очень нравишься, правда!

И тут я не выдержала и, всхлипнув, бросилась прочь. И он, конечно же, побежал следом и в два счёта меня догнал, а, догнав, крепко ухватил за руку.

– Пусти! – со слезами в голосе крикнула я. – Что ты себе позволяешь?!

И он тут же послушно отпустил мою руку, а я, как самая последняя дура, именно в этот самый момент рванула её в противоположном направлении. И как результат – потеряв всяческое равновесие, шлёпнулась на землю. И довольно чувствительно, больно даже…

Это мне было больно, а со стороны моё падение выглядело, наверное, даже потешно, и я бы не удивилась, если бы, глядя на меня, Алан вдруг расхохотался во всё горло (наши парни уж точно бы так поступили, ежели и не все, то многие!).

Но Алан ничего такого делать не стал. Более того…

– Прости! – прошептал он с каким-то даже отчаяньем в голосе. – Прости, пожалуйста! Просто я… просто мне…

Не договорив, он повернулся и пошёл, было, прочь, а я вдруг поняла, что не хочу, чтобы Алан уходил. И ещё поняла, что, если он уйдёт сейчас, то мы никогда больше не встретимся, просто никогда уже не сможем встретиться больше! И почему-то одна только мысль об этом меня ужаснула.

– Подожди! – закричала я, вновь вскакивая на ноги. – Вернись!

И Алан тотчас же вернулся. И подошёл ко мне, и некоторое время мы стояли молча.

Молча и совсем близко друг от друга…

А потом я подняла руку и осторожно прикоснулась самыми кончиками пальцев к тёплой щеке Алана. А он, чуть повернув голову, ещё более осторожно принялся целовать мои тонкие пальцы.

Он всё целовал и целовал их, а я всё стояла и всё никак не могла найти в себе силы, чтобы просто взять и отдёрнуть руку…

– Ты ведь пошутил, да? – спросила я его (вернее, это мои дрожащие губы его спросили, безо всякого на то моего согласия). – О том, что я тебе нравлюсь, и всё такое прочее… это ведь шутка была, да?

– Нет! – прошептал Алан, продолжая целовать мои пальцы.

Решив, что так дело может зайти слишком далеко, я немедленно отдёрнула руку. И некоторое время молча смотрела на Алана, пытаясь разглядеть на его лице хоть какую-то фальшь или притворство, но так ничего толком и не разглядела. Впрочем, в кромешной ночной темноте трудно увидеть хоть что-либо…

Зато я смогла увидеть, как из переулка выскочили, было, две невысокие размытые тени с какими-то шестами в руках и, увидев нас, тотчас же подались назад. Наверное, дети… вот только что делать детям на улице ночью? Да и фигурки у них были какими-то странными, во всяком случае, явно недетскими… и шесты эти непонятные…

Но меня в данный конкретный момент всё это крайне мало волновало. Гораздо больше меня взволновали слова Алана, хоть я всё равно упрямо не желала принимать их всерьёз.

Хотя бы потому, чтобы потом не слишком разочаровываться…

– Послушай, Алан, – сказала я мягко и с каким-то даже сочувствием, что ли… – Ты только не обижайся и постарайся выслушать меня спокойно и без эмоций. Пообещай мне это!

– Обещаю! – сказал Алан очень серьёзно.

– Я понимаю: ты не из красавцев, – продолжила между тем я (и, естественно, всё тем же мягким сочувственным голосом). – Более того, ты очень некрасив внешне. Ведь ты не будешь с этим спорить, тем более, обижаться на эти мои слова?

Спорить Алан не стал, обижаться – тем более. Вместо этого он вдруг звонко рассмеялся, впрочем, почти сразу же резко оборвал этот свой неуместный смех.

– Не понимаю, что такого смешного я сказала?! – не обиделась даже, всерьёз рассердилась я.

– Ничего! – виновато и с каким-то даже смущением в голосе проговорил Алан. – Продолжай, пожалуйста!

И я стала продолжать. Впрочем, этот дурацкий смех меня здорово сбил с толку.

– Просто я хотела сказать, что ты, при желании, всегда можешь найти кого-нибудь поинтереснее такой уродины! – на одном дыхании выпалила я. – Даже, несмотря на свою крайне непривлекательную внешность! Ведь для мужчины внешность не главное, главное – физические данные, а у тебя они…

Тут я смутилась и замолчала. И вспомнила вдруг, как посмотрела на Алана красавица Лика, там, у лавры. И от одного этого воспоминания мне стало так больно…

А Алан, он тоже молчал. И молча смотрел на меня. Но, кажется, я его всё же немножко отрезвила…

В это время две невысокие плотные фигурки (те самые, другие ли?) осторожно скользнули вдоль противоположной стороны улицы. И вновь они показались мне какими-то странными… впрочем, подумав об этом лишь мельком, я вновь перевела взгляд на Алана.

«А ведь сейчас он повернётся и уйдёт! – с каким-то запоздалым сожалением поняла вдруг я. – Просто повернётся и уйдёт, и будет совершенно прав в этом своём решении! Ибо сейчас ночь и ему не видно моего лица, и он просто забыл, как уродливо, как безобразно я выгляжу при свете дня… впрочем, он то и видел меня, там, у лавры, лишь в зыбких вечерних сумерках! А потому бог весть чего нафантазировал, возможно, даже, спутал моё лицо с лицом Лики, ведь мы стояли тогда с ней совсем рядышком! И даже не спутал, просто в болезненных своих фантазиях незаслуженно наделил меня некоторыми её чертами, вот и…»

Я уже почти сожалела о том, что так по-дурацки разоткровенничалась и постаралась быть (смешно сказать) честной! Более того, я сожалела об этом без всякого даже «почти»!

И в то же время умом понимала, что всё сделала правильно. Не хватало ещё, чтобы Алан потом стыдился меня, моей внешности, наших с ним взаимоотношений! А это произойдёт уже завтра, после первого же взгляда брошенного им на меня в безжалостных лучах дневного света…

И потому я лишь молча стояла и молча ожидала ответных слов Алана. Или того заключительного момента, когда он, ничего мне не отвечая, повернётся и просто исчезнет в ночном сумраке, навсегда покинув меня.

И было странное ощущение какой-то полуяви-полусна…

И ещё тоскливое чувство (предчувствие, вернее) предстоящей невосполнимой утраты…

Наверное, именно с подобными чувствами смертник, уже стоя на эшафоте, ожидает прихода палача…

И тут Алан неожиданно взял мои руки в свои. Обе сразу. И я не стала вырывать руки, потому что…

Сама не знаю, почему. Просто, не стала и всё…

А потом Алан заговорил, Тихо, еле слышно, максимально приблизив свои губы к моему уху.

– Сейчас я скажу тебе одну вещь, Вика, – проговорил, вернее, прошептал он мне на ухо. – То, что тебе никто и никогда ещё не говорил. А ты просто выслушай. И ничего потом не отвечай, ладно?

– Ладно, – прошептала я, почти ничего уже не соображая, потому что руки Алана, вернее, его ладони, вдруг легли на мою талию, и мы теперь стояли не просто рядом, а тесно прижавшись друг к другу. – Я ничего не буду отвечать потом…

Горячее дыхание Алана буквально обжигало мою шею, я всё ждала, когда же он начнёт целовать меня, но этого пока что не происходило. А может, у Алана и в мыслях не было ничего подобного…

– Ты не уродливая, нет! – шептал меж тем Алан. – Наоборот, ты очень красивая! Ты даже сама не представляешь, какая ты красивая!

Он, конечно же, издевался надо мной, и мне надо было рассердиться и оттолкнуть его. И уйти самой, но почему-то я этого так и не сделала, просто не смогла этого сделать. Более того…

Я уже почти верила ему!

А Алан всё продолжал и продолжал говорить (шептать, то есть), и его губы уже вплотную касались моего уха.

Моего оттопыренного уродливого уха, но почему-то Алану было нисколечко не противно к нему прикасаться…

– Это они все уроды! – как сквозь сон доносился до моего почти одурманенного сознания тихий его голос. – Они, а не ты! Все ваши хвалёные красавицы, и уж, тем более, настоящие люди! Эти, так называемые, настоящие люди! А знаешь почему?

Но я так и не успела этого узнать, потому что в это самое мгновение Алан вдруг резко толкнул меня. И я упала на спину, а Алан упал прямо на меня и крепко прижал к земле немалым своим весом.

«Так вот что ему от меня нужно было! – внезапно пронеслась в моей, разом протрезвевшей голове единственно здравая мысль. – Вот чего он от меня добивался, а все эти красивые слова… они просто так… для отвода глаз!»

И в это самое время что-то тёмное и мохнатое пролетело прямо над нашими головами и тяжело шлёпнулось о землю. И тотчас же в нос мне ударил запах…

Резкий мускусный запах, такой знакомый и такой ненавистный мне…

А Алан уже вскакивал на ноги и в руке у него был зажат нож. И когда крыса вновь бросилась в нашу сторону с копьём наперевес, он, чуть отклонившись, встретил мерзкую тварь одним быстрым точным ударом ножа в шею. И крыса, пронзительно взвизгнув, вторично шлёпнулась наземь. На этот раз уже мёртвой…

– Она… она одна была? – медленно поднимаясь с земли, спросила я Алана и даже сама почувствовала, как срывается, как дрожит испуганный мой голос. – Это простая мародерка, да?

– Тихо! – бросил мне Алан, внимательно осматриваясь по сторонам. – Помолчи, пожалуйста!

Тут я вспомнила о странных тенях, замеченных мною чуть раньше. И даже похолодела вся от недоброго какого-то предчувствия.

И, словно подслушав эти мои мысли, сразу несколько тёмных крысиных фигур выскользнуло вдруг из-за поворота…

И я поняла, что никакие это не мародёры!

Это был набег, настоящий массированный набег крысиной орды… самое страшное из всего, что могло случиться в резервации…

Глава 3

Если и существует кто, кого люди ненавидят больше чем нас, уродов, так это крысы. Мы тоже ненавидим крыс… в этой своей общей ненависти и мы, и настоящие люди – на удивление едины…

Ибо крысы – наши враги!

Смертельные наши враги!

Они стараются уничтожить нас при всяком удобном случае. Мы, впрочем, тоже не остаёмся в долгу и отвечаем им тем же. Совсем недавно, к примеру, одну отставшую от своих крысу-мародёрку наши парни загнали в угол и забили до полусмерти дубинками. А потом её, ещё подававшую признаки жизни, зашвырнули в печь крематория…

И это далеко не единичный случай.

Но мне трудно осуждать за это парней, ещё труднее жалеть крыс, погибающих такой страшной смертью. Они знали, на что шли…

А шли они за добычей. И эта добыча – не только наши разнообразные изделия и продукты питания. Ещё крысы воруют детей. И наших, и человеческих…

Что они потом делают с этими детьми – мы не знаем. Но никто из похищенных детей ещё назад не вернулся, а это говорит о многом…

Меня тоже в детстве едва не похитила крыса, хоть я об этом ничегошеньки даже не помню. Просто мне не было ещё и шести месяцев, но я что-то всё-таки сообразила, потому как завопила во всю глотку… и хорошо ещё, что папа оказался поблизости.

Папе не понадобилась дубинка, тем более нож. Одним ударом пудового кулака он перебил крысе хребет, и успел вырвать меня из мерзких когтистых лап, прежде чем подоспели её товарки. Но всё равно я потом очень долго болела и категорически отказывалась спать по ночам. А запаха мускуса не могу переносить до сих пор…

А Алан, нагнувшись, подхватил лёгкое крысиное копьё и сунул его мне.

– Держи!

Совершенно инстинктивным, судорожным каким-то движением я сжала копьё в похолодевших пальцах. От копья шёл сильный крысиный запах, но мне сейчас было не до запахов…

А крысы, поняв, что мы вооружены, принялись медленно приближаться, постепенно охватывая нас с трёх сторон. С четвёртой стороны был сплошной забор, к нему мы и начали отступать, и отступали до тех самых пор, пока не оказались в ловушке, вырваться из которой было почти невозможно…

Итак, мы с Аланом стояли, плотно прижавшись спинами к высокому этому забору, а крысы обступили нас с трёх сторон, и собралась их тут никак не меньше двух десятков. Каждая из крыс была вооружена копьём и хорошо ещё, что анатомическое устройство коротких крысиных лап не позволяет им использовать копья, как оружие метательного действия…

Я, в отличие от крыс, могла метнуть в них своё копьё, но, конечно же, делать этого не торопилась. Без копья я оставалась совершенно безоружной, а значит, беспомощной…

Один на один человек чаще всего одолевает крысу (даже такая слабачка, как я, на это способна), но, разумеется, не голыми руками. У людей для этого обязательно должно иметься хоть какое-либо оружия (нож, копьё, дубинка), чтобы с успехом противостоять молниеносной реакции крысы и её длинным и острым как бритва передним зубам.

Настоящим людям проще, у них есть и луки с арбалетами, и мечи, и разного вида копья (всё то, что нам иметь категорически запрещено). Мутанты же сражаются с крысами чаще всего дубинками, рабочими топорами и мотыгами. Ещё люди милостиво разрешают нам использовать для этой благой цели копья, отобранные у крыс (впрочем, потом, сразу же после битвы, эти копья подлежат немедленной сдачи в комендатуру).

Итак, вы стояли, тесно прижатые к забору (я – с копьём, в руках Алана была увесистая жердь, каким-то чудом выдранная им из этого самого забора), а крысы, обступившие нас с трёх сторон, нападать почему-то не торопились. Возможно, они нас (вернее, Алана) всё же немножко побаивались…

А по тёмной улице мимо нас в обоих направлениях всё продолжали и продолжали бежать крысы. Причём, если в правую сторону они бежали налегке, с одними копьями, то в обратном направлении каждая из крыс хоть что-либо да тащила. Вот две крысы с явными усилиями проволокли что-то из мебели… впрочем, большинство крыс тащило лишь увесистые котомки с награбленным…

А в некоторых из этих котомок что-то явственно шевелилось и даже издавало тихие жалобные звуки…

Поняв, что там, в этих котомках, я изо всех сил рванулась вперёд, уже не думая об острых крысиных зубах и копьях перед собой. И несдобровать бы мне, но Алан успел ухватить меня за руку и с силой рванул к себе…

– Ты что?! – крикнул он. – Сдурела?!

– Там же дети! – ответно крикнула я, пытаясь вырваться.

– И что?! – заорал он мне в самое ухо. – Чем ты им поможешь?! Своей гибелью?!

И в это самое время, пользуясь нашей сутолокой и перепалкой, крысы перешли в наступление.

Они бросились на нас все сразу, и хорошо ещё, что Алан успел вовремя на это среагировать. Заслонив меня, вернее, зашвырнув куда-то за свою спину, он так принялся орудовать импровизированной своей дубинкой, что я только диву далась. Вот тут-то он, в отличие от вечерней показной драки с нашими ребятами, выкладывался, что называется, в полную силу.

Дубинку свою (точнее, выдернутый шест из забора) он ухватил обеими руками за середину, чтобы иметь возможность наносить удары и правой, и левой стороной этого самого шеста. А наносил он эти удары с такой невероятной быстротой и ловкостью, что мне трудно было даже уследить как за движением шеста, так и за всем боем в целом.

Сказать честно, так я даже и копья поднять не успела. Стояла как последняя дура и широко распахнутыми глазами наблюдала за неравным поединком Алана с крысами. Впрочем, скорее, поединок был равным, и когда крысы, наконец-то, отхлынули – на земле визжало и корчилось не менее половины из нападавших. А пока остальные крысы поспешно оттаскивали подальше своих потерпевших, Алан, рванувшись вперёд, успел подхватить несколько валявшихся копий. И тотчас же метнул их, одно за другим, и каждое копьё нашло свою цель…

И крысы не выдержали. Уцелевшие, я имела в виду. Испуганно повизгивая, они бросились врассыпную, освобождая нам путь.

– Бежим! – крикнул мне Алан, и мы бросились бежать. Не той улицей, естественно, по которой шёл сплошной крысиный поток, параллельной ей.

И тут, наконец-таки, ударил первый сторожевой колокол. Ближайший к нам. Ему вторил другой, более далёкий, затем зазвучал ещё один, кажется, возле крематория…

Наши доблестные охранники, как всегда, принялись исполнять непосредственные свои обязанности со значительным, непростительным даже опозданием.

– Выкормыши крысиные! – на бегу процедила я сквозь крепко сжатые зубы. – Что б вы все подохли, подлые вонючие ублюдки!

Даже не знаю, кому в первую очередь предназначались это моё пожелание: напавшим крысам или нашим внутренним охранникам-дармоедам?

Внезапно Алан резко остановился, и я тоже затормозила, больно ткнувшись носом в его широкую спину.

– Что? – прошептала я, задыхаясь от непривычно быстрого бега. – Крысы?

Но крыс впереди не было видно. Да и вообще, нечего им было делать тут, в захудалом этом переулочке…

– Ты где живёшь? – оборачиваясь, спросил Алан. – Дома у тебя сейчас кто остался?

И тут только я вспомнила о маме! И о том, что она сейчас там, в доме, совершенно одна, я тоже вспомнила об этом лишь в этот момент!

– Мама! – закричала я что есть силы и бросилась бежать по узкому кривому переулочку. Я знала его, как свои пять пальцев, этот переулочек, знала, где именно мне надо свернуть, чтобы кратчайшим путём добраться до своего дома. Я не думала о крысах, я, вообще, ни о чём больше не думала… я просто бежала спасать маму…

Алан бежал вслед за мной и, кажется, кричал мне что-то, но и о нём сейчас я тоже не думала…

А улицы вокруг быстро заполнялись народом, разбуженным непрекращающимся набатным этим звоном. К низко звучащим сторожевым колоколам постепенно присоединялись и высокие, звонкие колокола, которые обычно вешают над крышей лавры… и сплошной этот звон, казалось, мёртвого способен был поднять на ноги…

И вспыхивали яростные схватки то справа, то слева от меня, но я лишь краем глаза их отмечала, торопливо пробегая мимо. Вот слева три женщины исступленно молотят мотыгами по визжащей и извивающейся крысе, а совсем неподалеку от них орёт от боли и ужаса уже кто-то из мутантов (не понять даже, мужчина или женщина). Две крысы, позабыв о собственных копьях, терзают и рвут несчастного на части острыми своими зубами…

Но всё это я, повторяю, смогла разглядеть лишь мимолётом, на бегу. И даже когда какая-то одинокая крыса, пронзительно вереща, бросилась ко мне с копьём наперевес, я лишь ловко увернулась и побежала дальше. Впрочем, Алан, бежавший следом, кажется, прикончил эту крысу ударом своей импровизированной дубинки, хоть наверняка утверждать этого я не берусь…

А вот и мой дом, и там почему-то совершенно нет света, хотя мама никогда не ложилась спать, не дождавшись меня!

И входная дверь почему-то распахнута настежь…

Охваченная нехорошим каким-то предчувствием, я метнулась в сторону крыльца. И сразу же споткнулась о чьё-то неподвижное тело, лежащее поперёк дорожки.

– Мама! – прошептала, вернее, прорыдала я, падая на колени возле неподвижного этого тела. – Мамочка!

Но это была не мама. Возле нашего крыльца лежал какой-то мужчина, и когда я упала подле него на колени, он слабо пошевелился и чуть приподнял голову.

– Не смог! – еле слышно прохрипел мужчина. – Пытался, но не смог! Проклятые твари!

Потом голова его резко дёрнулась и запрокинулась назад, а я, наконец-таки, узнала лежащего. Это был наш сосед, и у него была маленькая дочурка, в которой он души не чаял…

Как и я, впрочем…

Неужели и её, эту кроху?!

В это время Алан выбежал из дома (я и не заметила, когда он успел туда забежать).

– Там никого нет! – крикнул он мне. – Но ничего не взято, не разграблено…

Я поднялась на ноги, чувствуя какое-то облегчение, что ли. Не разграблено… значит, крыс тут не было, а мама просто спряталась, возможно, в тесном нашем подвальчике…

Беспокоила меня лишь настежь распахнутая дверь. Если мама сейчас в подвале, то дверь должна быть, ежели и не заперта, то, хотя бы, захлопнута…

А может, мама, беспокоясь обо мне, бросилась на поиски?

Сосед у моих ног вновь слабо прохрипел что-то, что именно – я так и не смогла разобрать…

– Мама! – крикнула я, вновь падая на колени и наклоняясь к самому его лицу. – Где моя мама?!

– Она… она… – захрипел сосед. – Она…

Изо рта у него вдруг хлынула кровь, но он, захлёбываясь этой кровью, всё пытался что-то сообщить мне… важное что-то…

– Она… пыталась… помочь… мне…

Кровь изо рта хлынула с новой силой, по телу умирающего пробежала судорога, и он замолчал…

– Где мама?! – закричала я, хватая соседа за отвороты рубашки и измазывая собственные руки в его тёплую кровь. – Где она?!

– Она там! – негромко проговорил Алан, трогая меня за плечо. – Вставай!

Но я уже и так вскочила на ноги.

– Где?!

Он молча указал направление, и я опрометью бросилась в ту сторону.

– Мама! Мамочка!

Мама лежала на земле лицом вниз. Она даже не пошевелилась, когда я, наклонившись, ухватила её за руку, а я тотчас же отдёрнула руку, испугавшись необычной прохладности маминой руки. Сейчас рука мамы была почти такой же прохладной, как руки настоящих людей…

– Что с ней?! – испуганно закричала я, поворачиваясь в сторону Алана. Потом проследила направление его взгляда и всё поняла…

Из маминой спины торчало копьё…

Короткое крысиное копьё, убившее мою маму…

– Нет! – не закричала даже, что есть силы, завизжала я. – Нет!

И тут же, сразу, меня охватил приступ слепой всепоглощающей ярости. Вырвав копьё из маминой спины, я бросилась с окровавленным этим копьём прочь от своего дома. Я бежала по улице, и единственным моим желанием было поразить этим копьём хоть одну-единственную крысу. А там пусть они сколько угодно пронзают меня копьями или рвут на части омерзительными своими зубами… но одну из них я должна убить, прежде…

Прежде, чем умереть самой!

– Твари! – орала я на бегу. – Куда вы попрятались, твари?!

Несколько раз я натыкалась на мёртвых крыс (на людей тоже), но не одной живой крысы не было видно. Неужели сражение уже закончилось, и последние уцелевшие мародёры отступают сейчас к главному своему подземному ходу?

Тому, посредством которого они сюда и проникли…

А я даже не знаю, в какой он стороне, этот чёртов ход!

И тут, выскочив на площадь, тускло освещённую единственным масляным фонарём, я, наконец-таки, увидела крыс.

И даже больше, чем рассчитывала!

Их тут собралась, наверное, никак не меньше сотни, и стояли они неправдоподобно ровным треугольником, со всех сторон ощетинившимся копьями, а одна из крыс, кажется, самая главная из всех, что-то пронзительно визжала, вертясь перед этим треугольником и размахивая при этом собственным копьём, значительно более длинным, чем копья её подчинённых. Потом эта главная крыса заметила меня и замолчала, взвизгнув напоследок особенно резко и пронзительно.

И сейчас же не менее десятка крыс из первой шеренги бросилась в мою сторону. А я вдруг поняла, что моё желание, увы, несбыточно и меня пронзят прежде, чем я смогу хотя бы ранить одну из нападавших…

А ещё мне вдруг так захотелось жить…

– Алан! – закричала я, жалобно и испуганно. – Алан!

Когда я бежала, я даже не оборачивалась, а потому не знала: последовал Алан за мной или нет. Да и что он может сделать с таким полчищем крыс при всей своей силе и ловкости?

В это время кто-то схватил меня сзади за плечо и с силой отшвырнул куда-то назад. И лишь упав, я поняла, что это Алан.

А он, оказавшись впереди меня, вдруг выставил прямо перед собой какой-то странный продолговатый предмет, и предмет этот вдруг оглушительно загрохотал, выбрасывая при этом из передней своей части ярко-алые язычки пламени…

И сейчас же все крысы, уже почти приблизившиеся к нам, свалились наземь, словно скошенные невидимой какой-то косой…

А странный предмет в руках Алана всё продолжал грохотать, и я увидела, как начали падать крысы в ровных шеренгах треугольника. Впрочем, треугольника, как такового, уже не было… визжа от боли и ужаса, уцелевшие крысы разбегались во все возможные стороны…

И всё продолжали и продолжали падать…

А я, стоя на коленях, смотрела на всё это вытаращенными глазами.

Потом смотреть стало не на что. Странное оружие (а это было, несомненно, какое-то оружие) наконец-таки замолчала, и Алан первым же делом сунул его куда-то под одежду. И в наступившей тишине, которая показалась мне едва ли не оглушительнее предыдущего грохота, медленно подошёл ко мне, присел на корточки.

– Ты в порядке?

Но я, ничего не отвечая, продолжала смотреть на площадь, всю усеянную мёртвыми крысиными телами. Некоторые из крыс, правда, ещё шевелились, как-то по-особому противно повизгивая при этом…

– Очнись, Вик!

Говоря это, Алан легонько похлопал меня ладонью по щеке. И я действительно словно очнулась от этого его лёгкого прикосновения.

– Что это было? – несколько неопределённо спросила я, но Алан сразу же понял, о чём я спросила.

– Ничего не было! – проговорил он, вставая. – И ты ничего такого не видела, понятно?! И вообще, нам надо поскорее отсюда уматывать!

Насчёт, уматывать – это была вполне здравая мысль, а вот насчёт того, что я ничего не видела…

Я то видела кое-что!

Алан тут же заметил это моё колебание.

– Ты ничего не видела, понятно?! – повторил он с явственным нажимом на последнее слово.

В голосе Алана впервые за время нашего с ним знакомства я расслышала повелительные и даже угрожающие какие-то нотки, и это мне здорово не понравилось.

– Не говори со мной таким тоном, понятно?! – выкрикнула я, вскакивая на ноги. Впрочем, когда Алан схватил меня за руку и почти силой потащил за собой, я не особо сопротивлялась, так как тоже хотела поскорее убраться с этой площади. Так мы бежали некоторое время, потом до меня что-то дошло. Да так дошло, что я громко ахнула и остановилась…

– Это штуковина… она из оружия древних, да?!

Вместо ответа Алан лишь произнёс сквозь зубы какую-то замысловатую и совершенно непонятную мне фразу, скорее всего, ругательную…

– Ты ничего не видела, Вика! – в третий раз повторил он, но на этот раз уже как-то просительно и даже умоляюще, что ли. – Для твоего же блага! Дошло?!

Но тут до меня дошло ещё что-то. И я бросилась к Алану и обеими руками ухватила его за отвороты куртки, резко встряхнула…

– Почему?! – заорала я ему прямо в лицо. – Почему ты не сделал этого раньше?!

– Что я не сделал раньше? – удивлённо переспросил Алан. – О чём ты, Вика?!

– Не смей меня так называть!

Оттолкнув его от себя (вернее, оттолкнувшись от него), я размахнулась и…

Впрочем, Алан легко перехватил мою руку, так что до удара дело так и не дошло. Вторую мою руку ждала та же участь…

– Да что с тобой такое?!

– Почему… – слова давались мне с трудом, я задыхалась от боли и гнева, и почти выталкивала эти слова из себя, мучительно, по одному, – почему ты, когда мы стояли там, у забора, почему ты не применил тогда эту штуковину?!

– Да забудь ты об этой чёртовой штуковине!

Он действительно не понимал, чего я на него так взъелась.

– Нам тогда ничего не угрожала, можешь мне поверить!

– А маме?!

Я больше не могла говорить, потому что слёзы, душившие меня изнутри, хлынули, наконец-таки, из глаз. Но легче не стало…

– Ты считаешь, что если бы я применил это оружие тогда, мы могли бы успеть спасти твою маму?

– Да, да, да! – заорала я на него сквозь слёзы. – Я так считаю! И девочку, мою соседку, тоже! Ты знаешь, как она улыбалась мне, эта малышка?! И как уморительно она коверкала моё имя! Да что ты можешь об этом знать, жалкий безмозглый урод!

Наверно, это его всё же задело, потому что Алан вдруг отпустил мои руки и, схватив за плечи, встряхнул изо всей силы.

– Я жалею, что твоя мама погибла! – ответно заорал он. – Понимаешь, я очень об этом жалею! Но не смей обвинять меня в её гибели! И пойми ещё кое-что! Мне нельзя было применять это оружие, ни в коем случае нельзя было! Ни там, у забора… ни, тем более, тут, на площади! А применил я его лишь для спасения тебя, идиотки, от верной гибели! Дошло до тебя, наконец, или, может, по слогам объяснить?!

Умом я понимала, что Алан прав, тысячу раз прав. Там, у забора, он даже не знал о самом существовании моей мамы, и как он мог знать об этом, если я сама начисто забыла о маме в тот страшный миг! Это я во всём виновата, я одна… и правильно Алан назвал меня идиоткой!

Умом я всё понимала, но…

– Уходи! – тихо проговорила я, стараясь не смотреть на него. – Уходи, Алан! Я хочу побыть одна!

Произнося это, я в душе надеялась, что Алан не уйдёт. Потеряв маму, я не хотела терять ещё и этого непонятного парня. Я, как это не странно звучит, успела-таки здорово привязаться к нему всего за несколько часов нашего с ним знакомства…

Но Алан, кажется, воспринял мои слова, как окончательный для себя приговор. Или, что вернее, как удобный предлог для того, чтобы вовремя смыться…

– Я думаю: ты права! – сказал он, немного помолчав. – Так будет лучше. Для тебя, я имею в виду…

И он пошёл прочь, в ночную темноту переулка. А я поняла, что это уже навсегда…

– Алан! – негромко окликнула я его. – Алан!

Но он лишь обернулся на мгновение.

– Забудь о том, что произошло на площади! – бросил он мне напоследок. – И никому ничего об этом не рассказывай!

В следующее мгновение его поглотила темнота. А я осталась стоять посреди улицы, хоть мне надо было бежать вслед за Аланом, бежать сразу же…

Но я почему-то так и не смогла этого сделать…

А потом я услышала топот десятков ног, и в переулок выбежало множество людей с факелами. Они окружили меня, стали что-то кричать мне и, кажется, спрашивать о чём то… но я так и не расслышала ни единого слова…

Вместо этого я просто потеряла сознание…

Глава 4

Когда я очнулась, то не сразу поняла, где, собственно, нахожусь, и что, собственно, со мной такое произошло. Я лежала на чём-то мягком и пушистом, и таким же мягким и пушистым «чем-то» было заботливо укутана с ног до самого, считай, подбородка.

Потом я открыла глаза и первое, что увидела – это склонившееся надо мной встревоженное лицо Лики.

– Очнулась?! – обрадовано прошептала Лика и, повернув голову, сообщила кому-то: – Она очнулась!

Этим «кем-то» оказался Ник. Подойдя поближе, он тоже склонилась надо мной.

– Как ты, Витька? – спросил он заботливо.

И в этот самый момент ко мне вернулась память. И самым первым воспоминанием моим была неподвижно лежащая мамина фигура. И копьё, торчащее из её спины…

Я думала, что разревусь сейчас, но почему-то так и не смогла заплакать. Просто лежала и молча смотрела в потолок, а Лика и Ник тоже молча смотрели на меня. А потом Лика осторожно взяла меня за руку.

– Ты поплачь, – шепнула она, наклоняясь к самому моему уху. – Поплачь и тебе легче станет.

Но я-то знала, что легче мне всё равно не станет. И потому, откинув одеяло, поднялась с постели.

Вернее, хотела подняться, но…

Оказалось, что я не одета совершенно и потому пришлось вновь нырнуть под одеяло, судорожно натянув его на себя до самого подбородка.

– Отвернись! – правильно всё поняв и оценив, приказала Лика Нику, и тот, конечно же, послушно повиновался. А Лика подала мне одежду, и пока я торопливо её на себя натягивала, шёпотом сообщила мне, что это она меня раздевала и укладывала, а Ник при этом даже не присутствовал…

И только сейчас я заметила, что находимся мы в доме у Ника. А сам Ник почему-то одет в форму внутреннего охранника.

Впрочем, это меня не особенно удивило. Удивило другое…

Я знала, что Ник давно состоял кандидатом на эту почётную должность и рано или поздно должен был её получить. Но чтобы получить сразу должность старшего охранника…

Заметив моё недоумение, Лика тут же принялась рассказывать. О том, какое деятельное участие принял Ник в отражении крысиного нашествия, и как умудрился он первым пробиться к сторожевому колоколу и поднять тревогу, и тем самым спасти жизни многим и многим. И ещё что-то такое Лика мне поведала, а потом ещё что-то… впрочем, я не особо вслушивалась в её болтовню. Я просто была благодарна подруге, за то, что она трещит без умолку, и тем отвлекает меня от всяческих ненужных мыслей…

Впрочем, когда Лика вскользь упомянула о крематории, я её тут же перебила.

– Когда сожжение? – спросила я сухо и почти деловито.

Замолчав, Лика вопросительно и с какой-то тревогой даже посмотрела в сторону Ника.

– Ты, главное, не волнуйся, – проговорил Ник участливо. – Ты, главное, успокойся!

– Когда сожжение?! – закричала я, бросаясь к двери. – Сегодня? Завтра?

– Вчера! – быстренько проговорила Лика, глядя мне в спину. – Вчера было…

– Вчера?!

Остановившись, я вновь повернулась в их сторону.

– Какое сегодня число?

Лика сказала, и я поняла, что провалялась без сознания целые сутки. Даже чуть больше суток…

И ещё поняла, что никогда больше не увижу маму. Даже мёртвой.

И пепел её тоже развеяли без моего участия…

А Лика, обняв меня за плечи и почти силой вновь усадив на кровать, принялась рассказывать мне, что мою маму проводили достойно. Как и всех остальных погибших в результате крысиного набега. Их всех сожгли разом, и пепел развеивали совместно все присутствующие при похоронном обряде. И Ник тоже принимал в этом участие, а значит…

– А ты? – перебивая её, спросила я. – Ты там была?

– Я тут была, – объяснила Лика, всё ещё обнимая меня за плечи. – Не могла же я тебя одну бросить!

И тут я, наконец-то, не выдержала и разревелась, уткнувшись лицом в плечо подруги. И Лика тоже плакала вместе со мной, а Ник просто сидел рядом и держал нас обеих за руки, и глаза у него тоже были подозрительно блестящими…

А потом мы все немного успокоились, и Ник повёл нас на площадь, где, по его словам, приказано было собраться всему нашему сектору. Вернее, это Ник и Лика повели туда меня. А я просто шла, и мыслей в моей голове не было никаких. Пустая была голова, совершенно даже пустая…

Народу на площади столпилось чересчур много, так что мы с трудом смогли втиснуться в плотную эту толпу. И уже потом я заметила, что посреди площади возвышается переносной деревянный помост, а на нём стоят, в числе прочего начальства, сам комендант резервации, а также его первый заместитель.

Комендант и его первый заместитель были единственными настоящими людьми, имевшими хоть какое отношение к нашей резервации. Разумеется, они тут не жили, и в здании комендатуры, которое находилась по ту сторону колючей проволоки, они тоже не жили. Они туда приезжали каждое утро. На работу…

Впрочем, работа их заключалась просто в ежедневном присутствии в этом мрачном двухэтажном строении. Настоящую ежедневную работу выполняли младшие заместители коменданта, а также писари, которые в свою очередь делились на старших и младших. Все они, разумеется, были из мутантов, но мутантов, находящихся ежели и не у власти, то где-то около её подножия. Во всяком случае, жители резервации относились к служащим комендатуры почти с тем же почтением, что и к настоящим людям, и каждый рад был бы с ними хоть как-то породниться…

Или хотя бы пристроить свою дочь или сестру в любовники к кому-нибудь из этих служащих…

Но Лике, кажется, это уже не грозило. Почётное звание старшего охранника вплотную приблизило Ника к правящей элите резервации.

В это время кто-то из младших заместителей поднял руку, и галдящая до сих пор толпа враз умолкла. С этим у нас строго, особенно в присутствии самого господина коменданта.

И в этой наступившей тишине комендант произнёс речь. Удивительно, но начал он эту свою речь не с угроз и ругательств (как чаще всего бывало), а с… соболезнования родственникам погибших и предложения почтить их память минутой молчания. Я даже рот раскрыла от удивления (и не я одна, кажется), потому что никогда ещё комендант не говорил с нами таким доверительно-сочувственным тоном.

Но дальше было ещё удивительнее.

Комендант, помолчав вместе с нами положенное количество секунд, продолжил свою речь. В ней он даже соизволил высказать похвалу в адрес мутантов (не уродов, а именно мутантов!) за их стойкость и мужество в отражении подлой крысиной агрессии. А потом вдруг великодушно разрешил все добытые в бою копья не сдавать в комендатуру, а временно оставить у себя. На всякий случай и на срок не более одного месяца, тут же добавил он поспешно…

Я всё ещё терялась в догадках, по поводу столь странного поведения коменданта, но Ник, наклонившись к самому моему уху, шёпотом объяснил мне одну из возможных причин этого. Оказалась, что в ту страшную ночь крысы произвели нападение не только на нашу резервацию. Часть крыс устремилась также к посёлку, и нападение это было довольно-таки успешным. По слухам, крыс в посёлке погибло гораздо меньше, чем у нас, несмотря на все тамошние мечи, арбалеты и прочее грозное оружие, а ущерб они там причинили весьма и весьма значительный…

Ник замолчал, а мне вдруг вновь припомнилась ночная площадь, едва освещённая единственным тусклым фонарём. И непонятный предмет в руках Алана, изрыгающий из себя огонь и смерть. И превеликое множество крысиных трупов, в беспорядке разбросанных по всей площади…

Пока я предавалась этим своим воспоминаниям, комендант закончил, наконец-таки, проникновенную свою речь. И тут же предоставил слово первому своему заместителю.

Этого представителя власти и простые обитатели резервации, и служащие комендатуры боялись даже больше, чем самого господина коменданта, хоть он никогда не ругался и даже почти не повышал голоса. Один знакомый писарь (младший, естественно) как-то, находясь в хорошем подпитии, разоткровенничался и признался нам с Ликой (Лике в первую очередь), что буквально цепенеет в присутствии этого страшного человека. И в это легко можно было поверить.

Помощник коменданта не стал терять время на всякие там ненужные антимонии (сочувствие и прочее…), а сразу же перешёл к интересующему его вопросу. А интересовало его именно огромное количество крыс, погибших на площади.

– Всякий, кто хоть что-либо об этом знает, обязан немедленно явиться в комендатуру, – добавил он в конце своей короткой речи. – И знайте, что за любую полезную информацию обещана значительная награда. За сокрытие же от властей этой информации…

Помощник коменданта замолчал, так и не договорив, но все присутствующие на площади и так хорошо его поняли. Я в том числе…

А ещё поняла, что мне грозит большая опасность.

Или значительная награда… это с какой стороны посмотреть…

– А что там случилось на площади? – поинтересовалась Лика, когда собрание закончилось, и все уже начали постепенно расходиться. – Там что, и в самом деле множество крыс погибло?

– Больше сотни! – с каким-то даже восторгом воскликнул Ник. – А всего – около двух сотен! А наши потери – человек тридцать, не больше! Дали мы им, не скоро теперь осмелятся сюда наведаться!

– Подумаешь! – с каким-то даже презрением фыркнула Лика. – Что для крыс сотня-другая! У них рождаемость – не чета нашей!

Это было правдой. Крысиные самки становились половозрелыми уже к пяти годам и за раз приносили по пять-шесть крысят. И даже не по одному разу в году…

– Но всё-таки, больше сотни убитых… – всё никак не мог успокоиться Ник. – И это только на площади!

– Больше сотни крыс и ни одного погибшего мутанта… – задумчиво проговорила Лика и пристально при этом на меня посмотрела. – Странно, ты не находишь?

– Не нахожу что? – притворилась я непонимающей, хоть всё отлично поняла.

– Да и убиты они все каким-то непонятным способом… – продолжала между тем Лика, всё ещё не отводи от меня внимательного своего взгляда. – И очень похоже. Их всех будто проткнули чем-то тонким и острым…

– Ты-то откуда всё это знаешь? – насторожился Ник. – Опять с этим писаришкой задрипанным любовь крутила?!

Лика ничего не ответила. Впрочем, взглядом меня сверлить перестала. И на том спасибо.

– Ты действительно с ним встречалась вчера?! – повысил голос Ник. – Да или нет?!

Вместо ответа Лика лишь загадочно улыбнулась и как-то неопределённо повела плечами.

– Да или нет?! – ещё более повысил голос Ник. – Отвечай!

– Отстань!!

И, ухватив меня под руку, Лика повернулась к новоиспечённому старшему охраннику спиной.

– С кем хочу – с тем и встречаюсь! – бросила она ему, не оборачиваясь и почти силой увлекая меня за собой. – Или у тебя предварительно разрешение спрашивать надо?!

– Куда ты?! – растерянно и почти жалобно выкрикнул нам вслед Ник. – Я вовсе не то хотел сказать! Да подожди ты!

Но Лика не остановилась (и я, естественно, тоже). А Ник почему-то не побежал вслед за нами, и даже окликать нас больше не стал. А мы всё шли и шли (скорее, почти бежали) неизвестно куда и зачем. В полном молчании, между прочим…

– Ничего, пускай помучается, – проговорила, наконец-таки, Лика и я не сразу поняла, что речь идёт о Нике. – Ему полезно! Тем более, что мне надо с тобой наедине кое о чём потолковать. – Она помолчала немного и добавила, действительно понизив голос почти до шёпота: – Догадываешься, о чём?

Догадываться то я догадывалась, но решила лучше не высказывать преждевременно своей осведомлённости. Тем более, что могла ведь и ошибаться.

Но, увы, не ошиблась…

– Это твой Алан, да? – всё тем же «почти шёпотом» спросила Лика. – Это он их там, на площади положил?

Соврать Лике я почему-то так и не смогла, сказать правду – тем более. И потому лишь молча стояла и молча же смотрела куда-то себе под ноги. И на душе было так муторно…

И так одиноко…

– Ты не бойся, я никому не скажу! – вновь зашептала Лика, приблизив своё лицо к моему почти вплотную и жарко дыша мне в самое ухо. – Или ты уже и мне не веришь?

Лика была тем единственным, что оставалось ещё в моей жизни, и потому я очень боялась потерять и её. И мне так хотелось поверить Лике, искреннему её шёпоту… так хотелось, но…

Но я уже никому не верила!

– Я ничего об этом не знаю, Лика! – проговорила я, стараясь не встречаться с подругой взглядом. – Я и в самом деле ничего не знаю!

Не знаю, поверила Лика моему вранью или нет (скорее, всё же не поверила), но ни о чём больше расспрашивать не стала. Просто проводила меня до дома, а потом ещё мы немного постояли у калитки, держась за руки.

А потом Лика ушла. А я некоторое время стояла у калитки и молча смотрела её вслед. И мне очень хотелось, чтобы Лика вдруг обернулась и улыбнулась мне на прощание. Или хотя бы рукой дружески помахала…

Но ничего этого, увы, не произошло. Лика ушла, так и не обернувшись, а я, вздохнув напоследок, вошла в дом. В холодный пустой дом, где мне теперь предстояло жить одной. Без мамы…

А в доме моём царил полнейший развал и кавардак. И многого чего там просто недоставало. Например, я сразу же обнаружила исчезновение всех изделий, изготовленных нами к продаже, даже не вполне законченных… и деньги из копилки, они тоже исчезли, все, до единой монетки. Одежда также пропала (и моя, и мамина), но продукты питания, как это ни странно, оказались на месте, и я поняла: крысы тут не причём. Скорее всего, кто-то из соседей постарался под шумок. Благо, хозяйка отсутствует и дверь настежь. Ну а развал и кавардак – это больше для видимости. Чтобы всё потом свалить на набег…

Я не стало наводить порядок в доме, единственно только дверь на задвижку заперла изнутри. Потом подошла к кровати и, упав на неё навзничь, наконец-то дала волю слезам. Точнее, разревелась в голос. И долго не могла успокоиться. До самого позднего вечера…

А потом незаметно уснула. И мне приснился кошмарный сон. Вернее, поначалу сон этот вовсе не был кошмарным…

Мне снилось, будто я привела Алана к нам в гости, и мы с ним, сидя за столом, с нетерпением ожидаем прихода мамы. Алан сильно волнуется, а я его всячески успокаиваю и рассказываю о том, какая хорошая у меня мама и как он ей должен понравиться. И Алан постепенно успокаивается, а потом в комнату входит мама, и я вскакиваю из-за стола, чтобы сообщить ей о том, что у нас в доме гость и зовут его Алан.

Но тут Алан тоже вскакивает из-за стола и, отшвырнув меня в сторону, выхватывает непонятно откуда странное своё оружие. Он направляет это оружие на маму, а я, захлёбываясь слезами, кричу ему, чтобы он не стрелял, потому что это же мама… моя мама…

– Это не твоя мама! – ответно кричит мне Алан. – Ты что не видишь, что это крыса, переодетая твоей мамой!

И я вдруг с ужасом понимаю, что он говорит правду. И отчётливо вижу, как изменяется вдруг мамино лицо, как вытягивается оно в уродливую крысиную физиономию. И руки мама постепенно превращаются в короткие крысиные лапы, и только одежда остаётся маминой… а потом это страшное крысоподобное существо, дико завизжав, бросается в мою сторону, а Алан почему-то медлит с выстрелом…

– Стреляй, Алан! – в панике кричу я ему. – Стреляй же!

Алан поворачивается в мою сторону, и я с ужасом понимаю, что никакой это не Алан. Это тоже крыса… вернее, полукрыса-получеловек…

– Ты тоже из наших! – оскалив зубы, шипит мне прямо в лицо эта тварь. – Не веришь – в зеркало посмотри!

Но я почему-то знаю, что в зеркало смотреться нельзя, и что я не превращусь в их подобие до тех самых пор, пока не увижу в зеркале мерзкое своё отражение. И я вскакиваю на ноги, а в руках моих неизвестно каким образом оказывается вдруг грозное оружие Алана. Более того: каким-то непонятным образом я умею с ним обращаться.

Оружие грохочет в моих руках, и обе крысоподобные твари разом валятся на пол. Они корчатся в агонии и пытаются хоть ползком, но достичь меня, а я всё стреляю и стреляю… и всё никак не могу и не могу окончательно их прикончить…

А потом твари всё же замирают неподвижно, и я вдруг с ужасом понимаю, что никакие это не твари! Это и в самом деле Алан и моя мама… и так вышло, что я сама, своими руками убила их! Двух, самых близких мне людей!

Дико закричав, я отбросила в сторону оружие, но оно и там продолжало грохотать, выбрасывая из передней своей части алые язычки пламени. А я, наконец-таки, поняла, что это не оружие так грохочет, просто кто-то снаружи с силой барабанит в дверь… а весь этот кошмар, он мне только приснился…

Какое-то короткое мгновение я радуюсь этому, но потом вспоминаю о смерти мамы, и радость моя мгновенно угасает. А в дверь всё продолжают барабанить: грубо, настойчиво… а значит, это кто-то из представителей власти, а они – ох как, не любят ждать. И потому я быстренько вскочила и побежала к двери.

– Сейчас, сейчас! – бормочу я и всё никак не могу и не могу нащупать задвижку дрожащими руками. – Сейчас я…

– Витька, это я! – послышался из-за двери задыхающийся и донельзя встревоженный голос Ника. – Открывай скорее!

Но я уже, справившись наконец-таки с задвижкой, распахнула дверь и впустила Ника. Тяжело дыша, он ввалился в комнату и, прислонившись к дверному косяку, уставился на меня странным, остановившимся каким-то взглядом.

– Что произошло?

Я уже знала, вернее, догадывалась, что произошло, но мне так хотелось ошибиться…

– Уходить тебе надо! – чуть отдышавшись, проговорил, вернее, прошептал Ник. – Даже не уходить, бежать! Бежать со всех ног!

От этого его тревожного шёпота у меня мурашки побежали по коже, ноги подкосились и я, совершенно обессиленная, опустилась на холодный земляной пол. Вернее, опустилась бы, но Ник вовремя успел подхватить меня на руки. Впрочем, держать меня в своих объятиях он явно не собирался: в два шага приблизился к кровати и бережно меня на неё усадил.

– Уходить тебе надо! – повторил он и, подойдя к окну, осторожно в него посмотрел.

– Куда уходить? – всё ещё пребывая в странном каком-то полузабытьи, проговорила я. – Зачем мне куда-то уходить?

– Потому что они уже обо всём знают! Вернее, догадываются!

Под словом «они» Ник, конечно же, имел в виду настоящих людей. Точнее, коменданта и его первого заместителя.

– Ты им нужна, как свидетель!

– Как свидетель?!

Я вдруг почувствовала огромное облегчение. Свидетель… ну что ж, придётся рассказать им обо всём, что я видела на площади. Конечно, этим я как бы предавала Алана, но ведь, если честно, он сам, первым, меня предал! Предал и сбежал… и потому ничем я ему не обязана… абсолютно ничем! И кто он такой, чтобы я из-за него…

– Тихо, тихо!

Обхватив меня за плечи правой рукой, Ник ладонью левой руки крепко зажал мой рот.

– Успокойся!

И тут только я поняла, что последние свои мысли произносила вслух. Вернее, не произносила даже, а выкрикивала что есть силы. И теперь колотит меня всю какая-то противная мелкая дрожь… и в голове моей сплошной туман…

– Я всё им расскажу, всё! – лихорадочно забормотала я. – Всё, что спросят… всё, что знаю…

– Дура! – вдруг закричал Ник и изо всей силы ударил меня ладонью по щеке. – Что ты им хочешь рассказать?!

Этот удар меня слегка отрезвил. И даже не сам удар, а то, что Ник меня ударил. Да ещё и дурой назвал… вот уж совсем на него не похоже…

– Я пойду сама в комендатуру и расскажу обо всём, что знаю, – проговорила я уже куда спокойнее.

– И тебя вежливо выслушают, скажут «спасибо» и немедленно отпустят, – насмешливо закончил за меня Ник. – А может, ты ещё и на денежное вознаграждение рассчитываешь?

Этим он окончательно вывел меня из себя. Да что он воображает то?! Подумаешь, красавчик писанный, все наши девчонки от него без ума! И так были без ума, а теперь, когда он ещё и старшим охранникам заделался…

– Да, рассчитываю! – крикнула я, вскакивая. – А тебе что, завидно?

– Господи, Витька! – Ник вторично подошёл к окну, осторожно в него выглянул. – Ну что ты за чепуху городишь?

Я ничего не ответила, а Ник, неожиданно рванувшись в мою сторону, ухватил меня за плечи и с силой встряхнул, да так, что у меня даже зубы лязгнули.

– Ты и в самом деле была на площади той ночью?!

– Пусти! – заорала я, тщетно пытаясь вырваться из его лапищ. – Что ты себе позволяешь?!

– Что ты там видела, что?!

Ничего я не успела ему ответить (да я и не собиралась ему ничего отвечать, я всё продолжала отчаянные но, увы, безуспешные попытки высвободиться), как дверь широко распахнулась и в комнату влетела Лика. Тоже встревоженная до невозможности. И надо ж тому случиться, что именно в этот самый момент Ник вдруг споткнулся, и мы с ним рухнули на кровать. Разом. И я, разумеется, оказалась снизу…

Узрев эту картину, Лика, конечно же, истолковала её весьма по-своему…

– Я, может быть, помешала?! – медленно проговорила она, вновь отступая к двери. – Что ж, извините, ежели что не так!

И, выскочив вновь за дверь, Лика так саданула ею напоследок, что даже стёкла в окнах задребезжали.

– Чёрт! Вот же чёрт!

Отшвырнув меня в сторону, Ник вскочил и бросился вслед за Ликой. Правда, двёрью грохать по её примеру не стал… наоборот, оставил многострадальную мою дверь настежь распахнутой.

– Лика, стой! Да подожди ты!

Скорее машинально, нежели сознательно, я тоже выбежала из дома вслед за этой влюблённой парочкой. Догонять их я, разумеется, не стала (и в мыслях такого не было), просто остановилась на крыльце и, обхватив обеими руками ветхий деревянный столб, его поддерживающий, некоторое время лишь молча вглядывалась в вязкую ночную тьму.

Падре как-то рассказывал, что раньше на ночном небе люди могли наблюдать звёзды и луну. Что это такое, падре, кажется, и сам не знал толком… а уж, тем более, ничего не мог нам объяснить…

Днём же, по словам падре, небо тогда было сине-голубым, и по нему величественно проплывали красивые белоснежные облака (облако – это что-то вроде нашего дыма из крематория, – поспешно пояснил нам падре – правда, дым из крематория почти никогда не бывает белым). А солнце (опять же, по словам падре) в те далёкие времена светило настолько ярко, что на него невозможно было даже смотреть.

Что ж, скорее всего так оно и было когда-то. Но мне трудно представить себе иной цвет дневного неба, кроме привычного, грязновато-серого. И солнце в безрадостном этом небе можно наблюдать лишь изредка: небольшой красноватый шарик, внезапно возникающий в разрывах сплошной серой пелены туч и тут же вновь в этой пелене скрывающийся… но смотреть на солнце во время этих редких его появлений, не только возможно, но и очень даже приятно…

Потом мысли мои как-то незаметно перекинулись к Нику. Интересно, догнал он Лику свою ненаглядную или так и не смог за ней угнаться? А ежели всё-таки догнал – сумел или не сумел оправдаться перед нею?

«Господи, о какой ерунде я думаю?! – пронзила вдруг мою голову неожиданно трезвая (а скорее, отрезвляющая) мысль. – Мама мертва, мне самой угрожает серьёзная опасность… и что же мне делать сейчас?»

Этого я, увы, не знала.

«Бежать!» – сказал Ник, и возможно он был прав. Но вся беда в том, что бежать мне было совершенно некуда…

Сбежать из резервации – не проблема. Помимо ворот, куда без пропуска хода, естественно, не было, имелись в резервации и сотни потайных лазов в заборах, коими постоянно пользовались и контрабандисты, и проститутки, да и просто все любители острых ощущений. Лазы эти постоянно обнаруживались и заделывались, возле них частенько устраивали засады наши доблестные охранники, но полностью разрешить эту проблему они, конечно же, были не в состоянии. Новые потайные выходы из резервации возникали с удивительной быстротой и постоянством… да сильно желающему выбраться наружу не было даже необходимости отыскивать готовый лаз. Несколько часов упорной работы – и вот он готов, собственный выход наружу…

Но вот что делать потом?

Конечно, можно было податься в одну из соседних резерваций. В ту же Болотную низину, к примеру, или в Гнилой распадок. Правда, знакомых у меня там было – раз, два и обчёлся, а денег, чтобы задобрить старосту одного из блоков или хотя бы десятника, и того меньше. А без денег или хотя бы покровительства со стороны местного начальства соваться в чужую резервацию было не только опасно, но и чревато самыми серьёзными неприятностями.

Да и добраться до этих самых резерваций мутанту не так-то просто. По дорогам без пропуска идти рискованно, оставался лес или болото. Но там тоже опасностей было ничуть не меньше, не от властей, разумеется, от тех жутких тварей, кои в тех местах обитать изволили.

Лес и болото – гиблое место! Даже настоящие люди не рискуют туда особенно углубляться, а ведь их вооружение – не чета нашему. На болоте больше всего следует опасаться гигантских лягушек, омерзительных трёхметровых тварей, а также плотоядных растений… в лесу же тварей опасных для человека (и для мутанта, разумеется) на порядок больше. Там даже днём страшновато находиться, ночью же…

В общем, никакой костёр не поможет человеку, имевшему глупость заночевать в лесу. И даже большой группе людей. И даже группе людей хорошо вооружённых…

Сама я в лесу (да и на болоте), естественно, не была ни разу, и все свои знания о них почерпнула из бесед с падре (который тоже там вряд ли когда бывал). Ещё из этих бесед я вынесла, что леса эти практически бесконечные, а человеческие поселения среди них – маленькие светлые пятнышки, хаотично разбросанные на фоне сплошного зелёного моря. Под «человеческими поселениями» падре подразумевал и посёлки настоящих людей, и резервации уродов, хоть на десяток посёлков приходилось не более двух-трёх резерваций…

– А что там, за лесами? – как-то поинтересовалась я у падре, на что он лишь как-то неопределённо пожал плечами.

– За лесами, наверное, пустыня? – внёс предположение Ник, тоже присутствовавший при том разговоре. – Такая же, как проплешина перед посёлком, только огромная…

– Всё может быть, – рассеянно проговорил падре и быстренько перевёл разговор на какую-то совершенно постороннюю тему.

Эту голую проплешину перед посёлком знали все, ибо как раз через неё и пролегала единственная дорога между посёлком и нашей резервацией. Я тоже её хорошенько изучила за столько лет, но всякий раз это странное место меня поражало…

Вообще-то, сразу же по выходу из резервации попадаешь в высоченные заросли, через которые одиноко петляет довольно узкая дорога, больше напоминающая тропу. Подобные же заросли со всех почти сторон обступают и всю нашу резервацию, но это никакой ещё не лес. Это гигантские травы (крапива, полынь, лебеда и многое другое). Они очень похожи на деревья, но стебли у них, хоть и толстые, но всё же довольно рыхлые и дом из таких стеблей не соорудишь (разве что крышу). Эти заросли тянутся вдоль дороги где-то с полкилометра, а потом резко обрываются. И дальше до самого, считай, посёлка – голая земля. Даже не земля, камень…

На этой каменной пустоши нет ничего, ни малейшей даже травинки. Голая, гладкая, а местами даже скользкая поверхность, красновато-жёлтого цвета. И такое впечатление, будто сюда когда-то вылилась сверху расплавленная каменная масса, а потом она так и застыла навечно. Не знаю, может, так оно всё и было во времена той давней ядерной катастрофы…

Мама не любила этого участка дороги и всегда старалась преодолеть его как можно быстрее, а вот мне он почему-то нравился. Хотелось никуда дальше не идти (особенно в страшный этот посёлок), а остаться тут, на каменной проплешине. Сесть на неё, потом лечь, раскинув руки и прижавшись щекой к прохладному этому камню. Или бежать (скользить) по гладкой его поверхности, бежать долго-долго, до бесконечности…

Впрочем, размеры каменной проплешины были, увы, конечны. И вдалеке, по обе стороны от дороги виднелся лес. Тёмный и страшный… и я всегда пугливо на него озиралась…

Тут я поняла, что вновь отвлеклась от главного и сердито тряхнула головой, как бы отгоняя этим решительным жестом разные посторонние мысли. И сразу же всплыло решение, единственно верное, как мне показалось. И я, аккуратно затворив дверь, вышла на дорогу и двинулась по направлению к лавре.

Чем мне в данной конкретной ситуации мог помочь падре, этого я не знала. Пока, во всяком случае.