Kitobni o'qish: «Родословная ашкенази»

© 2019 – Геннадий Разумов

All rights reserved. No part of this publication may be reproduced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.

Requests for permission to make copies of any part of this work should be e-mailed to: altaspera@gmail.com or info@altaspera.ru.

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.

Published in Canada

by Altaspera Publishing & Literary Agency Inc.

* * *

Об авторе. Геннадий Разумов – известный в области инженерной гидрогеологии ученый, автор более 110 научных трудов, в том числе 8 монографий и десятков изобретений. Кроме этого, он долгие годы работает в области журналистики и литературы. Более 270 его статей, очерков, эссе опубликовано в центральных журналах и газетах России, США, Израиля, а также в Интернете. Им выпущено 13 научно-художественных, научно-фантастических, мемуарных и детских книг, изданных на нескольких европейских языках.

 
Что такое память? Муха.
Жужжит назойливо над ухом.
Прислушиться ли к ней,
Или прихлопнуть поскорей?
 

 
Не тужи, дружок, что прожил ты свой век не в лучшем виде:
все про всех одно и то же говорят на панихиде.
Звоните поздней ночью мне, друзья, не бойтесь помешать и разбудить;
кошмарно близок час, когда нельзя и некуда нам будет позвонить.
 

И.Губерман

Предисловие

«Листья желтые над городом кружатся…», – такая старая песня. И такая же старая истина: падать им на землю, совсем не хочется – знают, ничего хорошего их там не ждет, только тлен, забвение.

Такова жизнь, такова природа, так устроен мир. И с этим ничего не поделаешь.

Однако, легко рассуждать этак вообще, смотреть на осенние деревья глазами уличного прохожего. А если ты и есть тот самый старый пожелтевший лист, падающий с облетающего дерева? Ты кружишься, кружишься, ищешь попутного ветра, чтобы хоть еще немножко задержаться в воздухе, не упасть на землю, не исчезнуть под землей.

Где найти этот попутный ветер, как поймать его спасительную струю?

Да вот он здесь этот воздушный поток, который хоть немного может поддержать угасающие силы и чуть-чуть замедлить падение в пропасть небытия. Это она, память о прошлом, греет холодеющее сердце, освещает темноту слабеющей старческой души.

Недаром так словоохотливы пожилые люди, все носятся и носятся со своими воспоминаниями, все говорят и говорят, а некоторые, более навязчивые, еще и пишут. Такие вот, вроде меня.

А, спрашивается, зачем нудить, к чему эта тягомотина, для кого? Молодым она нужна, как балеринам кирзовые сапоги, а зрелым, как дворникам балетные пуанты.

Может, хотя бы, мои сверстники почитают?

Глава 1
Еврейская родословная

От восточной Африки до южной Малороссии

Кто-то живет кабачком (или капустой) – у него все наверху, напоказ. Под землей он держит лишь небольшой корешок, часто довольно крепкий, но обычно тощий, невзрачный. Другой, наоборот, существует морковкой (или картошкой), главное его достоинство внизу, под землей. Оно для него самое важное, коренное, сверху же торчит только зеленушка, может быть, и красивая, но бесполезная, для еды непригодная.

Кому из них лучше живется, кому хуже? Сразу и не скажешь, но, скорее всего, это зависит от индивидуальной потребности, от вкусов – кому-то больше хочется кочерыжкой похрустеть, побрендеть, а кто-то вглубь смотрит, в корень.

Но как часто встречаются и те, кто изо всех сил рвутся поменять свою коренную ориентацию. Особенно этим отличаются арбузы, тыквы с короткими корежками и короткой памятью. Достигнув взрослой зрелости, окрепнув на родительских харчах, отрываются они от земли и катятся по ней безродными кругляками – «перекати-полями».

Больше всего это относится к эмигрантам первого поколения, стремящимся побыстрее избавиться от обрывков своих корней и поплотнее слиться с местным людом.

Но есть один древний народ – евреи, который веками не теряет своей самобытности, хотя и обладает удивительной способностью каждый раз очень плотно приспосабливаться к новой среде обитания. А ведь за две с половиной тысячи лет существования ему вынужденно приходилось ее многократно менять. Евреи безоговорочно, иногда даже с большим энтузиазмом, принимали чужой образ жизни, язык, идеологию, но всегда и всюду оставались евреями.

* * *

Рожденный и выросший на сорной почве воинственного атеизма и агрессивного антисемитизма, я тоже жил дуалистом, был двуликим, двусторонним, как лист бумаги. Наслаждаясь Гоголем и Чеховым, русскими романсами и частушками, я с удовольствием читал Ш.Алейхема и Д.Бергельсона, ходил в театры ГОСЕТ, «Шалом», танцевал «Семь сорок» и «Фрейлекс».

Таким образом, мне всегда нравились оба упомянутых выше типа овощей. Но даже, будучи с детства красным карапузом-арбузом, а потом тем самым синим кабачком с коротким корешком в земле, я все равно не терял интереса к тому, что там находится внизу подо мною.

А корень у меня, еврея-ашкенази, оказаывается, очень длинный. Он уходит аж на 150 или даже 200 тысяч лет назад к одной из юных особ, которая вместе с тысячами других смельчаков покинула родную шалашную деревушку, уютно приткнувшуюся к джунглям северо-восточной Африки (Рис. 1). На утлых лодках они пересекли Бабель-Мандебский пролив Красного моря и поселились на Арабском полуострове.

Рис. 1. Шалашные дома в северо-восточной Африке.

Стрелки геологических часов истории отсчитывают не секунды и минуты, как наши сейки и ролексы, а десятки и тысячи столетий, в потоке которых лицо Земли приобретает новые черты. Ветры, дожди – косметологи и парикмахеры планеты – вместе с колебаниями климата и тектоническими подвижками постоянно обновляют земные ландшафты. Вот и 11500 лет назад они серьезно изменили облик Северного полушария. Очередное глобальное потепление освободило его ото льдов и сделало доступным для заселения поднявшимся на ноги (в буквальном и переносном смысле) человечеством.

Теперь уже другая моя молодая пра-пра-пра-пра-пра-бабушка вместе с мужем, закрепившим кожаными ремнями на колесной арбе свои пожитки, отправилась за лучшей жизнью в дальний путь по Ближнему Востоку в северо-восточное Средиземноморье. Вот где надолго пунктир моей родословной стал сплошной непрерывной линией, протянувшейся чуть ли не до Средних веков эпохи европейской цивилизации.

Следующая по времени моя пра-пра-пра-прабабушка, скорее всего, жила в Каннареджо – еврейском квартале-гетто средневековой Венеции. Ее отец был, по-видимому, преуспевающим ростовщиком, выручал деньгами проигравшихся в карты «черных», как их называли, аристократов и спасал от разорения погоревших на торгах незадачливых итальянских купцов и судовладельцев.

Однако, как всегда и везде, когда надо было найти козлов отпущения, в средневековой Венеции тоже во всех бедах обвиняли евреев. Поэтому они стали жертвами навета и в 1569 году, когда их уличили в поджоге сгоревшего венецианского Арсенала. Пришлось бежать куда подальше, в чужие дальние края, за море.

И вот новые мои пра-пра-пра-предки, бросив свой дом, накопленное добро, спешно покинули Аппенинский полуостров и отправились пересекать на паруснике бурные воды Адриатического моря. Именно вследствие этого на берегах Черногории где-то в предместьях монтенегровой Подгорицы и продолжилась история нашего рода.

На том пятачке Европы она простояла до второй половины XIX века. Во всяком случае до того времени, когда на юге России стал бурно развиваться приморский город Одесса, заложенный еще Екатериной Великой. И туда, следуя за другими искателями счастья, уже не на парусном, а на паровом торговом судне отправился молодой черногорский еврей Самуил Черни.

Вскоре он женился. Это и дало повод достаточно точно впервые обозначить имя и годы жизни одной из моих прародительниц – Эстер (Эсфирь) Черни (1850-1908). В девичестве эта одесситка была Гихман, что говорит о германском происхождении ее предков. Но судьба очень быстро от нее отвернулась, этот первый брак с евреем из Черногории оказался очень недолговечным – через год после свадьбы мужа забрали на очередную войну с османской Турцией, и он из нее, увы, не вернулся.

Эстер снова вышла замуж, ее вторым избранником стал некий Шимон (Исайя) Розимов. Кем он был, и что за странное сплетение еврейского имени с русской фамилией. Откуда она у нашего патриарха?

Судьба кантониста

Прежде, чем ответить на этот вопрос, вспомним одну из наиболее трагических страниц истории русских евреев, которыми они сделались в результате поглощения Россией обширных мест их плотного проживания, происшедшего в результате очередного (3-го) раздела Польши.

После необъяснимой агрессивности по отношению к иудеям «просвещенной» императрицы Екатерины II следующий по очереди период их острого государственного преследования пришелся на реакционное правление Николая I («палкина»). Одним из наиболее подлых его акций, среди многих других, был указ 1827 года, устанавливавший непомерно большие нормы призыва евреев на военную службу. Они были в 3 раза выше, чем для православных – по десять рекрутов с каждой тысячи лиц мужского пола ежегодно, а не по семь и в два года, как для христиан.

Кроме того воинская повинность для евреев вводилась с 12-тилетнего возраста (для всех остальных – с 18). Но эта норма часто нарушалась, и в армию попадали «дети полка» 7-10 лет. Для их поимки формировались специальные команды так называемых «ловчиков» и «хапунов». Они разъезжали на подводах по еврейским местечкам, похищали на улицах и запихивали в мешки без разбора возраста всех попавших им под руку ребятишек.

Нередко кагалы черты оседлости, жалея детей, не поставляли требовавшееся властями число призывников, и тогда в качестве штрафа брались еще трое сверх нормы. Если кто-то из них сбегал, его ловили, секли шомполами, а с общины взимали еще двоих таких же малолеток.

Забирали в армию мальчиков-евреев и в счет денежных налоговых недоимков – по рекруту за каждые 2 тысячи рублей. Но это рассматривалось, как наказание, и если на следующий год налог полностью не уплачивался, то община снова должна была поставлять детей на тех же условиях.

Известно описание А.Герцена («Былое и Думы») его встречи с группой еврейских детей-рекрутов, которых гнали пешим строем в глубь России. Начальник, сопроваождавший команду, ему рассказывал:

«Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста… Я их принял верст за сто. Офицер, что сдавал, говорил: «беда и только, треть осталась на дороге (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, – прибавил он -мрут, как мухи». Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал – бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати еще кое-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких толстых солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо равнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без ухода, ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу».

Судьба еврейских мальчиков после прибытия в места их поселения была ужасна. Оторванные от родителей, отправленные в кантонистские гарнизоны Поволжья и Сибири, они становились жертвами муштры, истязаний, голода. Их насильно крестили, давали русские имена и фамилии, которые часто брались с потолка. Поэтому среди кантонистов было так много разных Сидоровых, Петровых, Ивановых.

Редко кто из этих так называемых «николаевских солдат» доживал до конца своего обязательного 25-тилетнего срока воинской службы.

Правилом их воспитания был аракчеевский наказ: «Из десятка девять убей, а десятого доставь». Согласно ему детей муштровали, зомбировали, приучали беспрекословно, не думая, подчиняться начальству. При этом плохо не по росту одевали в тяжелые солдатские шинели и кители, кормили впроголодь. Обычной едой были щи из лежалой полугнилой капусты и жидкая каша на воде. За один сворованный в столовке кусок хлеба давал 25 розг. Недаром кантонистские школы и батальоны называли в народе «жидодерами». Немного лучше жилось еврейским мальчикам, которые будучи собственностью военного ведомства, попадали в услужение к офицерам, хотя и становились фактически их крепостными.

* * *

Можно ли было избежать такой страшной участи, могли ли несчастные родители как-то спасти своих детей? Евреи, веками преследовавшиеся то немецкими крестоносцами, то польскими панами, не были бы евреями, если бы опустили руки и не пытались что-то придумать. Конечно, и в данном случае они искали и находили разные многотрудные обходные пути, тайные узкие лазейки.

Одной из них, хотя и мало доступной для многодетных еврейских семей, был пункт российского Государевого указа, освобождавший от воинской повинности мальчиков, бывших у родителей единственными детьми. Оставляя в семье хотя бы одного «кормильца», царская власть тем самым, по-видимому, стремилась показать просвещенной Европе свою «гуманность» и «заботливость» о поданных государства, даже таких презренных, какими считались евреи.

За эту не слишком хитрую зацепку и ухватился некий Пинхас Бельский, прадед которого когда-то перебрался из Правобережной Украины в российскую Малороссию, избежав таким образом гибели от нагаек и пуль зверски юдофобствовавших там украинских гайдамаков. Несмотря на традиционный государственный и бытовой антисемитизм на юге России во второй половине XIX века евреям жилось здесь тогда все же спокойнее.

А потому правнуку Пинхаса, прихожанину одесской ортодоксальной синагоги на Екатерининской, довелось настрогать со временем целую дюжину детей. Однако мужского пола среди них оказалось только двое – старший Шмая и младший Шимон. Для того, чтобы спасти их от военной рекрутчины, он обратился к жившему неподалеку на Марозлиевской улице одинокому бездетному купцу Розуму. За 50 рублей (золотыми) купил он у него фиктивное усыновление младшенького своего Шимона. Тем самым и второй сын Шмая, оставшись в семье единственным мальчиком, получил право на счастливое детство.

Вот так образовалась фамилия Розумов, первообладатель которого в 1891 году стал и хозяином одного из модных шляпных магазинов Одессы, расположенных на центральной улице города Ришельевской (Рис. 2).

Рис. 2. Ришельевская ул., Одесса, начало XX века.

А неподалеку в тот же благоприятный для бизнеса год возник и «Петроградский магазинъ обуви», к владельцу которого Мойше Бейну частенько стала вдруг захаживать его младшая сестрица Дора. Конечно, ее немного интересовали и лежавшие на прилавке образцы кожи, предназначенные для изготовления по выбору заказчиц женские сапожки с высокой шнуровкой. Но куда большее внимание ее привлекал щеголеватый юноша Давид Розумов, тоже посещавший соседский магазин и с неустанным вниманием подолгу разглядывавший рейторские ботфорты прусского фасона. Скромные переглядывания и робкие попытки заговорить друг с другом плавно переходили к прогулкам по одесским бульварам и провожаниям девушки домой в ее Успенский переулок. Вскоре Дора пригласила своего кавалера на свадьбу своего старшего брата Соломона, где их впервые увидели обе многочленные мишпухи.

А первый поцелуй случился на пероне вокзала, где приходилось делать вид прощающихся пассажиров у дверей вагона отходящего поезда. А где еще им можно было целоваться? В те пуританские времена делать это в подъездах домов и на уличных скамейках не считалось приличным.

Однако получить благословение от папаши Розумова Давиду не удавалось. Тот считал мезальянсом брак с дочерью бедного коммивояжера, каковым в отличие от своего брата обувного богача Мойши был дорин отец Лейзер Бейн. За мизерное вознаграждение он ездил по городам юга Российской империи, заключая торговые сделки и рекламируя продукцию текстильных, коже-дубильных и керамико-дельных фирм (о нем будет еще раз упомянуто при разговоре о родственниках, гл. 3).

Их союз состоялся лишь под звон колоколов льежской ратуши, где они зарегистрировали свой законный брак, одев друг другу на безымянные пальцы обручальные кольца. Нет, конечно, далеко не для этого уехали они из Одессы в Бельгию. Их манила учеба в университете, которая для окончившего реальное училище Давида из-за процентной нормы приема евреев была очень проблематичной, а для гимназистки Доры вообще недоступной.

А те первые годы нового XX-го века, начало бурного этапа индустриальной эпохи, знаменовались железнодорожным строительством, производством паровозов, бытовой техники. Повсюду гудели провода телеграфа, телефона, трамвайных линий, входили в обиход электроутюги и электромоторы. Для их конструирования, проектирования, изготовления нужна была техническая интеллигенция. Одной из ее кузней оказался, в частности, и королевский политехнический университет в Льеже, основанный на базе шахтных разработок угольных месторождений бельгийского Крокиля.

Там мои бабушка и дедушка получили дипломы высшего образования, став специалистами «слаботочниками», то-есть, занимавшимися электроприборами телефонной и телеграфной связи. А госпожа Дора Розумова-Бейн по сообщению «Одесских новостей» от 21 октября 1911 года (Рис. 3) была первой женщиной инженером на юге России (позже уточнилось – и во всей Российской империи).

Отгуляв запоздалую еврейскую свадьбу-хупу и получив, как люди с высшим образованием, «Вид на жительство», молодые отправились в столицу, вскоре ставишую Петроградом, а в 1929 году перебрались в Москву. Впрочем, обо всех этих событиях и дальнейшей судьбе моих grandparents мы еще поговорим в следующей главе.

По отцовской линии

Другой мой пра-пра-пра-пра-прадед юным искателем новой жизни проложил свою судьбу по тем же общеевропейским и общееврейским путям. Но в этом случае к раннему Средневековью они протянулись не на юг Средиземноморья, а пройдя времена библейской и эллинистской эпохи, попали с Ближнего Востока на западное побережье германского Рейна. Как это случилось?

На этот счет существуют разные мнения. По одной из них евреи, якобы, пришли в Германию с востока еще в YIII веке, при этом они были чуть ли не теми самыми хазарами-тюркютами, которые на территории северного Прикаспия когда-то приняли иудаизм. По другой более логичной версии, близкой к той, которая касается моей материнской линии (см. выше), евреи на Рейне появились из Южной Европы.

Рис. 3. Диплом об окончании Королевского Политехнического университета (Льеж Бельгия) и портрет госпожи Розумовой Бейнъ первой женщины инженера в России. 22 октября 1911 года

Вместе со второй гипотезой мне по душе предположение, по которому мой предок с папиной стороны был одним из героических евреев, присоединившихся к Шимону Бар-Кохба, предводителю восстания в Иудее против римского владычества. Возможно, что в 132 году он одел шлем, кольчугу и взял в руки короткий двуострый меч. Более 4 лет в составе отряда еврейских повстанцев он самоотверженно сражался за освобождение своей родины. Но силы были не равны – посланный из Рима императором Адрианом большой воинский легион подавил сопротивление иудеев. Многие из них были убиты, другие попали в плен и подверглись изгнанию в отдаленные провинции империи.

Одна из таких окраин располагалась на диких пустынных берегах германской реки Рейн. Туда на съедение лесным волкам и кабанам пригнали закованных в цепи и кандалы пленников, среди которых был и мой предок. Однако они не оправдали зловредную задумку римского тирана и вопреки всему выжили. Со временем страсти улеглись, римская империя ушла на вечную стоянку к причалам архива истории, а потомки бывших воинов Иудеи стали поселенцами небольшого западно-германского городка Шпайер. Вот там и началась многовековая полная взлетов и падений, успехов и поражений, а больше всего преследований и гонений трудная европейская история ашкеназийских евреев («ашкенази – семитское название средневековой Германии, воспринимавшейся, как место расселения», Википедия). С течением времени их численность значительно увеличилась и достигла десятков, позже и сотен тысяч человек, и они расселились по всем германским землям. Короли, герцоги, курфюстры, бургомистры Швабии, Баварии, Саксонии, Пруссии то приглашали их поднимать торговлю, ремесла, денежную систему, то, наоборот, угнетали, изгоняли, отнимали собственность.

Запертые в тесных каменных клетках городских гетто немецкие евреи во все времена пытались вырваться на свободу, слиться с окружающим населением, стать полноправными гражданами страны, но им всегда указывали их место. Задолго до Холокоста пресловутый «еврейский вопрос» решался в Германии путем массовых убийств, погромов, грабежей. Каждый раз их обвиняли во всяческих бедах и катастрофах: в засухах и наводнениях, падеже скота и неурожаях, эпидемиях чумы, оспы и холеры.

Временами отдельные владыки земель, разные графы, бароны, бургомистры давали евреям некие «охранные грамоты», допускали к торговле, денежным операциям, портняжничеству, сапожничеству, а, когда те достигали в этих областях успехов, все у них отбирали.

А брались евреи за самые трудные дела. Так, начав с простого ростовщичества, они создали в Германии, а потом и во всем мире, надежную хорошо организованную банковскую систему. Благодаря их деятельности местный мелкооптовый рыночный товарообмен стал основой развития мощной разветвленной международной торговли.

В результате этого к середине XYI века многие небольшие верхнерейнские немецкие города достигли расцвета, став средоточием богатства и роскоши. Одним из них был Аугсбург, перевалочный пункт товаров, прибывавших из Венеции, занимавшей в то время ведущее место в торговле с Востоком. Оттуда шли в Германию индийские пряности, слоновая кость, китайский чай и прочие экзотические тогда в Европе заморские продукты.

Немалое место среди них занимали шелковые ткани, прибывавшие из Китая с караванами по «Шелковому пути». Одежда из такого легкого и красивого материала начинала приобретать широкое распространение в богатых домах вельмож европейских городов. В Аугсбурге обосновалась и центральная контора торговой фирмы Фуггеров, ведшей в масштабах того времени настоящую мировую торговлю.

В нее поступил на работу предприимчивый и неглупый еврейский юноша Исайя, который быстро достиг успехов в продажах шелковых изделий. Эта его деятельность и послужила поводом называть молодого человека Зайдманом (по немецки Seide – шелк, Mann – человек).

Вот откуда пошла фамилия моего папы.

Прошло почти 3 века, и пра-пра-правнук того Исайи Зайдмана волей судьбы (а, точнее, императорским военно-рекрутским Управлением евреев кантонистов) перебросил отцовскую линию моей родословной в небольшой уездный городок российской тогда Орловской (ныне Брянской) губернии Карачев (Рис. 4). Продолжая династическую традицию, он тоже занялся здесь торговлей ткацкими изделиями, но уже не шелком, который не пользовался большим распространением у небогатого населения империи, а пенькой.

Рис. 4. Карачев, Брянская губерния, конец XIX века.

Дело в том, что наряду с конопляным маслом пеньковые веревки, мешки, картузы во второй половине XIX столетия составляли главные предметы экспорта Карачева, бывшего до этого глубокой бедной провинцией. Именно благодаря пеньковой и маслобойной промышленности уже к 1894 году население города выросло почти до 17 тысяч человек.

Но продлиться торговой династии в России у моих предков по отцовской линии не получилось. Мой дед Давид, тогда еще молодой крепкий парень, вернувшись однажды домой с работы в пеньковой лавке отца, перешагнул порог, остановился на минуту, а потом с сильной болью в спине упал на пол. Приглашенный на дом местный земский врач быстро поставил неутешительный диагноз.

То было обострение жестокой болезни – костного туберкулеза, хронического заболевания, связанного с воспалением и разрушением костей, особенно в позвоночнике. Этот коварный недуг поражает людей в любом, даже молодом, возрасте, и сопровождает их всю жизнь. Вылечить его в то время было практически невозможно, да и теперь весьма проблематично.

Поэтому ни о какой работе, связанной с хождением по заказчикам, тасканием мешков с товаром, даже стоянием за прилавком моему деду и думать не приходилось. Оставалось лишь сесть за швейную машинку Зингер и долгие годы ничем больше не заниматься, как только шить, лотать, перелицовывать лапсердаки, камзолы и сюртуки.

Среди разных предположений о причинах заболевания моего деда костным туберкулезом было одно, очень похожее на истину. Дело в том, что злопамятной судьбе-судье пришло в голову поправить оплошку, допущенную в случае моего предка по материнской линии Шимона, в свое время благополучно увернувшегося от царской рекрутчины. Именно для уравнивания роковых житейских невзгод, сопровождавших историю нашего рода, моему прадеду Зайдману, по-видимому, и пришлось стать кантонистом, 13-тилетним мальчиком отправленным в далекий зауральский воинский гарнизон.

Где-то там в многолюдной тесной казарме с близко друг к другу стоявшими койками он и подцепил от соседа ту паскудную заразу. А, может быть, схватил ее, когда на холодном ветру в тяжелой солдатской шинели с пудовым мешком на спине месил суглинистую грязь на многоверстовых маршевых переходах. Во всяком случае вернулся он домой хотя и не старым, но уже больным человеком. В полученной им по наследству торговой лавке ему только и отавалось сидеть за прилавком у кассы.

Потом он женился, пошли дети и, к сожалению, именно старшему из них Додику, моему деду, вместе с торговым делом передалась и та зловредная хвороба – костный туберкулез.

Вот почему позже, когда тот в свою очередь обзавелся семьей и заимел трех сыновей, его жена, моя бабушка Геня, говорила о своей озабоченности тем, что та страшная болезнь деда могла перейти по наследству не только детям, но и потомкам 3-го поколения, в том числе мне. Но, слава Богу, этот недуг, как моего отца и его братьев, так меня и моих двух двоюродных сестер обошла стороной.

* * *

Кстати, история моей родословной показывает, как с приходом индустриальной эпохи, технологической революции и подъемом всеобщей культуры и образованности стал заметно понижаться пик демографического хребта. На рубеже XIX и XX столетий рождаемость стала быстро падать. Если у моего пра-прадеда было 12 детей, то у прадеда уже только 6, и если мой дедушка, инженер-электрик, ограничился 2-мя отпрысками, то его дочь, имевшая два высших образования, увы, обошлась всего одним ребенком, а конкретно – мною.

Однако позже та демографическая яма, еще и углубленная 1-ой и 2-ой Мировыми войнами, немного пополнилась повышением деторождения в 60-70-е годы прошлого века. Я тоже потрудился на этой ниве, посеив, хотя и с интервалом в 10 лет 2-х дочек. А они в свою очередь увеличили население планеты аж на 4 единицы. Возможно, это начало нового подьема? Кто знает…

Единственное, что можно сказать – Природа (или Творец?) мудро регулирует численность на ее планете, как муравьев так и человеков.

Плевок в прошлое

Прочитав приведенную выше историю моей родословной, иной скептически настроенный индивид скажет, что это просто-напросто некая неуклюжая выдумка, беллетристика-белиберда. И действительно, будучи крохотным колечком в длинной цепи сменяющих друг друга поколений, мы не можем увидеть всю ее целиком, так как накрепко привязаны лишь к одному звену бесконечной череды годов. Откуда нам знать, что происходило сотни и тысяч лет назад с нашими предками, кем они были, где жили, что делали?

Оказывается, можно. Для ответа на эти вопросы и существует наука, именуемая генеалогией. В виде, пришедшем к нам из прошлого века, она выглядит этакой бумажно-артефактной машиной, занимающейся сбором и анализом разных исторических и архивных докумнтов, письменных источников и материальных свидетельств прошлого. Их исследование позволяет плести некие генеалогические цепочки, устанавливать логические взаимосвязи, распутывать клубки нитей, связывающих фамилии, рода и даже целые народы. И в результате выращивать так называемые генеалогические древы.

Однако сохраннность и точность исторических хроник, летописей, переписей населения, тем более, частных писем, накладных, векселей и других бумаг, не вызывает большого доверия. Ведь немалая часть этих документов ограничена субъективностью их составителей, представяющих происходящее с ними и вокруг них весьма однобоко. Поэтому зачастую итоги трудоемкой работы исследователей-генеалогов оказываются довольно ориентировочными, не строгими, иногда даже сомнительными.

Нельзя не отметить и еще один немаловажный ущерб генеалогических изысков, которые по естественным причинам охватывают ограниченную по времени часть родословной цепи – в лучшем случае 10-14 поколений. Так, в России более не менее достоверная информация о ее населении начала появляться лишь на рубеже XYII–XYIII веков, когда Петр I ввел систему так называемых «Ревизских сказок». То же самое относится к Восточной Европе, где, например, в Австро-Венгрии по указу императора Иосифа II, евреям, в частности, стали впервые давать наследственные фамилии только в 1787 году.

Конечно, для полноценных генеалогических исследований этого недостаточно.

Поэтому генеалогические древа, составляющиеся с помощью карандашей, ножниц и археологических лопаток, отличаются от результатов новых современных методов исследований, как ушедшая в небытие логарифмическая линейка от какого-нибудь нынешнего смартфона-айфона последней модели.

Но, увы, вот и мне, вследствие отсутствия в прошлой моей жизни этого нового магического прибора, поначалу пришлось выращивать генеалогическое дерево на почве разных доморощенных средств. Ими были бабушкино-мамины рассказы, воспоминания родственников, старые пожелтевшие бумаги: письма, записки, дневники, календари. Много сведений дали поблекшие серовато-коричневатые фотоотпечатки, сделанные в начале прошлого века одесской «Фотографией Д.Берсуцкаго» на Ришельевской и «Фотографическим ателье Б.Готлиба» на углу Ланжероновской (рис. 5). Использовал я и такие же труды других своих родственников-современников, старавшихся, вроде меня, протиснуться в узкую щель бесконечного времени.

Пытался я отыскать своих предков и с помощью материальных следов прошлого. Поехал в город отцовского детства Карачев, где на старом кладбище хотел отыскать памятник с фамилией его отца и деда. В музее крымской Керчи с многозначительным названием «Лапидарий» я, протерев очки, внимательно разглядывал могильные плиты времен аж Боспорского царства, на которых были выбиты еврейские буквы, магендовиды и меноры. Но разве мог я обнаружить на них своих предков?

Нет, нужны были совсем иного типа свидетели прошлого, другие отмычки тайны веков.

И они появились уже в новое время.

Рис. 5. Фотографические ателье, Одесса, начало XX века.

* * *

Когда-то в моем советском прошлом генетику наряду с кибернетикой презрительно именовали лженаукой, вместо нее возводя в абсолют разные мичуринские проходимства типа того, каким занимался «народный академик» Трофим Лысенко. Скрещивая, грубо говоря, картошку с огурцами и коров с козлами, он при поддержке властей рубил наотмашь поросли, посаженные еще в XIX веке австрийским ученым с подозрительной фамилией Мендель. И хотя тот, на самом-то деле, был католическим монахом, «менделизм-морганизм» был признан вредоносным спутником иудейского «безродного космополитизма».

Ныне без этой науки не обходится ни выведение новых сортов ячменя и видов чистопородных коров, ни врачебные заключения и лечение болезней, ни планирование беременности, ни многое другое. И вообще, нынешняя эра технологической информатики, последовавшая за индустриальной эпохой, в ближайшем будущем, по-видимому, сменится временем инженерной биологии и ее части – научной и производственной генетики.

Особую роль она игрет и в поисках наших предков.

Природа нехотя открывает свои сокровенные тайны. Одной из самых важных справедливо считается феномен так называемой молекулы ДНК (дезоксирибонуклеиновая кислота). Эта умная крохотулька, сидящая в каждой клетке нашего тела, в виде некого генома хранит в себе память веков и тысячелетий, содержит наследственные признаки, приходящие к нам от далеких предков и позволяет решить многие сложные задачи, раньше считавшиеся нерешаемыми.

Так, с помощью зоркого геномного телескопа-микроскопа американские и израильские ученые Г.Ацмон, Э.Берне, Г.Острер, Э.Фридман, Д.Бехар, изучив генетические образцы евреев из 14 стран и сравнив их с генами представителей 69 других народов, получили важные результаты. Опубликованные в книге «Дети Авраама в эпоху генома», они доказывают, что все евреи генетически почти братья и сестры, хотя, конечно, не прямые, а троюродные и многою-родные. И очень отличаются от неевреев.

Появившись в Месопотамии 2, 5 тысячи лет назад они со временем постепенно стали делиться на две части, одна осталась на Ближнем Востоке, другая мигрировала в Северо-Восточную Африку и Европу. Позже первые из них, именуемые мизрахами, составили еврейское население Ирана, Ирака, Сирии. Вторые стали еще двумя большими популяциями. Это ашкеназы, выходцы из Центральной и Восточной Европы и сефарды – из Греции, Италии, Испании, Турции.

Интересно отметить, что именно восточно-европейские ашкеназские евреи, больше других поднабрали на стороне чужих генетических признаков европейских народов, недаром среди них немало людей светловолосых и голубоглазых. Последнее, как говорят генетики, является следствием добавления крови именно северо-европейских народов.

И еще один генетический факт, имеющий уже отношение непосредственно ко мне и к моим ближайшим родственникам. Исследования последних лет показали, что ашкеназы, впрочем, как и сефарды, имеют чуть ли не до 20 % примесей генов южно-европейских народов: итальянцев, французов, сардинцев. Такое родство подтверждают и письменные источники, например, те, которые свидетельствуют о переселении в XI веке евреев из Иудеи не только в Германию на средний Рейн, о чем уже говорилось, но и в Южную Европу.

* * *

Наверно, здесь следует высказать некое мое собственное дилетантское заключение-предположение, которое, подозреваю, может не очень понравиться многим моим соплеменникам.

Встречаясь многократно с бухарскими, горскими, сефардскими евреями, наблюдая жизнь разных общин Израиля, я каждый раз убеждался в справедливости мнения, что по культуре, образованности, умственным способностям современные восточно-европейские евреи значительно превосходят всех других своих соплеменников. Но это широко известно и без меня.

Важно другое. Знакомство с историей наших предков, в частности, с такими книгами, как «Пятикнижие Моисея», «Новый Завет», «Иудейская война» Иосифа Флавия и Лиона Фейхтвангера и другими, показывает, что нынешние ашкенази довольно сильно отличаются и от собственных предков, как очень далеких, так и довольно близких.

Возьмем библейские и античные времена, когда еще не произошло коренное разделение евреев по географии их проживания, серьезно влияющей на особенности национального характера. Упомянутые письменные источники представили древних иудеев, как смелый, жестоковыйный, упрямый народ, вечно боровшийся за свою независимость, свободу, справедливость и смело выступавший против врагов, намного превышавших их по численности и силе.

В фараоновые времена они не стерпели своего приниженного положения и под предводительством Моисея бежали из древнеегипетского рабства. В период римского владычества фактически единственные из всех покоренных Римом народов, включая воинственных галов и кельтов, подняли вооруженный мятеж, превратившийся в большую Иудейскую войну. И если бы не внутренние распри, в частности, из-за зелотов в Иерусалиме и секариев в Масаде, евреи не потеряли бы свою страну. В скобках замечу, что гены храбрости наших предков перескочили тысячелетия и совсем на другом витке истории помогли евреям выстоять в войнах за независимость и выжить в современном Израиле, прижатом к морю враждебными арабскими государствами.

Вместе с тем, трудно не согласиться с тем, что в истории отсутствуют какие-либо достоверные сведения о больших достижениях евреев библейской и античной древности в искусстве, например, в развитии монументальной храмовой скульптуры, чем отличались древние египтяне. Или, что они известны, как создатели песенной и драматургической культуры, оставшейся от элинизма, широко распространившегося по всему античному миру. Правда, первое можно объяснить религиозной особенностью иудаизма, предусматривавшей «не сотворять себе кумира», то-есть, запрещавшей изображение человека.

Относительно второго мне резонно могут возразить: «А разве Библия дана человечеству не евреями?» Однако несмотря на мое искреннее преклонение перед божественностью этой великой книги, я (грешен) не могу не признаться, что поэмы Гомера и драмы Софокла занимали меня намного больше, чем даже адаптированные библейские тексты, хотя они и намного старше древнегреческих.

Конечно, иудеи дали миру Христа, но, если бы имя этого мифического, вряд ли когда-либо существовавшего героя так широко и глубоко не раскрутили многочисленные попы-пиарщики (особенно сами же евреи, такие, как, например, Павел и Петр), то филоософия Платона, Аристотеля, Сократа заняла бы умы людей ничуть не меньше христианского вероучения.

Нельзя не признать и то, что не было также среди иудеев крупных фигур из мира науки, не было у них Архимеда с Эвклидом или Геродота с Гипократом.

В Средние века так же, как и в эпоху Возрождения, жившие в Европе евреи не прославили себя ни Леонардом да Винчи, ни Данте Алигиери, да и позже не появлялись у них Моцарты и Бетховены, Шекспиры и Кампанеллы, Галилеи и Коперники. Нет, конечно, нельзя умалять цивилизационный вклад евреев в те далекие времена, в которых был Маймонид, Спиноза и другие. Но их существование было не так заметно, как упомянутых, и, кроме того, сильно растянуто по времени на десятки веков.

То же самое можно отнести и к XIX веку так называемого Просвещения. Не нашлось в нем у ашкеназов своего Дарвина и Максвелла, Дикенса и Пушкина.

Но вот грянул великий и страшный, прекрасный и кровавый XX век. Помимо многих других коренных изменений в жизни человечества, он взорвал и глухие стены тесных душных еврейских гетто Германии и затхлых чесночных местечек Российской империи. Забитые затравленные ашкеназские евреи разогнули спины, расправили плечи, подняли головы. Десятки и сотни их тысяч ринулись в экономику, финансы, науку, музыку, литературу и…в революцию. Яркими путеводными звездами мирового уровня зажглись их Эйнштейны, Фрейды, Ойстрахи, Зингеры, Селинджеры. Не было ни одной области промышленности, торговли, науки и культуры, где евреи-ашкеназы не заняли бы первые места.

Феномен ашкеназийского еврейства, его необычайно высокий цивилизационный взлет, отчетливо проявившийся именно в XX-м веке, – это необычное, штучное явление и еврейской, и всей человеческой истории. Никакие достижения других народов и самих евреев прошлых времен не сравнимы с одноразовым присутствием в мировой науке, народном хозяйстве и культуре целого сонма гениальных представителей еврейства последних трех-четырех следующих друг за другом поколений.

Как объяснить это странное, удивительное, непонятное явление? Почему выходцы из народа, являющегося одним из самых малочисленных народов мира, вдруг заняли главные места в списках людей, отличившихся в наиболее важных областях мирового прогресса? Почему их так много среди нобелевских лауреатов, создателей киноиндустрии, банковской системы, ядерной промышленности и даже среди героев Советского Союза времен 2-ой мировой войны?

Кто знает, быть может, выдающиеся успехи массового числа ашкеназов связаны с тем рассовым перемешиванием и присутствием у них инородной крови, о котором написано выше. Ведь известно, что именно слияние разных этнических свойств обычно дает положительный результат, в то время, как внутривидовое и, тем более, внутриродовое размножение приводит к упадку и даже вымиранию.

Впрочем, вряд ли можно так однозначно объяснить феномен ашкенази XX-го века. Я думаю, эту загадку не легче разгадать, чем и многие другие промыслы Творца, относящиеся к природе человека и всего человечества. Приходиться лишь уповать на то, что высоко-продуктивное участие восточно-европейских евреев-ашкенази в мировом цивилизационном процессе не исчезнет ни в результате их ассимиляции и растворении в других народах, ни (не дай Бог) нового Холокоста.

* * *

Каждое новое фундаментальное научное и технологическое достижение высокого уровня обычно обрастает густым ветвистым потребительством. Так и генетика быстро перестала быть чистой наукой. После широкой публикации в печати, популяризации в интернете, на радио и телевидении она оказалась сплошь облепленной разными фирмами и компаниями, алчущими схватить быстрые деньги на прибыльном деле.

Одной из них стала американская фирма со звонким именем MyHeritage Ltd. Получив от нее очередную рекламную приманку, я после не очень долгих колебаний на нее клюнул и послал чек на 79 долларов. В ответ мне прислали водонепроницаемый пакетик (DNA kit), куда я должен был плюнуть и отправить его обратно.

И то, и другое я прилежно выполнил, а месяца через два получил многостраничный Отчет с подробной информацией о результатах генетического исследования моего «наплевательского» отношения к этому серьезному делу. Там же была ссылка на интернетовскую страницу, где те же выводы были представалены в форме видео – движущей цветной картографической картинки.

Рис. 6. География генов

(из Отчета фирмы «MyHeritage Ltd.»).

Рис. 7. Районы этнической распространенности ДНК.

Отчет сообщал, что во мне 84, 7 % генов ашкенази, 8, 4 % от итальянцев и 6, 9 % генов, собранных где-то в Западной Азии (Рис. 6, 7). Это значило, что обширная география проживания моих непоседливых предков охватывала страны Восточной Европы, Ближнего Востока, Персии, Италии, Балкан. Были установлены и пути их миграции в разные части света – в течение 180 тыс. лет по материнской и 275 тыс. лет по отцовской линии (Рис. 8).

Рис. 8. Пути миграции наших предков.

Отсюда, наверно, и у меня неуемная и неизбывная страсть к путешествиям и перемене мест – всю жизнь она не дает мне покоя. Ясное дело – гены не дремлют.

Проведенные по моей слюне генетические исследования порадовали своей широтой и глубиной – они охватывали от 3 до 5.5 тыс. поколений предков, живших до меня многие десятки и сотни тысяч лет. При этом давалась подробная изобилующая цифрами временная характеристика моих родственных генетических связей в разных поколениях с отцовской и материнской стороны.

И еще вот, что меня удивило – в присланном Отчете давались также подробные сведения и о моих родственниках-современниках, имеюших удовольствие жить со мною в одно и тоже время.

На момент написания того Отчета их насчитывало 1222, эта цифра включала 826 пятиюродных, 367 черырехюродных и 29 двоюродных братьев и сестер. Мало того, мой электронный почтовый ящик почти ежемесячно стали переполнять сообщения об обнаружении новых родственников, живущих то в США и России, то в Израиле и Германии, то в Чехии и Белоруссии.

Конечно, я понимаю, что, на самом деле, все эти люди имеют только какие-то, может быть, совсем небольшие общие со мной части ДНК, перешедшие к нам от какого-то одного далекого предка. Может быть, от одной из тех 4-х женщин прирейнского города Шпайера (см. выше), которые еще в XI веке дали жизнь половине всех будущих восточноевропейских евреев.

Но так или иначе, а ведь приятно, что не один ты на свете, и у тебя хотя и виртуальная, но все же своя родная мишпуха. И такая огромная!

Держа в руках все эти графики, схемы, цифры, я с достаточной степенью вероятности могу теперь заявить, что приведенная мной выше родословная, составленная поначалу на основе стародавних бумажно-материальных генеалогических данных, уверенно подтверждается современными геномными исследованиями. Поэтому она – никакое не сочинительство, не выдумка, а научно обоснованная истина, неоспоримая правда.

Придуманное там, может быть, и есть, особенно в том, что касается отдельных деталей событий далеких времен (во всяком случае, лишь до XIX века), а также, конечно, конкретизации имен моих дальних предков. Но таких вольностей допущено не так уж много.

Чужие имена

Объяснив происхождение маминой и папиной фамилий, нечестно было бы здесь не рассказать и об одном моем старом поступке, долго мной мозговавшемся и далеко не всеми однозначно воспринятым.

Шел неблагоприятный для нашей семьи 1957 год, когда внезапно умер мой дедушка Видя, а незадолго до этого мама совсем уж рассталась с моим отцом. Именно тогда она и решила взять обратно свою девичью фамилию.

Совсем недавно даже подумать об этом было нельзя. Еще не пожелтели газетные листы с травлей безродных космополитов, скрывавших свои мерзкие рожи под покровом благородных русских фамилий. Еще не оттаял мороз на коже от страха, охватывавшего тогда всех больных по пятому пункту, которые в свое время пренебрегли опытом их знатного соплеменника Лазаря Кагановича. Вместо того, чтобы внять его дальновидности они нагло последовали примеру других не менее великих вождей и сменили свои отчества с Мойшевичей на Михайловых, Гиршевых на Григорьевых и, конечно (ха-ха), Срулевых на Акакиевых.

Но теперь все изменилось, Хрущевская оттепель разморозила многие прежние ледяные заторы-запоры-запреты, в том числе и на перемену имен и фамилий, которая ныне становилась рутинной операцией обычных районных ЗАКС'ов.

Как раз на это время пришелся первый (юношеский) этап начала моего ставшего потом многодесятилетним приятельствования с Гариком Шаферманом, только что переехавшим с родителями и сестрой из Одессы. В старосветской советской столице он, естественно, сразу же ощутил неловкость своего уничижительного причерноморского имени. Тем паче, он тогда уже становился автором широко известных песен, и для него вопрос смены имени на приличное древнерусское было особенно злободневным. Мы на Преображенке жили с ним на соседних улицах, вместе ездили в литобьединение «Магистраль» и как-то он сказал мне с некоторой долей смущения:

– Слушай сюда, старик. Ты же понимаешь, у меня с паспортной кликухой проблемка. Поэтому, не застав тебя вчера по телефону и разговорившись с твоей матхен, я расспросил о ее недавней смене фамилии. Но вот адресок ЗАГС'а она мне не дала. Взял бы его для меня, он же у нас с вами один и тот же.

– Ладно, – ответил я, – будешь ты у нас героем «Полка Игорева».

Прошло несколько недель, и Шаферан, потерявший в ЗАГС'е еще и букву «м» в своей фамилии, теперь уже щеголял краснорожим паспортом, где громыхало его новое варяжско-княжеское имя.

Также и Витя Маршак, другой мой приятель из Магистрали, женившись на своей Горбуновой, прямо при регистрации брака взял фамилию жены (оттепельные времена допускали и такую вольность). На недоуменные вопросы он отвечал, что не может же он подписывать свои издаваемые большими тиражами рассказы «Капли» именем знаменитого советского поэта.

И в Гипроводхозе, где я уже тогда работал, Додик Кацман без всякого стеснения вдруг стал Дмитрием Кочевым, над чем все коротко в кулак хохотнули, но никто никогда по этому поводу не возникал.

Все эти знаковые примеры подвигнули и меня сменить папиного Шелкового человека (Зайдмана) на маминого Умного (Разумова).

Конечно, я довольно долго колебался, раздумывал, рядил-косил, и так, и сяк, и этак. Сомнения терзали меня не только из-за отца, который, наверняка, должен был здорово разозлиться. Больше беспокоило, как отнесутся к этому моему действу окружающие, товарищи, сослуживцы, начальство на работе, наконец, родственники Зайдманы. И потом, что будет с разными документами: дипломом и аттестатом зрелости, с комсомольским и другими членскими билетами, пропусками, свидетельствами?

Однако, оказалось все не так уж и страшно-сложно. Папа не очень обиделся, наверно, вспомнил что и сам, перебравшись из Карачева в Москву, сменил своего местечкового Айзика на греко-русского Александра. Хуже было с диссертационными делами. Приняв мою фамильную конверсию за камуфляж в попытке скрыться от «праведного гнева», зловредные ученые антисемиты, начавшие меня тогда преследовать, еще больше оборзели и с повышенным азартом погнали меня, как зайца борзые собаки.

Осудили меня и некоторые мои старые друзья евреи, особенно негодовал иудействовавший Илюша Аптерман, который на какое-то время даже перестал со мной разговаривать. Не помогали никакие мои оправдания. Только, уехав позже в Израиль, он сменил гнев на милость и стал со мной, как и прежде, контачить.

А я свой поступок объяснял тем, что взял мамину фамилию не с целью облегчения существования-процветания, как многие могли предположить, а в память ушедшего из жизни деда, с которым у меня, его первенца, были очень теплые отношения. Кроме того, говорил я, эта смена фамилии была для меня еще и сменой приоритетов – моя мама тогда уже окончательно развелась с отцом, и я в знак преданности ей считал важным носить ее фамилию, а не папину.

Глава 2
Главные корни

С большим сомнением решаюсь я поместить в эту книгу воспоминания о своих родных и близких. Кому могут быть они интересны, кто станет читать о каких-то неизвестных людях, до которых никому нет никакого дела? Если пара потомков и пробежит глазами те страницы, которые относятся к тем, кого они тоже знали, то кроме ворчливого отрицания или даже полного отторжения они у них не вызовут. «Вот, – подумают они, – этот верхогляд что-то невразумительное скороговоркой промычал про моего папу-маму-дядю и все переврал. Зачем, для чего? Непонятно».

И, на самом деле, зачем?

На старости лет человек судорожно хватается за прошлое – оно кажется ему значительным, важным, и у него возникает неодолимое желание спасти его от забвения. Поэтому так хочется рассказать хотя бы немного о тех, кого знал именно ты лично. И вспомнить, как можно больше людей. Ведь каждый из них носил в себе целый мир, целую вселенную. Неужели только Цицероны, Шекспиры, Черчили и Рокфеллеры заслуживают памяти?

Нет, надо, чтобы и от простых людей остался на Земле какой-то, пусть совсем крохотный, пусть малозаметный след. Может быть, и обо мне тоже кто-нибудь прочтёт в этой книге?

Бабушка с дедушкой

Нет, не случайно я так озаглавил этот текст и поставил в нем бабушку на первое место. Она и в жизни именно его занимала, была лидером, «генералкой», как называли ее близкие. Но будучи умной, умудренной опытом женщиной, она никогда не ставила себя впереди деда, и я в детстве считал не ее, а его главным в семье. Он всегда за столом сидел на видном месте, ему первому подавали тарелку супа. И когда я спрашивал бабушку «можно ли пойти погулять», она неизменно отвечала: «спроси у дедушки».

Дед безумно любил свою жену. Он даже во сне шептал «Дорка, Дорка, Дорка», а на тыльной стороне руки у него была выжжена татуировка «Дора». Он был моложе ее на год, но ушел из жизни на 11 лет раньше.

Она родилась в Одессе в 1882 году и в разное время, кроме Доры, носила и другие имена. В детстве и молодости была Двосей или Двойрой, в светском петербургском обществе ее называли Дельвиной.

После 2-хлетней учебы на математическом отделении Женских Педагогических курсов в 1905 году она вместе с большой группой своих ровесников уехала в Бельгию, где на пике фабрично-паровозного бума конца XIX века бурно развивалась шахтная разработка угольного месторождения Крокиль. Оно служило и производственной базой Технического факультета Королевского университета в Льеже, где стали учиться студенты из Одессы.

Дора среди них была единственной представительницей прекрасного пола. А инженерными науками она увлекалась с ранней юности. Но в России в те времена женщине техническое высшее образование было недоступно. Ей светило лишь обучение педагогике, медицине и, кажется, юриспруденции. И то, если бы она не принадлежала к презренному племени евреев, неприступным барьером для которых на пути к высшему образованию стояла пресловутая процентная норма.

В Льеже Дора вышла замуж за своего Давида. Они сняли комнату и жили на 10 золотых рублей, которые посылал папа Разумов из Одессы. По-видимому, в те годы это были не такие уж малые деньги, так как молодожены умудрялись даже ездить на каникулы в Швейцарию.

Свой честолюбивый лидерский характер бабушка проявила уже студенткой. Во время производственной практики вместо не приехавшей на шахту королевы она храбро спустилась в забой, а потом в награду отмывалась в королевской ванне, одна их ее сокурсниц на это не решилась.

Вернувшись в Одессу, новоиспеченные инженеры (Рис. 9) поступили на службу в немецкую компанию «Сименс и Гальске (Шукерт)». Там они занимались самым в то время востребованным инженерным делом – приборами «слабого тока», то-есть, телефонами и телеграфами. Через год, как люди с вышим образованием, они получили вид на жительство в столице, где прочим евреям постоянно пребывать не разрешалось.

А в 1929 году семья из Ленинграда переселилась в Москву, и бабушка начала свою работу на Электрозаводе, там она и проработала до самой своей пенсии, дослужившись до заведующей лаборатории изоляционных материалов. Она пользовалась заслуженным уважением у подчиненных и ценилась начальством, о ней даже писала заводская многотиражка.

Рис. 9. Супружеская пара, Одесса, 1913 год.

Массивное кирпичное электрозаводское здание у Елоховской церкви напоминало средневековый замок и было построено еще до революции. Но тогда оно было лишь двухэтажным, достройка же дополнительных двух этажей в эпоху сталинской индустриализации сделала его еще более похожим на неприступную крепость. Вскоре после войны Электрозавод уже перестал быть единым предприятием, разделился на несколько разных заводов, из них самыми крупными были Электроламповый и Трансформаторный. Во втором и работала моя бабушка (Рис. 10).

Рис. 10. Неужели жизнь позади?

Выйдя на пенсию, она с девичьим упоением отдалась чтению, из ее рук не исчезала еженедельная «Литературка», ежемесячный «Новый мир», «Иностранка» и другие толстые журналы. У нее до конца жизни было неплохое зрение, хотя она иногда и надевала старомодное пенсне, которое, по-моему, было для нее скорее этаким ностальгическим знаком молодости, чем средством для чтения. Так же, кстати, как для деда его палка, которой, щегольски помахивая, он пользовался в качестве тросточки, бывшей когда-то непременным дорожным (и не только) аксессуаром каждого настоящего джентльмена.

В 1967 году у бабушки обнаружили опухоль грудной железы, но в связи с преклонным возрастом на срочную операцию врачи не решались, а мы, родные, преступно с этим согласились, и через 2 года бабушка ушла из жизни. До сих пор не могу себе простить то, что при тогдашнем разговоре с мамой, я отнесся к вопросу о бабушкиной операции без особого внимания и беспечно сослался на расхожее представление, что у стариков рак развивается медленно, и поэтому, мол, нечего мучить старушку.

А ведь я был тогда уже далеко не мальчик. И теперь, когда сам дожил до своего собственного рака, понимаю, как был тогда неправ.

Мой дед Давид Семенович Разумов родился в 1883 году в Одессе, окончил там реальное училище, и так же, как бабушка, получил в льежском королевском университете диплом инженера.

После совместной работы с бабушкой в Питере дед получил должность главного инженера текстильной фабрики в Москве. На этом месте он пробыл не очень-то долго – не его было дело командовать людьми, и он ушел на проектную работу в московский «Гипроэлектропром», где разрабатывал системы освещения промплощадок. Там он и прослужил до самого ухода на пенсию в совсем не солидной должности простого старшего инженера (Рис. 11).

Дед был необычайно скромным, стеснительным, очень непритязательным незлобивым человеком. Хотя и несколько упрямым. Вот два достаточно характерных для него примера.

Во время войны в Куйбышеве эвакуированных сотрудников его института как-то направили на сельхозработы, куда деду разрешили взять и меня. Мы приехали в пригородный совхоз, и деда, как самого пожилого, определили на перевозку грузов. Ему для этого дали старую понурую лошадь, запряженную в расхлябанную четырехколесную телегу, куда я тут же взобрался.

Рис. 11. Инженер проектного института.

Можно представить, как я ликовал, воображая себя лихим конником, который вот сейчас проедет мимо кучки мальчишек, тоже приехавших с родителями на полевые работы. Но не тут-то было, лошадь ехать не захотела. Дедушка подошел к ней спереди, стал гладить по морде, тереть загривок, распрямлять спутанные на голове волосы. Ничего не помогало. Тогда я соскочил с телеги, подхватил на обочине дороги хворостину и собрался стегнуть ею по лошадиному заду. О, как сильно мой дед испугался, занервничал, замахал на меня руками, с тревогой оглянулся, не видит ли кто-то нас со стороны.

– Не смей трогать лошадь, – закричал он на меня, – уйди сейчас же. Неужели не понимаешь, что нельзя бить лошадь, ей ведь будет больно.

Вот такой был мой дедушка чудак. А я, исхитрившись, забежал за лошадиный круп с другой стороны и, чтобы дед не видел, сильно ударил ее хлыстом. Лошадь постояла еще немного, качнула головой и медлено двинулась с места.

Другая стычка с дедушкиным глупым, по моему тогдашнему мнению, упрямством произошла через много-много лет на закате его трудовой деятельности. Его послали на несколько дней в командировку в Ленинград, и я, тогда уже молодой инженер, постоянно связанный со служебными поездками, взялся купить ему железно-дорожный билет.

Видел бы кто-нибудь его огорченное испуганное лицо, когда он развернул принесенные мной бумажки.

– Что ты сделал, зачем взял купированый вагон? – возмутился дед, – неужели не было в кассе простого плацкартного? Этот слишком дорогой, мне бухгалтерия не оплатит, я не имею на него права.

И несмотря на все мои увещевания и уговоры, он никак не хотел со мной согласиться. Даже тот факт, что вот его внук даже еще не старший инженер, а ездит всегда только в купейном вагоне, деда не убеждал. Пришлось ехать менять билет.

Детским тонким чутьем без всяких слов с самого моего малолетства я остро ощущал дедушкину ко мне любовь (не потому ли, что я был его первенцем?). До самой его старости я называл его «Путей», это имя осталось от первых годов моей жизни, когда дед забавлял меня нежной гортанной кликушкой: «путя-путя-путя».

Я отвечал дедушке полной и глубокой взаимностью. Наша любовь была бескорыстной, безоглядной и очень доверительной. Больше, чем вечно занятым маме с папой, я доверял ему свои детские обиды, посвящал в свои школьные заботы. А он в ответ рассказывал мне о работе, делился довольно интимными воспоминаниями, а однажды посетовал, что его «Доре уже ничего не нужно, она только щипается».

Ему, вечному безотказному трудяге, стало очень неуютно когда его выперли на пенсию. Я с жалостью видел, как он тяготится вынужденной незанятностью и невостребованностью. Я пытался его ободрить, занять, приносил с работы для перевода с французского какие-то статьи из технических и научных журналов. Но это его полностью не занимало.

Дедушка ушел из жизни совершенно неожиданно, внезапно, предположительно от кровоизлияния в мозг. Участковый врач потом сказал, что, если бы ему вовремя поставили пиявки, он бы не умер. Ему было 74.

Самый близкий человек

Ни с кем никогда во всей моей жизни у меня не было таких близких и теплых отношений, как с моей мамой. Мы любили друг друга любовью безоговорочной, не терпящей никаких отступлений и сомнений. Мы доверяли друг другу все самые сокровенные тайны. Мама всегда знала где я и с кем я, мы рассказывали друг другу о всех своих заботах, тревогах, радостях, надеждах и желаниях. Мы виделись или хотя бы говорили по телефону несколько раз в день, исключений не было никогда. Хотя вру, конечно, в ранней молодости такое взаимопроникновение не было для меня очень уж необходимой потребностью, даже иногда, по правде говоря, немного напрягало, а может быть, и раздражало.

Да, мне здорово, необыкновенно повезло – до своих почтенных 75 лет я был дорогим любимым сыночком, рядом со мной находился самый близкий на свете человек, моя мама. Вот такое счастье подарила мне судьба.

Моя мама, Элеонора (Лора) Давидовна Разумова родилась 17 августа 1912 года в Одессе. В 1915 году вместе с родителями переехала в Петроград, прежнее царско-немецкое название которого Санкт Петербург к тому времени уже перестало звучать из-за войны с Германией.

На вопросы о революции она отвечала, что помнит только один эпизод, связанный с прохождением мимо их дома неровной колонны вооруженных длинными винтовками солдат и матросов. Она стояла в толпе любопытных, держала за руку свою няню-бонну и звонко кричала вместе со всеми: «Да здравствует матушка Россия и батюшка царь!»

Гражданская война застала маму в Одессе, куда после революции ее отправили жить и учиться из неспокойной российской столицы. А в 1923 году после смерти одесских бабушки с дедушкой окружным путем по разным украинским и южнороссийским железным дорогам она в сопровождении мамы вернулась в Петроград. Потом те же центобежные силы, что и моего отца, перенесли в 1927 году семью Разумовых в бурно разраставшуюся Москву. Там мама окончила среднюю (называвшуюся II-ой ступени) школу и поступила в «Автогенно-сварочный техникум».

С этим средним профессиональным учебным заведением ей не очень-то повезло в том смысле, что буквально на следующий год после получения ею диплома техника по сварке металлов этот техникум стал факультетом Московского высшего технического училища (знаменитого МВТУ им. Баумана). Позже, чтобы все-таки получить высшее образование мама ((Рис. 12) поступила на заочное отделение физико-математического факультета Педагогического института им. Ленина. Сделала она это вопреки возражениям папы, считавшим, что женщине уместнее варить мясные щи, чем сваривать листы рулонной стали.

Моя мама вообще любила учиться. В конце 40-х годов, работая в НИС, (Научно-исследовательском секторе) Бауманки она даже поступила в заочную аспирантуру и готовилась сдавать так называемый кандидатский минимум – обязательные экзамены по марксизму-ленинизму, языку и специальности.

Но, увы, ни сдать экзамены, ни сделать диссертацию ей время не позволило – в 1948 в Бауманском институте, как и повсюду в СССР, началась свирепая борьба с «безродными космополитами». Мама, работавшая тогда всего лишь младшим научным сотрудником, стала приходить со службы бледная взволнованная. «Сегодня ушли Фридлянда», – говорила она, а через неделю сообщала: «Ярхо тоже пришлось уволиться». Вскоре и ее «освободили по собственному желанию», после чего она вынуждена была пойти работать в какую-то строительно-монтажную контору.

Рис. 12. Лора, портрет. «Электрофотография № 3», Москва, Преображенская площадь, 1930 год.

Но и там ее тяга к науке не угасала, и она занялась разработкой тогда еще совсем передовых неразрушающих методов проверки качества сварных швов с применением ультразвуковых и радиоизотопных приборов.

Мама была увлекающейся, восторженной натурой (Рис. 13). «Ах, какие красивые облака», – восклицала она. Или радовалась уличным деревьям: – «Какой, роскошный, какой огромный кедр!» Она всем интересовалась, покупала годовые абонименты на классическую музыку в Консерваторию, посещала новые художественные выставки, ходила на прогоны-репетиции в театры. Очень любила путешествовать, ездила по туристическим путевкам в Чехословакию, Югославию, а после обрушения железного занавеса – в Италию, Израиль, на Кипр.

Рис. 13. Лора, фотоснимок, 1960 год.

Важной чертой маминого характера, увы, мне не передавшейся, была смелость принятия серьезных жизненных решений. Например, уже в достаточно солидном пенсионном возрасте она нашла в себе храбрость перейти со старой работы на новую в только что созданное учреждение. Многие значительно более молодые ее сослуживцы удивились и позавидовали такой ее решительности. И позже тоже без всяких колебаний она бросила привычный московский быт, своих родных, подруг, знакомых и смело нырнула вместе со мной в чужую, трудную для привыкания американскую жизнь. А ведь ей было уже далеко за 80.

Не пренебрегала мама и спортом, регулярно ходила плавать, в том числе, и зимой в открытый бассейн «Москва» на Волхонке. Кроме этого, в течении 40 лет каждую неделю она ездила на метро в Дом Ученых, где занималась групповой оздоровительной гимнастикой. К сожалению, никаких других видов физкультурной активности для простых смертных немолодого возраста тогда в СССР не существовало.

Зимой 1995 года в гололед, возвращаясь после плавания в бассейне, мама поскользнулась около нашего дома на обледеневшем бордюре тротуара и сломала бедро. В больнице ее заковали в гипс и предложили 2 варианта выхода из положения. Первый заключался в необходимости несколько месяцев (а в ее возрасте до полугода) лежать почти неподвижно с поднятой ногой до тех пор, пока кости сами не срастутся. Второй – непростая болезненная операция с установкой на бедре довольно большой металлической пластины. Конечно, моя храбрая мама без долгих раздумий выбрала второй вариант.

Женская судьба ее не очень-то баловала. С моим отцом они жили трудно, часто ссорились, папа не всегда умел сдерживать свои эмоции, раздражался, взрывался по всяким пустякам, а мама очень нервничала и плакала. Когда мне стукнуло 16, они развелись, суд выделил папе отдельную жировку – так называлась бумага, дававшая право на определенное количество квадратных метров жилья. Комнату, где мы жили втроем, разделили шкафом и буфетом на 2 половины, но отец в своей части долго не жил и вскоре уехал к второй своей жене.

Мама вышла замуж за Тихона Павловича Кузнецова, лабораторного механика, который работал так же, как она, в НИС, Бауманского института. В противоположность моему отцу он по характеру был человеком спокойным невозмутимым и в меру юморным. Раньше он жил с женой и дочерью в подмосковной Перловке в им же построенном доме. К времени знакомства с моей мамой ТП, как мы его про себя звали (для мамы он был Тима), ушел от скандалистки жены, запустившей в него горячим утюгом, и ночевал на работе в маленькой безоконной фотолаборатории.

ТП был мастером на все руки. Он мог починить телевизор, сыграть на аккордионе, сменить трансмиссию у Москвича, наладить зубоврачебную бормашину. Последним, кстати, он неплохо подрабатывал в дополнение к своей основной работе. К концу жизни у него развилась тяжелая форма диабета, и летом 1980 года он неожиданно умер, сидя в очереди на приеме к врачу в районной поликлинике.

После Тихона Павловича, прожившего с нами почти 30 лет, мама больше замуж не выходила, хотя и был у нее сначала многолетний друг Аркадий Борисович Рубинов, а после его смерти Иосиф Моисеевич Мандельбойм. Оба они были по характеру людьми легкими, незлобивыми, отходчивыми.

Оказавшись в свои 85 лет в эмиграции, мама вовсе не растерялась, не повесила нос, а продолжала свой прежний активный образ жизни. Так же, как в Москве, она ездила в плавательный бассейн, занималась в группе гимнастики. С первого же дня стала учиться в классах High School английскому языку, причем учительница неоднократно хвалила ее за старательность и успехи. Несколько лет она посещала лосанджелесский Центр здоровья для пожилых (или «дедский сад», как в шутку называли такие заведения). Она и там продолжала заниматься физкультурой и учить английский, участвовала в разных культурных мероприятиях – читала стихи, танцевала.

В 2005 году, когда маме делали педикюр, у нее оказался порезанным на ноге палец и внесена инфекция, началось воспаление. Ни она, ни я не придали этому особого значения – мало ли какие нарывчики появляются на человеческом теле, особенно на ногах, столь подверженных ранениям. Но у нее воспаление никак не хотело проходить, в ход пошли антибиотки, сначала в виде мази, потом в виде таблеток, которые мама принимала месяцами. Ничего не помогало, инфекция шла все глубже и достигла кости.

Врачи стали говорить, что палец следует удалить. Я возражал и возмущался – что за дела, неужели из-за какого-то нарывчика надо человека резать. Этак можно предлагать тому, у кого заболит голова, взять ее и отрезать. Я, дурак, не понимал, что в мамином возрасте человеческий организм уже не может, как молодой, успешно бороться с воспалением.

Следующей отчаянной попыткой спасти маме палец была установка капельницы и внутривенное вливание антибиотиков. Длилось оно несколько месяцев и тоже не помогло.

И вот мы решились на операцию. Моя русско-язычная кардиологиня Анна Милштейн дала телефон некого хирурга, якобы, «имеющего привилегию» (то-есть, оперирующего) в одном из самых больших лосанджелесских госпиталей Sedars Sinai, основанному и спонсируемому еврейской общиной. Я безответно звонил тому доктору несколько раз, а когда он наконец откликнулся, то сказал, чтобы мы вызвали Скорую помощь и ехали в приемный покой.

Но оказалось, что того хирурга в Sedars Sinai, нет и никогда не было, и вообще он специалист по сосудистой хирургии и никакого отношения к ногам не имеет. Целый день мама пролежала в приемном покое, к ней никто не подходил, и я ни от кого ничего добиться не мог.

И вдруг случайно я встретил в коридоре ту самую А.Милштейн, очень обрадовался, подскочил к ней, думал, наконец-то, вот сейчас все устроится. Но она, еле поздоровавшись со мной, в помощи отказала, обьяснив, что занимается только верхней частью человеческого туловища. И для наглядности показала ладонями какой именно. На все мои мольбы, просьбы, сетования на слабость английского, непонимание и незнание больничных правил она отвечала сердито и резко: «ничем помочь не могу». Только к концу дня маму все-таки положили в палату и наконец-то дали ей что-то поесть.

Ослабление организма многомесячным приемом антибиотиков, нарушение защитной микрофлоры желудка сразу же привело маму к заражению сальмонеллезом. Наверно, он пришел с яичным омлетом, который ей давали, как мягкую пищу, более подходящую для ее вставных зубов. Больничную палату поставили на карантин, дверь завесили желтым занавесом. Врачи, сестры и санитарки, которых теперь невозможно было дождаться, входили в комнату, одетые в тоже желтый полиэтилен и широкие марлевые намордники.

У мамы начался сильнейший неостанавливавшийся понос, температура поднималась до 40 градусов. Несколько суток она ничего не ела, в качестве пищи ей через капельницу стали давать физиологический раствор.

И вот в это время появилась та самая А.Милштейн, теперь уже внимательная и заботливая. Но к чему? Конечно, к тому, чтобы слупить с маминой медицинской страховки побольше денег. Она посылала ее то на одно, то на другое обследование, и ее, слабую, еле дышащую, с высокой температурой каждый раз перекладывали с кровати на тележку, везли по длинным коридорам, поднимали на грузовых лифтах и засовывали в разные сканирующие камеры и трубы, вводили в вену радиоактивные смеси и брали бесконечные анализы крови. Ее руки были так исколоты иглами, что уже не оставалось ни одного свободного места для очередного шприца.

В один из дней маму отвезли в операционную, откуда через пару часов ее уже привезли без того самого злосчастного пальца. Причем, этой ампутации она почти не заметила и я подумал, как же было глупо, что не сделали мы этого раньше.

После операции я неоднократно просил врачей отпустить маму домой, но меня каждый раз пугали тем, что без врачебного контроля и постоянного ухода медсестры мама может умереть. Только недели через две мне удалось ее вырвать из цепких лап эскулапов-бизнесменов.

Оказалось, что вполне можно организовать уход и на дому. Я нашел врачиху, согласившуюся время от времени приходить к маме, и медсестру, регулярно делавшую ей всякие процедуры. Мама пошла на поправку, поднялась с постели и даже снова стала ходить в свой Центр здоровья.

Однако, еще и до эпопеи с пальцем я замечал в ней некоторые странности. Она все меньше восторгалась красивыми закатами на океане, от которых раньше приходила в восторг. Ее реже стали увлекать телевизионные сериалы и только что опубликованную мою мемуарную книгу она не восприняла так, как раньше всегда с интересом читала мои опусы.

Она начала постоянно звонить мне на мобильный телефон, плачущим голосом жаловаться на плохое самочувствие и требовать, чтобы я мгновенно появлялся. Когда я приезжал домой, оказывалось, что этого совершенно не требовалось. Был даже случай, когда я, будучи с внучкой в цирке, вынужден был совершенно напрасно уйти с представления.

Теперь же взгляд ее обычно таких искристых глаз сделался тусклым и безразличным, на полях книг, которые я ей давал читать, она машинально писала какие-то буквы. Память ее уходила, сознание становилось нечетким, расплывчатым. Неотвратимо наступала страшная болезнь Алцгеймера – старческое слабоумие или, как это называли в России, «разжижение мозгов».

Пришло время, когда оставлять маму даже на ночь одной уже было нельзя. Пришлось нанимать так называемых «ухажерок», которые поочередно сменялись у нас чуть ли не каждые пару месяцев. Намучился я с ними ужасно. Все они были нелегалки, наглые, грубые, требовательные. Жили на всем готовом, за квартиру не платили, еда была дармовая, получали они чистыми 1, 5 тысячи долларов в месяц. Мне казалось, это было неплохое трудоустройство, единственная трудность которого сводилась к тому, что им приходилось жить в одной комнате с больным человеком.

Первая же из них, крупная моложавая дама, приехавшая на заработки из Донецка, открыв холодильник, предьявила мне претензию: «Вы что же собираетесь меня кормить одной только мороженной курятиной?» Другая, тоже украинка, сразу же заявила, что не может слышать, как ее подопечная постоянно что-то говорит (у мамы так проявлялась ее болезнь). Третью раздражало то, что слишком часто я захожу в комнату и говорю, что ей надо делать.

Наконец, появилась у нас некая Лиля, худенькая болезненная армянка – нелегалка из Еревана, бывшая врач-педиатр. В отличие от предыдущих она была приветлива, доброжелательна, добросовестна. При ней мама поправилась, округлилась, стала как-то спокойнее, показалось даже, что Алгеймер чуть-чуть посторонился.

Но тут случилось нечто ужасное. В один из выходных Лиля исчезла, не появилась ни в понедельник, ни во вторник, и потом еще целую неделю мы не знали, где ее искать. Наконец позвонила какая-то женщина, назвавшаяся подругой ее дочери, жившей в Армении. Именно она пересылала той лилину зарплату (неустроенная дочка нигде не работала и только ждала американских денег).

Оказалось, что у Лили был обморок, она упала, ее отвезли в госпиталь, подключили к машине жизнеобеспечения, и она уже целую неделю лежит без сознания в реанимации. Еще через пару дней та же женщина сообщиа, что из-за того, что некому было оплатить машину, ее отключили, и Лиля умерла.

Следующий связанный с этим стресс я испытал, когда повез остававшийся у нас лилин чемодан к той женщине. Ехал довольно далеко и с трудом нашел по адресу небольшой многоквартирный дом. Меня встретила неулыбчивая лет тридцати черноволосая армянка, настойчиво, несмотря на мои возражения, потребовавшая, чтобы я поставил свою машину в их гараж. Как только я в него вьехал, ворота за мной с грохотом захлопнулись.

– Надо проверить чемодан, – она строго посмотрела на меня, и я понял, что меня отсюда выпустят нескоро. Мы поднялись в кватиру на втором этаже и туда пришла еще одна дама, как я понял, соседка, призванная быть свидетельницей.

– Здесь где-то должна быть тысяча долларов, – заявила подруга лилиной дочки, открыла чемодан и долго там рылась. Наконец, суровость ее физиономии смягчилась, она извлекла откуда-то из-под белья бумажный конверт и, держа его в вытянутых руках, чтобы мы видела, пересчитала зеленые бумажки.

Я вздохнул с облегчением.

Мамино здоровье стало быстро ухудшаться, она все реже реагировала на все, что происходило вокруг, а потом перестала узнавать близких, даже меня. Как-то утром она отказалась есть, я страшно испугался, вызвал скорую помощь, и отвез ее в ближайший госпиталь Sant Jouns. Вот тут я сделал ошибку, которую до конца своих дней не могу себе простить.

Ведь дежурный врач тогда меня спросил: «Так, что вы оставляете мамашу или забираете?» И я тогда вдруг испугался трудностей и неопределенностей, которые меня могли поджидать. Я уехал домой один. То было даже не эгоизм, а настоящая подлость, предательство.

Мне не надо было отдавать ее в лапы алчных госпитальных докторов-бизнесменов. Они снова, как раньше в Sedars Sinai, волчьей станей накинулись на больную беспомощную старушку. Гастроэнтерологи, кардиологи, инфекционисты, отолорингологи – все рванулись хапнуть свою долю от маминого страхового пирога. Ее, как в истории с пальцем ноги, начали таскать по дорогостоящим мучительным для нее обследованиям и процедурам. Но самое невыносимое началось, когда ее стали кормить через трубку, вставленную в нос. Она инстинктивно пыталась вынуть этот пыточный инструмент, тогда ее руки привязали к поручням кровати.

Вскоре дело дошло до установки питающей трубки, хирургическим путем врезанной, минуя пищевод, прямо в желудок. Однако, при этой операции ей что-то нарушили, началось внутреннее кровотечение, пришлось ее снова резать. После всего этого ужаса мама совсем потеряла какое-либо ощущение реальности и погрузилась в некий бессознательный сон. В таком состоянии ее перевезли в другой госпиталь, где уже оставили в покое, но жизнь ее повисла на слабом волоске.

Поздно вечером 22 мая 2007 года, когда я уже лег спать, раздался звонок, и мне сказали, что я должен срочно приехать.

Я опоздал… Никогда себе этого не прощу.

Он дал мне жизнь

Мой отец, Александр Давидович Зайдман, урожденный Айзик, родился 1 июля 1907 года в городе Карачеве (ныне Брянской области). Там он окончил среднюю школу, и в 1929 году приехал в Москву. Это было время всеобщей центростремительной волны, на которой миллионы молодых сердец рванулись в советскую столицу учиться и крепить мощь социалистической индустриализации. Он поступил на металлургическое отделение Московского горного института, ставшего позже «Институтом стали и сплавов им. Сталина». Там он и получил высшее образование, став инженером по холодной обработке металлов.

Во время учебы он и познакомился с моей мамой (рис. 14).

В предвоенные годы папа работал в Государственном специальном проектном институте № 6 (ГСПИ-6) – одном из многих полузакрытых, так называемых «режимных», учреждений, то есть, «почтовых ящиков», работавших на войну. Он был в своей области незаурядным специалистом, вел проектные работы по важным объектам оборонной индустрии. Однажды его, кажется, даже пригласили на какое-то совещание у знаменитого наркома тяжелой промышленности С.Орджоникидзе.

У отца была благородная, этакая импозантная внешность: стройная осанка, гордо посаженная голова с заемом длиных седых волос и большим породистым носом с горбинкой. Он всегда носил чистые белые сорочки, красивые галстуки и строгие темные двубортные костюмы английского покроя. Говорил он медленно, степенно, а главное, обладал ясным здравым умом, что привлекало к нему в институте самых разных людей, приходивших посоветоваться по служебным и даже личным делам.

Рис. 14. Молодожены, Сочи, 1930 год.

После заключения пресловутого пакта Молотова-Рибентропа папа оказался всключенным в группу советских специалистов, участвовавших в переоборудовании сталелитейных заводов Круппа, выпускавших вооружение. Как я понимаю, он обладал некими важными знаниями в области различных специальных присадок-добавок, применявшихся при выплавке легированной стали для повышения прочности танковой брони, оружейных и орудийных стволов. Однажды с какого-то совещания, где были и немецкие инженеры, папа принес домой удивительный цанговый карандаш, на стволе которого плясали забавные крупповские человечки.

В самом начале войны отцу, как ценному работнику, дали «бронь», то есть, освобождение от мобилизации. Вместо фронта его послали на работу в Златоуст, где поначалу ковалось лишь холодное оружие (штыки для винтовок, сабли для ковалерии, кортики для морских офицероа). Позже там, кажется, стали производить и более важные для армии орудия войны. Потом до самой пенсии отец служил главным инженером проекта в московском Государственном институте редких металлов (ГИРЕДМЕТ).

Кроме основной работы, папа много вкалывал «налево», то-есть, делал «халтуру». Позже это греческое слово приобрело пренебрежительное значение, а в то время означало только подработку к основной часто крайне скудной инженерской зарплате. В кругу советской технической интеллигенции это было широко распространено.

Но, я думаю, для отца эти занятия были не только средством дополнительного заработка. Он любил свое дело, увлекался им, поэтому с удовольствием брал разные левые работы и сидел вечерами за письменным столом с логарифмической линейкой. А просто так отдыхать не очень-то и умел. Хотя любил музыку, знал некоторые оперные и опереточные арии, любил и умел неплохо танцевать, особенно вальс и фокстрот.

В конце «роковых» сороковых годов ни один «низкопоклонник перед Западом» не мог избежать заслуженного наказания. А посему как-то вечером, зайдя на кухню нашей коммунальной квартиры, я обнаружил на нашем столе рядом с керосинкой «Московскую правду» с жирными карандашными пометками. Я взял газету и увидел небольшую заметку с названием «Расточительные проектировщики». В ней говорилось:

«В то время, когда весь наш советский народ самоотвержено трудится над выполнением данных Партии и Правительству обязательств по досрочному выполению сталинской пятилетки в четыре года, по хозяйственному сбережению средств и материалов социалистического производства, кое-где еще находятся отдельные горе-проектировщики, которые позволяют себе расточительно расходовать недопустимо большие суммы народных денег.

Так, в московском институте Гиредмет при прямом попустительстве дирекции некий главный инженер проекта Зайдман Александр Давидович запроектировал на заводе в узбекском городе Чирчик дорогостоющую технологическую линию по западногерманскому образцу.

Как сказали вашему корреспонденту в Парткоме института, инженер Зайдман уже не первый раз пытается протащить в свои проекты чуждые нашему советскому обществу западные стандарты и иностранные технические решения. На заседании Партийно-хозяйственного актива была принята резолюция, осуждающая низкопоклонство некоторых инженеров перед Западом. «Пора остановить расточительство, допускаемое безродными космополитами!» – говорилось на заседании Партхозактива.»

Я тут же схватил пальто, шапку, перчатки и побежал к метро.

Отец сидел в кресле, запахнув свой старинный длиннополый халат из мягкого серого сукна и, наполнив маленькие хрустальные рюмки пятизвездным армянским коньяком, смотрел на меня вовсе не такими уж грустными глазами.

– Я бежал к тебе, думал ты убит и подавлен, – сказал я, – но, к моему приятному удивлению, ты не выглядишь более мрачным, чем в тот раз, когда взял пять взяток на мизере.

– Что говорить, сынок, – ответил отец, – конечно, дела мои – далеко не кофе с ликером. Но и не касторка с перцем. Во всяком случае, нос вешать рано, Партхозактив – еще не районный Нарсуд. И понять его вполне можно – «цыпленки тоже хочут жить». Надо отчитаться перед Райкомом, галочку поставить, доложить, что космополита долбанули, задание партии выполнили. Я вчера был у директора, он успокоил, сказал, что тронуть меня не даст. Говорит, придется разжаловать в инженеры и вкатить выговор с занесением в личное дело. Ну, и черт с ними, все равно я буду заниматься теми же своими делами.

К счастью, так и получилось, как сказал директор Гиредмета – отец остался в институте, хотя и на должности простого проектировщика (рис. 15).

В 60-х годах, когда лаборатория, где я работал, располагалась на Полянке неподалеку от папиного Гиредмета, мы с ним виделись довольно часто. Ходили днем обедать в одно из местных кафе, встречались после работы и шли вместе до метро. Он рассказывал о своих проектных делах и острых длительных конфликтах с коллегами – кое с кем из них он, мягко говоря, не ладил.

Рис. 15. Главный инженер проекта института «Гиредмет», Москва, 1965 год.

Как-то он устроил мне подработку – надо было дать платное Заключение по поводу подтопления подвалов одного промышленного здания в Рязани. В сопровождении еще двух сотрудников мы на их служебном рафике отправились через Коломну на обьект. По дороге машина пару раз останавливалась «на подзарядку», как выражались мои спутники, что заключалось в раскупоривании очередного бутыльона белого-ловки, которая тут же опорожнялась. Мне это очень не понравилось.

Нет, папа не был никаким выпивохой. Просто он любил жизнь, вкусную еду, вино, не ограничивал себя разными диетами, много неудержано курил, никогда никакой физкультурой не занимался и вообще не следил за своим здоровьем. Наверно, это и привело к тому, что, уйдя на пенсию в возрасте 70 лет, он целый год только и делал, что ходил по докторам. То ему надо было лечить больные постоянно мерзнувшие ноги, то пришлось вырывать сильно пораженные кариезом зубы и ставить зубные протезы.

Надо признаться, что для меня папа был главным авторитетом во всех жизненно важных вопросах. Вместе мы решали проблему выбора моей профессии, это он меня отговаривал идти учиться в гуманитарный институт. Я советовался с ним, когда поступал в аспирантуру, когда переходил на очередную новую работу, которую в начале своего рабочего пути менял почти каждые полтора-два года, когда выбирал тему диссертационной работы и даже, когда собирался жениться.

Но характер у отца был, мягко говоря, нелегкий. Он мог неожиданно выйти из себя, накричать и не за что обидеть. Из-за этого у него каждый раз то тут, то там появлялись враги, с которыми он долго не мог никак помириться и сам это тяжело переживал. Домашним тоже от него доставалось, мама часто плакала, они сутками не разговаривали, и обстановка в доме была очень сложная.

…Разводились они долго и трудно. Сначала отец устраивал демонстрации, ложился спать на пол, не завтракал и не ужинал дома. Потом, когда развод был оформлен, он выхлопотал себе отдельную жировку на часть площади в нашей комнате, которую перегородили шкафом и буфетом. Мне пришлось преребраться в коридор, в нем забили парадную дверь, и получилась, хотя холодная и сырая, но отдельная, моя первая в жизни, собственная комната.

После развода с моей мамой, произшедшего по ее, а не его инициативе, он старался сохранить со мной связи. К выпускному школьному вечеру пошил мне у дорогого портного в ателье нарядный выходной костюм. Когда мне потребовалась операция по обрезанию крайней плоти, отягочавшей мое половое созревание, он пошел со мной в больницу, договорился с хирургом и помогал при выздоровлении. На алименты, как полагалось при разводах, мама в суд не подавала – отец и так давал ей деньги вплоть до моего официального совершеннолетия (кажется, до 18 лет).

Мое отношение к отцу и мои отношения с ним всегда были со знаком плюс, хотя и не всегда одинаковыми. В том подростково-юношеском максималистском возрасте, переживая развод родителей, я однозначно стоял на стороне мамы, часто жаловавшейся на «ужасный» характер отца. Мне было ее очень жалко, и я не понимал, зачем он обижает такое доброе безобидное существо, как моя мама. В то же время мне было жалко и папу, тоже ведь родного близкого мне человека, который вот так неожиданно должен был уйти из нашего дома.

Только повзрослев, я понял, что в разрыве двух не может быть повинен только кто-то один.

Второй раз отец женился на Фане Абрамовне Богницкой, высокой чернобровой женщине, интеллигентной, доброй и приветливой. Она была кандидатом технических наук и работала в знаменитом ЦАГИ (Центральном Аэро-Гидравлическом Институте).

Они жили в коммунальной квартире большого 9-тиэтажного дома в Армянском переулке (рядом, действительно, находилось Представительство Армянской ССР). Циклопичность этого огромного здания ныне отмечена расположением в нем одного из важных федеральных министерств. И только теперь, в свои преклонные годы, обремененные артрозными коленками, я понимаю, как тяжело было тогда уже пожилым людям подниматься на 8-ой этаж по крутой лестнице, соединявшей этажи 3-метровой высоты.

В той многонаселенной квартире было 12 комнат и соответственно 12 дверных звонков, электрических счетчиков, а также 12 деревянных поджопных кругов к единственному унитазу в одной на всех уборной и столько же тряпок для вытирания там же пола. В общей кухне вечно стоял пар от чанов, в которых женщины перед стиркой кипятили белое белье. Обычно я приходил туда в гости после демонстраций, на которые нас, служащих государственных учреждений, выгоняли в празничные дни 1 мая и 7 ноября. Армянский переулок находился как раз на моем обратном пути от Красной площади. Поэтому я не без удовольствия после демонстрации приходил по этой праздничной оказии к папе и его хлебосольной супруге. Отец любил застолье, вкусную острую и жирную пищу, добрую выпивку, ему нравилось порассуждать о жизни, о прошлом и будущем, о внутреннем положении и международных делах. А иногда я посещал тот дом и без особых праздников и приглашений.

Но однажды я не пришел, когда меня ждали специально. У отца был день рождения, и я звонил за неделю, обещав обязательно придти.

Однако именно в тот вечер у меня неожиданно появилась острая необходимость в очередном свидании с очередной своей пассией. Сегодня я даже не помню, кто она была, и где я с ней проводил время. Но тогда эта встреча казалась мне крайне важной, даже настолько, что про папин день рождения я просто-напросто забыл. А он долго ждал меня, накрыл стол, поставил бутылку, рюмки, тарелки, купил специально любимый мой шоколадно-вафельный торт. Он ждал меня до 7 часов вечера, потом до 8, до 9. Но я не пришел ни в 10, ни в 11. Отец страшно обиделся и разозлился. В 12 часов ночи он сел к письменному столу и написал большое гневное письмо. Однако потом, по-видимому, остыл и мне не показал.

Я прочел это письмо только после его смерти, и до сих пор испытываю чувство глубокого стыда и сожаления, неисправимой вины и неоплаченного долга, который уже никогда мне не отдать и который до конца моих дней будет лежать тяжелым грузом на сердце.

Позже они вступили в жилищный кооператив и получили большую удобную квартиру в новом доме в районе московского престижного тогда Юго-Запада. Но, увы, Фане Абрамовне почти не удалось пожить в том двухкомнатном раю – ее рано настиг грозный бич времени, страшный прожорливый рак. Она болела недолго, вынуждена была бросить свою любимую работу, ушла по инвалидности, потом всего пару недель пролежала в больнице и умерла. Похоронили ее на территории Донского крематория. Причем, место на этом престижном кладбище удалось получить только благодаря настойчивым хлопотам начальства ее института.

Через год папа женился на некой Елене Александровне, враче-пневмопатологе, русской женщине, перебравшейся в Москву из Узбекистана. После развода с мужем она на птичьих правах ютилась в крохотной каморке при туберкулезной больнице где-то в Подмосковье. А в Ташкенте у нее осталась дочь с семьей, которую я как-то навестил, будучи там в командировке.

Когда папа ушел из жизни, Елена Александровна очень боялась, что я оттяпаю у нее квартиру, такой негатив у нее уже был при разводе с предыдущим мужем. Поэтому на поминках при всех присутствавших родственниках она за столом прочла то самое обращенное ко мне с обидой письмо. Таким образом, очевидно, она хотела показать, как плохо ко мне отец относился, и нечего, мол, мне расчитывать на наследство.

Но я на него и не претендовал, хотя даже и без суда вполне мог получить хотя бы половину денежной стоимости той кооперативной квартиры. Вскоре Елена Александровна, конечно, перетащила в Москву свою дочку с мужем и ребенком.

К своему 70-летию отец обзавелся большим букетом разных хвороб и, наверно, поэтому рановато для его трудоголикого характера ушел на пенсию. Но прожил потом чуть больше года, да, и этот короткий срок лишь ходил по поликлиникам, запоздало пытаясь поправить здоровье, подорванное вредным образом жизни, неумеренным питанием, постоянными стрессами и чрезмерным курением.

Однако больше всего его донимала традиционная мужская болезнь – аденома простаты. Много раз за ночь он вставал с постели и тащился на рандеву с туалетом, неоднократно у него случались очень пугавшие задержки мочеиспускания. Он ходил от уролога к урологу, пока, наконец, не попал к некому профессору Маринбаху. Тот положил его на обследование в одну из юго-западных московских клинических больниц.

Первый же анализ крови показал недопустимо большое содержание в ней мочевины. Для ее устранения папу уложили постель и в вену врезали трубку, через которую стали подавать какой-то улучшающий кровь раствор. Он пролежал с капельницей около суток, и тут совершенно неожиданно случилось несчастье.

Позвонили из больницы и сообщили, что у папы в одном из кровеносных сосудов оторвался тромб и произошел инсульт. Я приехал в больницу, когда его на передвижной кровати везли в реанимационную палату. Мы встретились с ним глазами, мне показалось, что он мне улыбнулся краем рта, и я вдруг подумал, что вижу его последний раз. Так оно и было.

Захоронили урну с папиным прахом на территории того же Донского крематория под тем же памятником, где уже была Фаня Абрамовна. Ее брат Семен очень боялся, что я, наследовавший документы на это кладбищенское место, их ему не отдам. Он был под прессом памяти о скандале, связанным с категоричным отказом моего папы передать ему после смерти Фани Абрамовны права на это место.

Но я без всяких-яких отдал Семену Абрамовичу все бумаги, и теперь, посещая могилу отца, лицезрею на том же памятном камне фаянсовые портреты не только его самого, но его жены и его родителей.

Это была настоящая любовь

Она была маленькой изящной девушкой с большой привлекательной грудью, тонкой шеей, черными чуть волнистыми волосами и живыми яркими глазами (рис. 16). При первой же встрече я сильно запал на нее, и сразу же пригласил к себе домой. Предлог был под руками – мне только что удалось переписать у кого-то на свой маг модных тогда сестер Бэрри. Одной ей, видимо, придти было неловко и она привела с собой своего брата Володю, который был на 2 года моложе меня. Мы слушали идишские песни в джазовой обработке, болтали о том, о сем. Когда гости ушли, я увидел на столе оставленную Изой авторучку. «Может быть, этим она дает мне повод позвонить ей, – подумал я, – значит, скромная тактичная девочка. И наивная, неужели я не нашел бы способ достать ее и без какого-то намека?».

Рис. 16. О, как она была любима.

Конечно, я позвонил на следующий день, повел ее на концерт блестящего танцора Махмуда Эсамбаева. Потом мы стали часто встречаться, вскоре дело дошло до поцелуев, обниманий, она невероятно сильно меня возбуждала, и я умирал от желания…

Надо признаться, это был период пика моей половой активности. Все мое тело, каждая его клеточка, казалось, была переполнена бурлящей, кипящей, рвущейся наружу спермой. Я готов был задрать юбку каждой прохожей уличной красотке, попутчице в лифте, соседке по подьезду, сотруднице своей конторы, врачихе поликлиники или даже продавщице ближайшего продмага. Я мотался по командировкам, и счет моих случайных связей быстро достигал рекордных чисел. Бывало (хотя не слишком уж часто) я сливался в кого попало чуть ли не по два раза в сутки.

Но все же я не был таким уж конченным повесой и прислушивался к голосу разума, озвученному, в частности, моей мудрой бабушкой. Застав меня как-то с очередной пассией, она пробурчала сердито: «Прекратил бы уже зря болтаться, пора и детей заводить, а то семя несвежее будет». И, вняв этому призыву, я неустанно стал подыскивать подходящий вариант, причем некоторых потенциальных невест «пробовал на зуб».

Иза сразу же показалась мне вполне подходящей кандидатурой. Особенно всерьез я стал подумывать об этом, когда понаблюдал за ней на вечеринке празднования нового, 1961-го, года. В отличие от большинства девиц, с ножкой на ножке погруженных в светский трёп, Иза вместе с еще двумя активистками споро крутила салаты, нарезала колбасу, расставляла на столе тарелки и ставила стаканы. «Хозяйственная девочка, не белоручка», – подумал я.

Нравилось мне и то, что по отзывчивости и заботливости о ближних моя новая подруга выгодно отличалась от многих своих самовлюбленных сверстниц. Ну, взять хотя бы такой мелкий, но характерный пример. Где бы Изу какой-нибудь вкуснятиной не угостили, она обязательно делилась ею со мной. И каждую подаренную ей мною коробку конфет или даже простую шоколадку она тут же распечатывала и мне отдавала добрую половину.

Мы много c Изой катались на лыжах, а когда наступило лето, стали ходить в турпоходы. Мы познакомились в ноябре, а августе я сделал ей предложение. 15-го числа мы зарегистрировались, и не в каком-то там задрипанном ЗАГС’е, а в только что открывшемся тогда новом и единственном в Москве специальном «Дворце бракосочетаний» у метро Кировская. Свадьба была скромной, застолье прошло в доме изиных родителей (комната в коммунальной квартире).

Мы прожили с ней много длинных и разных лет, счастливых и не очень, спокойных и буйных, мирных и тревожных. За это долгое время наши логико-математические Эйлеровые кольца, то любовно и крепко сливались в один круг, то, глубоко или мелко пересекались своими окружностями, а иногда, только касались ими в одной точке, и даже катились по жизни только рядом. Но, бывало, и отдалялись друг от друга на приличное расстояние.

Но что это я, зачем ворчу и почему упоминаю какой-то негатив? Неужели наша несправедливая память тянет из прошлого детали плохого куда сильнее, чем многие частности хорошего? Или это только у меня такого до нелепости обидчивого?

Теперь, обсуждая сам с собой прошедшие годы, я думаю, что идилию моей в общем-то счастливой семейной жизни с Изой портили оба наши характеры – ее нервный, взрывной, истеричный и мой обидчивый, неотходчивый, злопамятный. Уже в первые дни свадебного отпуска (в Архипо-Осиповке, на Черноморском побережьи Кавказа) Иза стала налетать на меня по всяким пустякам. То она злилась, что мы куда-то опаздываем, а я медленно собираюсь, то психовала, когда я по ее мнению слишком долго застаивался у лотка с местными сувенирами. Сначала она, как бы извиняясь, объясняла свои взрывы естественной причиной: перестройкой организма в результате потери девственности и резкого скачка в судьбе, который по ее словам не мог пройти просто так.

А потом в момент раздражения однажды заявила, что у нас вообще психологическая несовместимость, и надо подумать, не разбежаться ли сразу. Но я ее успокаивал, говорил, что все обойдется, надо не нервничать, надо постараться проглотить эту ложку дёгтя – она, наверно, неизбежна и бывает у всех новобрачных. А сам про себя копил обиду, дулся, и думал, может быть, и правда, надо с ней расстаться. Но тут же себя останавливал, рассуждая «вот столько выбирал-выбирал, наконец нашел, чего ж теперь…».

Вскоре вопрос сам собой рассосался – несмотря на все наши неуклюжие старания предохраняться, противные толстые баковские презервативы не выдержали напора молодой страсти и порвались. Моя жена подзалетела и 4 июня 1962 года родила дочку Лену.

Наша совместная жизнь в целом была вполне счастливой. Мы растили дочь, вели нелегкий советский быт, ходили в гости к родственникам, бывали в театрах, кино. В общем, жили вполне полноценно, во всяком случае, не хуже других.

Но, увы, нередко наша жизнь обидно омрачалась разными нелепыми ссорами. Склоки возникали из-за изиных нервных взбрыкиваний и моих совершенно неадекватных ответных вспышек гнева. Вместо того, чтобы очередную размолвку не осложнять, представлять простым недоразумением и отшучиваться, я начинал злиться, усугублял конфликт, и тоже орал по базарному.

В результате какой-то пустяковый повод становился причиной целого скандала. Вслед за этим я обычно поворачивался и уходил ночевать к маме. Если бы не она, скорее всего, я, озлобясь, ушел бы совсем в другую сторону, развелся и переселился к какой-нибудь очередной своей пассии. А куда еще мне оставалось бы исчезать? Так что, зря Иза валила на свекровь свои беды – та, наоборот, на многие годы сохранила нашу семью. А к ней моя жена то-ли по ревности, то-ли по недомыслию относилась совершенно безобразно, нередко почем зря ругая ее зачем-то за глаза.

Наиболее широкая расщелина прорезала нашу семейную равнину в канун 1971 года, когда я почти на 2 недели застрял в родительском доме на Суворовской. Хотя со своей Леночкой я видеться не переставал, забирал ее после школы, приводил к бабушке. И как-то моя 9-тилетняя дочь, опустив глаза и поджав губы, тихим голосом произнесла:

– Пап, давай опять женись на маме.

Ну, как тут было не растрогаться… Я вернулся к Изе, мы снова зажили нашей обычной семейной рутиной с заботами о покупке нового холодильника, лечении простудившегося ребенка, квашении капусты и закручивании банок компота на зиму. Происшедший перерыв в наших отношениях сильно раскочегарил мою сексуальную активность, Иза тут же снова забеременела, и 16 августа 1972-го у нас образовалась вторая моя дочь – Инночка.

Мы прожили вместе 30, 5 лет. Почему такая точность после запятой? А потому, что наше супружество оборвалось в тот день, когда я проводил в Шереметьеве Изу с Инночкой на ПМЖ (постоянное место жительства) в Лос Анджелес.

Там с 1990 года уже находилась старшая дочь со своим мужем и моим внуком.

Уезжали они непросто. Все было на нервах. Особенно Иза волновалась при продаже нашей общей кооперативной квартиры – как я понимал, она очень боялась, что я буду оттяпывать свою долю. А она, естественно, была велика, так как ипотечная ссуда выплачивалась в основном из моей зарплаты, которая была вдвое больше изиной. Но мне и в голову не приходило на что-либо претендовать. Наоборот, я всячески старался Изу успокаивать: ходил с ней к нотариусу оформлять продажу квартиры, а затем и совместно нажитого добра (мебели, пианино, телевизора, книг, посуды и прочего).

Потом они какое-то время до отьезда жили у моей мамы. Я помогал собирать вещи, упаковывал чемоданы и баулы, доводил их «до ума», взвешивая и меняя размеры, чтобы им было благополучнее пройти бандитский тогда таможенный досмотр. И я очень гордился, например, тем, что сообразил, как обмануть рентгеновские лучи, вложив «матрешкой» кастрюлю в кастрюлю, а в самой маленькой спрятав семейную реликвию – старинную серебрянную сахарницу с именным клеймом царского времени. Ой, как Иза беспокоилась, что ее не пропустят и отберут.

Вопрос о нашем совместном отьезде не ставился – Иза сказала, что Лене трудно принять сразу всех, поэтому нам с мамой предстоит ехать во вторую очередь. Я молчаливо с этим соглашался, не спорил, так как в то время неплохо работал и в общем не торопился что-то менять, хотя официальный американский «Вызов» (так называемый «оффидевит») от дочери уже лежал в моем письменном столе.

Эта отсрочка отодвинула нашу встречу аж на 6 лет. За это время я получал от Изы в основном деловые письма – прислать ей с оказией то-то и то-то, передать приветы и всякие вещевые пересылы ее подругам. Никакой лирики, никакого призыва. А в 1994-м от приехавшей на каникулы в Москву Инночки я с некоторым недоумением узнал, что она завела себе boy-frienda, некого ливанского армянина Вартана.

Вот почему я так часто улавливал холодок в ее письмах и телефонной трубке. Но внутренний голос говорил мне, что все это временно, что изина связь так же несерьезна, как и мои бесчисленные прошлые ей измены, за них вот она мне по справедливости отомстила. Но приехав в Америку в 1997 году, понял, что я «кинут» на самом деле. Иза не встретила меня в аэропорту и не проявила никакого интереса к возврату прошлого.

Позже, через месяцы, а потом и годы, она пыталась исправить положение и несколько раз под разными предлогами назначала мне встречи (по телефону-то мы с ней продолжали общаться, как ни в чем не бывало). Но я закусил удила и не мог заставить себя забыть обиду.

Она серьезно болела сначала астмой, потом диабетом и почками. Последние несколько лет жила на диализе и ушла из жизни в 2011-м, это был год 50-тилетнего юбилея нашего брака и мы могли бы отметить Золотую свадьбу. Но, увы.

Конечно, мы любили друг друга, расстались по глупости, и я до сих пор корю себя, что не сумел уберечь ее здоровье. Что не смог убедить ее заниматься физкультурой: ходить со мной на стадион, заниматься ОФП («Общей Физической Подготовкой»), бегать на лыжах или хотя бы делать по утрам зарядку. И не смог побороть свой обидчивый злопамятный характер.

«ворошиловский призыв»

Разница в возрасте у нас составляла 9 лет, и я никогда не ощущал его своим дядей, скорее, старшим братом, за которым бегают хвостиком. Мы жили вместе, играли, резвились, дрались, выкрутасничали. Я смотрел на него снизу вверх, во всем ему подражал и ему же почти всегда подчинялся.

А он, хитрованец, этим вовсе не пренебрегал. Например, использовал малость моего роста, позволявшего с головой залезать в большой дореволюционный бабушкин буфет и доставать столовой ложкой вишневое варенье из большой трехлитровой стекляной банки. Лёля брал его в рот и ел, смачно причмокивая, а я облизывал за ним ложку. Только позже догадался, что могу и сам попробовать.

Рис. 17. Перед отправкой на войну с «белофинами», 1939 год.

Еще перед войной с первого курса института «Связи» его по так называемому «Ворошиловскому призыву» взяли на Финскую войну (рис. 17), потом перебросили на «воссоединение» Бессарабии, а в июле 1941-го он там же в бывшем румынском Болграде попал в окружение, затем в плен. Его заперли в сарае вместе с другими, среди которых оказался один его однополчанин. Во время «оправки», под которой понималось удовлетворение естественных потребностей, тот посмотрел на писавшего рядом с ним Лёлю, и прошептал:

– Так ты, оказывается, еврейчик обрезанный. Несдобровать тебе, жидок пархатый.

Услышав такую угрозу, Лёля ночью, когда все спали, втихоря выбрался из сарая и убежал – времена тогда в самом начале войны еще не были столь свирепые, как позже.

Он прошел пешком южно-украинские степи, добрался до брянских лесов и вступил в партизанский отряд, был ранен, переправлен на Большую землю, где был арестован, а потом, хотя и недолго, отмотал (отсидел) почти весь свой срок на лагерном лесоповале.

Вызволила его моя мама, которая, приехав к нему в зону, сняла с пальца золотое кольцо с бриллиантом и положила его на стол тюремного начальника.

Как и большинство фронтовиков, прошедших ту страшную бойню, Лёля почти никогда не рассказывал о выпавшем на его долю горестях. Сначала (особенно в послевоенные сталинские времена) это было еще связано с тем, что к побывавшим «на окупированных территориях» власти вообще относились настороженно. И потом в течение многих лет партизан участниками войны не признавали. А ведь они, особенно такие, как Лёля, воевали фактически в самых настоящих регулярных войсках, которыми и была, на самом деле, их партизанская армия генерала С.Ковпака.

Лишь в поздне-брежневское время эти бедолаги, наконец, тоже были причислены к ветеранам войны и даже пожалованы некими льготами. Какими? Вот, к примеру, Лёле, достигшему уже 70 лет, выделили жилплощадь – крохотную «однушку» с совмещенным санузлом в блочной хрущевке без лифта на 5-м этаже. Издевательство, и только. Ведь к тому времени ему и на второй-то этаж подниматься пешком было уже не просто.

Профессиональная жизнь Лёли сложилась достаточно успешно, хотя и ему немало досталось от клыков кровожадной эпохи. Вернувшись после демобилизации в свой вуз и закончив его с отличием, он до самой пенсии проработал в научно-исследовательском институте. Защитил кандидатскую, написал много научных статей и не одну книгу. От младшего научного сотрудника вырос до заведующего лабораторией.

Узкая область его деятельности, в которой он преуспел и где являлся главным авторитетом, была защита телефонных кабелей от электрических токов. На эту тему он написал и докторскую диссертацию. Защита при полном зале его сослуживцев, учеников, друзей прошла успешно. Не менее успешным был и послезащитный банкет в ресторане.

Однако, утверждение полученной им степени доктора технических наук застряло в ВАК’е. Эта абревиатура из 3 букв относилась к «Высшей Аттестационной Комиссии», которая была грозой почти всех соискателей, имевших неблагоприятную запись в 5-ой графе анкеты так называемого «Личного дела».

В те годы (вторая половина 70-х) в Вак’е председательствовал некий Кириллов-Угрюмов. В полном соответствии со своей мрачной фамилией, он был облалателем гадкой антисемитской душонки с типовыми свойствами советской головной бюрократии. Одной из его задач было не подпускать евреев к кормушке госнауки.

Лёлину диссертацию сначала процедили через сито «черных опонентов», давших уклончивые полуотрицательные отзывы. Потом его вызвали в ВАК на заседание спецкомиссии, состоявшей из тоже соответственно подобранных спецов-профессоров. Лёля хорошо знал почти всех известных в своей области ученых, в том числе и увенчанных всяческими высокими степенями-должностями.

Каково же было его удивление, когда среди членов той экспертной комиссии он не увидел ни одного из них. Те вершители его судьбы вообще не имели отношения к проводной связи, которой Лёля занимался. Ничуть не озадачившись, что лезут не в свое дело, они стали задавать ему какие-то дурацкие вопросы по свойствам беспроводных сетей, оборудованию радиостанций, надежности радиосвязи. Лёля от неожиданности потерял дар речи, растерялся, потом взял себя в руки и стал вежливо отвечать, но не по существу задававшихся ему вопросов, а по своей теме.

Конечно, его докторскую зарезали, никакие апелляции к вышестоящим инстанциям не помогли. Так он и остался кандидатом в свою науку.

Его семейная судьба была благосклоннее. Лёля женился на нашей родственнице из Одессы Вале Дыховичной. Эта фамилия в то время часто звучала по радио и телевидению – ее носили такие известности, как популярный эстрадный драматург Владимир Дыховичный (работавший в дуэте с М.Слободским) и не менее знаменитый кинорежисер Иван Дыховичный. Валя состояла с ними в родстве.

Лёля с Валей прожили друг с другом долгую счастливую жизнь, произвели на свет двух сыновей, Толю (1949 г) и Витю (1959 г). Виктор продолжил профессиональную родовую традицию, стал инженером-связистом и его два сына, Олег и Сергей, в свою очередь, пошли по той же стезе. Таким образом, они в 4-м поколении стали продолжателями инженерской династии связистов, которую еще в начале XX века основали наши бабушка с дедушкой, телефонно-телеграфные «слаботочники».

Глава 3
Родственные связи

Евреи недаром определяют свою национальность по женской линии. Ведь с мамиными родственниками, близкими и дальними, мы общаемся намного чаще и теснее, чем с папиными. Поэтому и я, не являясь исключением, знаю и помню больше своих родных с материнской стороны. А о папиных пишу скороговоркой.

Мамины – 1 (бейны)

Патриархом нашего рода с бабушкиной стороны я считаю своего прадеда Лейзера (второе имя Артур) Бейна, родившегося в 1846 году. Почему именно его? А потому, что он самый древний из всех моих предков, кого видели воочию те, кого и я знал не понаслышке, заочно, а с кем тоже встречался глаза в глаза. Кроме того, и его фотоснимок был самым старым в моей коллеции – его произвели в одесской «Фотографии Д.Берсудского» на Ришельевской улице в 1899 году (рис. 18). Л.Бейн служил в одной из торговых фирм коммивояжером, возил и рекламировал разные товары по городам и весям Юга России (см. гл. 1). Он родился в Польше и жил в Варшаве, откуда переехал в Одессу, где женился на Суре (Саре) Гитль, урожденной Зефир. Смешно сказать, но именно по первой букве ее имени я и был назван Геннадием.

Рис. 18. Лазарь, патриарх рода Бейнъ, Одесса, 1905 год.

А умерли мои прабабушка и прадедушка Бейны почти одновременно во время голода в Одессе в 1922 году.

Наверно, я последний из всех моих московских родственников, который еще помнит доставшуюся по наследству детям прадедову четырехкомнатную квартиру на первом этаже двухэтажного дома в Успенском переулке (рис. 19). Вход от парадной двери через небольшой коридор вел в овальный зал, в середине которого стоял круглый стол, над ним висела большая многорожковая люстра с ярко искрившимися подвесками баккаровского хрусталя. У стены, противоположной входной двери, высился огромный буфет из темнокрасного дерева, имевший несколько башенок-колонок, а также бесчисленное количество полок и ящичков разного размера.

Рис. 19. Успенский переулок, Одесса.

Из этого зала три высокие двустворчатые двери вели в довольно большие спальни. Отсюда же был вход на кухню, где стояла дровяная печь, в мою бытность на ней уже пища не готовилась, и она служила лишь подставом для керосинок, кастрюль и сковородок.

Интересно, что в этом же доме в 1876 году родился известный русский авиатор, автогонщик и спортсмен Сергей Уточкин.

У Бейнов было шестеро детей. Об одной из четырех дочерей, Доре, моей бабушке, было уже рассказано. Вторую, старшую, Розу близкие ласково звали Розамундочка. Это была женщина добрейшей души. Она никогда не выходила замуж, и всю свою жизнь посвятила близким: сестрам, братьям, племянникам, племянницам. Помнила все дни рождения и никогда не забывала поздравлять даже самых дальних родственников. Тетя Роза вместе с сестрой Дорой и другими своими сверстниками окончила льежский Королевский университет и потом, в отличие от своей честолюбивой сестры, до самой пенсии скромно проработала в одной из одесских библиотек. Уже в достаточно преклонном возрасте она несколько лет подряд приезжала летом в Москву и жила у нас на даче в Загорянке. Ушла из жизни в почтенном 90-летнем возрасте, а всю жизнь из лекарств призавала только валерьянку, йод и касторку.

Старшая бабушкина сестра Бетя еще до войны тоже пару раз побывала у нас в Москве, а из жизни ушла в 1939-м. В молодости у нее был красивый сильный голос, и, когда она пела, говорили, что люстра в Успенском переулке «звенела канделябрами».

У Бети Бейн и ее мужа Леона Бронштейна были 2 дочери – Бронислава (Бруся), не вышедшая замуж и оставшаяся бездетной, и Аня, произведшая на свет со своим мужем Арнольдом Сорокером сына Юрия. Арнольд был доброжелательным отзывчивым, но нескольео странноватым человеком. Таким же оказался его сын Юра, проживший довольно неудачную профессиональную и не совсем сложившуюся личную жизнь. Он отличался тем, что все старался делать сверх всякой нормы и потребности. Например, узнав о полезености чеснока, стал его есть горстями, в результате чего чуть ли не сжег себе внутренности. Другой его перебор меня удивил, когда я пришел к нему в гости – на балконе стояли десятки больших стеклянных банок с сидром, который он делал из яблок и груш, хотя сам он его не пил.

Совсем другим был их брат Аркадий (Бума), человек с добрым сердцем и легким истинно одесским характером (рис. 20). Он был фронтовиком, а после войны инженером-строителем участвовал в перестроке одесского вокзала и гидротехнических сооружений морского порта. Я больше знал Буму, когда он был уже на пенсии и подрабатывал в мореходном училище. Меня, молодого повесу, восхищяло тогда его умение даже в преклонном возрасте красиво, этак щеголевато одеваться. Особенно мне нравилось как фасонисто он носил свою морскую форму и фуражку с большим крабом. Бума любил и умел петь, рассказывать забавные истории и анекдоты, немалым успехом пользовался у женщин.

Рис. 20. Ему так шла послевоенная парадная форма.

У него от первой жены был сын Виталий, а от другой дочь Люба, у которой с ее мужем Львом Рабиновичем в свою очередь выросла дочь Марина. Люба окончила в Москве Архитектурный институт, работала в Ярославле, потом училась в аспирантуре, но защитить диссертацию ей не дали, наверно, из-за ее вызывающе некоренной фамилии. Марина оказалась более удачливой (по-видимому, в отца, довольно успешного инженера-архитектора) – окончила университет, и на волне перспективной темы взаимодействия Украины с Европейским Союзом написала диссертацию, получила грант на учебу в Гамбурге.

Еще один Бронштейн Анисим (Муся), как и многие большевистски ориентированные евреи, еще в Гражданскую войну с энтузиазмом активничал в рядах ЧК. За это позже и поплатился – стал так называемым «лишенцем», то-есть, лишенным многих гражданских прав, в том числе, права жить в крупных городах. Вторично женатого на русской женщине Кире я знал его полулегально живущим в подмосковном Расторгуеве.

А от первой жены у Муси был сын, с которым он за несколько месяцев до войны поругался и перестал разговаривать. Тот ушел на фронт и погиб в первом же бою. Трудно себе представить какое это было страшное горе для уже тогда немолодого отца.

Однако у Анисима в НКВД, по-видимому, недолгое время еще оставались какие-то связи, так как, я знаю, что в послевоенные годы он иногда там подрабатывал командировками – в группах сопровождения возил заключенных в лагеря ГУЛАГ, а. Удивил всех он еще и тем, что в возрасте 60-ти лет пошел учиться на заочное отделение московского Финансового института, который, правда, так и не окончил.

Самая младшая дочь Лазаря Бейна Маня погибла в 1941 году в Одессе в одну из первых недель войны. Отказавшись от эвакуации, она заявила, что помнит как достойно вели себя немцы в 1-ую Мировую, защищая евреев от погромов, на которые было исстари нацелено местное украинское население. Роковая судьба услышала эти слова – Маня и ее муж Изя погибли именно от рук погромщиков, которые, приведя полицаев, утопили своих соседей-жидов в уличном сортире.

Теперь о братьях. Старший, Соломон, до революции был богатым человеком, успешно работавшим в банковском деле. После революции большевики у него все отобрали, и даже чуть ли не репрессировали (якобы, за сокрытие драгоценностей, которые тем не менее сами же у него изъяли, вскрыв потолок кухни). Хорошо еще, что не арестовали, а только, как и его брата, объявили «лишенцем», поэтому всю оставшуюся жизнь он вынужден был прожить в Туле за так называемой 100-километровой зоной Москвы.

Подобно своей сестре Доре с ее Давидом, Соломон путем женитьбы на троюродной кузине Софье Разумовой соединил оба наших исходных рода. Между прочим, такие браки были не редки среди ашкеназов. У Соломона с Софой были две дочери: Полина, рано ушедшая из жизни, и Фира – доктор медицинских наук, известная научными работами в области мозга.

В свое время эта Эсфирь Соломоновна занималась модной в 20-е годы наукой педологией, соединявшей психологию с педагогикой. Но в 1936 году эта наука в СССР была почему-то осуждена, как буржуазная, и Фира, будучи добросовестным членом коммунистической партии, тоже вынуждена была от нее откреститься. Во время войны она работала в госпитале, лечила потерявших речь контуженных, а потом служила в одном из академических научных институтов. Она никогда не была замужем и не имела детей.

О фириной большевистской упертости свидетельствует, в частности, такой ее, на мой взгляд, неприглядный поступок. Во время войны моя бабушка, то есть, ее родная тетя, сильно болела, и ей срочно нужен был пеницилин. Естественно, что обратились за ним к Эсфири, бывшей тогда заместителем главного врача военного госпиталя. Но она в помощи отказала, заявив: «Это дефицитное лекарство сейчас нужно бойцам Красной Армии». Долго мы не могли простить ей эти слова.

Но, с другой стороны, я был ей очень благодарен за то, что она меня, 15-тилетнего подростка, успешно тогда избавила от позорной картавости и пагубного заикания. А я в то время сильно от них страдал, находясь во враждебном антисемитском и хулиганском окружении школьно-дворовых мальчишек.

У фириной сестры Полины и ее мужа Виноградова (не подумайте чего, он тоже был евреем), инженера с московского завода «Шарикоподшипник», была дочь Галя, моя ровесница, с которой в детстве мы плотно дружили. Она, повторяя судьбу своей тети, была правоверной коммунисткой, а после краха строя, как и многие другие граждански активные евреи, подалась в православие. У Гали с мужем Ромой Фишманом вырос сын Сергей, который свою недюжинную умелость, предприимчивость и хваткость явно унаследовал от своего прадеда Соломона. Впрочем, та же успешность в свою очередь передалась и его сыну. Гены не дремлют, они работают.

Чуть ли не в 60-тилетнем возрасте Соломон женился на одной полуобрусевшей немке, которая в 1939 году родила ему дочь Лию. К ее чести надо заметить, что не в пример многим полукровкам Советского Союза, она не захотела отказываться от 5-го пункта своего отца и, получая в 16 лет паспорт, храбро записалась еврейкой.

Но, может быть, это было Провидение, так как позволило в будущем вместе со своим мужем музыкантом Нолей (Арнольдом) Уманским и дочерью Катей без проблем перебраться в германский Штутгарт. Хотя и в качестве этнической немки (по маме) она могла бы туда попасть и без своего паспортного и мужниного еврейства. А ее сын Илья, очень продвинутый и шустрый парень, наверно, движимый теми же соломоновыми генами, поначалу неплохо сделал свою жизнь в финансовой сфере Москвы. Потом он благополучно перенес ее в Лондон, при этом не пренебрег и приобретением недвижимости в Париже, а, возможно, и еще где-то.

Густая ветвь генеалогического древа выросла и от другого брата – Моисея, женившегося на Вере Балабан. Их сына Эммануила (Моню), переехавшего из Одессы в Москву и начавшегося учиться в Архитектурном институте, влюбила в себя очень своенравная полячка художница плакатистка Марина Бри (по-видимому, то был псевдоним, остаток или переделка не очень звучной родовой фамилии). Ради успеха марининой карьеры Моня бросил учебу, посвятил себя помощи жене и разной околохудожественной деятельности. Главным его увлечением и немалым достижением было собирание, создание и пропаганда искусства экслибриса – книжного знака, наклеиваемого на книгу ее владельца. Кажется, он был первым и наиболее серьезным специалистом этого дела.

Они жили в коммунальной квартире на Арбате и имели дачу в Песках, подмосковном поселке художников. Моня обожал детей, которых занятая собой Марина ему не родила, и я был одним из его любимцев. Не помню случая, чтобы он когда-либо пришел к нам в гости, не принеся мне подарка. К закату жизни, как и мою маму, его настиг страшный недуг – болезнь мозга Алцгеймер. Я изредка приезжал к нему, помогал в быту. Но после того, как, перепутав туалет с кухней, Моня один раз пописал возле соседского стола с керосинкой, его выперли из квартиры и загнали в больницу Ганушкина для умалишенных. Там он упал, сломал шейку бедра, залег и умер от пневмонии, обострившейся из-за долгой неподвижности.

Наверно, не случайно и его сестра Лима ушла из жизни, пострадав от точно такого же перелома. Правда, в больницу она не попадала и ходила по своей большой комнате в одесской квартире, держась за спинку стула. Вообще судьба Лиму баловала не намного больше, чем ее брата. Выйдя замуж за Изю Гальперина и родив сына Моисеньку, она рано его потеряла – мальчик в возрасте 8 лет прямо на ее глазах погиб под колесами трамвая.

Лима была учительницей музыки, и мне тоже досталось во время войны пару недель помучиться тягомотиной гамм под ее строгим наблюдением за моими неуклюжими пальцами. Ими мне довелось неловко постучать по клавишам клубного пианино в Златоусте, куда она заезжала к нам в эвакуацию, проездом в Ташкент.

Вторая часть потомства Моисея Бейна оказалась более благоразумной и удачливой. В начале 20-х годов смерч российской революционной катастрофы вынес ее на иные более спокойные мирные берега. Дочь Женя, пожив немного в Берлине и выйдя замуж за Давида Даллина, обосновалась в Нью-Йорке. Их сын Александр (московские родственники называли его Шурой) стал крупным ученым-славистом, большую часть своей жизни проработал в Стенфордском университете, где занимал важные посты (кстати, у него, кажется, защищала диссертацию и будущая главная дипломатка США чернокожая Кандолиза Райс). От него и его жены Черри Флоренс, тоже хорошо говорившей по русски, отпочковались 2 дочери и сын, которые в свою очередь дали Америке своих четырех детей. В научных кругах Даллин известен по интересному и глубокому исследованию сбитого советскими истребителями в 1983 году корейского пассажирского самолета, он опубликовал об этом объемную монографию, которую мне подарил.

Женин брат Яков Бейн перебрался в Палестину, где со своей женой Лилей дал густые побеги. Один из двух сыновей Якова Майкл поселился в Калифорнии, где занимался инженерным делом, а на досуге подводным плаванием. От его брака с Жанетой Липкиной у Майкла три дочери.

Но, пожалуй, никто из наших родственников так бурно не размножился, как израильский брат Майкла Даниель. От него и его жены Товы Гладштейн отпочковалась густая ветвь сына Дорона, который со своей женой Шошаной произвел на свет шестерых детей, живущих в США. А ведь у Даниеля есть и еще два сына – Амир и Еран. Спасибо мужской силе ортодоксальных иудеев, позволяющей множиться еврейской поросли.

От Доры Балабан, сестры Веры, жены Моисея Бейна, за границу из погрязжей в гражданской войне России потянулась и еще одна ветвь, которая приобрела фамилию дориного мужа Роговского. Их потомок Алик с женой Раисой обосновался в калифорнийском Пало Алто, где работал инженером. У них образовался сын Гери и дочь Ирина.

По приезде в конце 1997 года в Лос Анджелес мы с мамой и моей дочерью Инной встретились в Пало Алто с нашими новыми-старыми бейновскими родственниками. Среди них был Майкл Бейн, Шура Даллин и Алик Роговский, с последним позже мы довольно тесно сдружились. Из Австралии приехал на эту встречу еще один отпрыск бейновского рода Рон Бронтон, очень приятный в общении человек, ученый-этнограф. О нем надо сказать отдельно.

Вместе с многими другими мудрость исхода из российского ада революции проявил сын Бети Бейн и ее мужа Леона Бронштейна – Моня (Марк), эмигрировавший в 20-е годы в Австралию. У него родилось там 2 сына: Рон, оставшийся в Австралии, и Стефан, перебравшийся в США, оба они на английский манер стали именоваться Бронтонами.

В конце страшных советских 40-х годов, будучи на студенческих каникулах в Одессе, я увидел у тети Лимы тайно хранившийся ею конверт с красивой маркой – это было письмо ее брата из Австралии. В нем были фотографии тех самых мальчиков, ее племянников. Моя юношеская мечта с ними познакомиться осуществилась через много лет, когда мы и встретились с Роном Бронтоном в доме Майкла Бейна в калифорнийском Пало Алто. Потом Рон приезжал к нам в гости и в Лос Анджелес. Но при моей поездке на 5-ый континент встретиться с ним не удалось – Рон лечил зубы.

Сделана была мной попытка составить (весьма приблизительно) хотя бы не совсем полную схему генеалогического древа рода Бейнов (рис. 21).