Kitobni o'qish: «От винта»

«Бомбы останавливают время».

Трижды Герой Советского Союза Маршал Авиации А.И. Покрышкин

 
Не будите солдат спящих, тише,
Им нужна в этот час тишина,
Может кто-то из и не слышит,
Что давно отгремела война…
Нет землянок, глубоких окопов,
Угрожающих минных полей,
И воздушных ночных налётов,
От бомбёжек развалин, смертей!
Нет приказа идти в наступленье,
Невозможен расстрел или плен,
Не грозит им теперь окруженье,
И не видно в боях перемен.
Не будите солдат спящих, тише,
Пусть спокойно лежат в тишине,
Лишь Огонь Вечный в каменной нише,
Им напомнит о прошлой войне.
Он теплом души павших согреет,
Чтоб не мёрзли они под землёй,
Наша память жива, не стареет,
Хоть от горя и слёз – с сединой…
 

От винта

К 72 годовщине окончания Второй мировой войны и победы над нацизмом.

Книга является художественным произведением. Места действия, имена, характеры вымышлены. Все совпадения с реальными персонажами или событиями абсолютно случайны.

Глава 1

Украина. Наши дни

С чего начался первый рабочий день? Понедельник, уныние и тоска. Ничего не предвещало чего-нибудь сверхъестественного и необычного. Выходные проскочили незаметно и, с утра было лень просыпаться и топать на работу. Закончилась осень, и первые дни зимы стояли морозными. Прогноз ничего хорошего не обещал, и синоптики все как один твердили, что зима будет мокрой и промозглой. Собираясь на работу, я по привычке проверил, всё ли выключил на кухне и, осматривая себя в зеркало, с лёгкой иронией пришёл к выводу, что годы никого не щадят. И седина на висках, и мешки под глазами, и взгляд не такой задорный, без огонька, как в двадцать, когда молодецкая энергия искала выход на танцплощадках и гульках с друзьями, свидетельствовали о том, что скоро соседи будут в спину шептаться и говорить – старый дед, бобыль. Ну и ладно, плевать, живу, как сам считаю нужным. Ни к кому не лезу, не мешаю, тихо и мирно. Долгов нет, своя квартира, приличная работа, машина. В наше время это что-то да значило. На работе я числился на хорошем счету у начальства, получал премии, и всегда мог взять выходной, без лишних вопросов, и кислой мины на лице начальника отдела. Мы с ним были закадычными друзьями, и не реже чем два раза в месяц устраивали лёгкие попойки. Это сближало и настраивало на оптимистический лад. Я всегда был в курсе всего, что твориться в нашей конторе, и если возникала над головой тёмная туча, в виде внеочередной проверки, меня всегда предупреждали заранее. Работая бухгалтером не один год, и имея весомый личный опыт в работе, я всегда руководствовался простыми правилами и старался свою работу выполнять честно. Не скрою, иногда руки сами тянулись к офшорным счетам компании, с длинными нулями в американской валюте, но я себя сдерживал, понимая, что не в деньгах счастье. И даже не в их количестве. Перебирая на столе бумаги, я уныло посмотрел в окно. Пролетали первые снежинки и ветер за окном, завывая, безжалостно раскачивал и ломал хрупкие ветки деревьев. В офисе было тепло, но на всякий случай, я включил дополнительный обогреватель и углубился в отчёты. Конец месяца, в первых числах народ с нетерпением ждёт зарплату. Валера как всегда появился не вовремя.

– Привет друг, что хмурый такой?

– Чему радоваться? – Смотри сколько бумаг.

И я пролистал толстую папку перед большим, грузинским носом Валерки.

– Миша, проще смотри на жизнь. «Работа не волк, в лес не убежит».

– Тебе хорошо умничать, ты начальник и можешь не приходить на работу. Увы, но я себе такого позволить не могу.

Валера скривил лицо и рассмеялся.

– Тебе бы мои проблемы. Жена уже достала.

И по горлу провёл рукой.

– Вот где стоит. То её не устраивает, что я рано прихожу с работы. Начал позже приходить, и что ты думаешь?

Я в задумчивости уставился на друга.

– Почему поздно приходишь… Представь только. И где мои глаза были, когда женился. Одна тёща чего стоит. Сделал ей летом ремонт, так она до сих пор недовольна. Хочет, чтобы я поменял деревянные окна на пластиковые. Это в четырёхкомнатной квартире.

– Брось, у вас прекрасная дочь, вы женаты более двадцати лет. Всё пройдёт. Не накручивай себя, не порть нервы. Как насчёт выходных? Хотя нет, не получится.

– Почему?

Валерка в одно мгновение загрустил, представляя, что выходные будет сидеть с женой перед телевизором.

– На кладбище нужно поехать. Могилку деда поправить. Давно не был.

– Геройский у тебя был дед, Мишка. Лётчик. Когда он погиб?

– В сорок втором, не погиб, пропал без вести. Самолёт разбился, и что произошло дальше неизвестно. Он упал на вражескую территорию, и мог оказаться в плену. Я пытался искать в архивах, но ничего не нашёл. Не один год занимался, перевернул кучу литературы, делал запросы, всё тщетно.

– Мишка, сегодня только понедельник, до конца недели – вечность. Ну, ты меня знаешь, если появится свободное время, я двумя руками «за».

В дверь постучали, и мы почти в один голос с Валеркой ответили: – Открыто!

На пороге показалась Эльвира, секретарь-референт директора, и деловито поправляя очки на миловидном личике, уставилась с недоумением на нас. Выглядела она как всегда – безупречно, и я, задерживая дыхание, смотрел на аппетитные формы красотки. Деловой костюм Эльвиры, серого цвета, подчёркивал потрясающую фигуру, и округлые формы. Туфельки на тоненьких шпильках выгодно подчёркивали стройные ножки. Запах духов Эльвиры напоминал – Эдемский сад. С появлением женщины в кабинете стало более уютно, теплее. Я уже представил, как целую её в алые губки, у неё кружится голова, и я тут же успеваю подхватить на руки и несу в спальню. Наваждение так же быстро исчезло, как и появилось. В руках она держала папку и ждала, когда двоих мужиков отпустит.

– Дёмин, вас ждёт в обед шеф. И не забудьте взять бумаги по прошлому месяцу.

Она хотела уйти, но Валерка схватил её за руку и не отпускал.

– Эльвирочка, солнышко, приходи к нам с Мишкой на выходные. Отдохнём по полной программе. Как добрые коллеги и закадычные друзья. Обещаю, как пионер, торжественно клянусь, приставать не буду.

У Валерки на лбу было написано, красными чернилами, чего он хочет от Эльвиры. Но она глазом не моргнула. Знала себе цену, и не собиралась размениваться на женатика, и старого бобыля.

– Знаю я вас, товарищ Сергеев, вам бы только от жены и детей сбежать, на большее не способны.

– Для тебя на всё, что угодно.

Валерка театрально встал на одно колено и склонил голову.

– Для начала развод с благоверной супругой, не на словах. Потом приходите, но я ничего не обещаю. Впрочем, знаю вас давно, и не верю, что бросите семью. Поэтому мальчики, адью, выходные без меня. Будет скучно, звоните в массажные салоны. И приятный отдых вам гарантирован.

Я хотел было возразить, но Эльвира скрылась за дверью.

– Вот мегера, никому не даёт, – пробубнил с досадой Валера. – А какие буфера, попка. Высший класс!

– Могу помочь охмурить Эльвиру.

– Брось, её танком не прошибёшь. Броня Т-80.

– Сделай фиктивную бумажку о разводе и сунь ей под нос. Только сделай это быстро, чтобы она не опомнилась. Пригласи вечером в ресторан и покажи.

– А что, неплохая идея. У меня знакомая в загсе работает, за деньги, она мне не только сделает бумагу о разводе, а и выпишет новое свидетельство о рождении. И в нём напишет, что я сын Юрия Гагарина.

Друг от души рассмеялся и заметно повеселел. Отряхивая пылинки с брюк сказал: с меня выпивка и закуска. Выставляюсь за твою идею. Пойду, подумаю, как это лучше состряпать.

Я посмотрел на часы, они показывали десять тридцать. До обеда оставалось полтора часа, я схватил мышку и принялся на мониторе открывать папки с отчётами. Цифры мелькали одна за другой перед глазами. Находя ошибки, я тут же исправлял и, включая принтер, распечатывал. Когда половина работы была закончена, уселся в кресло и задумался. Что-то тревожило и, пытаясь сосредоточиться на суматошных мыслях искал ответ. Внезапно перехватило дыхание и закололо сердце. На лбу появилась испарина, и неведомый страх сковал суставы. Откидывая голову на спинку кресла, хотел позвать на помощь. Слова застряли как кость в горле. Встать самостоятельно не мог, и как сноп свалился со стула на пол. Боль была невыносимой и, закрывая глаза, я успел увидеть перед глазами мигающий монитор и жадно глотая воздух, потерял сознание.

Пробуждение было резким и стремительным. Я стоял во весь рост, и в лицо дул тёплый весенний ветер. Где-то вдалеке слышалось пение птиц. Запах отличался от городского тем, что в нём не чувствовалось неприятного смога и горькой терпкости. Боясь открыть глаза – попытался себя ощупать. Ноги, руки целы, сердце не болит. Странно. Я отчётливо помнил, как свалился в офисе под стол и на тебе. Чертовщина какая-то. С боязнью открывая один глаз, увидел солнце и облака. Глаз стал слезиться, и я машинально потёр его рукой. Где я? Местность была совершенно незнакомой. Оглядываясь по сторонам, был удивлён ещё больше, когда увидел, как и во что одет и обут. На ногах красовались кирзовые сапоги, а вместо куртки или плаща – солдатская шинель.

«Цирк, не меньше», – подумал я, и тщательно проверил карманы. Ничего. Шинель источала запах сырости и махорки. Неровная, хорошо укатанная колея вела к лесу и, прихрамывая, из-за того, что ногу натирал правый сапог, заковылял по пыльной дороге. Бред. Людей по близости не наблюдалось, и от этого на душе было тревожно.

– Эй, кто это придумал? Хватит! Нельзя так шутить с человеком, у которого больное сердце.

На мой крик никто не отозвался, и не вышел из-за кустов с микрофоном, камерой, весёлым выражением лица, и словами: вас снимает скрытая камера! И дальше толпа друзей с цветами и подарками набросилась бы на меня. Увы, этого не случилось, и мне пришлось усесться на пень и снять один сапог. Пятка уже кровоточила, и я сорвал подорожник, и приложил к ране. Дорога вела в лес, но идти туда мне не хотелось. Оглядываясь, я любовался природой, тишиной, и думал, успокаивая себя, что это всего лишь сон, и скоро всё закончится. Раньше мне снились цветные сны, в детстве. Тогда я летал, купался в океане, и лазил по горам. Сны были настолько реальными, что родители меня часто ругали за то, что я долго валялся по утрам в кровати. Где-то за лесом, что-то загромыхало, и я невольно втянул голову в плечи. Страх. Он был настолько сильным, что меня прошиб мелкий озноб.

За деревьями послышались голоса. Кто-то разговаривал, причём на повышенных тонах. Голоса чужаков были до боли знакомыми. Странный русский язык, вперемешку с украинским. Суржик, не иначе. Хотя почему чужаков? Они здесь живут, и чужак, скорее всего я, чем они. Становилось страшно, хотя трусом себя никогда не считал, но здесь и сейчас… Уже чётко различая обрывки фраз, и идиотский смех незнакомцев, не на шутку испугался.

– Так ты б ту Галю, не видпускав. Баба в самом соку, Петро. Небось струхнул, шо чоловик вернётся до дому, и к стенке тебя поставит?

– Який там чоловик, Сидор? Я цих комуняк, як стреляв и вишав, так и буду це робити.

– Не бреши, я помню як ти ховався от председателя.

– Кто это?

Я с ужасом смотрел на двоих мужчин. Они странно выглядели, и казалось, что меня не замечают. Одеты в старую австрийскую форму, с сине-желтыми повязками на рукавах. На головах «петлюровки», фуражки которые во время войны носили украинские националисты. У одного на плече висела винтовка, у второго болтался немецкий шмайсер. Тот, что был с винтовкой явно младше по званию, заглядывал в глаза напарнику, приплясывая, словно уличная шавка вокруг хозяина. На вид ему было не больше двадцати пяти лет. Белобрысый юнец, с красным, прыщавым лицом и пышным, рыжим чубом, торчавшим из-под фуражки. Второй, с усами и бородой, был выше товарища и гораздо шире в плечах. Эдакий великан, дядя Стёпа, под два метра ростом. Я отвернулся, надеясь, что это всего лишь сон и скоро всё закончится. Не хотелось наяву с ними познакомиться.

– Ты дивись Петро, це хто сидить? И думает, шо ми его не бачимо.

Щёлкнули затворы, и незнакомцы направились в мою сторону.

– Руки в гору, и не дёргайся, собака. Ты кто такой? И как здесь оказался?

– Ты шо язык проглотил? – спросил второй, и ткнул меня винтовкой в живот.

– С какой части? Комиссар?

В горле пересохло, от напряжения лоб стал мокрым и по спине побежал тоненький ручеёк пота.

– Не знаю, – едва выдавил два слова.

– Контуженный?

Я закивал головой и попробовал улыбнуться.

– Ты зубы не скаль, встал и шагай прямо. Надумаешь тикаты, тут и похаваем, под дубом.

Хромая, и всё ещё не веря в происходящее, я медленно ковылял по тропинке. Мои конвоиры не на шутку развеселились столь лёгкой добыче, и уже строили различные планы. Не выдержав, я остановился и резко повернулся к ним.

– Послушайте, это какое-то недоразумение. Я здесь не должен быть. И вообще, прекратите этот маскарад. Хватит, уже сыт по горло вашим балаганом. Отбой ребята, я полностью поверил в прекрасно поставленный спектакль и хочу узнать только одно; кому из своих друзей обязан за сие чудо?

– Эй, комиссар, ты дурак или прикидываешься? О чём ты базаришь?

Со мной разговаривал Сидор и с идиотской улыбкой на лице не думал отступать. Весомый аргумент в виде шмайсера в крепких руках, был направлен в грудь. И с этим фактом спорить бесполезно. Он оттянул рукоять затвора и вытянул автомат вперёд. От страха зажмуривая глаза, я понимал, что рука у него не дрогнет, и сейчас всё для меня закончится.

– Дурень, – продолжил Сидор, – будешь рассказывать в деревне, кто ты такой и всё остальное. Кругом, и шагай молча, не то пуля поставит всё на свои места. Понял?

Мне ничего не оставалось, как развернуться и идти дальше, проклиная всё и всех, и думая, чья же всё-таки это затея? Тропа заканчивалась и моему взгляду открылась широкая лесная дорога. Повсюду были вырублены кусты, сломаны деревья. Можно было предположить, что совсем недавно здесь прошёл ураган, превративший лес в унылое, заброшенное кладбище. Запах дыма и гари разъедал глаза. Я машинально потёр их руками, и едва не провалился в глубокий ров. Он был присыпан ветками и листьями, и незаметен. Заглядывая и внимательно осматривая, что находится внизу, едва от испуга не прикусил язык. Такого раньше видеть не доводилось, даже в пресловутых фильмах ужасов. Вдоль всей ямы лежали убитые красноармейцы. Жуткая картина заставила меня опустить глаза. Горы мяса и костей, лежали под открытым небом, издавая характерную вонь. От солнечных лучей трупы гнили, и миллионы мух кружили над брошенными останками. Чёрные лица людей, с простреленными глазницами смотрели в небо. Кое-где валялись оторванные снарядами руки и ноги. Чуть дальше я заметил блиндаж, точнее, то, что от него осталось. Доски, камни, посуда, банки консервные, валялись на земле. По всей видимости, прямое попадание разнесло его в щепки. Телега с парой убитых лошадей лежала на боку, и везде кружил невообразимый хаос. «Здесь поселилась смерть», – подумал я, и непроизвольно сжал кулаки.

– Своих шукаешь? Не узнаешь? Смотри, что осталось от твоей доблестной Красной Армии. Такая участь ждёт и других, кто не захочет принять немецкую власть.

Мне захотелось броситься на своих конвоиров и разорвать их на куски голыми руками. Эти ублюдки считали себя победителями и даже не представляли, чем всё для них в ближайшем будущем закончится.

– Молчишь, комиссар? То-то и оно, никто не сможет осилить немцев. Это сила, порядок! Фюрер ненавидит комуняк и евреев, поэтому всех будем стрелять и вешать.

– Всех не перевешаете, – ответил я осипшим голосом.

– Що? – Що ты там бухтишь? В канаву захотел? Покойничков проведать? Так это мы быстро организуем.

– Стреляй сука, чего медлишь?

Я повернулся к ним лицом и готов был принять смерть. Мне уже всё осточертело, и если умирать и лечь в сырую землю, то почему бы не среди своих солдат, на поле боя? Перекрестившись, я двинулся прямо на своих конвоиров. Те замешкались, явно не ожидая такого поворота. Где-то вдалеке заревел мотор, и гул приближался с каждой секундой. Ствол автомата упёрся мне в грудь, но трусливые гады не решались спустить курок.

– Стой! Что здесь происходит?

Оглядываясь, увидел двоих немцев на мотоцикле. Один из них снял очки, заглушил мотор и, спрыгивая, направился к нам. Второй немец остался сидеть в коляске, держа руки на пулемёте, и развернул его в нашу сторону. На груди у немца болталась большая бляха и, судя по нашивкам на форме – это был офицер. Среднего роста, с волевым подбородком, и чуть продолговатым лицом, он смотрел без страха, и совершенно спокойно разговаривал на русском.

– Комиссара схватили в лесу, господин офицер. Контуженный, видать выжил после боя и не знал куда идти. Мы так его тёпленьким и взяли.

Сидор вытянулся и ожидал, что его похвалит офицер. Но тот странно смотрел на меня и молчал. Изучал. И не спешил с выводами.

– Расстрелять всегда успеем. Отведите его в деревню, и сдайте в комендатуру. Выполняйте!

Офицер ещё раз смерил меня суровым взглядом с головы до ног и ушёл. Мне оставалось только благодарить судьбу за то, что не остался лежать с простреленной головой в канаве. Хотя, что будет дальше? Немцы уехали, поднимая столбы пыли на дороге.

– Повезло тебе комиссар, в рубашке родился.

И со всей силы врезал меня кулаком в челюсть. Голова моя тут же откинулась назад, и я свалился как сноп на траву.

– Вставай, гнида красная, тебе ещё час топать до деревни.

Боль от удара была настолько реальной, что я не сразу смог поставить скулу на место. Она болела, и свернутая на правую сторону не поддавалась. На зубах скрипел песок и я, сплёвывая сгустки крови, кривился, и думал о плане мести. Деревенька, в которую меня привели полицаи, ничем особенным не выделялась. Хаты, покрытые соломой, дворики захудалые, скотины и прочей живности не наблюдалось. Создавалось такое впечатление, что никого здесь нет, и война основательно коснулась этого небольшого клочка земли. Люди вымерли, а те, кто уцелел, бежали из деревни. Не захотели быть под немцами и скорее всего, ушли в леса, партизанить. Хотя это были всего лишь мои предположения, ни на чём не основанные. Я вертел головой и пытался заглянуть в окна, чтобы увидеть людей. Но там зияла пустота, мрачная и холодная. Полицаи связали мне руки за спиной верёвкой, и от усталости я готов был упасть без сил на землю и больше не вставать. Возле покосившегося сарая мне развязали руки и затолкнули внутрь. В углу лежал сноп сена, и я свалился в мягкую, душистую траву и сразу от усталости отключился. Сколько я спал, не помню, но разбудил меня сильный удар в живот, после которого я закашлялся и в глазах потемнело. Скрутившись, я с трудом поднялся и, шатаясь, поднял голову. Передо мной стояла наглая морда Сидора и злобно скалилась.

– Пошли, гнида, сейчас ты всё расскажешь и вспомнишь.

В глаза резанул солнечный свет, и я зажмурился. Сидор схватил меня за воротник и потянул в хату, где уже ждал немецкий офицер. Полицай поставил табуретку посреди комнаты и показал мне пальцем. Внутри избы было светло и уютно. Полы сияли чистотой, на окнах висели занавески, в углу под иконкой горела свеча. На дощатом столе стояли два глиняных горшка и бутылка с мутной жидкостью. Самогон? Так и есть. Вместо пробки из горлышка бутылки торчала туго скрученная газета. В печи что-то готовилось, и мясной аромат заставил меня вспомнить о том, что как следует, ел часов пять назад, в другом времени. Сидор остался стоять у двери. Я краем глаза увидел, как он снял с плеча автомат и поставил рядом. Офицер стоял спиной и смотрел в окно, не обращая внимания на шум. Невысокого роста, толстый и малоподвижный. Казалось, что он о чём-то задумался, и плевать хотел на пленного. Когда он повернулся я смог различить знаки отличия. В светло-сером кителе, белой рубашке и черном галстуке, офицер явно гордился своей формой. Это было заметно по холёному и напыщенному лицу. На фуражке зияли канты, в виде серебристого жгутика. На левом рукаве красовался ромбик с буквами SD, погоны чёрного цвета.

– Моя фамилия Эйхман. Оберштурмфюрер СД. Надеюсь, понимаешь, что шутить с тобой здесь никто не намерен? Наслышан, небось, об СД?

Его круглое лицо сияло от удовольствия, и он не был похож на тех немцев, которых я видел в кино. Сама любезность и учтивость. Сытая физиономия Эйхмана могла в любой момент лопнуть. Аккуратно уложенные волосы и маленькая полоска усиков, делала его похожим на артиста цирка, клоуна, в широких шароварах, огромным пузом, вместо которого лежала подушка туго затянутая верёвкой. Я усмехнулся и наклонил голову, чтобы не раздражать Эйхмана.

– Ты партизан?

– Нет, не партизан.

– Откуда?

– У вас прекрасный русский язык, господин Эйхман.

Мои слова польстили Эйфману и на его румяном, почти девичьем лице снова возникла самодовольная улыбка.

– Вы правы, до войны я любил читать русскую литературу. Достоевский, Пушкин, Гоголь. Поэтому мне хорошо знаком не только язык, но и нравы, обычаи этого народа. Предупреждаю вас, что если вы не будете говорить и станете тратить моё время, вас расстреляют.

Он наклонился ко мне и ткнул толстым пальцем в лоб.

– Пуф, и вас уже нет, дорогой мой.

– Мне нечего вам сказать. И то, что вы мне не верите, ваше право. Не помню, как оказался в лесу, где меня нашли эти…

И я повернул голову и кивнул в сторону Сидора. Тот оскалился и подтвердил кивком головы мои слова.

– Значит, не хотите говорить?

Эйфман стал серьёзным и глаза его в одно мгновение превратились в две злобные, маленькие щёлки. Клоун устал от неблагодарной публики и превратился в кровожадного монстра.

– Расстрелять, немедленно.

Его голос перешёл на истерический крик. Топая ногами, он ругался на русском и немецком, и напоследок, со всей силы врезал меня ногой в грудь. Я свалился со стула и закашлялся. Казалось, что уже начал привыкать к ежедневным побоям, и спокойно воспринимал свою дальнейшую участь. Сидор снова выволок меня на улицу, и оттащил к сараю.

– Ну шо, комиссар, я же тебе говорил, что рано или поздно, но расстреляю тебя. Вставай, падла.

Поднимаясь, я увидел ещё двоих полицаев. Они приехали на подводе и смотрели на нас.

– Будь комиссар, на том свете своим привет передавай. И скажи, что всем комунякам гореть в аду.

Понимая, что сейчас всё закончится, я просто упал на землю и закрыл голову руками. Умирать не хотелось, но без оружия я для Сидора был легкой мишенью. И снова сердце начало предательски колоть. Задерживая дыхание, и стискивая зубы, зарычал. Сидор вместе с другими полицаями приближались, и я краем глаза видел их грязные сапоги. Ещё минута и меня расстреляют, и никто ничего не узнает. И тут возникла зияющая холодная пустота, вакуум и, открывая глаза, увидел, что лежу в офисе на полу, и тупо смотрю на настенные часы. Они всё так же показывали половину одиннадцатого. Поднявшись, не обнаружил армейской одежды – шинели и сапог. На мне был одет деловой костюм и галстук. В теле чувствовалась лёгкость. Усталости как не бывало. И сердце работает ровно и без сбоев. Чудеса, да и только. Причудится такое. Я уселся за стол и принялся дальше исправлять документы. И тут моё внимание привлекли пальцы, стучавшие по клавиатуре, точнее ногти. Под ними была липкая грязь. Принюхиваясь, я узнавал запах весны и леса, и последние минуты перед расстрелом в неизвестной деревушке.

Глава 2

Домой я вернулся поздно вечером. По пути забарахлила машина, и мне пришлось её ремонтировать. Киев уже замело снегом, и снегоуборочная техника, как обычно у нас это случается, ломалась и не успевала убирать и чистить дороги. Уже давно нужно было поменять старенькую «Шкоду», но рука не поднималась. С этой машиной было связано много приятных воспоминаний, и поэтому продавать я её не спешил. Настроение было испорченным, и чтобы как-то украсить холостяцкий вечер и ужин, в магазине купил бутылку коньяка. Продавщица, молоденькая девочка лет двадцати, нахваливала коньяк «Азербайджан» с десятилетней выдержкой. Покупая бутылку, взял несколько банок рижских шпротов. Выйдя на улицу из магазина, рванул домой, потому что погода окончательно испортилась и крупные снежные хлопья кружились хороводом по пустынным улицам. Красота, да и только. Заскакивая в подъезд, случайно столкнулся лбом с соседкой с верхнего этажа. Грузная и неповоротливая, она по натуре своей была добрым и приветливым человеком. Муж у неё пил, и ей одной приходилось работать, содержать семью. Она изо всех сил тянула на поводке упирающегося французского бульдога на вечернюю прогулку, ругала его за трусость, и не заметила меня.

– Ой, Мишенька, прости. Ты видишь, этот негодник не хочет идти гулять.

Я уставился на несчастную собаку, которая смотрела на меня большими, водянистыми глазами и просила заступиться.

– Ничего, всё нормально, Варвара Сергеевна.

Бульдог скулил и пытался спрятаться за моими ногами от хозяйки.

– Как твои дела? Жениться не надумал? У меня есть потрясающая подруга, как раз в твоём вкусе. Если хочешь, могу познакомить. Женщина в самом соку, работает в банке, квартира в центре, дети живут отдельно. Очень интеллигентная и сексуальная. Конфетка.

Причмокивая пухлыми губами, она улыбнулась, сверкая золотыми коронками.

– Спасибо, одного раза хватит.

Я вспомнил о неудачном знакомстве, по совету Варвары Сергеевны и ухмыльнулся.

– Ты про Надьку? Я тебя умоляю, кто же знал, что она окажется пройдохой. На вид умная и серьёзная женщина.

Варвара Сергеевна уже передумала выводить собаку на улицу, и всячески уговаривала меня на новую встречу. Я как мог, отнекивался и, ссылаясь на то, что много работы, убежал. Уже перед дверью я услышал, как с первого этажа кричит Варвара Сергеевна: Мишенька, дорогой, ты подумай, я завтра вечером к тебе загляну. Не пожалеешь.

Хлопнув дверью, я смог наконец-то спокойно вздохнуть и расслабиться. Принимая душ, с наслаждением думал о предстоящем ужине и бутылке коньяка. Обтираясь насухо, одел халат, тапочки и засеменил на кухню. Открывая холодильник, скривился. Он был пустой, и давно нуждался в разморозке. В морозильной камере лежали полуфабрикаты и, перебирая их, я вытащил куриные котлеты и бросил их в микроволновку. Через минуту нехитрая снедь, с открытой баночкой шпротов стояла на журнальном столике. Коньяк обладал приятным запахом и, наливая в пузатый бокал, я с удовольствием наслаждался божественным ароматом.

Квартира мне досталась от родителей. Они лет семь назад уехали в Америку и не собирались возвращаться обратно. Общаясь с ними по скайпу, я уставал от ежедневных предложений мамы приехать к ним. Оттягивал поездку как мог. Не потому, что не хотелось увидеть своими глазами Америку, нет. Просто здесь, в Украине, было всё гораздо ближе и роднее. Родители в один голос твердили про внуков, и я каждый раз обещал им заняться этим вопросом вплотную. Я был единственным сыном и с детства испытывал со стороны родителей настоящую любовь и ласку. Меня баловали, как могли и ни в чём не отказывали. Со школы у меня выработалась привычка читать. И от родителей досталась громадная библиотека. Более пяти тысяч книг стояли на полках, лежали в шкафу, в кладовке, на полу. Библиотеке была отведена отдельная комната, и когда уже становилось совсем невмоготу от одиночества, я шёл к своим верным и преданным друзьям – книгам, и запоем читал. Электронные книги, которыми сейчас был забит до отказа интернет, мне не нравились. Привычка держать книгу в руках, чувствовать запах типографской краски, листать страницы, была неискоренимой. Любил классику, приключения, военную прозу. Отец собрал труды почти всех великих полководцев, и я часто переносился мыслями в военные годы, и как истинный книголюб, с благоговением переворачивал одну страницу за другой. Так часто и засыпал в кресле с книжкой на коленях.

Когда друзья гоняли во дворе в футбол, зимой ходили на речку кататься на коньках, я сидел дома, изучая историю. Школу закончил с отличием, благодаря хорошей памяти, смог учить наизусть стихотворения и запоминать цифры с рисунками. Если для остальных ребят домашнее задание представляло непосильный труд, то я справлялся с лёгкостью, и даже помогал товарищам. По настоянию отца, после окончания школы подал документы в военное училище. Уезжать из дома не хотелось, и я тогда со слезами на глазах прощался с родителями. В Харькове, я сдал экзамены, и поступил в национальный университет Воздушных Сил имени Ивана Кожедуба. Преподавателей поражал уровень моих знаний, и так я стал одним из самых перспективных курсантов. Хорошо разбирался в тактических приёмах, иностранной технике, всегда старался проводить анализ ошибок, как обороны, так и наступления. На полигоне метко стрелял, и с молодецкой находчивостью находил выход в трудных армейских задачах. Но чем больше я находился в армии, тем сильнее понимал, что военная служба не для меня. Хотя преподаватели пророчили мне блестящую карьеру военного. И окончив университет, к удивлению многих друзей, остался на гражданке. Сказались годы, прожитые в армейской общаге, среди клопов и вшей. Кормили из рук вон плохо, будущие офицеры голодали и спасались только тем, что им присылали родственники. Ко мне приезжали родители, и отец, видя весь этот бардак, уныло качал головой и не настаивал на том, чтобы я остался в армии. Я тогда был ему очень благодарен за то, что он оставил за мной право выбора, как за настоящим мужчиной. Больно было на всё это смотреть, в огромной стране, выигравшей войну, потерялись приоритеты. И на телевидении, в газетах, на первом месте стояли воры и бандиты. Двухтысячные, или как говорят «нулевые» года для огромной страны стали переломными и к военным относились без должного уважения. Научившись выживать, я не один раз впоследствии был благодарен университету. Мои умения не раз спасали жизнь, но об этом чуть позже.

Вернувшись домой, на гражданку, долго искал работу. Платили тогда мало и на жизнь едва хватало. Помог старый друг отца, который устроил меня в строительную фирму «Зюйд-Вест». Молодая компания тогда только начинала делать первые шаги, и моё рвение и желание работать не осталось незамеченным у начальства. Так год за годом, я стал первоклассным специалистом и не жалел ни о чём. Денег хватало, я мог поехать на отдых в Грецию, Турцию, в Европу, куда душа желает, и при этом не экономить на гостиницах, и перелётах. Так, в аэропорту Киева, Борисполе, познакомился с Еленой, четыре года назад. Я вышагивал возле терминала и собирался улетать в Грецию. Внимательно изучая расписание, не заметил, как столкнулся с ней. Краснея и одновременно бледнея, в прямом смысле этого слова проглотил язык, и таращился на очаровательную незнакомку во все глаза. Это случилось летом, и Елена только прилетела из Европы. Жизнерадостная, загорелая, она смотрела на меня сверху вниз, когда я собирал разбросанные вещи из её чемодана.

– Простите меня, ради Бога, – сказал я, торопливо укладывая платья, крема, журналы обратно в чемодан.

Елена стояла и не шевелилась. Как после она сама призналась, я тоже ей понравился, особенно когда долго возился с застёжкой и заикался от смущения. Это выглядело смешно. Девушка улыбалась и специально не торопилась мне помочь.

– Скажите, вы всегда такой рассеянный? – спросила она и подняла с пола блузку, которую я почему-то не заметил.

В её голубых глазах было столько нежности и тепла, что я забыл обо всём на свете. Это случилось со мной впервые в жизни, и я не имел опыта общения с девушками. Голубое платье Елены с кожаным ремешком на талии, и распущенные длинные волосы, делали её похожей на загадочную Ассоль, из повести Александра Грина «Алые паруса». Позже я убедился, что судьба Елены в чём-то похожа с героиней Грина. Елена, как и Ассоль, рано потеряла маму, она умерла во время операции в больнице. Отец Елены был человеком замкнутым и нелюдимым. И воспитанием дочери не занимался. В пять лет Елена осталась на руках у бабушки, и только благодаря её душевной любви и ласке, смогла вырасти и получить хорошее образование. Отец Елены уехал на Север, и так и не вернулся к дочери. И что с ним случилось, Елена не знала.

Когда закончил с чемоданом Елены, объявили мой рейс. Лететь уже не хотелось, и я честно признался в этом Елене. Она, недоумевая, пожала плечами и хотела уйти.

– Елена, Бог с ним, с отпуском, я ещё успею улететь. Давайте я вам помогу с вещами.

К моему удивлению Елена согласилась, правда, прежде чем я взялся ей помогать, отправила меня в кассу сдать билет.

– Миша, может, всё-таки полетите? – спросила она с улыбкой. – Нельзя же быть столь легкомысленным.

Ничего не отвечая, я пулей побежал в кассу. Вернувшись, не обнаружил на месте Елену. Выбежав на улицу с испуганными глазами, увидел её на автобусной остановке и радостно помахал рукой.

– Я думала, что всё-таки передумаете и улетите, и не стала вас ждать, – сказала она и взяла меня за руку.

Тепло исходившее от руки Елены в одно мгновение заставило забыть о том, что мы десять минут назад познакомились. Я смотрел в её большие, чистые глаза и понимал, что Елена создана лишь для меня одного. Уже в автобусе, по дороге в город, мы с ней болтали как старые, добрые друзья, и я ни капельки не жалел о том, что не полетел на отдых. Елена делилась впечатлениями от поездки и показывала фото. Я рассказывал ей про военное училище и работу. Девушка хохотала, когда я шёпотом говорил о своих успехах и неудачах на службе. Два года совместной жизни с ней пролетели незаметно. Я был счастлив и собирался сделать предложение. Если бы не несчастный случай. Зимой Елена возвращалась домой с работы и, переходя дорогу, на пешеходном переходе была сбита машиной. Нелепая смерть навсегда лишила любимого человека. Водитель на джипе был в хлам пьян и унёс жизни ещё нескольких людей. Потом был суд, приговор. Я хотел задушить этого подонка своими руками на суде, и если бы не конвой, лежать бы ему на кладбище. Меня силком оттянул адвокат и вывел из зала заседаний. Туда я больше не вернулся. В течение следующего года беспробудно пил. Не мог забыть Елену и часто по ночам от одиночества рыдал в подушку. По ночам, закрывая глаза, я видел её в голубом платье, как в первую нашу встречу в аэропорту. Она стояла и улыбалась. Пытаясь к ней дотянуться, хватал руками воздух и падал с дивана. Трудное время, которое я не смогу забыть до смерти.

Наливая коньяк, помянул Елену, и с неохотой поковырял вилкой в тарелке. Потом были другие женщины, знакомства, встречи, но таких чувств как к Елене, я ни к одной из них не испытывал. Чтобы отвлечься, взял книгу, и принялся за чтение. Неожиданно я зацепил правой ногой за ножку кресла и ощутил резкую боль. Снимая носок, увидел на пятке всё ещё кровоточащую рану от армейского сапога. Болтался кусок пластыря, и рана была кем-то обработана. Хотя я отчётливо помнил, что этого не делал. И в этот самый момент снова возникла резкая боль в сердце, и всепоглощающая пустота поглотила в неизвестность.

Глава 3

– Эльвирочка, ты ко мне несправедлива. Я к тебе всей душой, а ты…

Эльвира скривила губки и подняла бокал с вином. Слегка прищурилась и улыбнулась. Валера отвернулся и сделал вид, что обиделся.

– Валера, ты думаешь, я поверила тебе, что ты уходишь от жены?

Голос Эльвиры стал строгим, несмотря на выпитую бутылку вина. Валера смотрел на сцену, где разворачивалось грандиозное шоу. Он пригласил в клуб «Индиго» Эльвиру и сейчас уже понимал, что из его затеи ничего не выйдет. Эльвира была неприступной крепостью, и все попытки Валерки затянуть её в постель были напрасными.

– Ну, перестань обижаться, ты замечательный человек и я благодарна тебе за великолепный вечер, правда. Я так давно никуда не выходила из дома. Работа, работа, работа, вечером телевизор, сон. Скукота.

На Эльвире было одето красного цвета платье, которое обтягивало великолепные формы девушки. Открытая грудь девушки пленительно поднималась и, Валера каждый раз бросал на неё жадные взгляды. Большая часть мужчин в клубе только и смотрели в их сторону, в душе завидуя Валерке. На сцену вышел парень с девушкой танцевать латиноамериканский танец. Их грация и пластика просто завораживала. Публика в изумлении застыла, чтобы не пропустить ни одного движения. Свет в зале погас и только прожектора, меняя цвета, освещали на сцене двух партнёров. Девушка в белом, прозрачном платье, поднимала тонкие руки, словно лебедь крылья и, прижимаясь к партнёру слегка вздрагивала. Сексуальность и ритмичность движений в сочетании с музыкой, придавала гладким, скользящим движениям сумасшедший темп. Прошлое, настоящее и будущее, на короткое мгновенье превратилось в некий вакуум, пленивший всех гостей ночного заведения. Когда танец закончился, и прозвучали финальные аккорды, зал буквально взорвался от аплодисментов. Люди кричали «браво», и не отпускали танцоров. Валера аплодировал стоя, и едва не забыл об Эльвире. Вывел его из оцепенения официант, с широким подносом в руках. Молодой парень поставил салаты и новую бутылку вина.

– За что пить будем? – спросил Валера и хитро улыбнулся. – Давай за продолжение этого вечера. Мне кажется, что он удался на славу. Что скажешь?

– Давай, но я ничего не обещаю. Расскажи мне про Мишу.

Валера загрустил, понимая, что Эльвиру больше интересует его друг, чем он. От этого на душе у него стало тоскливо и он, не задумываясь, осушил до дна свой бокал вина.

– Мишка? Он сложный человек, поверь мне, непростой. Я с ним знаком очень давно и скажу, как оно есть. Увы, Эльвирочка, но ты не в его вкусе. Без обид.

– Откуда ты знаешь?

Эльвира слегка покраснела и, чтобы Валера не заметил этого, принялась есть салат.

Валера вздохнул и обвёл взглядом посетителей клуба. Публика галдела, и большинство мужчин признавались своим спутницам в любви. Зал был забит до отказа и если бы Эльвира знала, каких трудов ему стоило достать сюда билеты… Но Эльвиру это не волновало. Она с удовольствием поедала салат и ждала откровений от Валерки. Тот не спешил, обдумывал и делал вид, что занят едой.

– Хорошая здесь кухня, – сказала Эльвира. – Морской окунь по-гречески – объедение.

– Мне приятно, что тебе здесь нравится, – ответил Валера, и снова наполнил бокалы. – Угадай, что будет на десерт.

– Удиви, – ответила Эльвира и положила свою руку на запястье Валеры.

Жест девушки давал мужчине маленькую надежду на продолжение вечера. Валера расправил плечи и выдал: экзотический десерт из Южной Америки.

– Интересно, и что это?

– Печенье «Альфахорез», одно из чудес арабского мира.

– Как интересно! Но ты мне не рассказал о Мише.

– Сдался он тебе.

Валера снова насупился, но Эльвира сжала его руку и как заговорщица улыбнулась. Ряд белоснежных зубов и миловидная улыбка, заставила Валеру заговорить.

– Он однолюб, понимаешь? У него была женщина и, всё шло к свадьбе.

Валера замолчал, бледность лица и потухший взгляд, говорили Эльвире о том, что сейчас она узнает тайну, скрываемую и тщательно оберегаемую от других людей. Не выдержав, она спросила: – Она ушла? Изменила?

– Не угадала, – прошептал Валера шёпотом. – Трагически погибла, сбила машина.

– Вот оно что.

– Клянись, что это останется между нами. Я обещал ему, что не буду посвящать посторонних людей.

– Конечно, конечно, я не знала… Давно это было?

– Не так давно, понимаешь, после трагического случая, что-то сломалось у Мишки внутри. Он очень тяжело переживал трагедию и по сей день один. Наверное, любил, по-настоящему. Я стараюсь не затрагивать эту тему, но когда бываю у него в гостях, вижу, как он смотрит на фотографии, на стене.

Эльвира смотрела в карие глаза Валеры и понимала, что он не обманывает. Миша ей нравился, но как она не пыталась подобрать к его сердцу ключи, ничего не получалось. Он флиртовал и даже оказывал знаки внимания, не больше. Когда она решилась подступить к нему ближе в один из дней, то наткнулась на стену, из камня.

– Ты думаешь, что он никогда её не забудет? – спросила почти шёпотом Эльвира.

– Не знаю, человеческая душа потёмки. Кто знает, возможно, найдётся такая девушка, которая растопит лёд.

Вечер казался испорченным и Валера, скучая, смотрел по сторонам. Ему захотелось провести Эльвиру домой и вернуться к жене.

– Будем идти? Уже поздно, завтра на работу, – сказала Эльвира и поднялась.

Валера рассчитался с официантом и плелся за Эльвирой, как ослик за морковкой. Возле выхода Эльвира остановилась и Валера упёрся лбом в её спину.

– Прости, задумался.

Эльвира взяла его за плечи и притянула к себе. Валера растерялся и держал как солдат руки по швам. Девушка поцеловала его в губы и шепнула на ухо.

– Поехали к тебе.

Валера потерял дар речи и моргал удивленными глазами.

– Ку-у-да поедем? – спросил он заикаясь, и покраснел.

– К тебе, к тебе, или ты против?

Эльвира громко рассмеялась, чем ещё больше смутила мужчину. Они вышли из «Индиго», и Валера остановил такси. Он не верил своему счастью, и дрожащим голосом назвал таксисту адрес. Буквально несколько дней назад он снял квартиру, и благодарил Бога, что сейчас она свободна, и никто из друзей не попросил ключи от неё. Усевшись на заднее сиденье, Эльвира закрыла глаза и положила голову ему на плечи. Прижимаясь, она хотела, чтобы он её согрел. Валера нежно обнял Эльвиру и притянул к себе. Её ровное дыхание и блаженная улыбка обескуражила Валеру. Ему казалось, что в любой момент она остановит машину, и скажет прямо в глаза, что пошутила и уйдёт, хлопнув дверью. К счастью, это были всего лишь неуместные фантазии. Уже через полчаса они лежали на широкой кровати, и Валера с нежностью целовал Эльвиру. За окнами светила луна, и освещала таинственным светом небольшую комнатку. Скрипел диван под тяжестью двух тел, и лёгкая музыка поглощала крики и стоны Эльвиры. Валера нежно целовал девушку, как будто она была из стекла, и с жадностью смотрел на совершенные женские формы. Эльвира, прогибаясь словно кошка, что-то шептала на ухо Валере. Тот ничего не слышал и как можно глубже проникал в горячую женскую плоть. Девушка блаженствовала и, раздвигая ноги, принимала мужчину, и понимала, что настоящего секса ей не хватало. Горячего и всепоглощающего. Когда забываешь обо всём и проваливаешься с головой в сладкую истому.

– Ещё, ещё, – шептала она, тем самым сильнее распаляя мужчину.

Валера сам себя не узнавал и выкладывался как спортсмен на олимпийских играх. Ему хотелось, чтобы Эльвира оценила его мужскую силу по достоинству и, смахивая крупные капли пота со лба, пыхтел как прыщавый юнец. В момент апогея Эльвира громко закричала, и Валере пришлось прикрыть ей рот рукой, чтобы не потревожить соседей. Они закончили почти одновременно, и блаженствовали на мокрых от пота простынях.

– Ты бесподобна, – прошептал Валера и обнял Эльвиру.

– Мне тоже было хорошо с тобой.

Они долго лежали на кровати и смотрели в потолок. Лёгкий ветер проникал в открытое окно и развевал занавески. Засыпая, Эльвира положила голову на грудь мужчине. Валера тяжело вздохнул, всё ещё не веря в свалившееся на него счастье, и гладя Эльвиру по волосам, целовал плечи.

Глава 4

Снова боль в сердце и пустота. Сознание отключается и наступает полное отсутствие мыслей. Одно мгновенье, и тебя нет. Почему это происходит? Это уже гораздо позже я не один десяток раз пытался проанализировать эту ситуацию, и каждый раз оказывался в тупике. Это не поддавалось логике, и всем известным законам физики. Очнувшись, я лежал на земле, лицом вниз, и руки мои были на затылке.

– Молись красная сволочь. Пришёл твой час!

У меня похолодело в груди, сознание вернулось вместе с ужасающей реальностью. Меня хотят расстрелять. И я уже слышу, как щёлкает затвор. Решение действовать пришло незамедлительно. Вскакивая, с душераздирающим воплем ринулся на своего обидчика. Тот растерялся, от неслыханной наглости безоружного человека, и забыл, что у него в руках оружие. С диким ревом я бросился в ноги и повалил на землю. Но эта сволочь, падая, сумел-таки нажать на курок. Пуля полетела вверх, от выстрела заложило в ушах, но второй раз выстрелить я уже не дал ему. Хватая двумя руками ствол, рванул его на себя. И тут же прикладом ударил Сидора в челюсть. Хруст костей, и унылое мычание Сидора позволило мне осмотреться, и вдобавок ко всему надавить коленом на грудь Иуды. Вокруг никого не было. Дрожащими руками снял с полицая автомат и, согнувшись пополам, рванул к забору. В горле пересохло, облизывая губы, через узкую щель в досках, смотрел на лес и дорогу. Там никого не было. Призрачная иллюзия на спасение темнела среди густых деревьев. В лесу искать не будут. Я это знал из учебников и старых советских фильмов. Немцы, боясь партизан, обходили лес стороной. Идиотский сон продолжался и я, вырывая несколько старых досок, протиснулся наружу. С трудом дыша, побежал по дороге в лес, боясь оглянуться и увидеть за спиной грозное дуло пулемёта и наглые рожи полицаев. Перепрыгивая кусты, успел снять магазин, и проверить патроны. Их было немного, но и этого хватило бы, чтобы, прежде чем погибнуть, забрать с собой на тот свет несколько человек.

– За мной, бегите за мной!

Из-за кустов вышла невысокого роста деревенская, круглолицая девчушка и помахала рукой.

Выбирать не приходилось и я, обдирая сухими ветками руки и лицо, бежал, что было сил за совсем юной спасительницей.

– Ты кто? – крикнул я и оглянулся.

Погони не было и чуть успокоившись, остановился, чтобы перевести дыхание. Упираясь руками в колени, часто дышал и всё ещё не верил, что удалось избежать расстрела.

– Мария, а вы кто?

– Не могу ответить точно, пока сам не знаю.

Улыбка на моём лице была жалкой и неестественной.

– Вас, наверное, контузило? И не помните ничего?

– Может и так. А ты, что здесь делаешь?

– Нам нужно бежать, пока немцы не отправили погоню. Они этого не простят.

– Ты местная?

– Да, живу за лесом. Надо идти. Правда.

В глазах Марии я прочитал, что она не врёт и действительно нужно уходить.

– Так, что ты здесь делала?

– По ягоды ходила.

Девушка шла быстрым шагом, и я едва за ней успевал. Было видно, что она знает все тропки в этом лесу.

– Вы ранены?

– С чего ты взяла?

– Хромаете.

– Да нет, это сапог не моего размера, натирает пятку, только и всего. Как твоя деревня называется?

– Богдановка.

– Далеко?

– Чуть больше километра.

– Тебе сколько лет?

– А вам зачем?

– Больно шустрая. Давай чуть отдохнём.

Снимая с плеча автомат, бросил его на траву. Мария осталась стоять в стороне, искоса поглядывая на дорогу.

– Не боишься одна в лесу? А вдруг немцы? Что тогда будешь делать?

– Не боюсь, вот ещё. Я здесь выросла и каждый кустик знаком с детства. А если сунутся, знаю, где укрыться.

Я одобрительно кивнул головой и стянул проклятый сапог.

– Здесь не далеко есть заброшенная землянка. Там вы сможете выбрать для себя обувь.

– Магазин? Настоящий?

Рассмеявшись собственному остроумию, внимательно посмотрел на Марию, изучая.

– Когда-то здесь в лесу жили партизаны. Что-то из вещей осталось. Уходили в спешке, немцы наседали. Вот и пришлось им бежать.

– Меня Михаил зовут. Спасибо тебе Мария, что помогаешь. Пошли, может действительно найдётся обувка по размеру.

Я снял второй сапог и пошёл за Марией босиком. Автомат болтался на плече, и с ним я чувствовал себя гораздо увереннее. Хотя не факт, что смог бы выстрелить в живого человека. Одно дело стрельбище, а здесь…

– Скажи Мария, какой сейчас год?

– Разве не знаете?

Мой вопрос вызвал недоумение на миловидном личике Марии. Она смерила меня с ног до головы и пожала худенькими плечиками.

– Сорок второй.

– Ты не обманываешь?

– Зачем мне вас обманывать? Какой с этого прок?

– Ну не знаю…

Мария внезапно остановилась и прислушалась. На деревьях щебетали птицы, светило солнце, и лесной воздух приятно щекотал ноздри.

– Показалось.

– Что показалось?

Мария показала рукой на редеющие деревья.

– Там немцы за лесом и нам стоит поторопиться.

Я хотел ей возразить и аргументировать тем, что у нас есть оружие, но не стал. Мной командовала девчушка, примерно восемнадцати лет отроду. Смешно, хотя учитывая то, что полчаса назад меня чуть не расстреляли, было не до смеха. В землянке воняло порохом и плесенью. Мария вытащила огромный мешок и высыпала его содержимое на землю. Такому богатству в сорок втором году мог бы позавидовать любой крестьянин. Передо мной валялись пар пять почти новеньких сапог.

– Выбирайте, – скомандовала Мария и вышла наружу. Недолго провозившись с сапогами, я нашёл нужный размер и с улыбкой на лице выскочил наверх. Марии нигде не было. Я хотел закричать и позвать её, но получил сильный удар по голове. Падая увидел двоих мужчин в немецкой форме и отключился. Чувствуя, что кто-то меня поднимает, приоткрыл один глаз. В голове стоял невообразимый шум, и по щекам текла кровь.

– Тяни его, вот сволочь, тяжёлый.

Пара крепких рук бросила меня на телегу, и я снова отключился. Проснулся от грохота и скрипа колёс, и зашевелился. Поворачивая голову увидел, что рядом с телегой идёт Мария и плачет. Двое немцев сидели за вожжами и нахваливали фюрера. Мои руки и ноги были крепко связаны. Мария заметила, что я начал шевелиться и приложила палец к губам. Я моргнул, и чуть приподнял связанные руки. Девушка показала глазами на винтовку со штык ножом. Она лежала в соломе за спинами немцев, и был маленький шанс, что прежде чем меня застрелят, я смогу развязать руки и дать отпор. Мария чуть прошла вперёд и незаметно для немцев откинула винтовку назад. Я потянулся руками и стал тереться верёвкой об острие штыка. Через минуту мои руки были свободны.

– Отвлеки их, – сказал я шёпотом и сжал винтовку.

– Ой, дяденьки, смотрите, там кто-то прячется за кустами, – закричала она и показала немцам на сваленный ветром молодой дуб.

– Где?

Один из немцев встал и телега остановилась. Я продолжал лежать с закрытыми глазами.

– Сразу за дубом, сама видела.

– Иди Ганс, глянь, что там, а я этого покараулю.

Ганс с неохотой спрыгнул и, проклиная всех чертей, пошёл к лесу. Я выждал, когда он удалится на приличное расстояние, и со всей силы воткнул немцу в спину штык. Тот закряхтел и, сваливаясь с телеги, успел позвать на помощь.

– Беги, прячься, со вторым я тоже справлюсь, – закричал я и, передёргивая затвор, выстрелил.

Мария тем временем спряталась за деревьями и украдкой наблюдала. Ганс выскочил из леса и прошёлся очередью из шмайсера по телеге. Я укрылся за убитым немцем под телегой, и носа не показывал. Трёхлинейка Мосина имела всего один патрон. И если промахнусь, тогда и мне и Марии конец. Поэтому прикрываясь немцем как щитом, словно опытный охотник ждал добычу. Несколько пуль ударили в бездыханное тело. Становилось по-настоящему страшно и хотелось проснуться. Но судя по автоматной очереди, свисту пуль над головой, мой сон плавно перетекал в устрашающую реальность.

– Русский, сдавайся, – закричал Ганс и снова выстрелил.

Выглядывая из своего укрытия увидел, что немец снимает с пояса гранату. Времени не оставалось. Вскидывая винтовку медленно прицелился. «Только не в голову, не в голову», – твердил я как заклинание и, задерживая дыхание, плавно нажал на курок. Пуля ударила Ганса в грудь, и он завалился набок, продолжая сжимать в руке гранату. Перекатываясь на спину, одним глазом заметил Марию. Она бежала ко мне с широкими от страха глазами.

– Ложись, ложись, там граната, – успел закричать и тут прогремел взрыв.

Меня засыпало землёй и, выкарабкиваясь, я увидел Марию. Девушка лежала на земле и не шевелилась. Вскакивая на ноги, отбросил в сторону бесполезную винтовку и побежал к ней.

– Жива? Жива…

Мария молчала, и я приложил ухо к груди. Сердце билось, я несколько раз ударил её по щекам. Наконец девушка открыла глаза и улыбнулась.

– Руки, ноги целы?

– Да, вроде, – прошептала она и чуть привстала.

Помогая ей подняться, вытер лицо руками.

– Давай посмотрим, что там в телеге и будем уходить. Трупы нужно убрать с дороги, поможешь?

Мария кивнула и первой побежала к телеге. Покопавшись в соломе, она вытащила новенький автомат и с довольным лицом протянула мне.

– А что, сама стрелять не умеешь?

– Боюсь.

Я обыскивал труп. Не видя ничего полезного, взял за ноги и потащил в лес. От Ганса остались только разбросанные по всей дороге останки. Гранатой его разорвало на части. Мария тем временем взяла за вожжи лошадей и развернула телегу. Лошади на удивление не испугались грохота и стрельбы. Мария гладя их по холкам, приговаривала: «Мои хорошие, хорошие…».

– Поехали, – крикнул я, запрыгивая на телегу.

Мария натянула поводья и лошади, слушаясь новую хозяйку, засеменили по дороге. Я вертел головой в разные стороны, и всматриваясь в лесные угодья, боялся в очередной раз угодить в лапы немцев.

– В деревне нет фашистов?

– Были, сейчас никого нет. Местные на фронте, кто-то ушёл к партизанам, кто-то пошёл служить в полицию. Всего пять, шесть дворов, в которых живут бабы с детишками.

– Родители есть у тебя?

– Я с братом живу, родителей давно нет в живых.

Она отвернулась, и я увидел, как по щекам побежали слёзы.

– Прости меня…

– Чего уж там, вы же не знали…

– Брат, почему не служит?

– Боится и прячется. Надеется, что скоро всё закончится.

– Не скоро, не скоро, – пробормотал я и замолчал.

Лес заканчивался, и Мария повернула лошадей к широкой лощине.

– Здесь оставим телегу.

– Так её заметят?

– Сбросим в прогалину, и закроем ветками, – сказала заговорщицким тоном моя спасительница.

– Неплохая идея, что ж, давай действовать, командир.

Мария распрягла лошадей и привязала их к дереву. Я снова как следует порылся в телеге, но ничего не нашёл и, схватившись за края, толкал вперёд.

– Тяжёлая, зараза.

– Сейчас я вам помогу.

Когда телега скатилась вниз и перевернулась, я наломал вместе с девушкой веток, и как следует, её замаскировал. Поднявшись наверх, посмотрел на нашу работу и остался ею доволен. Если не присматриваться и не спускаться, то найти телегу будет сложно. Сломав большую ветку я хорошенько замёл следы от колёс на дороге, и с улыбкой посмотрел на Марию.

– Ну как?

Мария одобрительно кивнула и, отвязав лошадей, пошла в деревню.

Глава 5

Брат Марии встретил меня недружелюбным взглядом. Небритый, в кепке, рубахе из грубого полотна, штанах и грязных сапогах, стоял с кислой миной на лице. На вид ему было не больше тридцати. В зубах у него торчала самокрутка и он, выпуская дым, направился в мою сторону. Мария скрылась за забором, и я слышал, как гремели засовы в сарае.

– Ты кто такой? – спросил он грубым, бесцеремонным тоном.

– Он свой, Николай, не трогай.

Мария вышла из-за дома и позвала меня.

– Сейчас все свои, зря ты его к нам привела. Может он шпион, или беглый каторжник? Откуда у тебя оружие?

– Трофей, у немцев забрал, – ответил я и развёл руки в сторону.

– Его хотели немцы расстрелять, он сбежал. Помог мне, спас жизнь. Нас схватили немцы и везли в город, в жандармерию. Миша убил двоих, и мы забрали телегу. Я привела двух лошадей, они в сарае. Их нужно будет спрятать. Немцы будут искать своих солдат и лошади все у них клеймённые.

– Не учи, сам знаю.

Я протянул Николаю руку, чтобы поздороваться. Он с презрением отвернулся и, бросив окурок на землю, вернулся в дом.

– Один из немцев был офицер, – сказал я и насупился.

Николай молчал и продолжал изучать меня.

– Закопал?

– Кого? – спросил я Николая, не совсем понимая, к чему он клонит.

– Немцев закопал?

– Нет, одного разорвало гранатой, там нечего было закапывать, второго убрал с дороги и спрятал в валежнике.

– Надо вернуться, закопать покойничков.

В голосе Николая слышалась угроза. Я напрягся и посмотрел на Марию.

– Не обращайте на него внимания, Миша. Он всегда такой, грубый и нелюдимый. Проходите в дом, я вас накормлю. Потом сходите в лес и похороните. Николай прав, собаки найдут убитого.

– Собаки и сюда приведут немцев, что тогда?

– Надо махоркой посыпать на дорогу. Она сбивает нюх у собак, – ответил Николай. – Ладно, заходи, поговорим за столом и всё обсудим.

– Руки можно вымыть? – спросил я у Марии.

Девушка набрала с ведра в ковшик воду и протянула кусочек мыла.

– Спасибо, – ответил я и умылся над ведром.

Разглядывая девушку, увидел, что она младше, чем показалась в начале нашей встречи. Совсем юное лицо в веснушках, так и светилось радостью и неподдельным радушием. Видно было, что ей приятно как я смотрю на неё, не отрывая глаз. Слегка зарумянившись Мария, усадила меня за стол. Николай сидел напротив и со злобой в глазах смотрел на сестру. Чем она ему не угодила, я понять не мог. Мария, словно пчелка, бегала по дому, стараясь показать себя настоящей хозяйкой. Вытащила из печи сковородку с картошкой и принесла огромный кусок сала, который тут же порезала мелкими ломтиками.

«Прямо как в ресторане, не хватает только бутылки виски и молоденького кабанчика», – подумал я и впервые за всё время, при виде еды, ощутил настоящий голод. Пока Мария накрывала на стол, я с интересом разглядывал дом. Не хитрое убранство состояло из широкой скамейки возле окна, стола и нескольких табуреток. Окна были закрыты тёмной, плотной тканью, типа мешковины, и что там творилось за окном, во дворе, невозможно было разглядеть. На столе горела лампа, которая едва-едва освещала комнатку. Всматриваясь в дальний угол, я увидел ещё одну комнату с кроватью.

– Ну и где? – спросил Николай, с укором глядя на сестру. – Доставай, знакомиться с гостем будем, по-мужски.

Мария вскочила и убежала. Через минуту на столе стояла огромная бутылка и два гранённых стакана. Разливая мутную жидкость, я ощутил запах сивухи и скривился.

– Своя, сам делал, не отравишься.

Николай усмехнулся и поднял стакан.

– За знакомство, – сказал Николай и протянул стакан.

Чокаясь, задержал дыхание и залпом осушил полстакана. На удивление самогон был приятный на вкус и не обжигал горло. После, уже без приглашения набросился на еду. У Николая от выпитого покраснело лицо и, закусывая, с полным ртом он спросил: «А ты, как я погляжу, не шибко разговорчивый…».

– Почему не разговорчивый? – Это тебе так кажется. Вкусно очень, вот и не хочется болтать. Давно с таким аппетитом не ел, – ответил я, допил самогон, и протянул Николаю пустой стакан.

– Вот это по-нашему, по рабоче-крестьянскому.

Он быстро налил самогон и мы выпили. Мария не пила, и продолжала с интересом изучать меня.

– Марийка, прекрати сверлить гостя глазами. Дырку протрёшь, – сказал Николай и громко захохотал.

Николай первым встал из-за стола и ушёл в сарай, оседлать лошадь. Мария приуныла и, убирая посуду, случайно притронулась к моей руке. Меня словно током ударило. Я машинально отдёрнул руку и смутился своей пугливости.

– Простите, что испугала вас, – сказала она шепотом.

– Перестань мне выкать. Обращайся на «ты», не на много я старше тебя, Мария.

– Не могу, вы, наверняка, городской, образованный, а я деревенская…

– Много ты знаешь про городских? – спросил я и прищурился.

– Соседи рассказывали, что люди в городе живут гораздо лучше. Культурные, в кино ходят, в театры, на танцплощадки.

– Разве у вас в селе не было клуба?

– Был, немцы сожгли. Думали, что там прячутся партизаны и спалили вместе с двором. Сейчас там пустошь.

Она хотела заплакать, но я нежно взял её за руку и погладил.

– Скоро война закончится, жизнь наладится. Поверь мне.

– Старики раньше тоже так говорили, но прошло два года, а конца и края этому не видать. Я ведь закончила семилетку. Хотела в город поехать, учиться. Все мои одноклассники ушли на фронт. Колхоза давно нет. Помню, как провожали парней, так вот с колхоза выделяли лошадь, чтобы отвезти парня в военкомат. Матери рыдали и стоя на коленях провожали детей. Всем было страшно, и никто не думал, что немец к Киеву, Москве подберётся. Считали, что пару месяцев и всё, конец. Мужчин после начала войны в деревне не осталось, только старики. А надо было урожай собирать. Вот бабы с детишками и сеяли, и пахали. А вы говорите, что скоро всё закончится. Не верю, не обижайтесь Михаил.

– Я похож на старика?

– Совсем не похожи.

– Значит, можешь мне поверить.

– Вы не такой, как другие.

– В каком смысле не такой? Чем же отличаюсь от других людей? Вроде хвоста и рогов у меня пока не выросло…

Мария прыснула от смеха и махнула рукой.

– Ну вас, я серьёзно, а вы шутите.

– Готов в путь дорогу?

Голос Николая вернул меня к реальности.

– Идём, спасибо хозяйка за обед. Очень вкусно было, ей Богу.

Мария ничего не ответила и убежала.

Николай вывел лошадь из двора, и мы пошли в лес. Я ужасно устал и едва волочил ноги. После вкусного и сытного обеда, хотелось одного – завалиться спать. Первым разговор начал Николай, он повернул голову и спросил: так кто ты такой?

– Человек!

– Я вижу, что не лошадь или собака. Давно в армии?

– Недавно.

Я придумывал на ходу и старался, чтобы всё выглядело правдоподобно.

– Моя часть попала в окружение. Был бой, тяжёлый. Меня контузило и, что случилось дальше, хоть убей, не помню. Очнулся, немцы. При мне ни оружия, ни документов, ничего нет.

– Печально.

– Сам, почему не служишь?

– Не хочу и всё тут.

– Может Советская власть обидела?

– Может и так, обидела, тебе это знать не следует. Ты чужак, сегодня здесь, завтра либо на фронт пойдёшь, либо в плен. Поэтому меньше знаешь, дольше проживёшь.

– Не хочешь говорить, не надо. Я не в обиде. Да и время сейчас такое, когда не до душевных бесед.

Николаю понравился мой ответ, он подмигнул и прибавил шаг. К лошади были привязаны две лопаты и автомат. Свой я забрал, и нет-нет поглаживая ствол рукой. Как бы проверяя, на месте он или нет. Не доверял я Николаю, хотя… Мог вполне ошибаться.

– Не боишься, что свои поставят к стенке? После плена? Документов у тебя нет, свидетелей тоже.

– Боюсь, Коля, боюсь. Но лучше к своим, чем прятаться за печкой, словно в силки загнанная охотником дичь.

Пока пришли на место, мне уже ничего не хотелось. Усталость, плюс к этому сапоги, к которым я никак не мог привыкнуть. Николай отвязал лопаты и бросил одну мне под ноги.

– Хорошо ты тут погулял. Яма большая…

– Это не моя заслуга. Фрица.

Мы нашли место в прогалине и принялись копать. Николай притащил труп и раздел его.

– Это ещё зачем?

– Шинель бросим в яму, в неё уложим немца, и завернём. Нашивки и погоны я предварительно сниму. Документы в печи сожгу. Бляху выброшу, от греха подальше. Так гораздо спокойнее. И ткань у немецкой шинели дрянная. Трещит и рвётся, как марля. В хозяйстве от такой проку мало.

Голова у моего нового спутника работала как надо. Он был прав, могилу могут раскопать, но без документов, опознать убитого будет практически невозможно. Разве что узнают те, кто с ним служил. Но сейчас война и никому до этого нет дела. Тысячи, десятки тысяч людей гибнут на полях сражений. А здесь всего лишь солдат. Один из миллиона. Николай копал быстро и я за ним не успевал. Земля в лесу была мягкая и через два часа мы вырыли глубокую яму. Спустившись вниз, я принял немца за ноги и ровно уложил на шинель. Николай подал руку, и я выбрался наружу.

– Помянем? – Как не крути, человек, хоть и фашист.

Николай вытащил из-за пояса флягу и протянул мне.

– Царство Небесное!

Перекрестившись, отхлебнул из фляги. Добрались мы в деревню ближе к вечеру. Я напросился сесть верхом на лошадь, потому что идти не мог. Николай не возражал.

– Спасибо тебе за сестру. Как не крути, ты её спас. Я в долгу не останусь.

Удивившись словам Николая, я одобрительно кивнул и, усевшись на лавку, возле дома, закрыл глаза. Тишина завораживала и сладко убаюкивала. В голове творилось, что-то невообразимое. Руки с мозолями от лопаты болели и чуть кровоточили с непривычки. Мария принесла кружку молока с куском белого хлеба и протянула мне, чтобы поел.

– Мне бы поспать. Не могу, устал.

– Я уже приготовила постель. Идите, отдыхайте.

– Немцы сюда не явятся?

– Не должны, ложитесь.

Дважды уговаривать меня не пришлось. Выпив молоко с душистым хлебом, пошёл в дом, скинул шинель и сапоги, и улёгся на мягкую перину. Сон не шёл, я крутился как уж и прислушивался к звукам за стенами. Боялся, если честно. Поверить в происходящее вокруг было трудно. Вначале я хотел поделиться с Марией, о том, кто я и откуда, но после передумал. Примет за сумасшедшего, не поверит. И кто мог поверить в то, что я работаю в строительной фирме, к армии имею косвенное отношение, как впрочем, и к сорок второму году. Родился в восьмидесятые годы, когда война давно закончилась. Постепенно глаза слипались и я засыпал. Во сне снова разболелось сердце, и я стал кричать и звать на помощь Марию. Проснулся от того, что когда ворочался, упал с кресла в своей квартире. На удивление я так же был одет в армейскую гимнастёрку и на руках моих красовались фиолетовые мозоли, после лопаты. Часы показывали десять часов вечера. На столике в одиночестве стояла недопитая бутылка, и наполовину опустошённая тарелка. Выходит, что отсутствовал я примерно час, не больше. В квартире сразу появился запах леса и деревни. И в этот момент я вспомнил глаза Марии. Мне почему-то они показались настолько близкими и родными, что хотелось сразу вернуться. Туда где стреляют, и идёт война. Раздевшись, я тут же закинул вещи в стиралку, и полез в душ. Позже обработал ногу и руки антисептиком. И в половину двенадцатого включил комп и полез в интернет, чтобы найти место, куда меня занесло. В тысяча девятьсот сорок второй год.