Kitobni o'qish: «Летят Лебеди. Том 2. Без вести погибшие»

Облака летят белым-белые

Помню глаз твоих грусть несмелую

Помню ты молчишь, слёзы катятся

И сыночек наш в юбке прячется

Уходил на фронт, обещал писать

Обещал вернусь, чтоб поцеловать

Я старался, дочь, я старался сын

Не погибнуть зря, средь чужих долин

Из окопа вижу белых лебедей

Не судите птицы, глупых нас, людей

И прошу ту стаю, что летит домой,

Передать любимой, мой поклон земной

Птицы смелые, машут крылами,

Машут белыми, летят милые

Если не судьба мне прийти домой

Преврати меня в птицу лебедь мой

В письме искреннем, боль останется

Я вернусь домой, может станется

Может и живым, войны жребием

Если не живым, то жди лебедем

Прилечу в наш двор, покурлыкаю

Лебединую, песню дикую

Ты возьмешь детей, сядешь у окна

И слеза твоя будет мне видна…

Пуля не дала мне закончить бой

Белым лебедем в край лечу родной

Я вернулся в дом, только нет его

Там, где дом стоял, черно озеро

Над воронкою, лебединый крик

Эхом жалобным разлетелся в миг

От обугленных, стен разрушенных

Черной нечистью обезлюженных

Из окопа вижу белых лебедей,

Не судите птицы, глупых нас, людей,

Вы летите лебеди от войны долой,

И возьмите лебеди вы меня с собой,

Птицы смелые, машут крылами,

Машут белыми, летят милые,

Не судьба, любимая, мне прийти домой,

Превратился в лебедя, ненаглядный твой

Без вести погибшие

Судьба солдатская — идти вперёд и умирать,

не надеясь ни выжить, ни остаться в памяти

людей такими, какими они были…

Судьба офицерская — отправлять солдат на смерть, своим примером показывая, что умирать «За Родину!» не страшно…

Судьба предателя — быть расстрелянным…

Чудовищные, но, к сожалению, правдивые слова…

От автора:

После того, как одним из моих читателей были прочитаны оба тома романа «Летят Лебеди», то был рождён стих, который посвящен русским воинам попавшим в плен, и над которыми немецкие «доктора» проводили свои эксперименты. В романе описывается один из них. (Концлагерь Маутхаузен)

Изуверы хотели выяснить, через сколько погибнет немецкий военнослужащий, по стечению обстоятельств попавший в ледяную воду.

Эксперименты, естественно проводили над пленными. Все мужчины и женщины не русской национальности погибали от получаса до часа. И вот привели двух раненых русских офицеров…:

 
Рабы, на колени немедленно встаньте!
Настал откровенья момент:
Великая нация Гёте и Данте
Проводит свой эксперимент.
Рассчитан объём мозговых полушарий,
Цвет глаз и оттенок волос.
На сцену выходит воинственный арий!
Он в мир Справедливость принёс!
Евреи, пигмеи, арабы, цыгане —
Исчезнут по воле судьбы!
А эти «недочеловеки» славяне
Для ариев — просто рабы.
Германия — царство великих учёных —
Всем прочим покажет пример!
Научные опыты на заключённых
Проводит герр доктор Рашер.
Здоровье отчаянных асов люфтваффе
Рашеру натёрло виски.
Для опытов создан в концлагере график.
Ведь пленным не надо писать эпитафий,
Как крысам иль свинкам морским.
Они, в барокамерах корчась от боли,
Изъяты из списка людей.
Такая уж выпала узникам доля
Во имя великих идей.
У входа охранник, а рядом — собака.
Герр доктор грызёт шоколад.
Сюда поутру привели из барака
Двух раненых русских солдат.
Подводят к Рашеру, не дав оглядеться.
У каждого — волос седой.
Обоим приказано быстро раздеться —
И в чан с ледяною водой.
Герр доктор — светило! Он — высшая раса!
Он знает (и спорить не сметь!),
Что выдержит сердце не более часа,
А далее — спазмы и смерть.
Вот стрелка хронометра по циферблату
От цифры до цифры ползёт.
В воде ледяной замерзают солдаты.
Рашер шоколадку грызёт.
На шеях несчастных натянуты жилы,
От судорог скулы свело.
Но час пролетел, а они ещё живы!
Фашистскому зверю назло!
Рашер поражён! Не захочешь, а струсишь!
Вращаются мысли с трудом:
Что делают там эти наглые «руссишь»
В воде, охлаждаемой льдом?!
Есть жёсткий закон в человечьей природе!
Его не нарушит никто!
Подумать! — уже третий час на исходе!
А им хоть бы что! Хоть бы что!
Когда ты пленён и раздавлен бедою,
Спасения не обещай!
«Прощай!» — прозвучало в тиши над водою.
В ответ, будто эхо — «Прощай!»
Фашисты безмолвно столпились у чана
С глазами испуганных псов.
Но русское сердце исправно стучало
Пять долгих и страшных часов!
Мы сделаны Богом из разного теста.
А, стало быть, разный замес.
Вы нагло и подло присвоили место
Того, кто взирает с небес.
Но, право, не стоило сравнивать расы,
На свой примеряя аршин:
Истлеют в земле ваши бравые асы
В обломках подбитых машин.
Смысл опыта доктор поймёт у Рейхстага,
В аду собираясь гореть:
Что русскому Ване — великое благо,
То Фрицу — страданье и смерть.
00.20 02.06.2021
 

Пролог. Ненависть

Будь милосерден и добр!

— Говорит Господь

Будь справедлив и беспощаден!

— говорит Сатана

Воспоминания ветерана, вернее просто ответ на вопрос:

— Что же такое НЕНАВИСТЬ?

«Я до войны, что такое ненависть и не знал, потому, как причин её испытывать не было. Горе разное было. Собаку, которую сам выкормил молоком козьим — волки зарезали. Бабушка с лестницы упала — разбилась, похоронили. Это было горе. Война началась — это беда. А вот ненависти не было.

Любовь была. Да и сейчас свою бабку люблю.

Я из деревенских, с трактором на «ты», техника ведь схожая с танками, потому в сорок первом, когда война уже гремела тогда вовсю, взяли меня без разговоров в танковое училище.

Был у нас в училище один старшина-инструктор — кличка у него была «в задницу раненый». Его, действительно, туда ранило вскользь, пулей. И он по этому поводу, вероятно, комплексовал.

Раз в заднее место ранен — значит трус. Глупость, конечно, страшная — много там выбирает пуля или осколок — куда попал, туда и попал. Но этот старшина, как волк ходил с утра до ночи, злой, аки чума, ну и вымещал на нас всю свою глупую ненависть. Как только не измывался он над нами. И чуть что не так — орет:

— Трусы, дезертиры, сопляки… Под трибунал пойдете!

Поначалу нам было страшно, а потом мы попривыкли и поняли, что старшина наш был, что ни на есть самый обычный трус, но с властью, какой-никакой, над нами, над салагами, значит.

Раненый — понятно, на передовой побыл — понятно, и обратно туда явно не хотел — тоже понятно. Как-то на самом деле двоих ребят наших, уже не припомню за что, подвел-таки под трибунал.

Ребята решили его придушить ночью. Я был против! Нельзя нам об такую сволочь руки марать! Пообещал придумать план, как его на передовую отправить, ну и придумал.

Было на полигоне, на стрельбах и прочих тренировках, такое упражнение — оборона танка в ближнем бою. Через верхний люк надо было гранату кинуть в цель. Боевую гранату.

Он нас этим упражнением замордовал, вот буквально замордовал!

Нам стало понятно, что он на самом деле трус и страшно боится, что кто-то из нас гранату внутрь танка уронит, где он, драгоценный, сидит и нами командует.

Я припрятал в башне заранее кусок железяки, похожий в темноте (а в танке темно) на гранату, ну и вызвался кидать гранату первым. Трус подает мне (весь потный, он всегда со страху потел) гранату и начинает свою обычную брань:

— Докладывай, что должен делать, сопля!

Я начинаю монотонно бубнить:

— Вынимаю чеку, открываю люк, бросаю гранату, — в этот момент выбрасываю железяку вниз, которая загрохотала, как прощальный вальс немца Шопена, говорю — ёпрст! — и выкидываю гранату из танка, при этом не забываю закрыть люк, чтобы этот дурачок из танка под осколки гранаты не рванул.

Он, таки рванул и ударился головой в закрытый люк, что-то там с матами, и тут прозвучал взрыв гранаты снаружи танка. Он затих и от него повеяло чем-то странным, до боли знакомым, как летом из солдатского уличного туалета.

Он молча открыл люк, вылез и бегом кинулся к ближайшему озеру. Мы же наблюдали всю дорогу на его задней части всё увеличивающееся в размерах рыжее пятно.

Кличку, понятное дело, мы ему поменяли (на «засранца»), но и он ещё более озверел, но стал нарушать инструкцию — заставлял нас всё делать снаружи танка (на половину высунувшись, пока гранату не кинем, а потом уже позволял забираться внутрь). И так было до тех, пор, пока проверяющие не увидели! Да как его построили, да какими словами его обложили! Мать моя, женщина! И покойников он на фронт готовит! Да такого танкиста в поле сто раз из автомата застрелят фашисты! Обозвали вредителем и исполнили нашу мечту — отправили на фронт!

Когда он уходил, то пришел к нам прощаться. Мы же к нему даже не вышли и плюнули ему в след. А наша ненависть к нему сменилась полным презрением. Мы все тут на фронт рвемся, каждый день считаем, сводки фронтовые слушаем, гадаем, где воевать будем, а этот … И жалко, и противно.

Но это тоже была, оказывается, не ненависть!

А вот какая она, эта настоящая ненависть, я чуть позже расскажу.

Третий бой мой начался так. Атака. Взрыв. Улетел в чёрную бездну. Нет сознания, пришел в себя — плен. Но в плену-то другая история, там больше ярость и злоба на всех. Когда меня из плена освободили — сразу короткая проверка, хоть трошки обгорелый я был, но меня признали все мои ребятки из полка, потому не длинная с запросами и посиделками под замком. Потом сразу в госпиталь, ремонтировать мои конечности пострадавшие. На мне с детства всё заживает, как на собаке, хоть и хотели комиссовать, но не вышло по-ихнему, зажило всё. Потому не прошло и три месяца, как я догнал своих! Наступление шло полным ходом! И вот моя рота, новенький Т-34, мечта танкиста Красной Армии! Но не уберёг я его, сожгли его фашисты в четвёртом бою. Расскажу вкратце, как. В колонне танковой завсегда есть первый танк, ну и последний. Так вот, когда нарываешься на засаду или на подготовленную оборону фашистов и ваша колонна не успела развернуться в боевое построение, то эти два танка (первый и последний) всегда страдают больше всего. По ним бьют, чтобы сделать манёвр остальных машин очень сложным в условиях обездвиженности колонны. Кого ставили первым, всегда знал, что шансов выжить очень мало, потому готовились к любым ситуациям и смотрели во все стороны. В тот раз первым в колонне шёл мой танк ну и нарвались мы на минное поле с корректировщиком артиллерии, который сидел на дереве, а били по нам из-за холма, не видели мы их … Танк подбили, и он сгорел, в итоге, ну а сейчас речь не о том, а о шестом танке, который подо мной сгорел. Дело в Берлине уже было, в сорок пятом. Атака. Мы наступаем. Пехоту нашу рассеяли осколочными, и она подотстала на квартал, может пол, не суть важно. Я увидел, через открытый люк, фаустпатрон и тень человеческую, понял, что сейчас шмальнёт он по нам, не успеваем мы его уложить, потому только рявкнул:

— Быстро все из танка! — и люк нараспашку!

Танк, когда в него фаустпатрон попадает, жахает аки лампа с керосином, если попадает в бак с топливом, а в Т–34 он, этот самый бак, почти везде!¹

Жахнул.

Из люка выскакиваю в столбе огня, ребята за мной, горит на нас всё! Комбез, шлемофон, сапоги, а что не защищённое, руки там, лицо, сразу, как чулок с волдырями слазит.

А тот немец видит наше копошение, фауст кидает и целится из-за баррикады в меня из винтовки своей, ну и стреляет! Я бегу прямо на него, вот из меня ненависть прёт со всех щелей, вот за день до Победы сжечь мой танк и меня, да я ж тебя голыми руками… Бегу и чувствую, что попадает в меня фашист, а мне не больно, только ногу толкнуло… в общем, на этой самой ненависти я и добежал к нему, повалил его на землю и всадил ему нож в глотку, уже и не помню, как он мне в руку попал … Да, а пока я бежал — он ещё раз в меня попал — в плечо. То я уже потом в госпитале узнал, когда в себя пришел, а так, последнее, что я помню, это его кадык и моя «финка», нож, значит, такой …

Вот, что может ненависть с человеком сделать, силы какие может придать ему нечеловеческие! А вы говорите …

Поэтому, вот что на фронте, в бою всему голова — ненависть к врагу! А всё остальное — так, для красного словца.

Это был, кстати, шестой танк, что подо мною сгорел, я рассказывал. Они горят, к сожалению, целиком, а потом ещё и взрываются, ведь там боекомплект полный-неполный, а мы танкисты горим, иногда, частично.

Когда в первом своем танке горел — попал в госпиталь без сознания. Долго без него, сознания, был и без документов — сгорели они. А без документов человек — не человек, солдат — не солдат, командир — не командир …

А домой пришла похоронка. Писарь — придурок, возьми и напиши в сопроводительном письме — «Ваш сын сгорел в танке». До невозможности глупый оказался человек, разве можно такое родителям писать-посылать? Это чуть позже уже стали писать в похоронках нормальные слова про геройскую смерть и прочее … А тут «сгорел в танке!». Вот каково это было матери читать! Отец, слава Богу, от мамы письмецо-похоронку припрятал, и в редакции показал. Поэт один узнал об этом и стихи написал на мою геройскую смерть … А я-то жив! В себя пришел, всё наладилось, уже ходить могу, а отец на мои письма из госпиталя отвечает как-то странно, сухо и непонятно. Оказывается, он не верил, что я живой — почерк у меня шибко изменился. Ещё бы ему не измениться, если через мою руку пяток осколков пролетело и не задержалось, хорошо, хоть попришили всё (почти) на место. Потом ещё раз похоронка пришла, но отец уже точно не верил, и правильно делал — жив я оставался, чего и всем вам желаю. А я в плен попал. Пенсию за меня мои родители получали. Но, наверное, не за всё время, ведь за то, что я официально в плену числился, за те полгода, что я у немцев был, не выдавали им. Это когда «смертью храбрых» приходит, то — да! Пенсия, как семье героя! А тут-то всё, наоборот, почти что предатель, самый, что ни на есть …

Хорошо, что и экипаж мой, и командир полка моего, когда меня освободили, были живы. И времени немного прошло — с полгода, и рапорт тот нашли быстро. И все ребята написали, что оставили меня у сгоревшего танка мёртвым. В общем — посчитали меня убитым, потому как не дышал! Они-то вот посчитали, а немцы нет. Очнулся в концлагере пересыльном, в госпитале — оказалось, что я в плену. Врачи все русские. Спасибо им отходили меня чуть, ну как могли, и на том спасибо! Ходить начал потихоньку — ушёл в побег. Поймали быстро — слабый был я совсем, надо было ещё силушек поднабраться, а потом бежать. Но нет, учимся на своих ошибках — научили меня фрицы уму-разуму — вот уж кровушкой умылся, так умылся, и зубы мне все передние выбили сапогами-кулаками.

Второй раз через три месяца сбежал — опять попался, поляки местные меня выдали. Все пальцы на ногах прикладом винтовочным раздробили, чтоб не бегал больше, повезло мне, наверное, что не расстреляли. Под конец войны немцы пленных стали беречь, зависело, конечно, от лагеря, наш лагерь больше для работ на заводе был, потому и не порешили. Ну, а когда отступали, то просто не успели нас порешить-перестрелять всех, бежали они больно спешно…²

Вот в плену, когда ярость-ненависть меня душила, думал, что когда придёт мой час, я их, германцев-то, зубами грызть-убивать буду, хоть и не осталось от зубов моих ничего — пеньки одни!

В Австрии, как-то поставили меня пленными немцами командовать — трупы коней-лошадей закапывать. Земля у них каменистая — тяжело немчуре было её копать-долбать. Я же думал — всех немцев с этими конягами вместе закопаю-прикопаю. А потом думаю себе и гляжу на них — ведь, по сути, несчастные и жалкие люди, сдутые какие-то, безжизненные, хоть и рожи — как моих две, а то и три …

И ушла ненависть, как и не было её. Стало мне на них вот наплевать с высокой горки …

Только вот речь ихнюю, немецкую, до сих пор слышать не могу, но думаю, что это не ненависть закипает, а что-то иное, да и сердце потом начинает барахтаться, как не в себе, и курить хочется, а бросил ещё в сорок шестом, как с госпиталя окончательно вышел.

А так — ненависти на них нет совсем. Немцам ведь тоже досталось. Насмотрелся я на них и в войну, через прицел, да и после на пленную немчуру. Век бы их больше не видеть и не слышать».

1945. Белоруссия

В твоей жизни твои органы и части тела (глаза, руки, ноги, мозг и так далее) безостановочно на тебя работают и выполняют все твои задумки, важные и бессмысленные, все, а ночью, когда ты спишь, они тоже отдыхают, все, кроме одного …

Твое сердце трудится и днём, и ночью, без остановки, поэтому, когда ты встретишь того, кто нужен твоему сердцу, не допусти того, чтобы обстоятельства, или те, кто рядом, помешали ему это получить! Получить то, что оно, сердце, выбрало!

Не обижай своё сердце!

Мы с тобою летим, как два лебедя — пара

На край света летим, от войны, от пожара…

Перенесемся, уважаемый мой читатель, из оккупированной Европы в июль 1945 года, в Белоруссию, которая была практически полностью разрушена войной. Минск получил столько ран, за четыре года войны, что было принято решение не восстанавливать столицу, а начать строить рядом новую. И вот отец героя этой главы был назначен главным инженером строительства. Но потом, что-то, где-то изменилось и решили все-таки восстанавливать старый город. Так он со своим отцом переехал в Белоруссию.

Давайте дадим слово ему.

* * *

Кому: г. Севастополь

Иванову Дмитрию

От кого: г. Москва

Веретова Александра

Дорогой мой друг Дима!

Всё-таки хорошо, что в этой жизни у людей появляются друзья.

Наше детство было незабываемо! Всегда, когда собирается большая компания, я люблю вспоминать наши детские похождения. Помнишь, как-то после зимы, когда всё вокруг таяло и превращало все окрестные углубления в реки и озёра, мы, три отважных мореплавателя девяти, десяти и семи лет, и наша верная дворовая собака Шарик (на корабле должна быть собака!), пошли на местную достопримечательность — городской пруд. На фоне прочитанных за зиму книг об отважных капитанах, всем дико хотелось бороздить моря и океаны, ну или любой более-менее доступный водоём. Выбор пал на пруд. На лодочной станции нам категорически отказывались выдавать лодку, хотя мелочь у нас была. Мы бродили по берегу, и тут удача улыбнулась нам, недалеко от станции мы нашли деревянную катушку от больших проводов и решили сделать из нее спасательный корабль, который поплывёт спасать «Челюскинцев»! Надо было только приподнять её на бок, докатить до берега и столкнуть в воду! Тяжелая была неимоверно, если бы не проходящие мимо курсанты, мы бы не справились — они помогли поставить её на бок. Потом самостоятельно прикатили её к городскому пруду, который на это время стал почти морем, погрузили его туда, вооружились длинным шестом и отталкиваясь от дна, отправились в путешествие. Увы, катушка для нас четверых оказалась крайне неустойчивой. Шарик оказался самым сообразительным членом экипажа, поэтому метров через десять, когда болтанка под ногами стала опасной он бросил нас и поплыл к берегу. На удивление, эта операция привела в устойчивость наше средство передвижения по водной глади — устойчивость улучшилась. Мы осмелели и дали круг почёта под удивленные взгляды прогуливающихся по парку неравнодушных прохожих и под их же крики. Они, почему-то собрались все на берегу и что-то там махали нам руками. Один мужчина начал раздеваться и тоже кричал без остановки, видимо он хотел нас от чего-то спасти.

Мы поняли, что спасаться надо от всей этой компании спасателей, которая увеличивалась в геометрической прогрессии, о которой я тогда понятия не имел, крики стоящих на берегу привлекали внимание всех в этом парке. Потому, дабы не быть отведёнными за ухо к родителям, мы кто шестом, а кто руками, со всех сил гребли к противоположному берегу. Спасатели раскусили наш план и ринулись бегом вокруг пруда. Полуодетый мужчина тоже.

Мы победили. Но еще некоторое время убегали по дворам от восторженных зрителей. Собака, причём обогнала наших восторженных преследователей и пряталась вместе с нами, правда мокрая и дрожащая от холода. В общем, домой мы добрались без происшествий, даже собаку удалось высушить до прихода родителей с работы, чтобы не задавали лишних вопросов.

Все мы жили в общем дворе.

Дима, мне очень нужна твоя помощь, но, чтобы ты понял глубину моей просьбы, я тебе сейчас изложу в этом письме эту историю:

«Я, мама, моя сестра, и моя бабушка переехали в Минск.

Сначала город необходимо было расчистить от завалов, потом восстановить коммуникации, и только потом строить дома. Расположились мы рядом с большим госпиталем. Вернее, не мы, а полк, в котором служил мой отец, а ещё вернее, штаб полка. Работа кипела. Мы с сестрой, в свободное время помогали выхаживать и прогуливать тех раненых-выздоравливающих, кто уже был близок к возвращению в нормальную гражданскую жизнь. Война в этой части света закончилась. где-то на Дальнем Востоке ещё сопротивлялась империалистическая Япония, но дни её были сочтены. Госпиталь располагался рядом с железной дорогой, и мы иногда ходили смотреть, как идут поезда с возвращавшимися с войны нашими войсками. Все были радостны, все и всегда пели, как правило под гармошку. Да и сами мы любили спеть. Но то, что мы услышали, остановило время, причем не только мое, а всех, кто присутствовал в этот момент на железнодорожной станции.

Издалека мы увидели очень большое скопление народа возле одного из вагонов теплушек. Это мы уже потом узнали, что нам в госпиталь привезли партию раненых с ожогами, и в тоже время отправлялся состав с бойцами, которые направлялись на Алтай.

И вот мы с сестрой услышали, как кто-то очень красиво поет. Голос, всепоглощающий, бархатный бас плыл по вокзалу, отражался от стен госпиталя, выливался из окон второго этажа, заполнял собой всё пространство между зданием казармы, в которой мы жили и самим госпиталем. Не стало слышно грохота колёс, проезжающих мимо грузовиков, мы с сестрой замерли. Это я сейчас могу объяснить свои чувства и переживания, — а тогда я просто остолбенел.

Я никогда не слышал такого голоса. Ни до, ни после этого. В нём сочеталось несочетаемое. Боль и радость, душа и птицы, счастье и разлука, шум моря и степной ветер… И хрипотца, которой заканчивался каждый последний звук в каждом слове песни. И ещё звук аккордеона, но он был потом… сначала был голос … Мы с сестрой бросились посмотреть поближе, но не смогли сразу пробраться через толпу — всё было забито. Людей было неимоверно много. Всё, что мы смогли выяснить, что это были проводы сибиряков на Алтай, и пел гвардии капитан Боровой. Его перевели, как выздоравливающего из Гомеля, где находился госпиталь с бойцами, которые получили ожоги. Как правило это были танкисты. Я не знаю, как у моей сестры оказался букет полевых ромашек, и как она попала на импровизированную сцену, где играл и пел капитан Боровой, но ей это удалось. После концерта Василий, оказалось, что так звали певца, сам подошел к нам и поблагодарил Надежду, мою сестру, за цветы, и вызвался нас проводить.

Все девушки-медсёстры госпиталя, завидовали Надежде, это было им не скрыть. Я же не смог с первого раза посмотреть Василию в глаза. И понял о ком местные сорванцы-беспризорники, которые ошивались и кормились на станции, возле госпиталя, говорили, что к нам приехал «страшный капитан» … вместо капитан…

Лицо Василия было изуродовано ожогом на две трети. Вся правая часть, включая ухо и шею. Правая рука была без одного пальца, и тоже вся в ожоговых шрамах.

Ему было двадцать шесть лет. Родом он был из Киргизии, это на берегу красивейшего озера Иссык-Куль. Был заместителем командира развед. роты. Знал тысячу смешных историй, и мог рассмешить даже умирающего.

Так в нашей с Надей жизни появился капитан Боровой.

С Надеждой они гуляли каждый день. Каждое утро он неизменно приходил к нам с букетом полевых цветов. Всегда одет с иголочки. Всегда чем-то хорошо пахнущий, и всегда веселый. Надя отвечала ему взаимностью и не отпустить на прогулку папа Надю просто не мог. Отцу пришлось навести справки о нем, потому что он видел, что наша Надя влюблена, влюблена по уши, как говорила наша бабушка, а она знала толк в жизни.

Вечером, за ужином, я узнал от отца, что капитан Боровой прошел всю войну. Разведчик. Два раза был ранен. Последний раз в Берлине. Горел в танке. Награжден тремя боевыми орденами и представлен к Герою, но пока не пришел ответ из Москвы на этот счет. Пел и играл на гармошке с детства. Не успел закончить институт культуры и начал воевать вместе со всей страной, в июне 1941 года. Последнее ранение было тяжелым. Но он выкарабкался. Правда у него плохо (последствие ожога), работало веко на одном глазу, моргало чуть медленнее, чем здоровое, и совсем не росли волосы на голове. Мне, да и всем домашним, кроме Нади, приходилось прилагать усилие, чтобы при разговоре с Василием смотреть ему в глаза, настолько страшно было изуродовано его лицо. Отец пытался отговорить Надежду, он всегда к моей сестре обращался по-взрослому, если был какой-то важный вопрос, и называл Надей просто дома за чаем. Надя сидела за столом с каменным выражением на лице и не произнесла ни слова. Ей уже было восемнадцать лет, и отец хотел, чтобы она поступила учиться в Москву, капитан Боровой же, звал её с собой в Киргизию. До выписки из госпиталя ещё было три недели. Целых три недели.

Василия уговорили давать концерты каждый день. И выздоравливающим воинам легче, и для местных жителей такой концерт, с таким исполнителем, практически праздник. Окраина столицы Белоруссии возле госпиталя на тот момент превращалась в оперный театр без границ. К нему на концерт водили даже детей со всего Минска, тех, кто хотел научиться играть на каком-то инструменте.

После концерта Василий всегда учил детей играть на аккордеоне. Да и, практически каждый день, капитан Боровой давал уроки игры на всем, что играло и могло издавать звуки: на гитаре, на старинном, невесть как пережившем войну пианино, с непонятной надписью для меня «Hofmann и Czerny», на пустых кастрюлях, учил играть на барабанах, и так ловко все у него выходило!

Слухи о человеке с изуродованным лицом, но божественным голосом с хрипотцой, сначала расползлись по всему Минску, а потом и по всей Белоруссии. Даже беспризорники, после того, когда я подрался с одним из них, кто бросил Василию в след «страшный капитан», больше его не обзывали. Не решались.

После каждого своего концерта Василий приходил к нам домой, приносил обязательно что-то вкусное, у него было много поклонников его таланта, впрочем, как и поклонниц, и каждый норовил Василия чем-то угостить, ну а он, в свою очередь со всем этим добром приходил к нам, на обязательный вечерний чай во дворе нашего дома, где мы жили.

Всегда был в хорошем настроении, и всегда рассказывал очень смешные истории, — мы хохотали до слез. Даже папа с мамой. Но лёд между ними не таял. Они считали его врагом. Бабушка была на стороне Нади. Как-то помню его историю, которая развеселила даже папу. Байка была о Маршаке, который остался в Москве и не уехал вместе с женой и младшим сыном в эвакуацию. С ним осталась его секретарша. Уже в годах и очень ему преданная. Была она немкой по происхождению, и вот, когда по радио объявлялась воздушная тревога, то Маршак, каждый раз подходил к её двери, стучал, и говорил фразу:

— Розалия Ивановна, ваши прилетели!

Минск потихоньку восстанавливался. Бомбежек же, конечно, уже никаких не было. Но взрывы иногда доносились до нас.

Это сапёры взрывали неразорвавшиеся бомбы или мины, которые разминировали в городе и в лесах вокруг города …

По утрам они с Надей ходили гулять в близлежащую рощу. Недалеко от венгерского кладбища.³ Очень часто брали с собой и меня. Да, и Васино уродство на лице, почему-то стало совсем не заметным. Василий всегда много рассказывал, например от него я узнал, что у белорусов есть обычай, — сажать дерево при рождении ребёнка: если дерево примется и будет хорошо расти, то и ребенок будет здоров и счастлив. И в этой, нашей роще было множество таких деревьев. Чтить и уважать деревья и священные рощи — характерная черта дохристианской эпохи. Была у него с собой со всех сторон обгоревшая книжка, правда не помню, ни как называется, ни автора, и он часто читал нам из неё вслух, например о священной роще у полабских славян, которых описывал какой-то Гельмольд, ещё в 1155 году. Там росли только священные дубы. У меня и сейчас стоит в ушах его торжественный бас, которым он читал книги в слух, как будто бы пел, как батюшка в церкви:

История двух фотографий

************************************

Советская делегация во главе с полковником Генштаба РККА Герасимовым А.В. торжественно возвращает венгерской делегации во главе с генерал-лейтенантом Швейцером знамёна венгерских полков, захваченные русскими войсками во время подавления Венгерского восстания 1849 года.

Именно подавление восстания так озлобило венгров, которые в итоге "прославились" своей жестокостью, как к военнопленным, так и и мирным советским жителям, которые находились на временно оккупированных нацистами территориях во время Великой Отечественной войны.

На фото:

Станция Лавочне (ныне в Сколевском районе Львовской области), 22 марта 1941 года.

* * *

— О, здесь был и жрец, и свои празднества, и обряды жертвоприношений. И здесь имел обыкновение собираться весь народ, да с князем во главе.

Белорусы свои священные рощи называли «прошчы».

Роща, куда мы чаще всего ходили гулять, состояла из очень старых деревьев, кое-где обнесенных старой оградой, в глубине которой, возле ручья стояла разрушенная часовня. Иногда мы видели, как к ней приходили люди, лечиться, пить воду, молиться. Кто-то приносил старым дубам монетки, хлеб-соль, завернутые в полотно. Василий нам рассказал, что ленточки на священных дубах завязывают влюбленные, и покуда она сама не развяжется, то любовь в сердце людей выдержит любое испытание. Ведь нет ничего сильнее любви на земле. Даже смерть пасует перед ней. А рощи, в которых растут священные деревья, оберегаются высшими силами! Есть даже поверье, что если человек решался сбраконьерничать и срубить такой дуб, то человек тут же наказывался тяжелой болезнью, даже мог сойти с ума. Ну, а если человек потом раскаивался и сажал на том же месте новое дерево, то говорят, он выздоравливал. Деревья — это не люди, они умеют забывать обиды и продолжать жить дальше, прощая людей. Хотя сам Василий, как-то сказал, что, когда совершают предательство, это как ломают сразу две руки. Простить предателя можно, а вот обнять не получится.

Тогда, первый и последний раз я увидел у Василия в глазах слезы.

Вася с Надей тоже повязали свою ленточку.

Повязали ровно за час до беды.

Когда мы шли уже обратно, то я увидел в гуще леса полянку, на которой было много лесных ягод — земляники, она ярким красным пятном прямо звала меня к себе. Я крикнул Наде, что я убежал лакомиться ягодами и побежал сломя голову через чащу леса. Земляника оказалось сладкой. Я так увлекся, что, когда услышал щелчок под левой ногой, не сразу понял, что произошло.

Мы, дети войны. Наши игрушки — это патроны, гранаты, спрятанные от отца ножи, пистолеты, тротиловые шашки и в свои четырнадцать лет я умел собирать и разбирать многие пистолеты, винтовки и автоматы, даже разминировать несложные мины, и потому по этому сухому щелчку сразу понял, что я попал в западню. Смертельную западню.

Под моей ногой оказалась противопехотная мина. И она уже встала на боевой взвод. Я замер и стал звать на помощь, что ещё мог сделать четырнадцатилетний пацан? Первой прибежала Надя, следом за ней Василий. По моей застывшей позе и неестественному положению руг и ног он всё понял. Решение принял молниеносно. Обежав вокруг поляны, он нашел несколько поваленных деревьев, которые начал сносить и складывать возле меня. Когда своеобразная баррикада была готова, он сказал Наде, что он с разбегу прыгнет на меня и постарается сбить с ног так, чтобы мы с ним оказались с той стороны баррикады, а Надя должна в этот же момент, из-за бревен, тянуть меня изо всех сил за руки. Но не высовываться, чтобы не подставить себя осколкам. Нога у меня уже затекла, и я понимал, что бессилен сделать прыжок самостоятельно. Страха смерти не было.

Василий вел себя уверенно и даже успел рассказать нам анекдот.

Когда всё было готово, Василий спросил у нас, готовы ли мы, и после утвердительного ответа начал отходить для разбега.

Я протянул руки сестре. Надя схватила меня. Я чувствовал дрожь её рук и пульс, который был в унисон с моим. Василий крикнул, что-то типа «не ссать — прорвемся», и начал свой разбег.

Сильнейший удар, мой непроизвольный крик, причитание сестры и взрыв прозвучали за моей спиной одновременно …

Когда я пришел в себя и выбрался из-под завала баррикады, через пыль, дым и опускавшиеся под силой тяжести взрывной волной и осколками, сорванные с деревьев листья, я увидел Василия, который лежал в луже собственной крови.

Рядом с ним уже сидела Надя и выла по волчьи обхватив себя за голову. Одной ноги у Васи не было по колено. Второй, по ступню.

Я был оглушён, но мысли работали ясно. Я закричал, что есть мочи, чем привел сестру в себя и мы вдвоем подняли, почему-то не очень тяжелого Василия на руки, и понесли его в сторону города … сколько прошло времени, я не знаю, сознание было, как в тумане.

Звон в ушах, боль в спине, как от тысячи иголок, тошнота и дрожащие ноги…

… на встречу нам ехала штабная машина, видимо услышали взрыв…

… дальше всё было как во сне … о том, что у меня три осколка в спине и два в голени я узнал уже на следующий день …

Василия пытались спасти лучшие хирурги Минска. Они из него вытащили уже больше сорока осколков… и продолжали борьбу за его жизнь.

На следующий день отца экстренно вызвали в Москву. Мы все полетели с ним. Уже садясь в военный самолёт нам сообщили, что Васю ещё пытаются спасти, но пришлось ему ампутировать обе ноги. Одну по пах… на этом связь оборвалась.

Это было в конце лета 1945 года. В Московском госпитале мы с Надей пролежали месяц. Она с контузией, я с осколочными ранениями. Ещё в госпитале папа сообщил нам, что Василий умер. Не выдержало сердце.

Бабушка говорила, что, наверное, так даже лучше, чем если бы он выжил, мало того, что с изуродованным лицом, и без пальца, так ещё и без ног. Беда.

Сестра моя, Наденька, перестала разговаривать. Совсем. Онемела. Врачи не могли понять причину, но все списали на последствия контузии. Мы учились все общаться с ней заново. Писали друг другу записки.

Она по необходимости. Мы из солидарности. Смеяться она тоже перестала. В её русой косе до пояса, появилось много седых волос.

Через год она поступила в институт. Политехнический. На особых условиях. Освоила азбуку для глухонемых. Проучилась там пять лет. Все эти годы Надежду возили по лучшим клиникам страны в попытке вернуть Наденьке речь. Но «светила» медицинских наук были бессильны. Я же через несколько лет ушёл служить во флот, где и прослужил на крейсере четыре года. Черноморский флот и Севастополь стали моим домом на это время.

Когда вернулся, то Москву было не узнать, а вот сестра не изменилась. В нашем доме по-прежнему жила тишина.

Поэтому одна надежда на заграницу!

Я знаю, что твой папа ездит по консилиумам разным в разных странах, и знаю, что ты мне поможешь!

Твой друг Александр…

* * *

Кому: Киргизская ССР, Село Сталинское

Боровому Григорию Павловичу (для Василия Григорьевича)

От кого: США, Штат Джорджия, Графство Стивенс

Токкоа. Мистеру Дж. Байерли

Уважаемый мистер Василий Боровой!

Пишу тебе немного по-русски, думаю, что письмо мое к тебе немного дойдет несмотря на то, что у наших правительств (вашего коммунистического и нашего демократического) есть спорные моменты.

Как ты видишь, я усвоил многие уроки русского языка и пишу тебе это письмо. Я Джозеф Байерли, твой друг мистер Василий. Я помню, что тебе очень-очень не нравилось такое обращение, но я это пишу специально, чтобы ты меня вспомнил.

Далее буду писать — товарищ Василий!

Как сейчас я помню нашу победу и 10 мая 1945 года, когда мы вместе получили боевое задание. Мы должны были обнаружить, потом окружить и полностью уничтожить штурмовиков эс эс, которые прикрываясь местным мирным, женским населением, хотели или пытались (не знаю, как правильно, потому пишу оба ваших слова) прорваться-продраться к нашим союзным войскам (США), потому что вы, советы эсэсовцев в плен не брали. И правильно делали!

Помнишь, как мне пришла в голову сумасшедшая идея и я, переодевшись в американскую военную форму один! (но ты был рядом и совсем не понимал по-американски, потому не пошел, чтобы «не запалить всю малину», я запомнил выражение, но так и не понял, что это значит и какое отношение к гитлеровцам имеет эта вкусная ягода) пошел на переговоры к тысяче вооруженных до зубов солдат эс эс.

Я помню, как я их долго-долго убеждал сдаться, сложить совсем оружие своё и выходить повзводно, с поднятыми, совсем вверх, своими руками, как они (глупые немцы) думали к американским войскам … а не тут то всё и было, так у вас говорят?

Надеюсь, что в итоге они все были уничтожены вашим СМЕРШем.

Меня ранили тогда, и я попал в госпиталь с пулевыми ранениями груди, кто-то из немцев эс эс, выстрелил мне в спину.

Меня лечили-лечили и вылечили. Госпиталь в Ладсберге. Ты, товарищ Василий его ещё помнишь? Как мы там случайно встретились, оказалось, что тебя тоже ранило и в тот же день. Мы теперь раненые побратимы. Я правильно написал?

Помнишь, как мне за мое безумство (вы называете безрассудные действия — подвигом, я помню) вручили ещё одну государственную награду Советского Союза — орден Красного Знамени! До этого у меня уже была одна, и тоже за безрассудные действия. В Армии США всё, наоборот. Тут дают награды за рассудительные действия, а за безрассудные наказывают. Разные у нас страны, однако.

Так вот, я пишу письмо тебе домой в Киргизию, знаю, что они перешлют тебе мое письмо, и хочу рассказать, что я помню, как ты поёшь и никогда не забуду. Я всем своим солдатам и друзьям пытаюсь объяснить, что такое великолепный голос русского солдата! Когда мы расстались, тебя перевели в ожоговый госпиталь в Белоруссию, я познакомился с вашим великолепным военачальником, маршалом, героем войны — Георгием Жуковым.

Оказывается, ему, Жукову, докладывали об американском десантнике, который любит совершать безрассудные поступки и получать за это русские ордена, и маршал захотел лично со мной познакомиться. Мы пили коньяк и потом чай. Мне было приятно. Даже слишком. Но думаю, сержант, пей с маршалом то, что наливают и улыбайся, всё равно дома никто не поверит.

Маршал задал мне вопрос:

— Есть ли у тебя просьбы, сержант?

— Я хотел бы вернуться домой в Америку. Война окончена. Победа. Задания моей страны все выполнены. Пора возвращаться на Родину, товарищ маршал! — сказал я.

По приказу маршала мне дали официальное письмо за подписью Жукова, которое я предъявлял при проверке документов по пути в Москву.

И вот я попал в вашу столицу. Москва. Посольство США.

И вот, после многочисленных проверок — родная Америка!

Оказалось, что дома меня сочли погибшим ещё десятого июня 1944 года. (В тот день нас забросили в тыл к немцам на самолёте) Постарался Военный департамент США.

После тщательной проверки мне вручили американскую военную награду и предложили мне продолжать служить в Армии США, где я сейчас работаю инструктором рукопашного боя.

Пиши пожалуйста мой адрес на английском языке, потому что кроме меня в Джорджии по-русски никто не читает!

Твой друг, раненый побратим Джозеф Байерли.

12 декабря 1945 года.

* * *

От кого: Белорусская ССР

Город Минск ул. Зыбицкая дом №**

Борового Василия

Кому: США, Штат Джорджия, Графство Стивенс

Токкоа. Мистеру Дж. Байерли

Здравствуй дорогой мой друг Джозеф!

После многочисленных проверок мне вручили твое письмо и разрешили с тобой переписываться.

Сейчас у нас с этим делом строго, но с учетом того, что ты герой нашей армии, по-вашему, человек, который любит совершать безрассудные поступки, нам разрешили вести переписку!

О чем я тебя и уведомляю этим своим письмом!

Я сейчас проживаю в Минске. Так получилось, что после тех Берлинских событий, в которых мы с тобой вместе принимали безрассудное участие, (я пишу такие глупости и мне становится смешно и я улыбаюсь), со своими ожогами я долго лечился в Минске и я влюбился в самую лучшую девушку на этой планете. Я был счастлив, я пел, как никогда в жизни, пел только ей и для неё!

И я хотел отдать жизнь ради неё … так и случилось!

Мой друг Джозеф! Я выручил её родного брата, но у меня теперь на две ноги меньше, чем у всех. И Надя, так её зовут, думает, что я погиб. И я счастлив от этой мысли, что она выйдет замуж не за безногого калеку. Я преподаю музыку детям в музыкальной школе номер один в городе Минске. Живу хорошо. У меня свой небольшой домик с садом, где растёт та самая малина!

Приезжай ко мне в гости, мой безрассудный друг (опять улыбаюсь).

Твой боевой товарищ Василий Боровой.

1 июля 1950 года.

П.С. Тех эсэсовцев расстреляли. Всех.

Как начиналась война…

О всех историях про войну, можно сказать так:

Красивые не верны, а верные не красивы…

О войне можно рассказывать по-разному.

Можно с помощью языка цифр, названий полков, дивизий, блистать знаниями о количестве войск, самолётов, патронов и партизан … А можно рассказать человеческим языком, который был придуман не для профессиональных военных и историков, которые не читают романы, в принципе. Я говорю о языке писем.

В первом случае рассказ будет понятен самому военному историку, который самоутверждаясь будет увлеченно грузить цифрами дат, точным количеством войск и их потерь, и такой язык будет понятен такому же историку, который всё это и без него понимает и знает. Но такой рассказ вгонит в скуку и грусть обычного человека, такого, как мы с вами.

Я постараюсь рассказать о начале войны не как историк, а как человек, которому в руки попали обычные дневники и письма, иногда обычных солдат, детей, подростков, военнопленных, санитаров, лётчиков, танкистов …, а иногда и необычных. Очень необычных. Насколько это всё будет интересно, решать вам.

Но, забегая наперед, скажу, что вам будет всё абсолютно понятно.

А это уже результат!

Итак.

Прежде, чем мы начнем самую сложную тему в современной истории — начало и процесс военных действий, в какие были вовлечены наши с вами двадцатилетние «дедушки» 22 июня 1941 года, я хочу показать вам карту, на которой надо обратить внимание только на количество кружочков.

Каждый кружочек — дивизия.⁴

Кому интересно, что такое дивизия, гляньте на ссылку.

И вот мы видим количество наших войск и количество немецких войск на ключевую дату — неделя до начала войны. Думаю, что не надо быть историком, чтобы понять — война была неминуема. Представьте себе на минутку, что у вас под дверью находится иностранная армия — человек с триста. Все вооружены до зубов.

Совсем недавно они уже отняли такую же территорию, как ваша. Вот интересно, насколько лично вы будете себя спокойно чувствовать в этом случае, даже если вы подпишите с их начальником бумажку, в которой будет написано, что вы «друзья». Но эти «друзья», после подписания этой самой бумажки, будут стучать вам по ночам в двери, пытаться пролезть в форточку и увеличат за неделю группировку свою в десять или двадцать раз?

Почему-то мне кажется, что спокойно спать вы в своем доме не будете. А начнете, как-то готовится к тому, что все-таки эти солдаты, рано или поздно взломают вам дверь …

После многочисленных подтверждений, что война неминуема и начнется именно 22 июня, Ставка таки создала документ, который приводил в полную боевую готовность наши войска. Беда в том, что не до всех она дошла в тот вечер, перед вторжением. Но хочу заметить, что ничего кардинального бы это не поменяло, потому как гляньте на эту карту ещё раз и вы поймете — о чем я пишу.

Идем дальше.

У фашистов был разработан некий план вторжения⁵, в котором были свои сильные и слабые стороны, но безусловно он был разработан с учетом проблем нашей армии, которые мы научились преодолевать только в конце 1942 года. Вот ровно столько (полтора года) нам не хватило, чтобы быть готовыми к неожиданностям, которые готовили перед нашей дверью германские солдаты, повинуясь приказу Гитлера.

В связи с тем, что первое письмо и дневник, о котором речь пойдет ниже, принадлежит танкисту — рассказ будет о самом крупном сражении техники за всю историю Второй мировой, и это будет не Курская дуга. До неё ещё целых два года с копейками — это сражение было под Дубно (Западная Украина). Там мы проиграли — поэтому вы о нём и не слышали (хвастаться нашей пропаганде нечем). Проиграли с большими потерями, как в технике (танках, самоходках, самолётах), так и в живой силе, которая, практически, вся попала в плен. Просто для сравнения приведу несколько цифр.

В этой битве, которая началась сразу, как гитлеровцы развязали войну, с двух сторон участвовало 4500 танков и самоходок!⁶ Причем со стороны фашистов участвовало всего 800 машин.

Их проблемы — им нужна была асфальтированная дорога,⁷ потому, как целью прорыва по трем основным направлениям (о чудеса — по каждому направлению была одна единственная хорошая дорога на нашей территории!) «Север», «Центр», «Юг», было молниеносное наступление с захватом крупных городов, мостов, железнодорожных узлов, и только вторичной целью было окружение наших войск.

Наши же войска, когда началась война, думали, что главная цель окружение, и потому вели себя соответственно — жгли драгоценное топливо, постоянно меняя место дислокации (нахождения).

Радиосвязь у фашистов была установлена на всей подвижной технике, и они ей пользовались, как в режиме боя, так и при перемещении.

На наших танках, только на каждом четвертом, коим являлся командирский танк,⁸ это в лучшем случае, в обычном варианте одна радиостанция на батальон. Поэтому в режиме круговерти боя, наши танкисты воевали с открытыми люками, и получили от фашистов прозвище — маус (мышь), потому как с открытыми люками были на них, на мышей, похожи.⁹

Дубно — это населенный пункт со всех сторон, окруженный болотами, через который и проходила одна из основных дорог, по которой шло стратегическое наступление немцев. Соответственно у фашистов, техника которых нуждалась в асфальте, была цель — захват этого ключевого города, через которых проходила одна из трех очень важных для них магистралей.

Карта 1944 года

Наши командиры, после начала вторжения (войны), до этого тоже додумались и послали в Дубно стрелковую дивизию. Вот тут проясню — послали пешком. А дивизия располагалась за много часов пути от Дубно. Техники у нас для перевоза пехотинцев повсеместно не было.

Итог понятен — не успели. Пытались штурмовать уже занятый немцами город. А вся остальная масса танков не имела единого управления после того, как они вступили в бой, тем более очень хорошо у немцев работал радиоперехват, и ко многим «сюрпризам» они были уже готовы. Помимо отсутствия связи между частями в бою (связные с пакетами были, но ситуацию они усугубляли — слишком запаздывала информация. Пока посыльный приходил — ситуация на поле боя давно уже была другой). Далее — самое важное. Приказ об отступлении мог дать любой командир, потому сплошь и рядом были отступления без приказа командующего армией или фронтом, а это означало, что вы, удерживая полосу фронта в десяток километров, думая, что соседи так же сражаются, вдруг видели в своем тылу фашистов. А это оказывается, что ваш сосед отступил и оголил фланг, куда немцы и зашли. Итог — окружение и, как следствие — «котёл», в котором варились, погибали и попадали в плен, иногда целые Армии.¹⁰ И только в 1942 году, летом, был издан приказ № 227, карающий за отступление любого подразделения Армии без приказа, чуть ли не командующего Армией.¹¹ Были, конечно и маленькие победы, но это было скорее исключение, чем правило.¹²

Умудрились сотворить танковую пробку во Львове. Там все улицы созданы средневековыми архитекторами так, чтобы наступающий враг (не знающий особенности города) не смог дойти до центра. А наши танкисты в неимоверном количестве решили сократить путь на фронт. Они, конечно, не враги, но особенностей города они не знали. Танкисты не пошли через поля вокруг города, а пошли через город — напрямую. Итог — город встал в танковых пробках.

Пока разобрались — фашист продвинулся в глубь на сотни километров не встречая сопротивления.

Далее. Поломки. В некоторых случаях несовершенная техника выходила из строя прямо во время марша. Процент ужасающий. В целом — половина не дошла до поля боя и осталась стоять по полям и лесам, служа фрицам «натюрмортом» для фотографий, которые они посылали к себе домой.

Та техника, что дошла — вступала в бой. Командиры руководили в целом правильно, но … танки без пехоты, без авиаподдержки, без артиллерии¹³ — неэффективны. Пехота без грузовиков безнадежно отстала. Самолёты летали, но без радиосвязи сообщить о перемещении войск было, толком, некому.

А потом у всех закончилось топливо. А в окружение доставить топливо не было никакой возможности. Трофейное топливо не подходило. У нас был дизель — у них бензин.

На этом было всё. 29 июня 1941 года бои были закончены.

Началась вторая фаза — героический выход из окружения.

Повезло не всем. Большая часть попала в плен.

Количество техники сократилось на 90 %!

Это был разгром.¹⁴ Вот так для нашей страны началась война…

************************************

По ту сторону брони…

Танк, который первым идет в колонне, считай смертник

Закончил училище и как командир танка направлен на военную службу в Белоруссию.

22 июня 1941 года началось как у всех на западных заставах.

Около 4.00 шквальный огонь по территории заставы. Мы же стояли в леске, что рядом (отдельная рота НКВД в Л-ом погранотряде), при роте были прикомандированы три танка Т-34-76 для обучения личного состава основам борьбы с танками противника. Когда немецко-фашистские оккупанты пошли на штурм заставы, мы замаскировали танки и ждали приказа от командира погранотряда. Связной, заряжающий одного из танков, которого я послал в штаб отряда, не вернулся. В связи с тем, что только в одном из трёх танков есть боекомплект (два других, предназначенных для обучения л/с, были пустые) наш отряд не мог оказать полноценное сопротивление, потому было принято решение мной ждать до 23.00.

Боекомплект мы разделили на три танка поровну. Не дождавшись ответа из штаба, я принял решение — внезапным манёвром на трёх танках прорваться в расположение погранотряда.

23 июня 1941 года в 2.00 мы завели танки и распугав своим видом пехоту противника ворвались к своим. Без потерь. Там мы выяснили, что боезапас на исходе и долго продержаться не получится. Два дня, 23 и 24 июня мы сдерживали противника на подступах к рубежам заставы. 25 июня 1941 года нами было принято решение прорываться из окружения на трёх наших танках, и уходить в сторону Б. Прорвав первое кольцо окружения, мы упёрлись в подразделение немцев, которые имели на вооружении зенитные установки. С учётом того, что боезапас с одного танка мы распределили на три, снаряды приходилось экономить и бить только наверняка. Мы потеряли два танка в первые два часа боя. Первый танк был обстрелян, заклинило башню, но мы прорвались…

Вскоре закончилось горючее. Танк пришлось притопить в реке, но к своим мы прорвались.

Меня определили в танковую бригаду. Мы получили новые танки, погрузились на поезд. Направление — Киев. Первый бой в новой части. Мне и моему экипажу не повезло, и там я первый раз сгорел. Попал в танк снаряд — всех в танке убило, чудом из всего экипажа остался живым я один.

Помню, по броне удар такой силы, что как голова внутри взорвалась и кожа от мяса отделилась. Танк мой встал и загорелся. Мой экипаж остался убитый внутри, а я смог выскочить. С танка своего спрыгнул по ветру, как учили, чтоб в дыму спрятаться. Пистолет уже был в руках. И вот я нос к носу сталкиваюсь со здоровым рыжим немцем. Автомат у него на шее висит, видать в горячке боя забыл про него, когда меня увидел, ну и руки ко мне тянет. Видимо хотел меня придушить голыми руками — уж очень он здоровый был. Выстрелил я ему в грудь из ТТ и побежал… Моё счастье, что перед этим самым боем командир роты дал мне пистолет какого-то убитого политрука, и хорошо ещё, что я его зарядил перед боем. С тех пор всегда всё стрелковое оружие с патроном в патроннике держу, к выстрелу, так сказать, готовым.

Немец тот, какое-то время перед глазами стоял. Первый мой фашист, убитый собственными руками, а не из орудия танкового, где-то там, по ту сторону брони…

Утром уже выяснилось, что в экипаже командира соседней роты ранили командира орудия, и меня определили к нему. С ним сражались на Украине. Потом его убило. Третьего, вообще, не помню. Четвертым был осетин. В итоге так я сменил семь танков. Последним командиром танка у меня был Володя. Хороший был мужик. Он одиннадцать танков немецких сжёг, а потом убило его…

Второй раз я горел в танке, когда нарвались на «тигра». Я по нему луплю, а от него только искры летят и хоть бы хны ему, а вот, когда он начал по нас лупить, то тут стало всё плохо. Первый бронебойный от него попал в нижнюю часть. Сразу убило нашего радиста и заряжающего. Танк загорелся и всё стало в дыму — дышать было нечем. Опыт уже был, потому знал, что делать — рванул люк, выпрыгнул, перекувыркнулся и в кустарник. Там залёг, осмотрелся, увидел, где опасность и побежал в другую сторону.

Танк костром горит, а потом рванул, да так, что башня отлетела на пятьдесят шагов, а катки — на двести. Почему так сильно? Да просто всё, ведь в танке только одних снарядов под полторы сотни.

Я обычно шёл вторым, с командиром взвода. А кого первым пускают — это, считай, смертник — ему первому болванка достаётся. Атака началась — ляп — первый наш горит. Ляп — второй готов. С пятого боя мне уже стало безразлично, жив останусь, жив не останусь — стало всё равно. После боя вернулись, смотришь — тот земляк погиб, этот сосед погиб, тёзка сгорел… люди гибли безбожно. Война. Хоронить не успевали. И с пополнением знакомиться тоже не успевали. Только запомнил, как его зовут, а уже хоронишь, то, что от него осталось. Очень часто — угольки … или шлемофон с кусочками волос там, или мяса человеческого.

И механиком-водителем в бой ходил, до чего же нелёгкое это занятие, не позавидуешь им. Рычагами шурудить туда-сюда, а на рычаге усилие — тридцать два железных килограмма. После того боя я просто слег — сил не было ложку с кашей ко рту поднести, хоть и есть хотелось. Потом командир вернул меня опять на командира орудия.

Свой первый осколок я получил во Львове. Там получилось, что принесло нас к ратуше на площади, а к ней сходились восемь улиц со всего города. На одной из этих улиц стояла в засаде «пантера» — фашисты ждали нас и нашу атаку, но автоматчики наши предупредили нас. Мы развернулись и зашли с другой улицы, чуть левее. Я выглянул и увидел, что она стоит к нам боком и до неё метров триста… Мы только выскочили, я сразу ей под башню — хлоп и готова «пантера» с первого же выстрела!

Командир разошелся, решил идти вперёд без разведки, тем более что автоматчики сказали, там ещё один танк стоит, на улице, что правее. Подумал, что и этого также возьмём.

Я его отговаривать, говорю ему, да уже понял фашист, что мы тут их танки лупим, и может другую засаду нам устроить, а в лоб мы его не возьмём! А он молодой к нам пришёл, ничего слушать не хочет — вперёд, и всё тут. Ну, мы выскочили и прямо на него, и он как влепил нам в лоб, и весь наш экипаж уложил, включая меня. Как я и говорил — ушёл сволочь на другую сторону и ждал в засаде. Мы все в танке валялись без сознания, и ещё хорошо, что он не полыхнул.

Очнулся я уже на операционном столе — весь перебинтованный. Операция окончена. Потом мне медсёстры рассказывали, что в тот день к ним приехал опытный хирург с большой проверкой, а тут меня привезли одним из первых. Он у них спросил:

— Что за танкист лежит и какое ранение?

— Черепно-мозговое, проникающее ранение!

— Так, на стол его, быстро! Будет у меня через две недели опять бить фашиста!

Сказали сестрички, что повезло мне с доктором! Выдолбил он мне отверстие здоровое в черепе, но достал всё, чего в голове быть не должно и зашил, как было. Не соврал хирург московский — через две недели у меня зажило всё, и я опять пошёл на фронт, где и попал в плен, на это раз не повезло. Но зато нашей группе пригодился, когда из плена побежали и в прорыв на танке рванули…

Нашел я свой первый тридцать четвертый, что притопил при прорыве, подняли его, оттащили на ремонт. И вот, наконец, Берлин…

П.С. Т-34 были превосходными танками на начало войны, но без снабжения и прикрытия с воздуха они могли только сражаться с атакующими и погибать. Что они и делали. Не настолько он был превосходен….

Во-первых крайне неудобен для экипажа, второе — неудачная концепция командир-наводчик орудия… в третьих — не такой он уж и неуязвимый был — 5 сантиметров брони всего, и танковые орудия его пробивали уверенно подкалиберными снарядами с примерно 500 метров в любую проекцию, туда же довольно хрупкая броня — при попадании снаряда в танк, даже если не было пробития зачастую образовывались сколы внутри танка, с образованием мелких осколков что приводило к поражению экипажа…

Можно ещё очень много недостатков перечислять…

Как-то отсутствие связи и расположение баков с горючим в боевом отделении, за что я бы лично конструктора под суд отдал бы…

Один день войны. Борис Кошечкин

…В самом Тернополе я два немецких танка сжёг, а потом по мне как дали, я еле выскочил из танка, ведь в танке, даже если снаряд противника броню лизнёт, сделает рикошет, то в башне все эти гаечки отлетают и окалина в лицо. А гайкой и череп пробить может. Ну, а если загорелся, открывай люк, быстрей выскакивай. Танк горит.

Как-то накануне Курского сражения в часть прибыли канадские танки «Валентайн» лёгкого пошива с 50-миллиметровой пушкой. Очень уж эта машина была похожа на немецкий танк Т-3. Мне 22 года, я командира взвода, потому дерзким был — нарисовал на своём танке гитлеровские кресты, надел на себя немецкий комбинезон и вместе с экипажем среди белого дня направился в тыл к немцам.

Языком немецким я владел неплохо — всё же вырос среди немцев Поволжья. У нас учительница была настоящая немка. И на немца смахивал. Пересёкли мы линию фронта, зашли в тыл к фашистам. Видим стоят пушки с расчётами. Я две пушки придавил, вроде, как нечаянно.

Мне немец орёт:

"Куда ты прёшься?!" — Я ему — "Шпрехен зи битте нихт зо шнель".

Мол, разговаривай не так быстро. Я подъехал к немецкой большой штабной машине. Механику Терентьеву говорю:

"Паша, сейчас прицепим эту машину".

Миша Митягин залазит в эту машину, ищет пистолет или что-нибудь пожрать. Я сижу на башне, пушку вот так ногами обнял, бутерброд уплетаю. Машину подцепили и поехали. Немцы встрепенулись, только когда танк с прицепленной к нему тяжёлой штабной машиной двигался в сторону линии фронта. Они открыли огонь из 88-миллиметровой пушки. Снаряд насквозь пробил башню танка. Механик-водитель Павел Терентьев получил лёгкое осколочное ранение в плечо, а Кошечкина сильно оглушило, из носа и ушей пошла кровь. Но тем не менее они смогли вернуться в расположение части на повреждённом танке и притащить немецкую штабную машину.

От автора

За доставленные важные документы и бумаги противника столь необычным способом Борис Кошечкин был награждён орденом Красной Звезды.

Так продолжалась война

Нет добрых или злых немцев,

есть умные и глупые.

Умные не хотят воевать с нами,

потому что знают, чем всё закончится,

а глупые хотят, потому как даже

не догадываются…

Когда у меня спрашивают, так что же произошло в сорок первом?

Как так? Отступление, потери, плен, Ленинград в блокаде, мы аж к Волге отошли, почему так всё случилось?

Отвечаю.

Как пуля заходит в бронежилет? Что её останавливает? Героизм жилета или его конструкция? Правильно — конструктивная особенность. Бронежилет состоит из слоёв. И вот, когда немцы собрали всю свою силу в единую пулю, наши командиры создали оборону слоями. Правильно или неправильно уже не нам судить, мы только можем попытаться понять.

Соотношение сил было не в нашу пользу. На каждого нашего солдата — приходилось полтора немца. То есть, на одну нашу дивизию приходится три-четыре немецких. С учетом их лучшей подготовки и полной отмобилизованности шансов устоять просто не было. Несмотря на любой героизм.

Но у нас было больше возможностей по будущей мобилизации — призыва в армию, после начала войны, а на это время надо, но и слои будет легче создавать, а именно они и были нужны.

Если бы мы сосредоточили все силы на границе и первыми¹⁵ не ударили, то была бы исполнена мечта Гитлера — три месяца войны, и он стоит на линии Архангельск-Сталинград-Астрахань, а вся Красная Армия в плену.

И вот они решились на удар, так как знали, что воевать мы разучились (на примере Советско-Финской войны).

Но всё пошло не по плану Гитлера.

Каждая река, каждый город, каждый русский солдат встречал их ожесточенным сопротивлением — ни один завоёванный квадратный километр не давался немцам даром. И уже к осени от превосходства в живой силе и технике у немцев не осталось и следа.

Немцы успешно продвигались по 60 километров в день? Возможно, если только не вспоминать поход Наполеона тем же маршрутом, но его солдаты шли пешком (с тех же рубежей), и вышли на несколько недель к Москве позже, чем гитлеровцы на своих танках и самолётах, но так в неё и не заехали. При этом потеряв половину Группы Центр и не выполнив ни одной из поставленных Гитлером задач в русской кампании.

Из всех довоенных преимуществ было потеряно главное — кратное преимущество действующих сил на фронте.

Оставалось ещё преимущество в производстве, мобилизационном людском резерве¹⁶ и логистике, которыми экстренно накачивали сдувшийся фронт в 1942 году. Сначала перед броском на Кавказ и к Волге, потом, в 1943 году, перед Курским сражением.

Благодаря постоянному наращиванию производства внутренний выпуск СССР по всем основным вооружениям и технике обогнал совокупный европейский (он же гитлеровский) к концу 1942 года (а к концу 1943 и ленд-лиз, наконец, стал давать ощутимый, а не виртуальный эффект).

Без топлива, боеприпасов, продуктов и новых солдат, армия воевать не может. А чтобы доставить топливо из Европы к Сталинграду, например, надо преодолеть тысячи километров пути, на которых был взорван партизанами каждый десятый эшелон в 1942 году, и каждый пятый — в 1943 году.

Мы имели сухопутные границы с потенциальными агрессорами и на Дальнем Востоке (Япония), и на юге (Турция), потому создавая эффект бронежилета — наши командиры сначала снизили эффект удара по нашей стране до нулевого (миллиметр за миллиметром спереди расплющивали и останавливали их гигантскую пулю), а потом ударили в ответ.

Цифры (можно не читать)

На 15 июня 1941 г. вермахт насчитывал 7 329 тыс. человек: 3 960 тыс. — в действующей армии, 1 240 тыс. — в армии резерва, 1 545 тыс. — в ВВС, 160 тыс. — в войсках СС, 404 тыс. — в ВМФ, около 20 тыс. — в инонациональных формированиях. Кроме того, до 900 тыс. человек приходилось на вольнонаемный состав вермахта и различные военизированные формирования. Вермахт располагал 208 дивизиями, 1 боевой группой, 3 моторизованными и танковыми бригадами и 2 пехотными полками. Эти войска имели 88 251 орудие и миномет, 6 292 танка и штурмовых орудия и, 6 852 самолёта. Пользуясь отсутствием сухопутного фронта в Европе, Германия смогла развернуть наиболее боеспособную часть своих вооруженных сил на границе с СССР. Всего для нападения на Советский Союз германское командование выделило 4 050 тыс. человек (3 300 тыс. в сухопутных войсках и войсках СС, 650 тыс. — в ВВС и около 100 тыс. — в ВМФ). Восточная армия насчитывала 155 расчетных дивизий, 43 812 орудий и минометов, 4215 танков и штурмовых орудий и 3 909 самолётов. Из этих сил на 22 июня 1941 г. на Восточном фронте было развернуто 128 расчетных дивизий, и германская группировка насчитывала 3562 тыс. человек, 37 099 орудий и минометов, 3 865 танков и штурмовых орудий и 3 909 самолётов. Вместе с Германией к войне с СССР готовились её союзники: Финляндия, Словакия, Венгрия, Румыния и Италия, которые выделили для ведения войны следующие силы:

Финляндия 340.600, Словакия 42.500, Венгрия 44.500, Румыния 358.100, Италия 61.900. Итого 847 600.

По СССР:

К началу войны советские вооруженные силы насчитывали 5 774 211 человек: 4605 321 — в сухопутных войсках, 475 656 — в ВВС, 353 752 — в ВМФ, 167 582 — в пограничных и 171 900 — во внутренних войсках НКВД.

Группировка советских войск на Западе насчитывала 3 088 160 человек (2 718 674 — в Красной Армии, 215 878 — в ВМФ и 153 608 — в войсках НКВД), 57 041 орудие и миномет, 13 924 танка (из них 11 135 исправных) и 8 974 самолёта (из них 7 593 исправных). Кроме того, авиация Северного, Балтийского, Черноморского флотов и Пинской военной флотилии имела 1 769 самолётов (из них 1 506 исправных). К сожалению, техническое оснащение войск НКВД до сих пор неизвестно. Кроме того, с мая 1941 г. началось сосредоточение 77 дивизий второго стратегического эшелона из внутренних военных округов и с Дальнего Востока. К 22 июня в западные округа прибыло 16 дивизий (10 стрелковых, 4 танковые и 2 моторизованные), в которых насчитывалось 201 691 человек, 2 746 орудий и 1 763 танка.

Зиновий Колобанов

Колобанов считается единственным советским танкистом, чей танк за один бой 19 августа 1941 года уничтожил 22 немецких танка. В немецких документах данный подвиг не упоминается, что в принципе понятно. Но по упоминанию количества безвозвратных потерь в эти дни войны, и по переформированию нескольких танковых батальонов, в принципе, вероятнее всего, что действительно, рота под командованием Колобанова, записала на свой счёт 43 подбитых немецких танка не с потолка. Есть просто нюанс. Подбитый не есть уничтоженный. Большую часть танков немцы восстановили. Также, как и мы, немцы подбитые танки не выбрасывали.

Колобанов, по результатам этого боя, был представлен к Герою Советского Союза, но звание ему не дали.

Колобанов командовал ротой тяжёлых танков КВ-1. У немцев на начало войны тяжёлых танков не было вообще, и уничтоженная колонна состояла из лёгких чешских танков LT vz.35, которые были и слабо бронированы и имели 37-миллиметровое орудие, которая броне КВ-1 сделать ничего не могла, но могла повредить ходовую, вполне себе успешно.

Но вы себе только представьте, какую силу воли должен был иметь экипаж, ведь после того для на танке Колобанова насчитали, по разным данным, от 120 до 140 попаданий снарядов.

Наши отступили после того, как к немцам подошло подкрепление (немецкие средние танки PzKpfw IV, у которых и броня была потолще и пушка 75 мм,) а у наших подошел к концу боезапас.

Те танки, что вошли в копилку Колобанова были лёгкие, но этими лёгкими танками Германия захватила всю Европу. И воевать они на них умели. А тех, кто сомневается в этой, относительно легкой победе русского оружия над европейским, надо посадить в КВ-1 и бахнуть по танку 150 раз из 37-миллиметровой пушки, а потом ещё двадцать раз добавить из 75-миллиметровой…

Этим боем история Колобанова и заканчивается, через несколько недель он получает тяжёлое ранение в голову, лечится всю войну, и в строй возвращается после её окончания.

История двух фотографий

Летом 1941 года к белорусскому городку Кричеву прорывалась 4-я танковая дивизия — одна из дивизий 2-й танковой группы Хайнца Гудериана (на фото слева), на тот момент самого талантливого немецкого генерала-танкиста. Красная Армия отступала, не отступал только наводчик Коля Сиротинин — девятнадцатилетний мальчишка, невысокий, тихий, кареглазый.

Боевая задача — прикрыть отход наших войск. Командир сообщил, что приказать не может, потому выполнять её пойдут только добровольцы.

Николай вызвался добровольцем. Вторым остался сам командир.

На двоих пушка-сорокапятка и 70 снарядов.

Утром 17 июля 1941 года на шоссе показалась колонна немецких танков. С позиции на холме прямо на колхозном поле они были, как на ладони, ему хорошо видны были шоссе и мост через речушку Добрость, сама же пушка была не видна — тонула в высокой ржи. Когда головной танк вышел на мост, Коля первым же выстрелом подбил его — сбил с него гусеницу (как учили). Вторым снарядом поджег бронетранспортер, который шёл последним в колонне. Попробую восстановить события того дня по обрывкам документов и рассказам местных жителей.

Почему Коля остался в поле один? У него была задача — подбить головную и замыкающие машины противника, чем создастся затор на мосту. Командир подразделения (лейтенант) корректировал огонь в укрытии возле моста, а потом вызвал огонь нашей дальнобойной артиллерии по обездвиженным немецким танкам. Из донесений становится понятно, что лейтенанта сначала ранили, а уже потом он отошёл в сторону наших позиций.

Николай, после выполнения боевой задачи тоже должен был отойти к своим, но у него ещё было с полсотни снарядов, потому он продолжил свой бой.

Два немецких танка прицепили тросы и попытались стащить головной танк с моста, но тут заговорила пушка Николая и счёт подбитым танкам увеличился до трёх.

Следующий танк был подбит после того, как попытался преодолеть речку Добрость не по мосту и увяз в камышах на берегу.

Каждый выстрел Николая Сиротинина попадал в цель. Беспорядочная стрельба по ржаному поля не приносила русскому артиллеристу никакого вреда. Танки Гудериана уперлись в Колю Сиротинина, как в непреступную крепость. Через час боя уже были выведены из строя одиннадцать немецких танков и шесть бронетранспортеров!

На втором часу у Николая стали заканчиваться снаряды. Немцы пошли через речку вплавь с разных сторон и окружили место, где окопалась русская батарея. Предлагали сдаться, но Коля ответил стрельбой по ним из винтовки. Его закидали гранатами. Пушка умолкла.

Отрывок из дневника обер-лейтенанта 4-й танковой дивизии Хенфельд:

«17 июля 1941 года. Сокольничи, близ Кричева. Вечером хоронили неизвестного русского солдата. Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости… Оберст (полковник) перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, то завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Все-таки он русский, нужно ли такое преклонение?»

Воспоминания местного жителя (учительницы немецкого языка сельской школы) Вержбицкой:

— Во второй половине дня немцы собрались у места, где стояла пушка. Туда же заставили прийти и нас, местных жителей. Мне, как знающей немецкий язык, главный немец с орденами приказал переводить. Он сказал, что так должен солдат защищать свою родину — фатерлянд. Потом из кармана гимнастерки нашего убитого солдата достали медальон с запиской, кто да откуда. Главный немец сказал мне:

«Возьми и напиши родным. Пусть мать знает, каким героем был ее сын и как он погиб».

Я побоялась это сделать… Тогда стоявший в могиле и накрывавший советской плащ-палаткой тело Сиротинина немецкий молодой офицер вырвал у меня бумажку и медальон и что-то грубо сказал.

Гитлеровцы еще долго после похорон стояли у пушки и могилы посреди колхозного поля, не без восхищения подсчитывая выстрелы и попадания…

* * *

Сегодня в селе Сокольничи могилы, в которой немцы похоронили Колю, нет. Через три года после войны останки Коли перенесли в братскую могилу, поле распахали и засеяли, пушку сдали на металлолом. Да и героем его назвали лишь через девятнадцать лет после подвига — он посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Памятник Николаю тоже поставили, но нескладный, с фальшивой пушкой и просто где-то в стороне от того места.

11 танков и 7 бронемашин, 57 солдат и офицеров недосчитались гитлеровцы после боя на берегу реки Добрость, где стоял на смерть русский солдат Николай Сиротинин (родом из Орла, призван в армию в 1940 году. 22 июня 1941 г. при авианалете был ранен, но ранение было легкое, потому через несколько дней его направили на фронт — в район Кричева, в состав 6-й стрелковой дивизии наводчиком орудия).

Надпись на памятнике гласит:

«Здесь на рассвете 17 июля 1941 года вступил в единоборство с колонной фашистских танков и в двухчасовом бою отбил все атаки врага старший сержант-артиллерист Николай Владимирович Сиротинин отдавший свою жизнь за свободу и независимость нашей Родины».

На фото:

Расчет советской 76-мм полковой пушки образца 1927 года в минуты отдыха между боями. Бойцы слушают наводчика орудия младшего сержанта Михаила Ивановича Селина (1925 г. р), играющего на мандолине.

Расчёт орудия состоял из !7! человек:

командира орудия, наводчика, заряжающего, замкового, правильного и двух ящичных.

Дневник политрука

Облака летят белым-белые,

Помню глаз твоих грусть несмелую,

Помню ты молчишь, слёзы катятся

И сыночек наш в юбке прячется

Отрывок из песни «Летят Лебеди»

От автора

Я нашел семью того политрука-еврея-военнопленного, который смог сбежать из немецкого плена. Того, кто воевал и бедствовал вместе с Созирико Газдановым. Очень приличные люди и в данный момент живут, как ни странно, в Германии, хотя родом из-под Винницы, и у них там до сих пор есть земля и дом. Почему, напишу позже. Это немного странно, но очень интересно.

Начну эту часть романа с публикации не дневника, а скорее воспоминаний в виде писем своим внукам, очерков, зарисовок Наума (так зовут героя второй части моего произведения). Все воспоминания целиком публиковать не буду. Опубликую лишь то, что касается уже знакомых вам героев из первой книги «Другая война», их судьбы и того, что будет интересно моему читателю. А если вы впервые знакомитесь с моим творчеством, то сообщу вам, что мне, иногда, на самом деле удается выбрать наиболее интересные моменты событий из жизни того героического поколения, которое, практически уже от нас ушло, оставив после себя вот такие вот записи в своём дневнике:

Дорогие мои внуки, Даниэль, Иссахар, Ализа и Лайла!

Если вы читаете эти строки, которые я записывал, время от времени, в свой дневник, значит я уже отправился в лучший мир, а это некое письмо-завещание к вам. Но просьба будет в конце. Сначала вы должны это прочитать.

Когда-то давно на земле началась самая страшная для нашего народа война. Помню, как вы, насмотревшись фильмов про лётчиков и Штирлица, часто просили меня рассказать о том, как я воевал. Как я шутил и уходил от ответа, но один раз, когда вы меня уже в двадцатый раз спросили, мне пришлось задать вам вопрос: «Война — это убийство людей. Сможете ли вы человека зарубить, к примеру топором или лопатой? Вот просто так, ни за что, ни про что, потому что иначе он тебя своим немецким штык-ножом проткнёт? Потому что он безжалостный и лютый враг, оккупант?»

Вы примолкли и после таких моих слов вопросов больше не задавали. Я увидел, глядя в ваши глаза, что у вас состояние, как будто вы все прикоснулись к чему-то страшному и запредельному… Так оно и есть. Тогда я не решился вам рассказать обо всём этом, но сейчас понимаю, что надо, надо вам это знать и понимать. Ведь только понимание, знание своей, пусть и страшной истории, даст вам ключ к двери, которая называется жизнь…

К нам пришла война…

Я не отсиживался дома и пошёл воевать с первого дня. Пока я воевал, нашу Винницу оккупировали немцы и в числе первых убили вашу бабушку, мою жену — Рахель…

Потом убили всех…

На фронте у меня появился друг — Созирико Газданов, бравый и бесстрашный парень из Северной Осетии. Мы с ним пережили всё, что только могут пережить на фронте два товарища: гибель друзей, окружение, драка до последнего патрона, плен, концлагерь. Там я приобрёл ещё несколько верных друзей: Григория Михайловича, Валентину, Матвея, Андрея, Георгия…

Потом побег. Но когда до своих оставалось несколько шагов, Созирико и ещё нескольким нашим товарищам не повезло — они погибли, но погибли уже свободными…

Мы поклялись друг другу, что те, кто останется жив обязательно расскажут родителям погибших, как мы сражались за Родину.

И вот я приехал в Осетию…

Гнетущее чувство осталось у меня после посещения, более, чем гостеприимного дома Газдановых. Возможно, я себе думаю не те мысли, но мне показалось, на секунду, но показалось, что Асахмат (папа Созирико) представил на моем месте своего Созирико, и мне показалось, что он подумал о том, почему рок выбрал в качестве жертвы его сына, а не меня. Ведь сейчас его Созирико мог сидеть вот на этом стуле, и возможно ехать с печальной вестью ко мне домой … а не остаться памятью в виде обелиска, где семь журавлей улетают в небо …

От большой семьи Газдановых, в которой было девять взрослых человек, семеро братьев и папа с мамой, в живых остался отец Асахмет и его сыновья, Шамиль и Хасанбек. Мама умерла от горя, когда узнала, что пятеро её детей погибли. Шамиль пишет часто, а от Хасанбека (их младшего) писем нет, но и похоронки тоже нет, потому считает папа, что он живой. У Шамиля есть невеста в Севастополе, зовут Марина, когда Асахмет узнал, что я собираюсь в Севастополь, к родителям ещё одного нашего боевого друга — Георгия, то попросил передать для неё небольшой подарок.

Я согласился и взял адрес.

Землю из родной Осетии, которую Созирико носил на груди, я привёз в его дом. Мы воевали все за Родину. Воевали и старались изо всех сил. Каждый из нас делал всё, что мог, чтобы остановить гитлеровцев.

Но на войне суждено выжить не всем, а за каждого замученного фашистами человека, они поплатятся.

За вашу бабушку я отомстил сполна… и буду мстить дальше, я знаю, что рано или поздно нацисты будут прятаться по всему миру от возмездия, но моё дело будет их находить, выковыривать из щелей, по которым они прячутся, и уничтожать, как тараканов…

Журавли

Северная Осетия. Маленькая, но очень гордая республика, которая всегда гордилась своими сынами. Село Дзуарикау. Вся мужская часть села ушла на фронт — почти триста мужчин. В семье Газдановых, которые жили в этом селе, было семеро сыновей — на фронт ушли все. Первый, самый старший, Махарбек, погиб в 1941 году, в контрнаступлении под Москвой. Последнее письмо пришло от него 5 декабря. Этот день в России празднуется, как день великого подвига — День Воинской Славы… Надломили тогда хребет фашистам… В тот день, когда принесли первую похоронку в дом Газдановых, его мама Тасо стала полностью седой…

Город-Герой Севастополь обороняли два сына Газдановых.

Погибли они один за другим.

Почтальон очень долго не решался постучать и просто сидел перед домом Газдановых, сидел и молчал. Мама Тасо вышла сама. И, когда почтальон Алибек достал вторую похоронку, на Хаджисмела, у матери отказало зрение — она в миг ослепла, почтальон это не понял и, когда он достал из почтовой сумки третью похоронку, то мама Тасо спросила, что ты мне даешь в руки, Алибек, письмо?

Алибек ответил, что это похоронка на её третьего мальчика, Магомета…

Взяв похоронку в руки, она сжала до судороги серый конверт и осела на землю… мама Тасо умерла.

Так её и похоронили с извещением о смерти третьего сына Магомета Газданова в руке.

Четвертую, пятую и шестую похоронки уже приносили отцу Асахмету Газданову. Четвёртую — на Дзарахмета Газданова из Новороссийска. Пятая пришла в виде известия от боевого товарища Созирико Газданова, который сообщил отцу о его смерти при побеге из концлагеря.

Шестая извещала о геройской смерти Шамиля. Пал он на подступах к Германии, когда победа была уже видна. Погиб он в Прибалтике.

9 мая 1945 года вся страна праздновала Победу над нацистской Германией. Праздновал со всем селом и отец Газдановых — Асахмет, надеялся, что жив его последний сын — Хасанбек, правда и писем он не писал, но и похоронка на него не приходила, думали, что ранен он… не знал отец, что пропал без вести ещё в 1941 году… Но выяснилось это только после Победы. Было это так.

В июне 1945 года письмоносец-инвалид, который сам потерял на войне, помимо руки и трёх своих братьев, отказался нести похоронку на последнего, седьмого сына Газдановых — Хасанбека…

И тогда старейшины села решили, что они сами должны пойти в дом Газдановых и рассказать ему эту страшную, черную весть…

Отец сидел на пороге с единственной внучкой Милой на руках и учил её шитью.

Асахмет увидел, как идут к нему старейшины, вместе с почтальоном, и сердце его не выдержало. Он умер, так и не увидев похоронку на своего последнего сына…

Сыны маленького, но очень гордого и бесстрашного народа, Алании, Северной Осетии, за время Великой Отечественной Войны 34 воина-осетина стали Героями Советского Союза… и ещё 8 было осетин-героев, но они призывались не с Осетии…

В 1963 году в селе Дзуарикау установили обелиск.

На нем было изображено семь улетающих птиц (журавлей) и скорбящая мама Тасо.

Дагестанский поэт Расул Гамзатов много слышал об этой истории и решил приехать из Махачкалы, где он жил и посмотреть на памятник и пообщаться с теми, кто знал его историю из первых уст.

Узнал. Гордым кавказским мужчинам не к лицу слезы, но Расул их не смог сдержать. Он плакал, глядя на памятник и слушая рассказ Милы Газдановой…

За некоторое время до этих событий…

Под сильным впечатлением, во время поездки в Японию, он написал стихотворение на своем родном аварском языке.

Его друг Наум Гребнев, перевёл это стихотворение на русский язык. Я думаю, что этот перевод знаком каждому:

— Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли, когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времён тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый –

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый –

Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на земле.

–

Но вы сейчас прочитали и, надеюсь, вспомнили, окончательный вариант стихов и песни.

Но это всё было потом, а сначала был памятник-обелиск, на котором Расул Гамзатов увидел летящих диких журавлей, и родилось название этому памятнику — «Журавли», как одноименный стих-песня …

Аварский, родной язык Расула не позволял зарифмовать то, что ему было необходимо к слову «гуси», потому было заменено, на «журавли», хотя в тех местах они не водятся …

Это стихотворение, уже на русском языке, попалось Марку Бернесу, и поразило его в самое сердце. Как он сам говорил «легло на душу». Война принесла его семье очень много горя.

Марк обратился к своему другу, известному композитору Яну Френкелю, и дал почитать стихотворение. Прочитав, Ян решил написать музыку к этим гениальным стихам.

Но с музыкой у композитора сразу не получилось. Но об этом позже. Сейчас немного расскажу о нем.

Ян Френкель, был высокого роста. В 1941 году он подделал документы, (стал старше на 5 лет) для того, чтобы поступить в Оренбургское зенитное училище. Окончил его в 1942 году.

Принимал участие в боевых действиях, был тяжело ранен и после лечения с 1943 года до конца войны служил во фронтовом театре, играя на рояле, скрипке, аккордеоне.

–

Следующая история уже уносит нас к переводу этих стихов на русский язык. Оригинал одной из строчек выглядел так:

— Мне кажется, порою, что джигиты…

Бернес не спал несколько ночей, и, как-то утром попросил заменить слово «джигиты» на «солдаты». С его точки зрения, это слово расширяло границы песни на весь мир.

Далее. В оригинале стихотворения есть такое четверостишие:

«Они летят, свершают путь свой длинный,

И выкликают чьи-то имена

Не потому ли с кличем журавлиным

От века речь аварская сходна?»

Марк Бернес решил его не вставлять в песню по ряду причин…, хуже от этого не стало, потому решение было принято.

Работа по созданию песни началась. Через два месяца Френкель написал вступительный вокализ. Слушали вместе с Бернесом. Оба расплакались. Вокализ был утвержден. Бернес начал торопить события, потому что был болен раком лёгких. Ну и прослушав музыку он понял, что последний шедевр в его жизни должен получится. Последний, он это знал, так как с его болезнью долго не живут. Слабость и проблемы с передвижением не останавливали его, и 8 июля 1969 года сын отвез его в студию, где Бернес записал песню. С первого раза. Без помарок и ошибок.

Так, как она и вошла историю. После того, как прочитаете эти строки, послушайте ещё раз эту запись, и вы услышите все, абсолютно всё в его голосе, он пел и знал, что жить ему осталось четыре недели, он пел и переживал каждый звук в каждом слове, наполняя глубоким смыслом спетое, потому, как сам должен будет превратиться в белого журавля…

Марк Бернес умер 16 августа 1969 года.¹⁷

Дневник политрука. Побег

Взгляд храбреца острее меча труса

За друга жизнь отдать не трудно

Скорее трудно отыскать

Того, кто будет тебе другом

Прикроет грудью без испуга

И без каких-либо сомнений

И сможет жизнь свою отдать

Он за тебя

Ты за него

На этом и стоит мужская дружба

…И вряд ли на планете этой

Мужчинам что-то ещё нужно…

Побег. Он мне будет сниться до конца моих дней. Единственный шанс из миллиона, возможность обрести свободу, взять в руки оружие и мстить этим сверхчеловечкам с обычными кишками и трусливой задницей. Ведь, когда им приставляешь к затылку у него же отобранный пистолет, они забывают, что назвались арийцами, падают на колени и просят их не убивать, ведь у него дочь, видите ли … Вечная память тебе, мозг наш, командир наш, мыслитель и верный товарищ подполковник Бурмин, я пока буду жив, буду заботиться о твоей семье, ведь столько о них слышал (супруга Татьяна, сын Игорь, проживали в Нижнем Новгороде — прим. автора). Ты создал этот гениальный план побега. Убежать из концлагеря в центре гитлеровской Европы можно, выжить нельзя, потому что кругом немцы, которые считают тебя недостойным микробом, место которому или на его огороде, или на потолке в виде абажура, мягко рассеивающего своей белой кожей, свет, где-то в спальне над немецким хозяином, который мирно качается в своем кресле-качалке читая на ночь «Майн Кампф» их вождя. Ну и, видя беглеца, считают своим долгом убить его при первой возможности. Но благодаря придуманному плану с захватом, сначала грузовика, потом бронетранспортёра, а после дрезины, мы смогли уйти в сторону гор. Потом долгое путешествие в грузовом вагоне, ну а дальше работал Его Величество Случай. Сначала мы смогли соединиться с бойцами местного Сопротивления,¹⁸ и через какое-то время мы вернулись на Родину. Не все вернулись …

Ты всё правильно рассчитал, командир, всё правильно, только сам уйти не смог, потому что первый переход к складам, где стояли на погрузке грузовики, должен был занимать максимум час, пока не подняли тревогу в лагере, а дотащить тебя мы не смогли — дистрофиками были все уже к тому времени…

После Аджимушкайского ада ты не мог ходить самостоятельно, только с помощью самодельных костылей, а с ними, как ты говорил, далеко не убежишь. Но мы с Созирико, Матвеем, Андреем, Георгием и Валентиной смогли. Сначала Созирико подменил свои документы и его, на самом деле не его, похоронили. Он воспользовался документами майора из Черкесска и тогда его перевели вместе с нами на будущее место побега, где всё и случилось…

Командир. У нас у всех были позади страшные истории, которые мы пережили, и мы их рассказывали по очереди в полной темноте после отбоя. Но твоя история у всех нас, видавших разное и большей частью мерзкое и ужасное, вызвало такое гнетущее чувство, что замученные заключенные не сомкнули глаз до утра …

А утром все, кто слышал эту жуткую в своей правдивой простоте историю каменоломен, молча подходили к подполковнику и жали ему руку, и не с первого раза решались посмотреть ему в глаза …

Понимая, что они, возможно, не смогли бы выдержать то, что смог выдержать этот обычный с виду, но, по сути, железный и несгибаемый человек…

Ранней весной нас ждало маленькое чудо, главным героем которого стал крупный кролик с белым хвостом, который неожиданно для нас вырыл себе нору и начал в ней жить, неподалёку от забора из колючей проволоки. По всей видимости он сбежал от своего хозяина-фермера, да так, что его никто не мог найти. Мы, конечно, мечтали, чтобы он прорыл нору в нашу сторону, которую мы бы смогли расширить, и таким образом сбежать из лагеря. Потом мы увидели, как у него в норе появилась беременная белая собака, а через время оттуда начал доноситься визг малышей. Мы впервые в жизни видели такую странную дружбу кролика и собаки, и очень любили наблюдать за таким странным «общежитием», но через несколько дней белую собаку загрызли овчарки, которые охраняли концлагерь. Мы наблюдали за этим неравным боем (трое немецких откормленных овчарок против бездомной худой белой дворняги), шансов у неё не было. Идиллии пришёл конец.

Но, как-то в одно солнечное утро из норы вылез кролик и с ним три разномастных щенка, огляделись и опять спрятались. Следующий раз мы их увидели ближе к ночи. Щенки очень осторожно, полностью копирую поведение папы кролика, вылезли, обследовали окружающее пространство и направились в сторону ближайших кустов и густых деревьев. В той стороне находился блок для офицеров. Там же было и место, куда выкидывали отходы из их столовой (зимой, когда на деревьях не было листьев, мы с трудом, но рассмотрели, что где находится, когда готовились к побегу). Так продолжалось каждую ночь. Днём они сидели в норе, ночью выходили в поисках пищи, и неизменно папа кролик впереди, трое щенят за ним…

Помню твою пламенную речь, в ночь, перед побегом…

— Идёт война. Долгая, жестокая, изнурительная война, которая коренным образом изменит наш мир и нашу страну. Я знаю, что мы победим. Кто-то будет ранен, кто-то убит, кто-то пропадёт без вести, но коричневая чума будет побеждена. Мы избавим планету от очередного маньяка у власти, ведь больше не кому, на самом деле. И построим новый мир, в котором будет место милосердию, справедливости и любви.

Но для этого надо быть сильным и иногда, безжалостным, ведь только с помощью силы мы сможем укротить обезумевших зверей, питаемых гитлеровской пропагандой, которые желают всем народам нашей многонациональной Родины, только одного — полного уничтожения. Европа и весь католический мир — уже под их властью, у них цель была его завоевать. Нас же, наш мир, в котором есть место и цыганам, и азиатам, и евреям, и кавказцам, должен быть уничтожен. Так говорит их пропаганда и так действуют их солдаты. У нас есть главный союзник — правда, православные её называют — Бог. У нас есть направление — свобода всем порабощенным! И у нас есть фундамент, который замешан на крови русского народа, где вместо песка — Правда, а вместо цемента — Справедливость. Значит мы непобедимы. Но это необходимо довести до каждого русского человека, чтобы он знал, ради чего живёт, знал на чём строится воспитание детей, и, главное, не знал, что лежит в основе нашей будущей победы.

Ну, а сейчас, у нас нет задачи выжить на этом рубеже, есть задача — уничтожить врага. Только так, кстати, и можно выжить…

KZ Mauthausen

Концлагерь «Маутхаузен» с 8 мая 1939 года был преобразован из лагеря для неисправимых уголовников-рецидивистов в трудовой лагерь для политических заключенных. В подчинении «Маутхаузена» (Австрия) находились 52 второстепенных лагеря. С 1938 года по 1945 год через KZ Mauthausen прошло около 335 тысяч заключённых, включая женщин, детей и подростков.

Последний заключенный под номером 139317 прибыл в лагерь 3 мая 1945 года, а уже 5 мая 1945 года Mauthausen был освобожден союзными войсками.

Вскоре был Нюрнбергский процесс, где среди прочих был допрошен узник Mauthausen — испанский журналист Франсуа Буоа, который свидетельствовал о судьбах русских пленных в KZ Mauthausen:

«Первые военнопленные прибыли в 1941 году. У них была отобрана вся одежда, которой и без того было крайне мало. Им было разрешено сохранить только брюки и рубаху, а дело было в ноябре и в Маутхаузене было более десяти градусов мороза. Через три месяца из 7000 русских военнопленных в живых остались только 30…¹⁹ Был один так называемый блок номер двадцать. Он находился внутри лагеря. В нём находились русские военнопленные — офицеры и комиссары, несколько славян, французов и даже, как мне говорили, несколько англичан, всего около двух тысяч человек, которые получали менее одной четверти того рациона пищи, который получали мы. У них не было ни ложек, ни тарелок. Из котлов им выбрасывали испорченную пищу прямо на снег и выжидали, когда она начнет леденеть.

************************************

Тогда русским разрешали бросаться на пищу. Ложек, тарелок им не полагалось. Блок никогда не отапливался. В оконных проемах не было ни рам, ни стекол. В блоке не было даже нар. Зимой, прежде чем загнать узников в блок, эсэсовцы заливали из шланга пол блока водой. Люди ложились в воду и просто не просыпались».

Именно здесь в KZ Mauthausen был зверски убит генерал Карбышев Д.М.²⁰ На узниках блока номер двадцать эсэсовцы отрабатывали навыки убийства человека голыми руками и подручными средствами. Фашистская норма на смерть в этом блоке — не менее десяти человек в день. «Капо» постоянно перевыполняли её в три раза. За время существования блока было уничтожено пять тысяч человек. К концу января в блоке осталось в живых около шестисот человек. В блок номер двадцать KZ Mauthausen направлялись узники, представлявшие собой угрозу Третьему Рейху вследствие своего военного образования, или иных качеств и организационных способностей. Все они были взяты в плен ранеными или в бессознательном состоянии, и за время своего пребывания в плену были признаны «неисправимыми».

История одной фотографии

В сопроводительных документах каждого из них стояла буква «К», означавшая, что заключенный подлежит ликвидации в самые короткие сроки. Поэтому прибывшим в блок номер двадцать не присваивали номер, поскольку срок жизни такого заключенного не превышал двух-трёх недель.

Из воспоминаний старшего лейтенанта Б.:

«…чтобы вы хоть немного себе представляли, что такое жизнь в двадцатом блоке, я вам расскажу, как начиналась ночь…

После того, когда мы закончили делить и поедать объедки, которые нам достались «со стола» узников других блоков, наш капо полил из шланга место, где мы спим — самый теплый (южный) угол блока. В эту ночь мороз опустился до минус шести, потому лужа воды, налитая капо быстро замерзала. Те, у кого была одежда снимали её и клали на землю (в блоке не было пола, впрочем, как и окон), потом ложились на одежду, сверху вторым слоем ложились те, кто был болен, как правило болезнь была одна — воспаление лёгких, чуть реже встречался туберкулёз. Сверху них в полу сидячем положении ложились самые лёгкие²¹ по весу из нас и укрывались снятой полосатой одеждой. Капо не успокаивались и на прощание перед сном поливали нас ледяной водой ещё раз. Вода стекала вниз и уже не замерзала. Та вода, что намочила одежду, которой мы были прикрыты сверху, оставляла полосатую униформу узников влажной до утра. Кашель раздавался со всех сторон. Крики, предсмертные проклятия, стоны, вопли и судороги умирающих, которым мы ничем не могли помочь. Молитв мы не знали, да и помогли бы они в аду — я не знаю. Когда умирал очередной узник, а понять было просто — он переставал дышать, и как правило мочевой пузырь покойника опорожнялся перед смертью и быстро коченел. Мы вытаскивали бедолагу из нашего муравейника и относили ко входу. В особо сильные морозы ждали до утра. За ночь умирало несколько десятков человек. Это происходило каждую ночь. Каждую фашистскую, будь она проклята, ночь … Снились ли нам сны, не помню. Скорее сплошной и непрекращающийся полубред, полусон, полуявь. Хотя в ночь перед побегом, я отключился на несколько минут и мне на самом деле приснился полноценный сон, как говорится, в котором я шёл по ячменному полю и гладил созревшие хлеба своей рукой…»

В январе 1945 года узники блока номер двадцать, зная, что Красная Армия уже вступила на территорию Польши и Венгрии, а англичане и американцы перешли немецкую границу, стали готовить побег. Каждый из этих узников был боевым офицером. Приведу несколько фамилий заключённых блока номер двадцать из пятьсот семидесяти:

Подполковник Николай Власов — Герой Советского Союза, лётчик. Сбит и взят в плен в 1943 году. Три попытки побега.

Лейтенант Виктор Украинцев — артиллерист, бронебойщик. Уличен в актах саботажа. Семь попыток побега.

Капитан Иван Битюков — лётчик-штурмовик. В воздушном бою, расстреляв весь боезапас, совершил таран. Ранен и взят в плен. Четыре попытки побега.

Подполковник Александр Исупов — лётчик-штурмовик, командир авиадивизии. Сбит, ранен, взят в плен в 1944 году.

У всех узников была выстрижена полоска посреди головы (гитлерштрассе — улица им. гитлера — прим. автора), в случае побега она выдавала узника.

Побег, о котором пойдёт речь, был назначен на ночь с 28 на 29 января 1945 года. Но произошла утечка информации (доносчики нашлись и там) и 27 января эсэсовцы отобрали и увели 25 наиболее физически крепких человек. Среди них были и несколько руководителей побега. На следующий день узники узнали, что товарищей сожгли живьём в крематории.

История одной фотографии

Груда трупов узников в помещении крематория концлагеря Дахау.

Время съемки: апрель-май 1945 г.

* * *

Новой датой побега была назначена ночь со 2 на 3 февраля. После того, когда уснули «капо» — старшие по бараку (три поляка и один голландец, которые по ночам обливали зимой и летом спящих на полу советских офицеров), их задушили голыми руками.

Перед атакой на вышки, в полной темноте все услышали голос командира:

— Большинство из нас сегодня погибнут. Давайте поклянемся, что те, кому посчастливится остаться в живых и вернуться на Родину, расскажут правду о наших страданиях и о нашей борьбе, чтобы это никогда больше не повторилось!

Достав из тайников своё «оружие» — булыжники, куски угля, обломки разбитого на куски умывальника и два огнетушителя, сформировали четыре штурмовые группы. Три из них должны были атаковать пулемётные вышки, одна в случае необходимости — отбить внешнюю атаку со стороны лагеря.

И вот час пробил. Узники с криками «Ура!» бросились на вышки. Пулемёты нацистов открыли огонь по нашим. В лица пулемётчиков на вышках полетел град камней и черенков от лопат, а по угловой вышке ещё и ударила пенная струя огнетушителя, которая сыграла в этой маленькой победе свою основную роль.

Один пулемёт захлебнулся. Первая вышка взята! Угловая вышка! Завладев пулемётом, наши офицеры открыли огонь по соседним вышкам, справа и слева, тем самым приняв основной огонь на себя, давая возможность безоружным узникам лагеря закоротить (замкнуть) проволоку забора, с помощью намоченной одежды, которая круглосуточно находилась под напряжением.

История одной фотографии

Узник концлагеря Маутхаузен, бросившийся на колючую проволоку под током. 1943 год. Тело не снимали специально для устрашения тех, кто пытался бежать.

* * *

И вот система выключилась с громким хлопком и искрами, и оставшиеся в живых офицеры вырвались на свободу за пределы концлагеря.

В блоке номер двадцать осталось примерно семьдесят человек, которые были просто неспособны на побег — истощение, голод и болезни забрали у них последний шанс. Все оставшиеся узники были абсолютно голые — свою одежду они отдали ушедшим в побег товарищам. Прибежавшие поднятые по тревоге эсэсовцы их тут же расстреляли.

В ту ночь был мороз под минус десять. Ночь была лунной. Лежал глубокий снег. Четыреста девятнадцать наших офицеров разбились на несколько групп и бросились в разные стороны. Самая большая группа бежала к лесу. Когда её стали настигать эсэсовцы, несколько десятков человек отделились и бросились навстречу преследователям, чтобы принять свой последний бой и задержать врагов хотя бы на несколько минут. Задержали. Остальные смогли рассредоточиться.

Группа полковника Григория Заболотняка наткнулась на немецкую зенитную батарею. Сняв часового и ворвавшись в землянки, беглецы голыми руками передушили орудийную прислугу, захватили оружие и грузовик. Но убежать, к сожалению, они не смогли. Были окружены и погибли в бою.

Они и ещё около сотни вырвавшихся на свободу узников погибли в первые же часы, потому что все были истощены и физически не могли пройти более десятка километров.

Но оставалось ещё три сотни храбрецов, которые смогли уйти от преследования и спрятались в окрестностях.

Планируя побег, советские офицеры рассчитывали на поддержку местного населения, предполагая, что Австрия была оккупирована нацистами и что местные жители ещё не забыли об этом. Плюс приближение Красной Армии, которая со дня на день должна была освободить и эту землю от нацизма.

Они заблуждались.

Комендант лагеря штандартенфюрер CC Франц Цирайс призвал население окрестных деревень принять участие в поисках беглецов.

Бургомистры окрестных населенных пунктов собрали на сход всё местное население²² и объявили бежавших опасными преступниками и «вооруженными монголами», которых нельзя брать живыми, а нужно уничтожать на месте.

На поиски смертников были мобилизованы: фольксштурм (народное ополчение), члены нацистской партии и беспартийные добровольцы из местного населения, гитлерюгенд и даже аналог гитлерюгенда для девушек. Так как многие из этих добровольных преследователей и большинство эсэсовцев были страстными охотниками, а свои жертвы они не считали людьми, то данная акция получила цинично-шутливое название «Охота на зайцев в округе Мюльфиртель». Австрия. Европа.

О том, как она происходила, оставил запись местный жандарм Йохан Кохоут:

«Люди были в таком азарте, как на охоте. Стреляли во все, что двигалось. Везде, где находили беглецов — в домах, телегах, скотных дворах, стогах сена и подвалах — их убивали на месте. Снежный покров на улицах окрасился кровью. Убивали ножами, вилами, палками, в общем, чем придётся. Все были в большом восторге от этого мероприятия».

Когда говорят о том, что во всём виновны нацисты, фанатики, забывают об охотниках Мюльфиртеля. Забывают о том, как во дворе ратуши Швертберга владелец продуктового магазина Леопольд Бембергер лично застрелил семерых беглецов.

Для подсчета количества жертв (число пойманных и убитых должно было составить 419), трупы свозили в деревню Рид-ин-дер-Ридмаркт, и сваливали во дворе местной школы, на стене которой были нарисованы несколько сотен палочек. Их постепенно зачёркивали — одну за другой, пока в один из февральских дней не объявили, что счёт сошёлся, живых беглецов больше нет.²³

«Охота на зайцев» возле австрийского городка Мюльфиртель стала одной из страниц обвинения на Нюрнбергском процессе. Но девятнадцать бежавших так и не были пойманы. Имена одиннадцати из них известны. Восемь из них остались в живых и вернулись в Советский Союз.

Через несколько месяцев эта деревня и Австрия была занята нашими войсками, но никто из австрийцев не был наказан.

Никто. Вообще.

Почему?

Может, потому что в каждой семье этого города были солдаты, которые или воевали на Восточном фронте, или уже пришли домой калеками, ну или в виде похоронок? Политическое соображение? У меня больше объяснений нет.²⁴

История двух фотографий

************************************

На верхней фотографии комендант концентрационного лагеря Маутхаузен оберштурмбаннфюрер СС Франц Цирайс (Franz Ziereis) позирует во внутреннем дворе гаража.

На нижней фотографии он же.

23 мая 1945 Франц Цирайс вместе с женой пытался бежать, но был ранен. Был помещен в госпиталь Маутхаузена. Умер 25 мая 1945 года. После смерти Цирайса его тело было повешено на лагерное ограждение бывшими узниками. Кто надругался над телом коменданта осталось неизвестно (сделал надписи и разрезал задний проход).

Доктор смерть

Маутхаузен был рожден Великой Германией, а в Маутхаузене рождались Чудовища. Одно из них имело прозвище — Доктор Смерть. Хайм Ариберт.

Начало карьеры — медбрат в концлагерях:

Заксенхаузен и Бухенвальд, Маутхаузен.

Эрих Васицкий, один из черных ангелов Холокоста, увидел в медбрате — будущего великого доктора-экспериментатора.

Так возник доктор Хайм Ариберт.

Они вместе начинают писать научную работу, цель которой — найти болевой порог, отключающий большинство человеческих инстинктов, который впоследствии поможет вывести нацию слуг-полуроботов. Хайм сжигал людей сначала частями, потом целиком. Отрезал конечности, сустав за суставом. Больше всего любил работать с живыми детьми — вырезал им глаза. У женщин — снимал скальп и отрезал грудь. Все записи вел в особом журнале, который достался следователям. Из него было видно, что жестокие истязания не давали желаемого результата — подопытные либо быстро умирали, либо сходили с ума от боли, либо теряли сознание и погибали, не приходя в него. Все записывалось по секундам и минутам. Каждая смерть несчастного учитывалась.

Через некоторое время его начали звать Доктор Смерть.

Его арестовали и обвинили по самым тяжким статьям, но по странному стечению обстоятельств, найти достаточную доказательную базу не удалось. Причина — никто не смог из узников Маутхаузена свидетельствовать против него — все были мертвы, а записи в журнале доктор выдал за свои фантазии.

Доктор Хайм переехал в Баден-Баден, где и продолжил карьеру врача, только теперь — гинеколога.

В 1962-м американцы возобновили следствие. Архивные документы выдали Хайма, тут же попавшего в международный розыск. Но врачам платили немало — Ариберт принял ислам, купил новое имя и скрылся. Одновременно в Каире появился странный фотограф. Тарек Хусейн Фарид не расставался с фотоаппаратом и ржавым чемоданом, но при этом никогда не разрешал снимать себя. В августе 1992 года, на следующее утро после окончания барселонской олимпиады, в центральном египетском госпитале выписали свидетельство о смерти Тарека Хусейна Фарида. Через день на немецкий канал ZDF TV позвонил мужчина. «Старик из Каира и пропавший международный преступник Ариберт Хайм — один человек. Тот же человек и мой отец, — признался Рудигер Хайм. — Впервые я нашел его только в Каире. И лучше бы не находил».

Запоздавшим откровениям не поверили, и кончину фашиста не признавали до 2009 года. Египтяне не могли доказать причину смерти Ариберта, а останки в его могиле дали отрицательное совпадение ДНК. Но и живой Хайм испарился без следа. Суд Баден-Бадена сдался в 2012-м — дело закрыли, и один из самых чудовищных людей в истории остался безнаказанным.

АДжимушкай. Крым. 1941–1942

Не стоит верить улыбке русского, даже если у него связаны руки, он всегда найдёт способ всадить вам пулю в лоб, с улыбкой на лице. Русского можно сломать, они люди, поэтому это не сложно. Но сломать — не сломить, сломить их редко удаётся.

Из письма охранника концлагеря — сыну

* * *

Вернёмся в 1941 год. Декабрь. Крым. Севастополь ещё обороняется. И ему на помощь планируют прийти наши войска. Сейчас, с высоты всего пережитого, я пытался разобраться в том, как такое вообще могло произойти, но бросил это гиблое дело и просто изложу это в том виде, как впервые услышал это темной и холодной ночью в бараке концлагеря из уст своего командира …

История тех каменоломен тёмная во всех смыслах, и по праву может считаться достойной памяти вас, наших потомков.

Крым. Близ Керчи был и есть небольшой посёлок Аджимушкай, ныне район того же города-героя Керчь. Вроде бы, ничего необычного, за исключением расположенных рядом каменоломен, где веками добывали ракушечник. Там трудился местный народ и создал сотни, тысячи километров подземных ходов, которые хитрыми многоуровневыми сплетениями уходят под землю, и выходят из неё в самых неожиданных местах. Но жизнь этих подземелий изменила война, в нашем случае, Вторая Мировая.

16 ноября 1941 года Красная армия ушла с Крымского полуострова, но в тылу у немецкой армии оставался ещё и не желавший сдаваться Севастополь, который своим упорством держал у своих стен 11-й армию Манштейна, который с группировкой под сотню тысяч вражеских войск в своем тылу не мог полноценно помогать Гитлеру завоевывать Советский Союз. Наш командир начал военную биографию в 12 лет.²⁵ В 36 лет, в 1942 году уже стал подполковником, командиром танкового полка и был включен в Керченско-Феодосийскую десантную операцию,²⁶ по итогу которой планировали освободить Крым и снять осаду Севастополя. Девять дивизий РККА²⁷ высадились в разные точки Керченского полуострова и овладели им.²⁸ Партизаны, которые уже немного обжили каменоломни, влились в ряды Красной Армии. В его полку таких было три. Командир рассказывал с болью в голосе, что атаковали ежедневно, но столь бестолкового командования он не встречал ни до, ни после этой операции. По мнению одного из немецких генералов, если бы Керченско-Феодосийская операция не остановилась на отбитой у врага территории, а пошла дальше до Джанкоя (в этом городе находились все продовольственные и оружейные склады Вермахта. Джанкой — самый большой железнодорожный узел в Крыму), то Крым бы пришлось на тот момент вернуть и отступить — воевать было бы не чем. Ведь оголив Севастопольский фронт, (был такой вариант), фашисты сразу бы получили прорыв двух советских армий из осажденного города-крепости.

Последнюю атаку провели двенадцатого апреля 1942 года, но всё было бесплодно — наши войска успехов не добились, но положили половину личного состава. Положили абсолютно бестолково и бесполезно!

История одной фотографии

************************************

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ НКВД КАВКАЗСКОГО ФРОНТА

21 января 1942 года № 652 гор. Керчь. Сов. Секретно

ВОЕННЫЙ СОВЕТ КАВКАЗСКОГО ФРОНТА

ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ — ТОВ. КОЗЛОВУ

ДИВИЗИОННОМУ КОМИССАРУ — ТОВ. ШАМАНИНУ

СПЕЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ

Нами установлено, что быв. командир 509 стрелкового полка 236 сд 44 Армии — майор ШАКО в результате своей бездеятельности довел полк до неудовлетворительного состояния. Руководство со стороны командования полка подразделениями почти отсутствовало, т. к. майор ШАКО часто находился в состоянии опьянения. 31.XII.41 г. переход полка из села Саригож в селение Владиславовку прошел неорганизованно, т. к. майор ШАКО в этот день был пьян. За время перехода был убит командир минометной роты. Дисциплина в полку находилась на низком уровне. Командный состав в ночное время спал, где попало, охранения не выставлялось. В полку ощущался острый недостаток продуктов питания, т. к. 5-ти суточный запас продуктов был оставлен на исходных позициях. Благодаря бездеятельности майора ШАКО, полк имел по состоянию на 7.1.42 г. значительные потери: убитых 86 человек, раненых — 3, пропавших без вести — 14, обмороженных 286 человек. До 50 проц. личного состава в связи с наступлением холодов разбежалось. Выставленными Особыми Отделами заслонами было возвращено 97 человек. При наступлении противника 17.1.42 г. полк не выдержал атаки, при первом же соприкосновении с противником дрогнул и панически начал отходить, неся большие потери. Этому способствовало в значительной степени то обстоятельство, что майор ШАКО был сильно пьян и не мог руководить боем. Полагаю необходимым, за преступную бездеятельность, приведшую к дезорганизации полка и значительным потерям, майора ШАКО арестовать. Прошу Вашей санкции на арест майора ШАКО.

НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД СССР КАВФРОНТА

МАЙОР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ /Р У Х А Д З Е/

* * *

Наступило небольшое затишье.

Разведчики доложили, что седьмого мая 1942 года немцы начнут операцию «Trappenjagd» (с нем. «Охота на дроф»). Так оно и произошло. А пятнадцатого мая пала Керчь. Никто не удосужился подготовиться к обороне, даже не укрепили противотанковый ров в Багерово. Войск было слишком много, поэтому все командиры верховные были абсолютно уверены в своей легкой победе. Олухи царя небесного. Маршал Будённый, глядя на разрозненные действия войск, несущих немыслимые потери, разрешил эвакуацию, и войска ушли на полуостров Таманский. Но были и те, кто принял решение стоять до конца и прикрывать отход основных сил. Вот именно они, самые бесстрашные и опоздали на отходящий поезд. Правда их даже на него и на планировали звать. Переправа была завершена, и было только два выхода плен/смерть или каменоломни без подготовки …²⁹

Тринадцать тысяч человек (воины Красной Армии, треть из которых юноши с военных училищ, партизаны ну и местные жители с детьми) ушли в каменоломни.³⁰ Первое время бойцы совершали весьма успешные дерзкие вылазки в немецкий тыл. По началу руководство вермахта не мог понять, откуда в тылу внезапно объявляются солдаты противника, но вскоре подземное убежище было раскрыто, и красноармейцы были вынуждены перейти к круговой обороне.

Так началась героическая оборона Аджимушкая

Из тринадцати тысяч защитников Аджимушкая сто семьдесят дней обороны пережили сорок восемь человек. Судьба этих сорока восьми тоже крайне трагична. До Победы не дожил никто. Командир последний в этом списке.

Григорий Михайлович рассказывал, что первые дни бойцы даже смотрели в перерывах между боями фильм «Свинарка и Пастух».

Все понимали своё место на фронте. Их сюда послали с целью снятия блокады с Севастополя и вместе с моряками уже освободить Крым. Значит им необходимо укрепиться, закопаться в землю поглубже, беречь силы и ждать подмоги, чтобы потом прорваться через линию фронта в город-крепость и сражаться совместно с бойцами Севастополя, а они знали, что Севастополь удерживает целая Армия, кто говорил сто, кто двести тысяч бойцов. Потому всё было по-военному правильно.

Сначала быт. Потому что солдат на войне должен быть здоровым, отдохнувшим и целеустремленным. Он организовал электричество, которое вырабатывал трактор, опущенный предварительно в катакомбы. Но, через некоторое время, по шуму двигателя (а ночью в тех местах тишина нереальная) немцы догадались о присутствии трактора и его местонахождении. Прорыли яму и совершили подрыв сверху. Трактор засыпало вместе с людьми тоннами земли вперемешку с камнями.³¹ Свечей было крайне мало, и они быстро закончились, потому было изобретено следующее: передвигались в темноте по веревкам и проводам — привязывали их к стенам. Так по проводам и шли, перебирая его руками чтобы не заблудиться. Узелки были обозначения поворотов, вместо уличных указателей. Один узелок на проводе — штаб, два выход, три госпиталь… Пользовались такими дорогами все: солдаты, матросы, офицеры, лётчики, раненные, женщины, дети, старики и сам командующий обороной Аджимушкая полковник Ягунов. Что входил в их перечень ценных предметов? Первое — это вода, второе — медикаменты, третье — боеприпасы, следом шли продукты питания.

Вода — вот истинная драгоценность в катакомбах, и именно её недостаток снова и снова гнал на поверхность отряды с вёдрами. И всё чаще и чаще никто не возвращался. Каждая вылазка за водой сопровождалась кровопролитным затяжным боем. Командир говорил, что за каждое ведро воды они платили ведром крови.

Неподалёку от каменоломен было два колодца. По-моему, их звали «соленый» и «сладкий», но могу ошибаться. Но колодцы эти хорошо простреливались немцами, потому что они находились на открытом месте. Потери наших солдат при заборе воды были просто катастрофические. Возвращались трое из десяти, если возвращались.

На третий месяц обороны, те, кто шёл за водой уже знали, что шансов вернуться нет, но всё равно шли. Была у них легенда подземелья, как говорил командир, медсестра Мария Молчанова. Наша Мариша звали её раненые. Она несколько раз открыто спускалась к колодцам за водой раненым, держа в каждой руке по ведру. Фашисты, даже какое-то время уважали её беспрецедентное мужество и не стреляли в неё. Но однажды, когда она шла с двумя полными ведрами воды, и ей оставалось всего пару шагов до входа в каменоломни, раздался выстрел. Со слов разведчиков — эта смерть на предателях из батальона «Бергманн»,³² который состоял из дезертиров Красной Армии. Ещё была девушка с греческой фамилией Челокиди, она тоже ходила за водой, которую приносила и давала детям. У неё были длинные черные волосы, и когда она открыто шла за водой, повторяя подвиг Маши, то всегда их распускала … фашисты позволили ей семь раз принести воду.

На восьмой её застрелили …

Да и фашисты вскоре обнесли территорию каменоломен рядами колючей проволоки и расставили по периметру пулемёты. Плюс каждую ночь по определенному графику спускали фонари на парашютах, поэтому над каменоломнями и ночью было светло как днём. Вскоре разведка принесла нехорошие вести. Узнали, что на днях, Манштейн, награждённый за успехи званием фельдмаршала, начнет операцию по ликвидации подземного сопротивления. Гитлер очень боялся двух очагов с большим количеством вражеских войск в Крыму (По подсчётам гитлеровцев группировка в Севастополе около 100.000 и в Аджимушкае около 30.000 бойцов), которые могли изменить ход боевых действий на Южном фронте, если бы ими сумели правильно распорядится отцы-командиры. Потому их надо было ликвидировать любой ценой. Штурм каменоломен начали 24 мая, штурм Севастополя — 7 июня 1942 года.

Многострадальный Аджимушкай.

Фашисты сначала провели предварительную подготовку — у многочисленных выходов из каменоломен они соорудили завалы из трупов советских воинов и расстрелянных местных жителей, а сверху накидали обломки военной техники. Потом нацисты заставляли пленных копать в разных местах глубокие отверстия в земле, закладывали туда взрывчатку и взрывали. В качестве заряда использовали советские авиабомбы, которые находились на многочисленных складах и их не взорвали наши военные при отступлении. Тем самым создавали управляемые обвалы в самое неожиданное время и в разных местах.

Потом начали применять (ежедневно) газовые атаки на обороняющихся.³³ Началась массовая гибель героев подземелья: от газовых шашек, отсутствие элементарных медикаментов, пропитания, воды. Вода, её просили все, особенно дети, высасывая из расщелин с водой мельчайшие камушки и песчинки, но воды не было, и дети умирали на руках у мам. Подземелье. Каменоломни. Холод. Иногда температура падала до плюс шести, и никогда не поднималась выше плюс двенадцати. Люди, особенно старики, теряли контроль над собой и выходили на воздух, где и падали замертво от пуль, которых не жалел немецкий пулемётчик (пулемётные расчеты бессменно дежурили у каждого выхода).

Предатели из местного населения позаботились об доносах информации, где находятся секретные лазы.³⁴ Но несмотря ни на что, со слов командира, в подземелье была железная дисциплина. Все были предупреждены: взял что без спроса, не выполнил приказ, утаил что-то после разведки, вылазки — расстрел. Раненому полагалось по норме две столовые ложки воды в сутки, те же, кто мог передвигаться самостоятельно, добывали себе воду сами. Искали места, где со стен капала вода, и собирали её. Командир создал бригаду «сосунов» — физически крепких бойцов, которые должны были находить холодные участки стен и вбирая воздух в себя изо всей силы высасывать капельки воды из камней, сплевывая их в каски. Главным у них был красноармеец Боровой. Так добывали «аджимушкайскую» воду, которая состояла наполовину из слюны с кровью, которая сочилась из расцарапанного языка и десны, и влаги, высосанной из камней. Далее «аджимушкайская» вода поступала в распоряжение командованию для распределения среди детей и тяжелораненых. В сутки один боец мог собрать до литра воды. Но для тринадцати тысяч жителей подземелья — это была капля в море. Её по каплям и выдавали. Детям сорок капель, раненым тридцать. В сутки.

Один из символов нашей обороны — прирожденный боец старший лейтенант Чиховиев.³⁵ Он возвращался из разведки боем, вылазка за водой, едой и оружием. И во мы видим, что один из десяти бежит, остальные погибли значит, бежит с винтовкой на перевес, с примкнутым штыком бежит, а на винтовке, как на палке одето два ведра. В одном вода, в другом пшеница оказалась. И вот, когда ему осталось уже несколько шагов — его достает очередь из крупнокалиберного пулемёта. Но он настолько быстро бежал и так хотел донести свой драгоценный груз, что даже простреленный десятком пуль, он добежал и со всей силы воткнул винтовку со штыком в камень, да так воткнул, что штык вошел в породу полностью, да так и остался в скале. На винтовке, как сейчас помню, перед моими глазами, покачивается два ведра, одно с водой, одно с пшеницей, и всё это добро прикрывает своим простреленным телом погибший осетин, который тоже повис на винтовке своей …

Рассказывал командир и как по ночи возвращались израненные красноармейцы после разведки боем. Да их особо и не собирал никто, не до них было. Казалось бы, куда ты ползешь, тут ни кушать, ни воды — ничего нет, а ты ползешь. Останься, может быть, случится чудо, и ты останешься живой. А он ползет…

Когда войска покидали поверхность земли, то многие бойцы выбросили противогазы ещё наверху, считая их ненужными.

И вот настал час штурма каменоломен.

В конце мая 1942 года немцы пустили в подземелье отравляющий газ. Газ тёк рекой, длинной бесконечной бело-серой рекой.

Смерть, массовая смерть от удушья, нет нигде спасения, газ был тяжелее воздуха, поэтому опускался в самые нижние ходы подземелья. Спрятаться было просто негде. Началась паника даже среди военных. Люди пытались прятаться в глубине катакомб, но погибали и там. А первыми смерть забрала самых беззащитных — детей и тяжелораненых. Газ шел безостановочно, по крайней мере так думали те, кто находился в каменоломнях. Через неделю в живых осталось чуть более трех тысяч человек. Трупы лежали повсюду, беспорядочно, как попало и везде.

Найти смерть в атаке и бою стало великим счастьем для бойцов Аджимушкая, но было, практически, невозможно, с каждого входа лился газ …

В 1941 году уже были известны факты эпизодного применения немцами хлорных газов против партизан в каменоломнях. Но нашим командованием не был предусмотрен такой сценарий, потому что руководители армии вообще их оставили на верную смерть в бою, как некогда оставили защитников Севастополя умирать на побережье Херсонеса.

Матросиков из брошенного Севастополя у нас тоже было достаточно в нашем концлагере, расскажу их истории, как-нибудь.³⁶

Сейчас, спустя десятки лет после этого ужаса, который пережил мой командир, становится понятно, почему на Нюрнбергском процессе эти преступления не получили наказания, посчитали что в каменоломнях были не боевые действия, а борьба с партизанами. Ну и официально советская сторона не выдвигала обвинений, пытаясь скрыть свои глобальные промахи в этой своей десантной операции.

Григорий Михайлович рассказывал, что не забывало их местное гражданское население близлежащих деревень, спускали дети и старики защитникам нехитрую еду через потайные ходы. Был случай, передали лошадь целиком. Её забили, выпотрошили, отделили копыта, кожу — всё пошло на поддержку раненых и детей. С распределением всегда было строго!

Командир мой, даже в немецком концлагере не смог изменить свой строгий командирский взгляд, был случай, что он рявкнул на фрица-конвоира, и тот стал по стойке смирно! Правда потом избили Григория Михайловича…

Продолжу свой рассказ. После того, как были перекрыты все пути передачи продовольствия сверху, с земли, наступил настоящий голод.³⁷ Немцы ведь уничтожили всё вокруг, всю траву сожгли, потому что поняли, что мы её тоже едим … А потом едой, стало всё. Абсолютно всё, кроме людей. Моральный дух был велик. И воины Красной Армии не опустились до уровня зверей. Но голод заставил их идти на лошадиное кладбище и отрывать кости съеденных ранее коней кавалеристов. Сначала их прожигали от гнили огнём, потом перетирали эти жаренные кости в порошок. Потом этот костяной порошок смешивали с «аджимушкайской водой», которую добывали «сосуны» и варили … Получалась похлебка. Так же в неё шли кожаные немецкие ремни и сапоги, летучие мыши, крысы. Правда, врачи предупреждали, чтобы в похлебке не использовали лапки и головы крысиные, в них больше всего трупного яда …

… Я помню эту звенящую, гробовую тишину, когда командир делал небольшие паузы в своем рассказе, чтобы перевести дух или сделать глоток воды. Никто в бараке даже не шевелился и старался не дышать. Ещё командир сказал, что он последний из тех, кто выжил, и он должен, не должен, а обязан рассказать о последних днях подземных героев. Мы, те, кто его слушают, обязаны выжить и рассказать об этом всем. Что я сейчас и делаю. Созирико Газданов написал стих чуть позже. Надо его поискать и обязательно опубликовать. Он стоит того …

Перевод с Осетинского:

 
Аджимушкайская вода
Приснилась мне, пришла беда
Давно пришла, с той стороны
Откуда нечисть вся с рогами
Приходит к нам…
И Александр, князь наш, Невский
Их победил… не навсегда…
Аджимушкайская вода
Из крови, камня и слюны
Но жизнь даёт, и жизнь берёт
У тех, кто воду отдаёт
И детям всё, себе патрон
И вот в атаку, немца-гада, он придушил
Ведь есть одна в войне услада
Увидеть смерть фашистов стада
Теперь вот наш черёд пришёл
Рогатых бесов всех на кол
И в преисподнюю, там им место
Но мы сжимаемся пружиной
Мы отступаем…
теряя лучших из друзей
И наших братьев
Пока в руках у нас наш флаг
Мы живы
И Осетин, и Сибиряк
В одном порыве
Из тысяч тысячных атак
Дойдём мы с флагом
Туда, где бункер и Рейхстаг
Попьём из фляги
Воды простой, но в память той
Что жизнь спасла…
 

В Аджимушкае

В каменоломнях этих самых, до войны были огромные склады. Но на складах хранили только сахар, тонны сахара и немного вина с коньяком. Там же темно, сухо и однообразная холодная температура, потому и хранят в таких местах вино …

А когда люди кушали сахар без воды, то происходила беда. А его запасли много, так его и пекли, и жарили, и варили, но сахар — это горение организма. А гореть-то нечему было. Сначала человек распухал, потом раздувался, потом умирал в муках нечеловеческих. Многие просили пристрелить их …

Потому руководителем обороны каменоломен Ягуновым было принято решение — сахар не раздавать. Напомню, что цель пребывания и смысл всех жертв был в одном — ждать, когда придет помощь, и мы все вместе пойдём на помощь защитникам Севастополя. Мы все для этого сюда пришли вместе с десантной операцией. И вот по радиостанции, а у нас она работала только на прием, что-то там сгорело, и мы не могли передавать информацию, нам сообщили 4 июля 1942 года, что Севастополь пал. Войска эвакуировать не смогли. Аджимушкай погрузился в шок. У всех просто пропал смысл их жизни. С этого момента смерть начала выкашивать в три раза больше людей — уже никто не хотел жить и бороться, как раньше. Понимали, что если бросили Севастополь, то наша подземная армия тоже списана со счетов. Ягунов сначала перестал разговаривать со всеми, а через сутки после падения Севастополя, 5 июля 1942 года в его командирском крыле прозвучал взрыв. Погиб он один. Больше никто не пострадал. Официальная версия, мы её придумали сами, такая была: всё произошло случайно, перебирал оружие и боеприпасы, добытые разведчиками во время удачной ночной вылазки, взял в ослабленные руки гранату, и выронил её случайно. Она упала на каменный пол и взорвалась …

Но мы все понимали, что это не так. В этом мире случайностей нет. Так рассказал нам всем командир в немецком концлагере …

На похороны командира Ягунова собрался весь подземный гарнизон. Григорий Михайлович организовал всё правильно. Гроб сделали из бортов грузовика, который потом закидали камнями в одном из подземных залов. На могилу Григорий Михайлович положил металлический лист, на котором одиночными автоматными выстрелами выбил его имя и фамилию.³⁸

Похороны проходили в гробовом молчании. В проходах подземелья собрались все, кто мог стоять на ногах. У всех в голове был один вопрос:

— Есть ли смысл вести борьбу, когда бросили Севастополь, когда пала Кубань, Ростов, кто мы и для чего мы здесь, обессиленные, обезвоженные, окруженные?

У каждого защитника Аджимушкая пропало всякое желание жить в уже состоявшемся гробу в виде каменоломен. Шансов на победу не было никаких. И это понимал и командир Григорий Михайлович, поэтому тоже ничего не говорил. Потом пришло известие, что немцы на подступах к Сталинграду … Это было для нас окончательным концом надежды. Неправда, говорил командир, что Надежда умирает последней, тогда, в подземелье, нашу Надежду по имени Севастополь похоронили раньше нас. И мы понимали, что если бросили там около сотни тысяч солдат, то наша группировка, для того же Буденного, не стоит и выеденного яйца. Люди без Надежды начали умирать от малейших царапин. Холод и голод вызывали у ослабленных защитников подземного города воспаление легких и туберкулез. В тех условиях, когда воздух прогревался от дыхания не более чем на двенадцать, иногда на шесть градусов выше ноля, и нет ни воды, ни медикаментов — болезнь убивала за часы. Командир наш говорил, что было много промахов. И от незнания обстановки, и от глупости, и по недосмотру. Предательство тоже было. А последствия от действий последних даже предугадать было невозможно. Когда была первая газовая атака, то погибло много медиков.³⁹ Они погибали вместе со своими ранеными, которых бросать было не в русских традициях. Вот их, врачей, не догадались уберечь. В итоге даже сложные операции, например ампутации, (а гангрена начиналась даже после мелкой царапины), бойцы делали себе сами, без наркоза.⁴⁰ Истощение к концу обороны было таким, что вот если тебя пуля ранит, то бежала из раны уже не кровь, а чуть-чуть сукровицы …

Но жизнь в подземелье продолжалась, даже и без Надежды. Командир поставил всем цель — убить как можно больше фрицев, чем больше, тем лучше, поэтому вылазки стали ежедневными и многочисленными. Потери тоже. Изобрели новый способ добычи «аджимушкайской воды», теперь сначала проделывали в камне глубокие дырочки (сверлили штыком), вставляли шланг, ртом его тянули и так сцеживали воду. Чуть позже закончили четырнадцатиметровый тоннель к «Солёному» колодцу, который пробили в монолитном камне. Боже, вы себе не представляете, что это такое пить воду столько, сколько хочешь. Это невозможно представить. Даже здесь, в центре Германии, в концлагере, воды вдосталь, пусть грязной, пусть холодной, пусть из луж, пусть с помоями, но это вода, которой можно напиться самому и напоить ей детишек, дать им воды с сахаром,⁴¹ и дать раненому перед смертью, как они все перед смертью просили воды, лучика солнышка и воды …

Но когда, наконец, появилась вода, совсем не стало еды …

«Сладкий» колодец. Там стояла церковь и на тридцать два метра возвышалась колокольня. Фашисты на ней установили несколько крупнокалиберных пулемётов. Стреляли в основном разрывными пулями, но не чтобы убить, а чтобы покалечить — стреляли по ногам, чтобы люди перед смертью побольше помучились, и достреливали только, если раненый долго не умирал, и не давал своим стоном спать фашистам …

Осада продолжалась пять месяцев — до конца октября 1942 года. Пока не погиб последний, с точки зрения немцев, защитник Аджимушкая, который мог стоять на ногах.

В Керчи, да и в Крыму дислоцировались не только немецкие дивизии, а ещё и румынские.⁴²

Сорок восемь выжило чудом, спрятавшись в бездне … самый тяжелый из них, взрослый мужчина весил не более тридцати килограмм. Это были комиссар Парахин, подполковник Бурмин, и с ними ещё 46 человек. Именно они и встречали недружным винтовочным и пистолетным огнём гитлеровцев, которые пошли на штурм.⁴³ Последний короткий бой. Погибли все. Кроме семерых. Семеро бойцов, двое из которых Парахин и Бурмин оказались в концлагере. Пятерых расстреляли чуть позже в Феодосии. Комиссар Парахин был затравлен собаками в Симферопольском гестапо (концлагерь «Красный).

Командир говорил, что, когда его обыскивали, тот немец, кто проводил его личный шмон,⁴⁴ потом неделю от его запаха отмыться не мог, жаловался всем, что от него трупом русского воняет.

От всех защитников Аджимушкая на самом деле исходил нечеловеческий смрад. Они гнили все изнутри и снаружи.

Подполковник Бурмин. Мой командир. Мой любимый и всемогущий мыслитель. Бог послал тебя именно туда, где находились в плену мы с Созирико, Матвеем, Георгием и Валентиной — это медсестра-разведчица наша бесстрашная из Севастополя.

Концлагерь в Германии. Он объединил нас в подпольную группу, которая смогла убежать, но Григорий Михайлович Бурмин к тому времени давно уже передвигался на самодельных костылях, поэтому остался прикрывать побег. Когда советские войска подошли с боями к концлагерю, то всех заключенных расстреляли фашисты. Григорий Михайлович не дожил до освобождения всего два дня.

Уже далеко после войны я посетил это ужасное место. Что хочу сказать. Я умею чувствовать и людей, и места разные. Хорошие и плохие. Я был в Освенциме и Бухенвальде. Приезжал в Саласпилс, туда, где был наш приемыш Фёдор. Но то, что я почувствовал в каменоломнях, я не могу передать словами. Ужас смерти, последний вдох и предсмертный крик ребёнка, который застыл в камнях, как в ушах, погибшей вслед за ребёнком, его матери … Понимаю, что прежде, чем всё это состоялось, умные мальчики и девочки выучились в университете и пошли работать в «Байер»⁴⁵, потом они придумали всё это дерьмо, гордились этим, придумали оборудование на котором и производили все эти газы-убийцы для Третьего Рейха и получали прибыль … Я ещё могу как-то понять производство железного оружия, его хоть можно использовать для защиты и обороны, но газ! Газ только для убийств беззащитных, и сейчас живя в Германии и понимаю, что смерть каждого ребёнка, каждой матери, каждого старика на руках всех этих недоарийцев и сверхчеловеков и их потомства, которое густо населяет эту часть суши.

В заключении хотелось бы всем посоветовать хотя бы раз побывать в Аджимушкайских каменоломнях — туда сейчас активно водят экскурсии. Каждому стоит на пятнадцать минут окунуться в абсолютную темноту, изредка разрываемую блеском лампочки, работающей от двух старых генераторов. Стоит увидеть обрывки материи и одеял, которыми пытались заткнуть щели во время газовых атак. Страшное, ужасно гнетущее место. Но это часть истории Земли и это одно из лиц войны, потому — это надо знать, особенно современным подросткам. Обязательно отвезу туда свою внучку и её друзей из Германии. Они должны вырасти людьми, а не зверьми, а для этого надо почувствовать ту границу, которая делит людей на части, в которой одни могут называться людьми, а вторых вешают после процесса в Нюрнберге, надо моим внучатам увидеть брошенные каски и автоматы без патронов, детские игрушки, сделанные из копыт и костей съеденных и обглоданных лошадей. Деревянные куклы с руками из гильз патронов и волос из колючей проволоки, к которым их владельцы однажды не смогли вернуться. Десятки тысяч загубленных судеб. Из них немыслимое количество детей и подростков, несколько тысяч юношей и девушек …⁴⁶

И все-таки их смерть не была зря, как не была бессмысленной гибель защитников Бреста, где был принят первый бой. Не сдался Ленинград,⁴⁷ сражалась до последнего Одесса, Севастополь, Сталинград, Аджимушкай, если бы всего этого не было, то мне некому было бы рассказывать историю своей жизни, не было бы ни нас, ни вас, мои замечательные внуки…

История двух фотографий

Однако история не так проста.

Есть кадры кинохроники: по улице идет старик в темном пальто. Позади — красноармейцы с винтовками, у которых примкнуты штыки: конвоиры.

У старика сосредоточенное и отрешенное лицо.

На фотографии — Тимофей Токарев, бургомистр Керчи. Он уже был главой города в далеком 1919-м, а после прихода Советской власти был лишен имущества и избирательных прав.

В 1941-м немцы, занявшие будущий город-герой Керчь, предложили Токареву должность городского головы. Дедушке шел шестьдесят шестой год. Служил он качественно и ревностно: составлял списки предполагаемых врагов оккупационного режима, организовал перепись евреев, которых потом расстреляли в Багеровском рву, обеспечивал изъятие у горожан «излишков» продуктов для немецкой армии.

Из книги Козлова И.А. «В Крымском подполье»:

«На третий день после освобождения города пионеры обнаружили в какой-то квартире под кроватью немецкого городского голову Токарева. Он был арестован. При обыске у него нашли чемодан награбленных ценностей:

золотые часы, бриллианты, золотые брошки».

Были пойманы и другие пособники фашистов, помощники бургомистра. 29 декабря, в день бегства фашистов, комендант предоставил одну грузовую и одну легковую машину «для эвакуации господ из управы и полиции».

Но «у господ» оказалось большое количество родственников, гораздо больше, чем могли вместить эти две машины. Плюс — они уже успели помародёрствовать в багеровском рву, и, имея на руках адреса несчастных жертв, объехали все жилища и забрали из них всё самое ценное. Далее они всё это «добро» попытались захватить с собой в грузовик. В итоге передрались между собой и в конце концов решили погрузить на машины вещи и детей, а самим идти пешком. Выбрались. Но за городом уже были румынские войска, а они, особо не церемонясь, забрали обе машины с вещами, сняли с полицаев теплую одежду, а когда те пообещали пожаловаться «кому надо» — начали их бить, а нескольких, кто сопротивлялся — пристрелили. Уцелевшие убежали обратно в город. Там, где их в итоге и поймали наши.

Бургомистр, по сути, ничем не отличался от полицаев или других пособников фашистов, — он помогал оккупантом чем мог, ну, а те уже тысячами расстреливали его земляков, только за то, что они были определенной нации …

«…Местом массовой казни гитлеровцы избрали противотанковый ров вблизи деревни Багерово, куда в течение трех дней автомашинами свозились целые семьи обреченных на смерть людей. По приходу Красной Армии в Керчь, в январе 1942 года, при обследовании Багеровского рва было обнаружено, что он на протяжении километра в длину, шириной в 4 метра, глубиной в 2 метра, был переполнен трупами женщин, детей, стариков и подростков. Возле рва были замерзшие лужи крови. Там же валялись детские шапочки, игрушки, ленточки, оторванные пуговицы, перчатки, бутылочки с сосками, ботиночки, галоши вместе с обрубками рук и ног и других частей тела. Всё это было забрызгано кровью и мозгами»

Противотанковый ров близ деревни Багерово стал могилой — его избрали гитлеровцы местом массовой казни мирного, в основном, еврейского населения города.

В конце декабря 1941 года здесь было расстреляно более семи тысяч человек. Есть кинохроника, которую использовали в Нюрнберге в качестве доказательства: в кадре видны припорошенные снегом трупы мужчин, женщин, ребёнка, прижавшегося к матери. Вот вдоль рва идёт жена краснофлотца Раиса Анатольевна Белоцерковская и её 13-летний брат Иосиф — живые свидетели трагедии.

В авторской описи киносъёмок полностью описана их история, которая приводится ниже:

«Раю взяли в тюрьму немцы вместе с её детьми: Бетичкой — 5 лет, Изиком, которому было 2,5 года, с ней так же был 13-ти летний брат Иосиф. За дни пребывания немцев в Керчи ими было расстреляно тысячи евреев. Рая с детьми и братом ждали своей очереди. Рая была на последнем месяце беременности, не выдержав побоев и издевательств, она родила в тюрьме дочь, назвала Аней. Утром 29 декабря вместе с большой партией евреев семью Белоцерковских повезли на расстрел. По дороге Рая выбросила из автомашины брата. Его исчезновения не заметили.

— Пуля фашистов прострелила мне лопатку, — рассказывает Рая, — я упала на моих уже мёртвых детей. Сколько я пролежала — не знаю. Очнулась оттого, что липкая кровь заливала мне рот, шею, нос. Неужели я жива, промелькнуло в сознании. Собрав все силы, я выползла из-под груды трупов. Кое-как замотав рану одеялом, я поползла в сторону от ужасного места гибели моих детей. Потом пробираясь к городу, я опять попала в руки к убегающим фашистам, прячась от них, съела свои документы. Окончательно выбившись из сил, я зашла в один дом и неожиданно встретила людей с красной звездой на шапках-ушанках. Это были наши родные красноармейцы. Части Красной Армии в этот день заняли Керчь. Они спасли мою жизнь, жизнь тысячи советских людей от бесчисленных зверств и издевательств фашистских оккупантов».

Это началась военная операция Красной Армии, целью которой была деблокация Севастополя и освобождение Крыма, и которая закончилась в аду Аджимушкайских каменоломен…

История трех фотографий

Вермахт оставил о себе страшную память. Но имя одного немецкого солдата в Сербии произносится с уважением. О нём был снят фильм, его имя — на страницах сербского учебника истории.

19 июля 1941 года в Сербии в районе села Вишевец был разгромлен партизанский отряд. После тяжелого боя была проведена зачистка села, в ходе которой были арестованы 16 местных жителей, которых повели на расстрел. Им завязали глаза и поставили к стогу сена. Солдаты стали против них и подняли винтовки. Все, кроме одного. Он подошел к офицеру и заявил, что не будет стрелять, так как эти люди невиновны: он солдат, а не палач. Офицер напомнил солдату о присяге и поставил его перед выбором: или солдат возвращается в строй и вместе с другими выполнит приказ, или он встанет у стога вместе с осужденными. Несколько мгновений, и решение принято. Солдат положил винтовку на землю, направился к приговоренными к смерти сербам и встал рядом с ними. Имя этого солдата было — Йозеф Шульц.

Долгое время считалось, что вся эта история — пропаганда. Семья Шульца получила официальное извещение, что ефрейтор Йозеф Шульц якобы отдал свою жизнь за фюрера. Но командир 714-й дивизии Фридрих Шталь в своем дневнике подробно описал этот инцидент. Были даже найдены фотографии, сделанные одним из участников расстрельной команды. На одной из них Йозеф Шульц, без оружия и каски, направляется к стогу сена, чтобы встать среди расстреливаемых.

В 1947 году эксгумация останков погибших выявила, что среди семнадцати захороненных — один был в форме войск вермахта. Йозеф Шульц не погиб в бою, а был расстрелян. Командование дивизии решило скрыть позорный факт невыполнения солдатом приказа. На момент смерти ему было 32 года, человек с уже сформировавшимся мировоззрением. Он прекрасно знал, как наказывается в военное время солдат, отказавшийся выполнить приказ.

В Сербии на месте трагедии стоит памятник погибшим. На монументе закреплена табличка с именами и фамилиями расстрелянных. шестнадцать сербских и одна немецкая.

Лауреат пяти Сталинских премий, народный артист СССР, автор документального фильма «Обыкновенный фашизм» кинорежиссер Михаил Ромм сказал: «Нужно иметь немалое мужество, чтобы отдать жизнь за свою Родину. Но иногда не меньшее мужество нужно иметь, чтобы сказать «нет», когда все кругом говорят «да», чтобы остаться человеком, когда все кругом перестали быть людьми».

************************************

Сопротивление. Начало

… Я пишу тебе это письмо в своем дневнике, и если я дам его кому-то почитать, то это будет означать одно, что я чувствую приближение смерти, и мне надо с кем-то поделиться …Судьба нас, пленных русских, восьмерых мужчин и одну девушку, санитарку из Севастополя, занесла на край Европы, в голландский город А. Тебя уже нет, тебя нет уже год, и я знаю, что ты не прочитаешь его никогда, но его обязательно прочитают те, кто тебя любит, любил и будет любить, как самого верного друга и товарища, который поверил нам в очень тяжелую для всех нас минуту… Когда-то ты мне, нам, пленным и сбежавшим из концлагеря арестантам, рассказала свою историю. Но если я её не опишу, то о ней никто не узнает, а такого я допустить не могу …

Ты нам рассказывала, что ты была маленькой девочкой, родилась и жила в Европе. Вторая Мировая Война. Оккупация. До высадки союзных войск в Нормандии женщины и дети жили впроголодь, но жили. После высадки наступил настоящий голод.

Голод. Холод. Да, военных действий не было, практически вся Европа сдалась. Многие мужчины, чтобы прокормить семьи, вступали в нацистскую армию. Многие, но не все.

Ещё было «Сопротивление». Конечной целью которого было вооруженное восстание по всей Европе. Еды в тот год ни у кого не было, только у тех, кто сотрудничал с фашистами. Обычным людям её надо было добывать. И детям, и взрослым, и старикам.

Девочка, несовершеннолетняя девочка, которая изменила мне, нам, всей нашей небольшой группе жизнь, и о которой я хочу рассказать в своем дневнике, начинала свой день, сварив и съев одну варёную картофелину. Но не всегда. Потом она шла в центр города, на центральную городскую площадь, брала с собой скакалку и до самого вечера скакала. Она была невероятно худенькая. Почти прозрачная. Такой она мне запомнилась навсегда, даже сейчас, когда у меня есть её фотографии уже достаточно взрослой, все-равно, закрывая глаза, я её представляю прозрачной пушинкой …

Но она сама считала себя балериной и потому приказывала себе не уставать. Девочка скакала и скакала. Иногда ей прохожие давали какую-то еду… но чаще всего никто ничего не давал. Да и не было у неё целью — разжалобить прохожих и выпросить у них какой-то еды. Она просто ненавидела тех, кто расстрелял её дядю и её двоюродного брата. Расстрелял, предварительно замучив их до неузнаваемости, в попытке склонить их к предательству. Они ничего не рассказали Гестапо о своих товарищах в Сопротивлении и были расстреляны.

Но что могла сделать маленькая девочка со скакалкой в руках?

Когда любишь свою Родину, ты всегда найдешь способ бороться. Бороться до последнего вздоха. Бороться, и не важно сколько тебе лет, и как ты выглядишь! У неё была подруга — самая ослепительная женщина Парижа, звали её Вики …⁴⁸

Наша спасительница, наша девочка скакала на виду у всех. Она видела всех прохожих, и все, кто был в центре, тоже видели её. Фашистский штаб тоже размещался в центре.

Иногда она останавливалась, и делая вид, что поправляет шнурки на стареньких, сношенных до дыр ботинках, передавала послания-записки, которые ей давал её родной брат. Они предназначались командирам «Сопротивления». Тем, к кому нас позже привел Арман, и те, кто не хотел видеть свою Родину оккупированной.

Также и ей передавали важные зашифрованные сообщения.

Бывали дни, в которых она просто прыгала и ничего никому не передавала.

Это означало, что этих людей, кто не пришел — арестовали… тогда вечером она сжигала эти записки не читая. Брат её учил, что даже если Гестапо будет тебя пытать, и ты в бессознательном состоянии будешь что-то говорить, то ты никого не выдашь, ведь ты никого не знаешь по имени, и не знаешь, что ты передаешь. Поэтому тебя просто расстреляют, а это не больно. Страшно, но не больно. Больно, это смотреть, как фашисты чувствуют себя в твоем городе, как у себя дома, в Германии.

Прыгала она каждый день, и каждый день она запоминала, записывала и передавала в центр информацию о том, сколько генералов, солдат и офицеров поехало, и куда именно поехало… у нашей девочки ещё был уникальный дар, — она читала по губам, когда-то она очень долго ухаживала за своей бабушкой, которая пережила грипп-испанку, но оглохла и онемела, и она вместе с бабушкой освоила эту сложную науку. Благодаря этому дару она и определила нас, как иностранцев, потому что не понимала то, о чем мы говорим, при том, что она в совершенстве знала французский, немецкий, английский, испанский и итальянские языки, помимо своего родного …

И фашисты, которые проводили совещания за закрытыми окнами, но подходили обсуждать особо важные моменты к окну, даже не догадывались об этом. Могли лишь гадать, кто из них предатель. Ведь проваливались одна операция за другой. Похищались генералы, о приезде которых знали лишь в штабе, облавы и обыски были безрезультатны, важные грузы взрывались настолько в неожиданных местах, что была для них полная ясность — что в штабе работает предатель! Его искали, искали обсуждая его поиски глядя на маленькую несчастную девочку, которая уже который год скачет у них под окнами, но которой никто из них не вынес даже кусочка шоколада, а они предполагали, что скачет она лишь с этой целью, и больше ни с какой!

У этой маленькой балерины папа поддерживал нацизм, даже был членом их партии, а она — нет. Она любила свою Родину и делала все, что может, чтобы Европа стала свободной.

Несколько раз был близок провал, но её всегда спасало чудо, в которое она верила с детства. Мама ей говорила, что её ждет великое будущее, главное не сдаваться, и не боятся, а Бог обо всем позаботится. Верь и не бойся!

Как-то мама по секрету сообщила ей, что в далеком-далеком от сюда городе Сталинграде, была проиграна фашистами битва, очень важная битва, и даже французский министр Де Голль в своем выступлении по лондонскому радио в январе 1942 года говорил: «Французский народ восторженно приветствует успехи и рост сил русского народа. Ибо эти успехи приближают Францию к её желанной цели — к свободе и отмщению», а мама услышала и рассказала, и ещё сказала, что это значит, фашистов победят, рано или поздно. Победят русские, ну а мы поможем … и вот она встретила своих первых русских в её жизни, потому не помочь нам она просто не могла! Мы были спасены, но до этого момента ещё было далеко! Сначала она пережила арест своего родного брата.

… Но она не поменяла своего мнения даже после расстрела нацистами своего братика и его сына, своего любимого племянника, который пел, как ангел и умел говорить на семи языках …

Как-то раз наша девочка поехала на велосипеде, который ей подарили подпольщики из Сопротивления, передавать очередные важные сообщения.

Была облава. Кто-то рассказал гестаповцам, как выглядит связной и на чем он должен приехать. Описали цвет велосипеда. Была погоня. В неё стреляли, но пули пролетели мимо, всего лишь повредив велосипед. Спрятавшись в подвале, она просидела в нём неделю. Пила воду, которая собиралась в лужи после дождя и нашла в корзине гнилые яблоки. Они поддерживали в ней силы.

Не нашли её. Даже собаки не смогли унюхать её следы. Она не должны была умереть. Ещё было рано. Родина была оккупирована. Рано. Так говорила она себе, когда свернулась калачиком в большой корзине с прошлогодними, гнилыми яблоками, когда в подвал зашел фашист с овчаркой.

Не нашли. Как раз тогда мы и потеряли тебя, и волновались, понимая, что, если ты несколько дней не возвращаешься домой, то случилось самое страшное. Некоторые товарищи говорили, что если она в Гестапо, то она может выдать нас, и тогда за нами придут, но мы верили в тебя и ждали. Никто из нас из русских не покинул твой дом, а поляки ушли, испугались…

Ты вернулась, грязная, измученная, но живая и весёлая, как обычно! Потом, в ночь прощания, а в целом мы прожили у тебя несколько недель, мы говорили всю ночь (ждали Армана), и общие страдания и общая ненависть к нацистам объединили нас раз и навсегда! Девочка нам рассказала, что её мама знала о работе своих детей в Сопротивлении. Знала, но не мешала. Просто молилась, плакала и верила. Она была английской аристократкой, и жила в Европе по измененному паспорту. Англичан немцы часто расстреливали и считали их всех шпионами.

В прошлой довоенной жизни наша балерина была очень пухлой девочкой, которая любила сладкие булочки. Но война изменила её жизнь. Голод и оккупация сделали из маленькой девочки человека с большой буквы.

Освобождение Родины она встретила уже с винтовкой в руках.

Война закончилась. Того предателя, который рассказал фашистам о связной на велосипеде зеленого цвета, выявили и расстреляли. Арман и тут отличился. Он был Великим комбинатором и Великим Мастером, когда надо было вывести на чистую воду предателя…

Жизнь раскидала нас по разным континентам.

И вот наша девочка выросла, пошла учиться в консерваторию, потом работала медсестрой в госпитале, вместе со своей мамой, потом Лондон, попытка стать балериной, но последствия жуткого голода внесли изменения в фигуру и ей посоветовали искать себя в другом виде искусства. Но благодаря тому, что она была бесстрашной и помогала всем, кто хотел сражаться против нацизма, у неё появилось много друзей. В особенности те, кто с её помощью смог убежать от нацистов. Например, барон Мишель Доннэт.⁴⁹

Маленькая Героиня большого Сопротивления, чересчур стройная и очень худенькая девочка попробовала себя в кино и стала кинозвездой. В 1954 году ей вручили Оскар.⁵⁰

************************************

Мы все, спасенные ею в далеких сороковых, радовались этой Большой Победе этой маленько девочки — нашей спасительнице! Наверное, радовались так же, как когда пришла та самая и единственная Великая Победа наша, в далеком сорок пятом!

И вот, у её ног лежит не только Англия и Европа, а и весь мир. Но в этом мире она видела несправедливость и детей, которые умирали от голода и болезней, и это было для неё важнее, чем кино, важнее, чем слава, важнее, чем собственная жизнь! И она оставила кино. Она помнила и знала, что такое голод и смерть! Тысячи спасенных детей в Африке и в Азии до сих пор помнят и знают того, кто их спас. Она не боялась ни эпидемий, ни революций, в которых человеческая, а тем более жизнь ребёнка, если он, к тому же ещё и черный, не стоила и капли воды…

И все они её любили, да и до сих пор любят свою Одри Хепбёрн.

Она, наверное и не запомнила тот момент, когда помогла нам, небольшой группе сбежавших из плена русских, найти руководителей Сопротивления, в котором мы провоевали какое-то время, а потом вернулись на Родину. Но мы все запомнили её навсегда. От неё веяло чем-то нереально неземным, когда она говорила, то голос её обладал каким-то волшебством, которое излечивало нас в то мгновение и вдохновляло на подвиги. Взгляд зажигал, где-то глубоко внутри нечто такое, о котором мы даже не догадывались, мы прошедшие огонь и воду в плену и концлагерях, она включила в нас механизм, который зовется Патриот до самого конца! Она изменила нашу жизнь. Случай свел с ней, а она свела с Арманом, который и повел нас дальше. О нём отдельная история. Он того заслуживает.

Более чем.

P.S. Я не один был в неё влюблён. После смерти Одри Хепбёрн в 1993 году, Грегори Пек со слезами в голосе прочитал её любимое стихотворение «Unending Love».⁵¹ Вот мой личный перевод на русский язык, не зря, все-таки я столько лет работал до войны на кафедре иностранных языков, хоть где-то пригодилось:

 
Порой, мне кажется, тебя любил я раньше
Любил и тысячу, и триста лет назад
Любил всегда, любил душой, любил без фальши
И взявшись за руки, смотрели на закат
Мы пережили сотню воплощений, может больше
Но в каждом находили райский сад
Рождался в каждой своей жизни я поэтом
А музой ты рождалась, слушать песнь любви
Как бусинки, стихи мои, куплеты
Сложились в ожерелье, не порви
В нём наша бесконечная любовь воспета
И память прошлых жизней есть в крови
Я странник в тех мирах, и души распахнута дверца
Сплетая ожерелье из стихов — признание в любви,
Я превращал их в бусы, которые навеки в твоём сердце
Но в новом мире, где родишься вновь, меня ты не забудь — позови
И, где родишься, в любом из миров воплощаясь
Что ни новая жизнь, что ни новое время
Бесконечно любовью моею рождаясь!
В каждом мире есть быль о любви, о печали
О разлуке, о встрече любимых, слагали сонет
Но в том мире нас снова и снова венчали
Облачённую в платье — лучей звездный свет
Ты образ тот, что в памяти будет навечно
Зовётся Любовью, и это будет длиться бесконечно
 

Сопротивление. Арман

Au danger on connaît les braves

Перевод с французского:

Храбрые познаются в опасности

Арман. Тогда я ещё не знал твоего настоящего имени. Узнал его уже далеко после войны, когда мы встретились на твоей Родине, в твоих горах. Поэтому я буду называть тебя так, как ты мне представился при первой нашей встрече — Арман. В год, когда Арман закончил сельхозтехникум началась война. Один из первых добровольцев в Бакинском военкомате, кому удалось, минуя учебку попасть на фронт.

Киев. Жаркое лето 1941 года. Красная Армия отступает. Арман становится разведчиком, но не сразу. Сначала, глядя на его щуплую фигуру, его пытались вразумить более опытные воины шутками-прибаутками по поводу его худобы, мол куда ему в разведку, как он будет немца пленного тащить, но когда он, глядя на них и улыбаясь своей белозубой улыбкой, разогнул лошадиную подкову, а потом вернул её в исходное состояние, то бывалые резко шутить над ним перестали. Следующим шагом была беседа с комиссаром.

Там всё было ещё проще, он ответил на вопрос, почему он туда рвется, просто:

— Потому что я ничего не боюсь, — и улыбнулся своими холодными голубыми глазами, которые и меня поразили при первой нашей встрече.

Разведка занятие не только для бесстрашных, но и для расчетливых и знающих язык и тонкости иерархии вермахта. Ведь нужен не просто немец, нужен тот, кто может рассказать о планах наступления или обороны.

Пока командир разведроты ещё думал брать Армана к себе или не брать, случилось пару боёв, в одном из которых Арман пропал на сутки, но вскоре появился с двухметровым фашистом, который был связан и был почти при смерти, из-за кляпа во рту. Оставил подразделение в боевой обстановке без разрешения и соответствующего приказа. За это его жёстко наказали. Обычно тех, кто самовольничал в то время — расстреливали перед строем. В условиях жёсткого отступления, тем более речь идет о боях в окружении под Киевом, точно никто не цацкался. Но тут был особый случай — человек постарался и языка раздобыл, ещё и сам, без группы.

Вообщем наказание он получил, но своего добился. На следующее задание командир разведроты взял его с собой. Но в первом же поиске его ранило — он прикрывал отход группы, которая несла на себе языка.

В госпитале Арман зря время не терял — учил язык, вернее сразу два. Ему подарили медсёстры подборку школьных учебников, которая оказалась в госпитале, который в свою очередь временно расположился в здании сельской школы. Немецкий и французский. И он не употреблял спиртное. Это было чудно и непонятно. Когда его застали за изучением иностранных языков, то особисты спросили:

— Ну, с немецким языком понятно, а французский зачем?

— Так они тоже с немцами воюют, по радио говорили, что Англия с Францией войну Германии объявили, значит будем вместе с ними немца бить, значит может пригодиться, тем более пока делать раненому нечего. Вы лучше ответьте мне, почему буржуи английские и французские объявили Гитлеру войну, а Гитлер напал на нас?

В соседи по палате к нему попал раненный полковой переводчик, который и рассказал Арману о некоторых тонкостях немецкого словосложения. Арман делал невероятные успехи. Переводчика поразило его произношение. У него сложилось впечатление, что в далеком прошлом кто-то был в родственниках у него «с той стороны», ну или талант. Оказалось второе.

Переводчик ещё говорил по-английски и успел, перед расставанием дать несколько уроков английского, оставил ему свои тетради студенческие, на том они и расстались.

Потом опять бои, в которых Арман добывал языков, воевал, но окружение наших войск вошедшим в историю, как «Киевский котёл», лишило его свободы. Его и ещё несколько сотен тысяч солдат, которые верили своим генералам

…Допросы, перегоны, голод, расстрелы тех, кто не может идти … Всё это закончилось во Франции, в концлагере Роланд-ла-Бон.⁵² Знание немецкого он скрыл, полагая, что так будет проще подготовить свой побег. Лагерь это был для интернированных евреев, которых далее отправляли в Освенцим. Армана там оставили в качестве обслуги, потому что всех, кто понимал по-французски, оставляли, временно, потому что необходимо было контактировать с французами, которые, например привозили воду в лагерь. Ну, а Арман был мусульманином на самом деле, потому по обрезанию, которое есть в традициях и евреев, и мусульман, его приняли за еврея. В процессе жизни там он познакомился с Рене Блюмом,⁵³ почти сразу же с Ральфом Эрвином,⁵⁴ он был почти немец — австриец. Именно он и дал Арману такую языковую встряску, что в итоге он говорил на Берлинском диалекте с австрийский шармом, как потомок аристократов, или по-новому учению Гитлера — Ариев, после которого уже никто не сомневался в том, что Арман немец. Да и не просто немец, а с полнейшим знанием местности — родины композитора — Австрии. Арман запомнил, со слов учителя, даже то, как выглядели те или иные деятели, например руководители различных городов или соседи по новой истории Армана, которые жили рядом с ним и отметились в различных курьёзных и не очень историях. Также, он объяснил Арману, как найти его земляка, русского, который бы однозначно помог бы выйти из любой ситуации, некто Кобельков.⁵⁵ Польский художник Збер⁵⁶ тоже оставил свой след — он научил Армана искусству вырезать печати и штампы на куске любой резины, в связи с тем, что он был величайший гравер того времени, например на каблуке от сапога или на куске изношенной автомобильной покрышки, ну и обучил его польскому языку. В ответ он пообещал ему, что после войны доставит из тайника, где Збер спрятал свои шедевры (39 гравюр — деревянных тарелок), и передаст их определенным людям, адреса и фамилии которых Физель, так звали Збера, заставил Армана заучить. Рене Блюм довел его французский до совершенства. Был ещё один скульптор судьбы Армана — Борис Вильде. Это был единственный заключенный лагеря, который знал, что Арман не еврей, а азербайджанец. После (скрытых тайной и мраком их знакомства) они подружились и мало того, оказалось, что у них был ещё и общий знакомый — начальник Бакинского порта, правда не лично, с которым был знаком и Борис⁵⁷, вернее, знаком был не он, а его кузен, который сражался также в рядах французов, но в данный момент был далеко. Борис оказался поэтом, был редактором газеты и носил фамилию Вильде.⁵⁸ Именно он и дал ему определенные контакты неких «Маков»⁵⁹ в случае, если Арману удастся убежать. Убежать удалось. Бежать было необходимо, потому что в Освенцим отправляли из этого лагеря всех, а из Аушвица,⁶⁰ так на немецком звучало это страшное название, не возвращался никто!

Побег он совершил зашитым в шкуру сдохшей лошади, которая околела от старости возя воду. Ночью он выбрался из барака, выпотрошил ее, залез внутрь, и зашил сам себя изнутри, оставив лишь отверстие для дыхания. Его новые еврейские друзья снабдили его своей одеждой и даже бритвой. Потому выбравшись из лошади, он в ближайшем ручье отмылся, побрился, побрызгался одеколоном Guerlain — Vol de Nuit,⁶¹ которым его снабдили его новые еврейские друзья и безотлагательно, пока не подняли тревогу, отправился в сторону селения, где его уже ждали.

Встретили его «маки» напряженно, больно хорошо Арман говорил по-французски, но после многочисленных бесед и даже одной драки, в которой он победил и отдал в руки побежденного нож, с которым на него он набросился, его приняли в отряд на любимую им с Красной Армии должность — разведчика.

Его задачей было выяснять обстоятельства, при которых должны были проходить военные грузы с оружием и боеприпасами. У партизан с этим делом был страшный дефицит. Документы он делал себе сам. На изготовление любой печати или штампа (о спасибо тебе Збер) он тратил несколько часов, ну и главное, был необходим образец. Он настолько превзошел всех подобных умельце в этом деле, что о нём доложили руководителю французского «Сопротивления» — Де Голлю, который по случаю находился неподалеку, ну и решил познакомиться сам с новым русским членом его подпольной организации. На встречу Де Голль пришёл не один, его сопровождал русский, который уже давно сражался с фашистами на стороне «Сопротивления». Арман понял, что это очередная, но, как оказалась, последняя проверка. По-русски Арман говорил тоже без акцента.

После этого ему начали поручать более серьезные дела. Он за кружкой пива, в одном из маленьких городков, познакомился с начальником немецкого склада, где хранилось очень большое количество оружия, патронов, гранат и медикаментов. Мало того, что он убедил немца открыть склады в определенное время, так и убедил его уйти вместе с партизанами освобождать Францию и Австрию, родом откуда, оказался начальник склада, ну а об Австрии Арман знал почти все, как мы помним.

За этот подвиг Де Голль снял с себя свой ремень, на котором написал, что эта награда временная и после Победы, предъявитель сего, может обменять её на любую награду свободной Франции.

И поставил там свою подпись — генерал Шарль де Голль.

Пришло время сменить имя. Новое имя Армана стало на французский лад — Мишель, Мишель Аррмад.

Чуть позже он будет месье Фражье, потом Куражье, Харголь …

Больше всего ему нравилось «Куражье», когда его так называли, он всегда загадочно улыбался …

Он настолько освоился в диалектах немецких, что определял наклонности того, или иного разведчика, к определенному диалекту, с учетом того, что французы ненавидели все языки, кроме родного, а немецкий, в частности. Но Де Голь дал Мишелю Аррмаду карт-бланш, на основании чего, вскоре весь его отряд был готов внедряться в любое место немецкой армии во Франции.

И вскоре он стал практиковать походы в тыл врага — малыми и большими группами, в формах немецких офицеров и солдат. Особое внимание уделял немецким документам — они должны были быть без сучка и задоринки. Изготавливал он их сам. Задания получал от своих командиров — заместителей Де Голля, но планировал все операции сам.

О дерзкой группе, способной к переодеваниям и «маскараду» фашисты уже были наслышаны. Как-то он выполнил задачу Де Голля по переправке через всю Францию американца, за голову которого фашисты назначили невероятную награду — пол миллиона марок! Дорога была сложной и оканчивалась она в нейтральной Швейцарии.⁶² Этим американцем оказался Аллен Даллес, будущий Шеф всей разведки США …

* * *

История одной фотографии

Саламо Арух — греческий еврей. Работал портовым грузчиком. Страстно увлекался боксом. В 1941 году, в возрасте 17 лет, стал чемпионом Балкан в первом среднем весе. В 1943 году его с родителями, тремя младшими сестрами и братом, вместе с другими евреями из Салоников отправили в концентрационный лагерь Освенцим (из 47 000 арестованных греческих евреев выживут только 2 000). Его мать и сестер сразу уничтожили в газовых камерах. Один из офицеров ради своего развлечения набирал среди вновь прибывших узников тех, кто может участвовать в боксёрских поединках, и Арух стал одним из них. Выбор у него был прост и страшен: если выиграет — получит буханку хлеба и сможет ещё несколько дней поддержать свою жизнь и жизнь своих родных, а если проиграет — будет убит в газовой камере.

Его, как боксёра, не направляли на физические работы — он был счетоводом. Через некоторое время в газовой камере погиб его ослабевший отец.

Его брат отказался вырывать у убитых золотые зубы и был застрелен.

Во время поединков охранники лагеря устраивали тотализатор. Саламо выиграл более 200 боёв. Всех проигравших умерщвляли в газовых камерах.

Зная об этом, боксёры дрались изо всех сил.

В 1989 году по этой истории был снят фильм «Триумф духа». Режиссёр: Роберт М. Янг. В ролях: Уиллем Дефо, Эдвард Джеймс Олмос, Роберт Лоджа.

И вот информатор сообщает, что фашисты полным ходом ведут загрузку поезда, в котором основными пассажирами поедут французские подростки. Конечная станция — трудовые лагеря Германии. И вот Мишель, уже в форме немецкого капитана Херберта Штеммера (hauptmann Herbert Stemmer) встречает поезд на одной из полустанков. Охрана разоружена, детей, практически всех вывели в лес,⁶³ но случайность — мимо проезжавший батальон карателей, которые, как раз занимались поиском «маком» в тех краях, не дала закончить операцию без сучка и задоринки. Или, как говорят французы: Il vaut mieux tuer le diable avant que le diable vous tue — Лучше убить дьявола прежде, чем дьявол убьёт тебя.

Дьявол в этом случае носил тоже погоны капитана и имя Herman Kornoff. Завязалась перестрелка, в которой было убито и ранено несколько детей и «маков», среди них оказался и псевдокапитан Херберт Штеммер. Его взрывом гранаты отбросило на склон оврага, где он и пролежал незамеченным два дня. Через двое суток его обнаружили обходчики путей, которые и доставили его в госпиталь. Там он пришел в себя на операционном столе, где из капитана Штеммера доставали с дюжину осколков. В его документах никто не сомневался, поэтому он был определен в палату к выздоравливающим офицерам вермахта. В палате их было четверо. Один из которых имел австрийское происхождение. И как вы правильно догадались, в отряд они прибыли уже вдвоем с оберлейтенантом Паулем Шварцем.

Сопротивление ⁶⁴ — историческая справка

Пора моего читателя познакомить с этой интересной организацией.

Во всех оккупированных странах в Сопротивлении возникло было два течения — коммунисты (народно-демократическое) и левое течение, главная задача которого, помимо борьбы за освобождение, было восстановление довоенных порядков.

Первые ориентировались на действия советских войск.

Вторые — на победу западных стран.

Франция

В июне 1940 года была оккупирована Германией и поделена на две части. В северной части проживали 26 миллионов человек. И там было установлено германское управление. В южной — «свободная зона, свободная Франция» (население — 14 миллионов человек), расположилось французское правительство, названное по имени своей новой столицы — Виши. Четыре французских района на юге страны были оккупированы Муссолини (итальянцами). Границей между (северной) и (вишистской) Францией стала демаркационная линия (длинна которой — одна тысяча километров), с немецкой пропускной системой. В ноябре 1942 года немцы оккупировали всё. Франция стала одним из крупнейших поставщиков промышленности для Германии. Что это значит — вывоз в Германию промышленного оборудования (общая стоимость которого составила около 9,8 млрд франков), экспроприация золотого запаса Франции, плюс колоссальные оккупационные платежи во франках (для выплаты рабочим Франции, которые трудились на благо Германии заработной платы во франках). Ежемесячно вывозилось в Германию 3 тысячи тонн алюминия (самолёты, ФАУ), 300 тонн магния, 2 тысячи тонн глинозема, тысяча тонн кобальтовой руды, сотни тонн бокситов, графита, тысячи тонн железной руды, тонны фосфатов, специальных и растительных масел, провианта, рогатого скота, тканей и так далее. И вот, осенью 1942 года в горных лесистых местностях на юге Франции, организовались первые отряды партизан (антифашистов). Отряды получили название «Маки», с ударением на последней букве. Они выбрали свои руководителем Шарля Де Голля. Среди партизан были и французские моряки, и чтобы не допустить захвата французского флота немцами, моряки (порт Тулона), открыли кингстоны и затопили свои корабли.

Сталинградская битва оказала влияние на подъем движения Сопротивления во Франции. С мая 1943 года начал свою деятельность НСС (Национальный Совет Сопротивления), во главе которого Ж. Мулен. Летом 1944 года по начались антифашистские выступления, согласованные с действиями войск союзников в Нормандии. Вся территория между Сеной и Луарой, обширные области на юге Франции были охвачены восстаниями. «Маки» освобождали французские города и селения, не дожидаясь прихода союзнических войск. Фашисты, отступая, залили кровью эту часть Франции (например уничтожение 639 его жителей в июне 1944 года французского городка Орадур-сюр-Глан). 14 августа 1944 года началось восстание в Париже. Потери восставших — 2100 человек. Фашисты потеряли — около пяти тысяч. Париж был освобожден. 9 сентября 1944 года было создано правительство во главе с генералом Де Голлем.

Как грабили Францию

17 июля 1940 года был создано подразделение Розенберга. Цель — отбор наиболее ценных предметов искусства для отправки в Германию. Отчет от 16 апреля 1943 года: из Франции, было отправлено 92 вагона с 2775 ящиками с картинами, скульптурами и старинной мебелью. 53 картины были направлены А. Гитлеру. 594 предмета искусства — в собственность Геринга. Отчет за 1944 год: 137 вагонов с 4174 ящиками художественных ценностей (десятки тысяч произведений искусства, такие, как: работы Вермера, Рубенса, Рембрандта …). По данным французского правительства за годы войны Германия принудительно использовала труд миллиона депортированных иностранных рабочих, а ещё миллион человек находились в качестве военнопленных и узников концлагерей. Общее число французов, работавших на Третий Рейх — три миллиона человек. От гитлеровских пособников Франция избавлялась радикально. Назвать точное количество осужденных невозможно. По донесениям (на 1948 год) число казненных примерно 10 тысяч человек. В 1944 году, только казненных на улицах (как в годы старых добрых революций, не церемонились) полторы сотни тысяч повешенных и застреленных (местных полицаи, агенты гестапо, доносчики). В мае 1945 суды над главными фигурами режима Виши — Ф. Петэном и П. Лавалем прошли публично.

Лаваль — казнен. Петэн — был приговорен к смертной казни, которую, учитывая его преклонный возраст, заменили пожизненным заключением.

Сопротивление. Шарль де Голль

Дело пошло веселее, уже, практически три настоящих немца, с идеальными документами. Его Величество Случай свел нашу команду с бывшим раненым в том самом госпитале, где лечился Мишель, который стал начальником комендатуры большого французского города. Он с удовольствием приютил трех друзей, которые по документам явились к нему в качестве группы проверяющей личный состав на предмет связи с партизанами.

В итоге им предоставили все без исключения документы на местных подпольщиков и активистов, по которым потом Де Голь и проводил награждения оных орденами Франции в 1945 году.

Также хранилища партизан в лесу были пополнены (переполнены) взрывчаткой со складов этого чудесного города, которую фашисты в 1944 году уже планировали применить в Париже, взрывая дворцы и заводы. Но вместо этого на воздух взлетали колонны техники, самолёты на аэродромах и много чего ещё.

Крах фашизма близился, поэтому рейды Аррмада были ещё более дерзкими. Апофеозом было пленение союзного немцам генерала и личная его доставка, вместе со всеми документами Де Голлю.

Орден Почетного Легиона, Орден освобождения, Военный Крест, Крест Бойца, медаль Сопротивления, вот какие награды, не считая ремня с подписью Де Голля, который он так и не обменял ни на одну награду, были на груди у Мишеля Аррмада, когда он стоял 29 августа 1944 года и слушал речь генерала Де Голля, а немецкий снайпер выстрелил (все это происходило недалеко от отеля «Hotel de Crillon») в выступающего, но промазал и был уничтожен охраной Сопротивления.

Генерал Шарль Де Голль, символ Сопротивления и Франции, спокойно договорил свою речь и покинул трибуну, встав в середину колонны и пройдя маршем Победы по центральным улицам Парижа.

… Это было потом, а сейчас перед нами стоял просто Арман, который смотрел своим зорким оком на нашу группу, которая сбежала из фашистского концлагеря, и собиралась помочь Сопротивлению тем, чем могла. Но выглядели мы как доходяги, мешанные с дистрофиками, потому нас решили сначала откормить.

Мы сели пить чай с самыми вкусными в мире эклерами, таки Франция, где Арман рассказал интересную историю о начале войны. Валентина — медсестра из Севастополя, сразу же попросилась на работу в госпиталь, который находился высоко в горах, поэтому наши пути с ней на какое-то время разошлись.

Было разное тогда, но без смешного тоже не обходилось. Был у них старожил, которого призвали в армию ещё в 1939 году. Тогда везде боролись с симулянтами, ну и признавали годными к воинской службе всех подряд. В их полк попали две такие жертвы поголовной мобилизации. Один был, как человек, у которого жизнь — сон, ну или просто человек, лишенный памяти. Он никак не мог запомнить знаки различия офицеров. Ротный нашел выход — написал ему шпаргалку, в ней нарисовали петлицы, и большими печатными буквами написали, какому званию они соответствуют. Погонов тогда ещё не было. И вот этот боец, благодаря шпаргалке, мог быть даже дневальным. И вот однажды в полк прибыл проверяющий из штаба дивизии.

Закон жанра — этот бедолага был дневальным. Он увидел офицера (высшего офицера, комбрига⁶⁵) скомандовал, как написано в шпаргалке:

— Рота, смирно! — подошел к начальству и после слова: «Товарищ…», заглянул в свою шпаргалку, чтобы назвать правильно звание офицера, повернулся к начальству спиной, окончил: «Рота! Вольно! У нас таких тута не водится».

На следующий день его комиссовали по умственной отсталости!

Арман первым заразительно засмеялся, ну а мы не смеялись так с самого начала войны, смеялись так, что у нас животы болели ещё несколько часов. С этим смехом и вышло всё наше напряжение, которое скапливалось у нас с самого нашего пленения …

Шарль Де Голль

Этот великий человек требует отдельной главы.

Поэтому расскажу о нём с двух разных сторон.

Военный. Высокий. Красивый. Умный. Образованный. Бесстрашный. Сначала он пережил проблемы, которые постигли Францию в Первой Мировой войне.⁶⁶ Там он впервые услышал русскую речь и увидел русских офицеров.⁶⁷ Потом началась Вторая. После проигрыша немцам создал свою собственную организацию, но с учетом того, что легенда французов — маршал Петэн был за союзничество с Германией, ему пришлось побеждать всех, в невероятных условиях, но тем и ценнее была победа. Начал он с колоний Франции, которые он в итоге, будучи уже Первым лицом сделал свободными. Потом взял в союзники векового врага Франции — Англию. Они ему давали оружие, деньги, эфир. В своих отношениях с союзниками генерал с самого начала позиционировал себя как равный по отношению к ним. Часто заносчивость де Голля выводила Черчилля⁶⁸ из себя. Всё шло хорошо, если их позиции сходились, но если возникали разногласия, то они принимались спорить. При этом де Голль обвинял Черчилля в том, что тот слишком много выпил, и виски ударило ему в голову. Черчилль в ответ заявлял, что де Голль воображает себя Жанной Д’Арк. Однажды это едва не закончилось депортацией де Голля из Англии. Он своим личным примером сплотил множество людей, как французов, так и таких, как наши герои, сплотил и объединил под одной великой целью — Сопротивление. Но обрел множество врагов. Одних покушений на его жизнь — несколько десятков. Но мы помним его качество — бесстрашие перед опасностью, потому он сделал свою Францию свободной и независимой. В том числе и от военных баз НАТО и США на данный момент. На остальной части Европы их около трехсот.

Присутствовал на подписании капитуляции Германии в 1945 году, где прозвучал вопрос, которым пытаются по сей день манипулировать историческими фактами, рассказывая, что поверженный генерал Кейтель, якобы, глядя на де Голля, задал Жукову вопрос:

— Что, и эти тоже нас победили?⁶⁹

Научился говорить на русском языке (спасибо Арману). Чем удивил и Никиту Хрущева, с которым встречался после войны, во время официального визита Никиты Хрущева во Францию в 1961 году после одной из встреч в Рамбуйе де Голль и Хрущев спустились к озеру, чтобы покататься на лодке. Каково же было удивление Мишеля Дебре (премьер-министра Франции), когда он услышал, как де Голль запел по-русски:⁷⁰

 
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны…
 

А Хрущев начал ему подпевать …

и Леонида Брежнева, встречаясь с которым он удивил его тем, что захотел встретиться с Арманом, который носил уже совсем другое имя и жил у себя на родине — в Азербайджане.⁷¹

Про де Голля ещё можно рассказывать и рассказывать. Как его призвали к власти и каким способом он вытащил страну из глубокого кризиса. Вспомнить, что он единственный, кто поменял доллары США обратно на золото своей страны (которое хранилось в Америке во время войны), привезя два корабля наличных долларов сразу в штаты. С того момента американцы отменили привязку доллара США к золоту. Как он ушёл потом с поста — сам ушёл. Удивительный человек, в мировой политике таких единицы.

Закончу портрет Де Голля, уже ставшей традиционной «Историей одной фотографии»

На фотографии Шарль де Голль с дочерью Анной.

* * *

Генерал всегда был на службе отечеству одним человеком, дома другим. Жесткий политик,⁷² оказывается, был трепетным, счастливым и переживающим отцом маленькой Анны (у девочки был синдром Дауна).

Любовь к Анне в итоге изменила отношение французского государства к людям, имеющим ментальные нарушения.

В первый день нового, 1928 года, в семье Де Голля родилась дочь Анна. У них уже было двое детей — Филипп и Элизабет.

Первое, что услышала семья Де Голль после объявления диагноза: «лечение бесполезно, девочка никогда не сможет произнести даже трех слов, не сможет есть без помощи, из-за крайне слабого зрения не сможет сама сойти и подняться по лестнице, избежать любой опасности, будь то огонь, вода, препятствие на пути».

Общественное мнение в те времена не отличалось гуманностью по отношению к детям с синдромом Дауна, но генерал и его жена и не думали о том, чтобы передать Анну в специальное учреждение.

Оказалось, что папа Шарль может умиляться, когда он брал малышку на руки, ведь генерал никогда не вел себя так, ни со старшим сыном Филиппом, ни со средней дочкой Элизабет. Он часто пел маленькой Анне. Из дневника жены: «Как только он слышал крик Анны, сразу откладывал дела, о чем бы ни шла речь, спешил к ней, брал на руки… укачивал и напевал военные песни: на рубеже сорокалетия Шарль де Голль стал другим человеком».

Де Голль имел суровый характер, который был закален войной и службой, был дерзким и мужественным … но, если рядом с ним была его Анна, все менялось …

Возвращаясь домой со службы, генерал первым делом бежал в комнату дочери! Там, взяв её на руки, целовал и напевал похвалы её нарядам и совсем маленьким новым умениям, и навыкам. Она же засыпала у него на руках, с его фуражкой — это была её любимая игрушка. Единственное слово, которое Анна де Голль могла произнести, было слово — папа. Ну, а её папа называл свою Анну, не иначе как «Моя жизнь», и ползая на четвереньках по детской, играя с Анной и гремя своими орденами — пел ей песенки. Даже военные марши умудрялся преображать под детские частушки:

 
«Вы прекрасны, моя мадмуазель
Ваш генерал у Ваших ног
Я Вас люблю, Вы счастья Бог
Когда мужчина любит — он похож на карамель …».
 

Даже во время учений, когда дом был далеко, генерал, каждую ночь брал машину, и ехал к своей Анне. Пока транспорт преодолевал сотни километров, генерал спал.

Но он уже не мог без того, чтобы не увидеть Анну, подержать её на руках, поиграться, поделать ей комплименты, как мог делать только он, генерал Франции, бесстрашный офицер и папа …

Их отношения были нереально трепетными …

Рубеж двадцатилетия Анне не пережила. Войну пережила — грипп нет. «В этой девочке было что-то особенное и притягивающее. Я всегда думал, что, если бы она не была такой, она стала бы кем-то выдающимся». — Сказал генерал, прощаясь со своей любимой дочерью, и закончил прощальную речь словами: «Теперь она стала такой, как все. Без Анны, я не достиг бы того, чего достиг. Она давала мне так много сердца, так много духа, помогала мне держаться выше людских срывов, смотреть на них другими глазами».

Супруга ему подарила портрет Анны в серебряной оправе, который в 1962 году спас ему жизнь — когда на него было совершено покушение, то пуля попала в серебряную рамку фотографии Анны де Голль.⁷³

В 1947 году, после смерти дочери, генерал и его супруга Ивонн, приняли решение основать Фонд Анны де Голль.

Они приобрели в городке Милон-Ла-Шапель, это центральный район Франции, старый и заброшенный замок, для того чтобы создать в его стенах интернат для умственно отсталых детей.

Фонд Анны де Голль работает до сих пор.

* * *

В этом мире выживают только те, кто на тысячи сигналов никак не среагируют, а среагируют только на один в нужном месте и в нужное время.

Дневник политрука. Пора домой

Уходил на фронт, обещал писать

Обещал вернусь, чтоб поцеловать

Я старался, дочь, я старался сын

Не погибнуть зря, средь чужих долин

Отрывок из песни «Летят Лебеди»

В нашей группе, которая чувствительно поредела, начиная с ночи побега и по сей день, после потерь и пополнений, остались два сапёра, лётчик, танкист, матрос, медсестра, штабной писарь, три пехотинца, и я еврей-политрук.

Мы довольно успешно вписались в общую картину «Сопротивления», но ситуацию осложняло незнание языка у всех, кроме меня. Но я один ситуацию не спасал.

Мы взрывали дороги, угоняли транспорт, расстреливали пособников фашистов, в общем — партизанили.

И вот настал день, когда нас отпустили домой. Лето 1944 года.

У Армана, правда к тому времени его уже звали Мишель Аррмад, был припрятан самолёт Caudron C440 Goeland, правда он был транспортный и медленный, но у него был и свой большой плюс — вместительность. Дальность полёта при скорости 300 км/час была до тысячи километров. Фронт уже подходил ко Львову. Как ни крути — топлива не хватит. По любому придется где-то садится и дозаправляться. Но топливо нам предложили взять с собой в бочках, хоть с этим вопрос решился. Остальное зависело от опыта нашего лётчика и его умения разбираться в картах и звездном небе.

Несколько дней ушло на подготовку. Перекрашивали под гитлеровские опознавательные знаки на хвосте и крыльях. Лететь всё равно будем ночью, но садиться ночью на незнакомой территории — ещё та забава. Но и не то пережили, справимся.

В кресты на крыльях фашисты стрелять не будут, а вот наши с удовольствием наш французский тихоход продырявят.

Хотя Арман пообещал предупредить через Де Голля нашу сторону, что завтра утром возможно мы будем пролетать в условленном месте. Мы долго смотрели на немецкие карты, которые у Армана собрались в большом количестве (последствия его деятельности), и выбрали, и место посадки-дозаправки — шоссе Санкт-Пёльтен⁷⁴ — Вена. В это время ночи оно должно быть безлюдным.

Наш самолёт был укомплектован, заправлен, перекрашен, загружен необходимым стрелковым оружием и патронами к нему.⁷⁵ У нас было два комплекта формы — немецкая и французская. Первая на случай общения с фрицами при вынужденной посадке, или при дозаправке, вторая — для приземления на нашей стороне. В незнакомую форму советские бойцы точно стрелять не будут. По крайней мере мы так надеялись. Арман лететь с нами отказался, да его и не отпускал генерал, ну и он уже обзавелся семьей. Молодость, знаете ли, она такая.

Лететь нам предстояло до линии фронта — 1600 километров.

Дозаправка в предместье Санкт-Пёльтена, а посадка уже дома — во Львове.

Вот мы и полетели. Приключения продолжались.

Дневник медсестры. Продолжение

И один в том поле воин, если он по-русски скроен

Июль 1942 года. Севастополь. Я и Мария Байда обессиленные и брошенные вместе со всей армией, собрались с оружием в руках умереть в последнем бою, но его не было. Было тотальное уничтожение фашистами издалека всех, кто сопротивлялся. Девяносто тысяч моряков, пехотинцев, кавалеристов и гражданских защитников города сдаваться не собирались!

Но у нас не было воды уже шесть дней. Силы были на исходе. Все раненые, все обескровленные, все обессиленные.

Наша группа, обладая знаниями и умениями решила пробираться к партизанам, но мы все попали в плен.

Как? Да просто — мы все были без сознания от обезвоженности. И на одном из привалов нас взяли. Почему фрицы нас не расстреляли? Не знаю, может потому, что в группе из восьми человек было две девушки…

Нас сразу разделили. Мужчин увезли в концлагерь «Красный», нас в район Бахчисарая, где мы наблюдали, как фашисты моря голодом заключённых, покупали у них информацию за кусок хлеба о семьях партийных работников и офицеров… Однажды, когда нас гнали на работу, навстречу вышла женщина с ребёнком на руках. Вроде нечаянно она выронила корзину, из которой на дорогу прямо нам под ноги посыпались варёная картошка в мундире и кусочки хлеба. Мы набросились на еду. Пока мы расхватывали всё это, немец-конвоир выхватил из её рук ребенка, подбросил вверх, а другой немец проткнул его штыком. Женщина закричала не своим голосом и упала без сознания. Потом это вошло у них в привычку, что ли, я часто видела, как пьяные фашисты и их пособники из местных, крымских, подкидывали живых младенцев из русских и насаживали их на штык… Что с ними всеми происходило тогда? Как они могли превратиться в невменяемых, бешеных зверей за считанные месяцы? Как? А ещё до нас дошла история, как в Феодосии раненым красноармейцам сначала вырезали звёзды на лице, потом вырезали глаза, потом расстреляли. Их было около тысячи. Но зверствовали не немцы, зверствовали наши, местные, крымские… Наверное они хотят быть похожими на немцев, ну и выслуживаются перед ними, как могут, а исходя из природного скудоумия, могут только зверствовать. А ребёнок перед ними или взрослый, не имеет для них значения, да и для немцев тоже.

Видимо, им было достаточно считать этого ребёнка недочеловеком. Да и пропаганда Третьего Рейха достигла в этом деле просто непревзойденных высот. Каждый из немецких захватчиков считал себя членом высшей расы, а всех остальных — унтерменьшами, недолюдьми. А если они не люди, то, чего их жалеть? Наоборот, прекратить их скотское существование будет благом для человечества. Будущее за высшей расой, все земли мира принадлежат Рейху, всего-то и нужно, что убрать с этой, по недоразумению доставшейся им земли этих скотов, этих русских свиней и их малолетнее отродье. Вот так размышляли те, кто насаживал младенцев на штыки. Я попала в концентрационный лагерь в тридцати километрах от Гамбурга, а потом меня перевели в лагерь, что в центре Германии. Выдали полосатое платье-рубаху и номер к платью, деревянные башмаки. Мой лагерный номер 34782, винкель — красный треугольник с буквой «Р», что означало «политическая заключённая № 34782, русская. Поместили в карантинный блок. Завоет сирена — подъём, всех выгоняют строиться на лагерь-аппель (проверку). Несколько бараков закреплено за одной эсэсовкой — женщиной-палачом. Они нас считают, мимоходом награждают пощёчиной, тех, кто не может стоять — пинком. Сверяют общее число. Если в каком бараке не хватает — пускают собак. И тогда найденную жертву собаки или загрызают до смерти, или её добивают и она попадает в крематорий. У меня оставался сын и мне надо было выжить, и вот наконец, меня почти оставили в покое, определили в блок, для особо опасных русских, где я и должна была, по их версии тихо сдохнуть от голода, тяжёлой работы и побоев, но не тут-то было. У меня цель — побег, потому для начала я возглавила одну из подпольных ячеек комитета, который, впоследствии и организовал побег. Побег, который разработал в мелких деталях наш Командир — подполковник Бурмин. Сам он сбежать уже не мог — Аджимушкайский Ад забрал остатки его здоровья — передвигаться Командир мог только с помощью костылей, а наш дистрофический организм не позволял нести его, после совершения побега… Побег удался. Потом долгое путешествие в пустом вагоне в неизвестном для нас направлении. Потом девочка Одри. Потом Арман. Мы были свободны, но Родина была далеко. Сопротивление. Госпиталь. Работала не жалея сил. Потом настало время возвращения на Родину. Сводки с фронта были обнадёживающие. Львов наш. Войска уже вышли к границам СССР. Арман предоставил нам самолёт, и мы начали собираться домой. Руководил сборами наш Наум, мастер на все руки, полиглот, шутник и немного бабник, умудрился влюбиться в Одри, но в тоже время и абсолютно бесстрашный боец, когда дело доходило до боя. Его фразы, те, которыми он разговаривал, были неповторимы, их записывали и запоминали. Он вырос в Виннице, но всё детство провёл в Одессе у бабушки, и вот этот его одесский колорит был неповторим! Как он говорил, что его бабушка ссуживала деньгами самого губернатора Одессы Дюка Ришилье!

Помню одну из его любимых шуток:

«Нам солдатам пять раз объяснять не надо, мы с третьего раза прекрасно понимаем!!!»

* * *

История одной фотографии

На снимке видны деревья с обглоданной (объеденной) узниками корой в лагере для советских военнопленных «Шталаг-350» (Stalag 350/Z) в Саласпилсе. Осень 1941 года. В лагере Stalag 350/Z погибло 47000 советских воинов.

Матвей из Ленинграда⁷⁶

Я знаю сотни способов вытащить русского медведя из берлоги, но ни одного — чтобы загнать его обратно.

Отто Фон Бисмарк. Канцлер Германии

* * *

История о том, как мой боевой товарищ не стал Героем Советского Союза, а стал военнопленным …

Осенью 1941 командовал Матвей канонерской лодкой на Балтике, честно командовал, матросов не обижал, за спины не прятался, бил фашистов, как страна приказывала. В один из выходов в море потрепал его лодку немецкий линкор, здорово потрепал, еле ушли, дымами прикрываясь нырнули в минное поле. Линкор преследовать не стал и отстал на пару сотен кабельтовых от них, в надежде на то, что сами подорвутся или дым рассеется и тогда добьют наших без особых проблем. И принял Матвей решение, вплавь, разгребая мины руками уходить от преследователя, прикрываясь дымом, благо было пока из чего его делать. Октябрь, Балтика, температура воды чуть выше 10 градусов.

Кого послать? Боцман пожилой уже, матросики, практически все ранены, он да механик остались. Ну и поплыли они поочередно, меняясь каждые пять минут, по волнам, толкая мины. Тяжелейшее переохлаждение было им наградой, но корабль спасли, минное поле прошли и исчерпав весь запас дымовых шашек ушли от преследования.

По возвращении в Кронштадт всю команду в госпиталь отправили, кого раны лечить, а кого и отогревать. Представили Матвея нашего тогда к звезде Героя, а механика к Красной Звезде.

И вот Матвей отлёживается в госпитале, лечится всеми способами, включая народные-хороводные. И полюбил к нему с задушевными разговорами и спиртом захаживать начальник хозчасти. Земляками оказались, общаются, за жизнь трындят уже третью неделю, аж печень у Матвея стала побаливать. И вот, когда они уже сдружились не разлей вода, предложил ему начальник хозчасти дел провернуть, пайки матросские переполовинить по возвращении Матвея на корабль, а он поможет реализовать, с помощью барыг сухопутных, у него всё отлажено, не первый раз замужем, так сказать. Ну, а прибыль с продажи поделит с ним пополам, так сказать «по-братски, по-честному». Обидно тут Матвею нашему стало, что его приняли за крысу какую флотскую, каких он собственными руками душил на войне, если они ему попадались, какие в Ленинграде голодным блокадникам матросские пайки продавали, ну и не утерпел Матвей и засунул он начальника хозчасти головой в дырку туалета, что на улице, да так засунул, что его еле откачали. Но что тут началось! Шум-гам, крики-вопли-сопли! Вменили ему покушение на жизнь старшего офицера, потом трибунал… Ничего Матвей тогда не рассказал ни на следствии, ни на суде, не привык он доносчиком быть. В итоге Звезду Героя ему не дали, а вот офицерского звания лишили, ну и отправили в штрафную роту. Там его ранило и контузило — смыл, так сказать, позор свой, которого не было, кровью. И после этого ранения перевели опять на флот, но уже матросом. Потом он на «Невском пятачке» в рукопашной бился, на суше, хоть и моряком был, а как так получилось, да просто после того, как его во флот вернули, на катер, то подбили их. Катер утонул, а он сутки в Балтийском море провёл, жилет спас. Поэтому и на суше оказался, да в самом пекле Ленинградского фронта (речь, по сей видимости, идёт о «Невском пятачке» — прим. автора), где погибло пятьдесят тысяч бойцов на клочке земли шириной километр и глубиной в триста метров.

Караван PQ–17

Как-то рассказал нам Матвей об одном событии летом 1942 года. Дело было недалеко от Новой Земли, из Архангельска, группе кораблей, где служил Матвей, было приказано идти на встречу конвою, который числился у них под номером PQ–17. Их радист выстукивал по секретным каналам с помощью азбуки Морзе шифрограммы о том, в каком квадрате они их ожидают, но всё было безрезультатно! Перехват же немецких радиосообщений прояснил обстановку, оказалось, что из всего состава конвоя⁷⁷ избежали потопления «только три судна, остальные транспорты были уничтожены». Также немцы сообщали, что они ведут поиск оставшихся самолётами-разведчиками и подводными лодками. Они усилили посты, потому что вместе с конвоем могли появиться и немецкие подводные лодки в большом количестве.

Мы бороздили море вдоль и поперёк. Но конвоя, вернее остатков конвоя на горизонте так и не увидели. И вот в эфире мы перехватили радиограмму, которая приказывала немецким подводным лодкам идти домой, на базу. Командир принял решение пройти вдоль кромки арктических льдов ещё раз. И вот мы наконец услышали долгожданную морзянку по секретному каналу! Конвой, который теперь, почему-то назывался «Белый Шерман» тоже шёл по кромке арктических льдов навстречу нам, в сторону Новой Земли. Мы им дали наши координаты и дали им команду держать курс на пролив Маточкин Шар.

До места назначения дошли одиннадцать судов. Одиннадцать из тридцати пяти транспортов горемычного каравана PQ–17. После того, как мы их доставили по месту назначения, командир конвоя, по-моему, его звали Лео, рассказал нам, как он переименовал конвой после того, как их бросило бравое сопровождение, как принял решение идти не к берегу, а в сторону льдов, где немцы, из-за боязни столкновения с арктическими льдами, обычно не появляются. Герой, что сказать.

Потом война для Матвея продолжалась на других направлениях, он вернулся на флот, в одном из походов его катер подбили, а его взрывом выбросило в море, фашисты его подобрали. И вот таким образом он попал к немцам в плен, где мы с ним и познакомились.

Четыре Подвига. Оборона Ленинграда

16 января 1944 года. Шёл третий день советского наступления под Ленинградом. Советские бойцы неудержимою силой пробивали оборону противника. Бывший ученик 155–й школы Смольнинского района Ленинграда, комсомолец, а теперь гвардии рядовой 5–й роты 191–го гвардейского стрелкового полка Иван Куликов 15 января 1944 года шел со своим отделением в атаку. Ворвавшись в траншею врага, гвардеец в рукопашном бою уничтожил больше десяти вражеских солдат. В тот же день его отделение захватило минометную батарею врага, а 16 января — тяжелое орудие, одно из тех, что стреляло по Ленинграду. В бою у села Койрово у Чёрной речки путь советским бойцам преградил немецкий ДЗОТ. Иван Куликов пытался подавить вражескую огневую точку автоматными очередями. Однако это не удалось ему. Тогда он бросился на амбразуру вражеского дзота, из которой стрелял пулемёт, и закрыл её своим телом, заслонил товарищей от губительного огня. Ему шел тогда девятнадцатый год…

Поддерживая наступления пехоты, батарея 96–го гвардейского артиллерийского полка 45–й гвардейской стрелковой дивизии, действовавшей в составе 42–й Армии Ленинградского фронта в течении дня подавила огнём 8 пулемётных точек противника. Но, при взятии Рехколово наша пехота, не овладев полностью деревней, залегла. Немецкие войска вели интенсивный огонь по залёгшим пехотинцам. Командир артиллерийской батареи лейтенант Игорь Михайлович Бойцов, видя критичность ситуации, с группой разведчиков и радистом вырвался вперёди передавал на огневую позицию батареи точные данные для стрельбы. Однако группа отважного лейтенанта оказалась в окружении. Окруженный гитлеровцами, Бойцов отбивался до последнего патрона, а затем, чтобы рубеж не достался врагу, передал по радио свой последний приказ всего из трёх слов: «Огонь на меня!» …

43–я стрелковая дивизия 2–й Ударной армии, действовавшей с Ораниенбаумского плацдарма, вела бои на окраине посёлка Ропша, до которого оставалось 8 км. Тут под деревней Исаево-Малкуново путь советским солдатам преградил трёхамбразурный вражеский ДЗОТ. Старший сержант Рытов Николай Александрович исполнял обязанности командира артиллерийского взвода. Он выкатил два своих орудия впереди пехоты и открыл беглый огонь по вражеским пулемётам. ДЗОТ был подавлен. Советские бойцы захватили новый рубеж. Однако противник контратаковал и потеснил стрелков. Создалось тяжёлое положение. Артиллеристы били по врагу прямой наводкой. Из строя вышли все номера орудийного расчёта. Рытов остался один, но продолжал вести огонь. Когда кончились снаряды, старший сержант открыл огонь из автомата, стал отбиваться гранатами. Несколько раз раненный, он в конце концов упал. Последней гранатой уничтожил себя и окруживших его гитлеровцев…

В ночном бою 16 января 1944 года рота старшего лейтенанта Александра Ивановича Спирина 98–го танкового полка с тремя танками Т-34 вырвалась далеко вперёд и подошла к населённому пункту Дятлицы. На подступах к нему было сосредоточено большое количество техники противника. Спирин не стал ждать, когда подойдут основные силы полка, и решил сам принять неравный бой. За четверть часа танк командира, умело маневрируя, уничтожил девять орудий разного калибра. Ворвавшись первым на окраину деревни Дятлицы, Спирин обнаружил несколько танков противника и сходу подбил один из них. Машина Спирина была тоже подбита и лишилась хода. Погиб заряжающий, осколком повредило рацию. Отослав командира орудия с донесением о положении в Дятлицах, Спирин сам продолжал вести бой. Снаряды подавал ему раненый механик-водитель. Вражеские танки отошли, но открыла огонь артиллерия противника. Прямым попаданием был разбит прицел пушки. Механик-водитель погиб. Спирин выбрался наружу и открыл огонь из автомата по окружившим его солдатам противника. Результаты неравного боя увидели наши пехотинцы, занявшие Дятлицы. Вокруг подбитого советского танка лежало 60 трупов вражеских солдат. На теле старшего лейтенанта Спирина бойцы насчитали 16 ран. В его автомате не было ни одного патрона…

Тут описаны лишь четыре подвига, совершенных нашими воинами в воскресенье 16 января 1944 года. И. Н. Куликову, И. М. Бойцову, Н. А. Рытову и А. И. Спирину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Но их было много больше. Защитники Ленинграда сражались поистине героически и самоотверженно.

Дневник политрука. Экстренная посадка

Не важно, какой оттенок нашей кожи или разрез глаз — для врагов мы все русские!

Герой Советского Союза, гвардии генерал-майор В. Ф. Маргелов

Я никогда не забуду тебя, Наум, — сказал мне на прощание Арман, потом обнял каждого из нас, поцеловал руку Валентине. Познакомил нас с полковником Барвенковским, сказал, что он тоже полетит с нами домой. Тоже был в плену, попал под Харьковом, потом бежал, попал к Арману в «Сопротивление», и вот настало и его время возвращаться. Потом, когда мы все погрузились постучал по крылу самолёта и отдал честь по-французски.

Взлетели. Прощание было коротким. В салоне пахло топливом. Ровный гул двух моторов успокаивал. 23.30 по местному времени.

Через тридцать минут все уже спали кроме меня, Матвея, медсестры Валентины и пилота Андрея Вороненко. Летели прямым маршрутом. Навигация — дело тонкое.⁷⁸

Все в нашей группе знали, что я политрук, и мне, как бы положено знать всю мировую обстановку, и вот у меня состоялся диалог с Матвеем, моряком из Ленинграда.

— Политрук, ты вот мне скажи, — произнёс он, — Почему на нас войной пошли германцы?

Я подумал с минуту и ответил:

— Кто на нас пошел войной? Капиталисты, правильно?

— Правильно!

— Чей завод, на котором делают наши танки? Наш. Твой, мой, общий. Чей хлеб с полей, что собирают? Наш общий. Никто на нём не зарабатывает. Детей кормят, вот нас солдат, кормят, стариков там, старух. А у фрицев? Завод танковый чей? Правильно, капиталистов! Танки они делают и продают Гитлеру. Гитлер берет деньги в займы в банке и покупает, так? Так! И он получается должен тем, у кого берет в займы. А отдавать чем ему? Где взять деньги? И вот получается у него один выход — идти грабить! Вот он и пошел грабить, сначала рядом стоящие страны, Чехословакию там или Польшу, а потом убивать и захватывать наши ресурсы.

Но европейцы для него, как бы братья, только меньшие, ну, как у нас домашние животные, мы же для него хуже животных. Евреи, цыгане, поляки, русские — это мусор на планете. Значит нас можно уничтожить и всё, что у нас ценное есть — забрать! А как нас убьёт то и нефть кавказскую захватит, и гидроэлектростанции, например, построенные на народные деньги, себе присвоит. Раньше они нас, русских, тоже «ариями» считали, себе подобными, а потом рассказали своему народу, что смешались мы с монголами и получились непонятно кто — красные коммунисты. Да и бояться они нас, «красной заразой» нас называют, знаешь, что это значит?

— Нет, политрук, не знаю, — ответил Матвей.

— Это значит, морячок, что когда немецкий рабочий — брат наш пролетарий, узнает, что можно-таки устроить жизнь без капиталиста, тот он возьмёт и даст ему пня под зад…

— Спасибо политрук, спасибо, Наум, просветил неученого.

— А вот ты почему, Матвей, языки иностранческие не учил, а? Жутко бы они пригодились нам и в «Сопротивлении», и сейчас бы не помешали. А то я один отдуваюсь за всю нашу компанию. А вдвоём с тобой и полегче было, да и поговорили бы на немецком, например на темы разные.

— Да было дело. Как-то решили мы с супругой по средам говорить только на немецком. Любые вопросы, любые фразы должны звучать только на немецком, ни на каком другом языке. Поэтому мы по средам мы с ней не разговаривали. Совсем.

Потом к нам подсела Валентина и спросила, а не расскажите нам, товарищ политрук, политинформацию на тему происхождение такой вот злобной страны, как Германия? Откуда они такие свалились на нашу голову?

— Начну с небольшой экскурсии в историю, Валентина. Если при феодализме главным мерилом силы и влияния было наличие земли — ведь ты со своих земель можешь производить еду, то силы и влияние капитализма основываются на частной собственности на средство производства. И тут в дело вступали деньги. В средние века долгое время в Европе господствовал натуральный обмен. Но по мере нарастания денежной массы, в виде монет из драгоценных металлов, в первую очередь теряла влияние старая аристократия.

— Почему?

— Да потому что у них есть земля, они с неё собирают зерно, но продают это зерно уже на рынке. А рынок — это вещь непредсказуемая, сегодня дёшево, завтра дорого, и вот аристократия начала беднеть.

Экономический базис стал, уже не совсем феодальный, а очень даже капиталистический, который искал идеологическую основу, вместо быстро устаревающих вассальных присяг.

Так родился национализм, как способ объединения их германоговорящего общества.

— Переведи, политрук.

— Перевожу. Ты подчиняешься мне, не потому что я твой феодал, а потому что мы оба англичане/немцы, например, и мы говорим на одном языке, ведем вместе дела, я даю тебе работу.

— Я поняла, именно таким образом рождались политические нации!

— Правильно, Валентина, единая Германия в девятнадцатом веке, представлявшая союз множества княжеств, была соединена вместе, с помощью паутины железных дорог. И всё это, в совокупности сформировало единое экономическое пространство.

Потом была франко-прусская война, в которой трудности позволили им осознать себя как одна целая и единая империя, ну и так далее. Кроме того, были еще колонии, куда люди из этих стран плавали, вывозили оттуда ресурсы и рабов. Ну и использовали их, как рынки сбыта, где, разумеется, жили «недолюди», ведь для европейцев это было очевидно. «Недочеловек», «дикарь», ходит без костюма и без нафталинового парика, не курит табак и не имеет огнестрельного оружия, без вариантов — «неполноценный дикарь и получеловек-полузверь» с копьём.

Далее капитализм, к началу двадцатого века, перешёл в высшую стадию — империализм, а национализм перешел к своему абсолютному значению, и переродился в фашистскую идеологию.

Итог. Фашистская идеология — это идеология империализма.

Понятно?

На какое-то время в самолёте повисла тишина, видно было, что мои утомлённые, такой длинной политической информацией, товарищи, переваривают полученное. Потом Валентина посмотрела мне в глаза и спросила, как я познакомился со своей женой.

На меня резко нахлынули воспоминания, когда войной ещё и не пахло и мы всей страной строили светлое будущее, и в одной из заводских столовых я увидел её…

Я был застенчивым парнем, потому долго на неё смотреть не мог. Покушал, завернулся в свою рабочую телогрейку и вышел на мороз. Но знакомство у нас было, что ни на есть романтическое. Зима стояла снежная, скользко было кругом. Ну я набил себе гвоздей на каблуки и иду себе, мне по барабану, есть гололёд, или его нет. Отошёл от столовой метров сто, как слышу сзади шлёп! И голос, о этот божественный голос моей будущей супруги, Рахиль:

— Мужчина, а вы ненормальный!

— Почему, — спросил я, очень удивившись, потому что увидел сидевшей на своей красивой «пятой» точке, на скользкой дороге именно ту симпатичную девушку из столовой.

— Я вижу, что Вы так уверенно пошли себе по скользкой дороге именно туда, куда нужно мне, ну и я увязалась за Вами, думая, что Вы знаете, где тут не скользко, а я новенькая … А Вы идёте себе и даже не скользите, а я из последних сил за Вами скребусь, и вот теперь я из-за Вас упала, и у меня болит нога! Донёс я её до травм. пункта, а потом и до ЗАГСа, но это уже чуть позже, Валентина! Но её уже нет в живых. Фашисты, когда заняли Винницу убили её одной из первых, как еврейку и жену комиссара…

Последний еврей Винницы

История одной фотографии…

Знаменитая фотография расстрела последнего еврея Винницы, сделанная офицером немецкой айнзатцгруппы, занимавшейся казнями лиц, подлежавших уничтожению (в первую очередь — евреев). Название фотографии было написано на её обратной стороне.

Винница была оккупирована немецкими войсками 19 июля 1941 г. Часть евреев, живших в городе, успела эвакуироваться. Оставшееся еврейское население было заключено в гетто. 28 июля 1941 г. в городе были расстреляны 146 евреев. В августе расстрелы возобновились. 22 сентября 1941 г. большинство заключенных винницкого гетто были уничтожены (около 28 000 человек). Были оставлены в живых ремесленники, рабочие и техники, труд которых был необходим германским оккупационным властям. Вопрос об использовании еврейских специалистов обсуждался на специальном заседании в Виннице в начале 1942 г. Участники совещания отмечали, что в городе находится пять тысяч евреев, в их руках «все промыслы… они работают также во всех имеющих жизненное значение предприятиях». Начальник полиции города заявил, что наличие евреев в городе его очень беспокоит, «так как строящееся здесь сооружение (ставка А. Гитлера) находится в опасности благодаря присутствию здесь евреев». 16 апреля 1942 г. почти все евреи были расстреляны (оставлены в живых только 150 евреев-специалистов). Последние 150 евреев были расстреляны 25 августа 1942 г. Однако немцам не удалось уничтожить всех евреев Винницы до единого — евреи, скрывавшиеся в городе, участвовали в общегородском подполье. Среди подпольщиков насчитывалось не менее 17 евреев.

* * *

Продолжение. Дневник политрука

Потом всей нашей компанией начали вести разговор о том, в чём сила русских, ведь прём немца по всем фронта, один шаг остался до восстановления границ довоенных, да и вообще, кто такие — русские…

— Я думаю, что сила и непобедимость Русских в том, что перед боем он уже, как бы умирает, мысленно прощается со всеми и умирает, и идёт в бой, бесстрашно и матерясь на чём свет стоит. А тот, кто в бою бесстрашен и холоден — тот и побеждает! — высказал своё полковник Барвенковский.

— А я думаю, что не так всё, русский солдат молится за то, чтобы выжить и побить врага! А прощается русский солдат мысленно с близкими и родными, потому что неисповедимы пути Господни, и не знает солдат, со щитом или на щите ему быть после боя.

Молится солдат русский за землю свою, за родных, но своей жизни за то, чтобы отстоять Родину жалеть не будет.

Вот в этом и есть сила русского человека. Да и не только русского — любого другого человека, если он воспитан по законам своих предком и, если ценности его не деньги, не золото, а земля предков и будущее потомков, — включился в разговор Матвей.

— Русский — это не национальность, перебил я его, — вот я еврей, но американцы считают меня русским. Австрийцы считают меня русским. Поляки считают меня русским. Китайцы тоже считают меня русским. Если бы я был татарин, они бы тоже считали меня русским. Русский — это дух, это отношение к миру, к долгу, к правде, чести и своим товарищам. Это готовность пожертвовать собой во имя своей страны, во имя долга, во имя Родины своей. И это всё открылось мне на войне, вот ведь какая странная вещь — война…

— Русский — это не национальность, а состояние души и воспитание, — включилась Валентина, — спасибо тебе, политрук, что правильно рассуждаешь. Так всё и есть на самом деле, русские — это не нация — это Дух, Воспитание, Чистота Души. Вот я украинка, но говорю и думаю чаще на русском языке, хотя в кругу родственников, мысли приходят на украинском!

И тут тряхнуло так, что все подскочили. Лампочка на приборной панели показала остановку или отказ правого двигателя. Это было не по плану.

Скорость самолёта резко упала. До назначенной точки посадки-дозаправки оставалось лететь с полчаса. Самолёт потряхивало, но летели мы относительно ровно. Андрей сообщил, что где-то под нами начинается шоссе. Мы начали снижаться. Сели.

Пока Андрей разбирался, где именно мы находимся, мы с танкистом пытались разобраться с французским двигателем.