Kitobni o'qish: «Туда, где вода»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. САМЫЙ ТЁПЛЫЙ

Глава 1. Удар под дых

Стеклянные двери разъехались, и в лицо ударило.

Роман успел подумать про баню — больше ничего похожего в голове не нашлось. Только в баню идёшь раздетым и по своей воле. А тут ты в джинсах, после шести часов в самолёте, с рюкзаком на плече делаешь обычный шаг из прохладного зала — и получаешь под дых мокрой горячей стеной. Воздух оказался густым. Его не вдыхаешь, а проталкиваешь в себя, как кисель через соломинку.

— Так, — сказал Паша. — А веники где выдают?

— Ничего себе, — сказала Алёна. — Это что, всегда так?

— Похоже.

— Я думала, врут.

— Про это не врут, — сказала Вика. — Врут про «лёгкий освежающий бриз».

Она стянула кофту, в которой садилась в самолёт посреди ночи, и завязала её рукавами на поясе. Когда они уезжали, дома было плюс двенадцать и моросило.

Паша откатил чемодан к урне с пепельницей, вытащил сигареты и закурил. Выпустил дым вверх, к пальмам, и закрыл глаза.

— Шесть часов, — сказал он с наслаждением. — Думал, не доживу.

— Ты бы ещё в самолёте закурил, — сказала Вика.

— Я думал об этом. Взвесил риски.

Роман стоял и дышал. Через полминуты тело сообразило, что убивать его пока не собираются, и он огляделся.

Мир был зелёный. Не так, как в Барнауле в июне, а с перебором, с вызовом: пальмы, кусты, лианы на столбах, трава в каждой трещине асфальта. Вдоль забора стеной висели цветы — малиновые, бумажные на вид, такие яркие, что казались ненастоящими. Где-то кричали «Taxi! Taxi!», и под навесом стояла девушка в синей форме с табличкой «PEGAS», вычёркивая из списка фамилии.

Автобус шёл полтора часа. По прямой там было километров тридцать, но их развозили по отелям, и автобус нырял то к одному побережью, то к другому, сворачивал в проулки, где едва проходил, выгружал по две-три пары и разворачивался в три приёма. Кондиционер работал на полную, и после уличной парилки внутри было почти холодно.

Роман сел к окну и все полтора часа не отрывался.

Мотоциклов было столько, что они казались отдельной породой. Втроём на одном сиденье. С ребёнком спереди, стоящим между отцовских рук на бензобаке. С газовым баллоном между колен. С собакой в корзинке. Женщина в шлеме вела мопед одной рукой, а другой держала над собой зонтик от солнца, и никто вокруг этому не удивлялся.

— Вот, — сказал Паша. — Вот это я понимаю, семейный автомобиль.

Провода над улицей висели чёрными жгутами толщиной в руку и на каждом столбе сплетались в клубок, при виде которого оставалось только верить, что кто-то знает, где тут чей. Через каждые двести метров горела одна и та же зелёно-оранжевая вывеска круглосуточного магазина.

— Своя «Мария-Ра», — сказала Алёна.

— Только у нас в магазин заходят погреться, — сказал Роман. — А тут, видимо, наоборот.

Возле каждого дома, лавки, мастерской стоял на столбике маленький домик — красно-золотой, с крышей-пагодой, размером со скворечник. Перед некоторыми горели палочки, лежали цветочные гирлянды и стояли стаканы с красной газировкой, из которых торчали трубочки.

— Это что? — спросила Алёна.

— Домики духов, — сказал Роман. — Духу земли. Чтобы не обижался, что на его месте построили дом.

— То есть домовой, — сказал Паша. — Только ему отдельный дом поставили. И газировку носят.

— Уважение, — сказала Вика.

— Сервис, — поправил Паша.

Потом дорога пошла в гору, потом вниз, и справа между пальмами вдруг открылось море.

Кто-то в автобусе сказал «о-о» вслух. Роман не понял кто и не исключал, что сам.

*

Отель назывался «Рамада» и стоял в Кароне на первой линии: белый, невысокий, весь в зелени. Через дорогу от него начинался песок.

На ресепшене пахло каким-то маслом, работал кондиционер, и девушка за стойкой сложила ладони у груди и поклонилась.

Тут выяснилось, что говорить придётся Роману.

Он это знал и всё равно струсил. Английский у него был университетский и с тех пор не понадобился ни разу: по работе он ездил в Казахстан, в Белоруссию и в Монголию, и везде прекрасно говорили по-русски. Он подошёл к стойке, набрал воздуха — и обнаружил, что слова на месте. Не все и не сразу, но на месте. Пролежали одиннадцать лет без дела и никуда не делись.

Девушка поняла с первого раза.

— Ром, — сказал Паша, получив свой ключ, — а ты чего ей сказал-то?

— Что нас четверо, мы из Сибири и хотим два номера рядом.

— А чего она тогда так долго улыбалась?

— Из-за Сибири, — сказал Роман. — Ей тут, видимо, тоже жарко.

— Мне она так не улыбалась.

— А ты ей паспорт протянул, как гаишнику, — сказала Вика.

Номер был на третьем этаже. Белая плитка, холодная под босой ногой. Широкая кровать. На столике — поднос с листьями и двумя красными яблочками, накрытыми салфеткой.

Алёна поставила сумку и села на кровать. Роман бросил рюкзак у двери, не разбирая, и вышел на балкон.

Внизу гудели наружные блоки кондиционеров, за ними лежала черепичная крыша соседнего корпуса, за крышей стояли пальмы, а между пальмами виднелась полоска моря. Солнце уже валилось, и небо над водой было бледное, розоватое понизу.

Роман взялся за перила.

— Мы в Таиланде, — сказал он в пространство.

— Ага, — отозвалась Алёна из комнаты.

— Нет. Ты послушай. — Он не обернулся. — Мы. В Таиланде.

В четырнадцать лет он знал наизусть все столицы и половину проливов. Не потому, что задали, а потому, что ничего интереснее вокруг не было. Атлас у него протёрся на сгибах до дыр, и Индокитай он разглядывал чаще прочего — за форму: вытянутые полуострова, рассыпанные вдоль них крошки островов, названия, которые хотелось произносить вслух.

А ещё он где-то вычитал, что Индийский океан — самый тёплый на свете. Не самый большой, не самый глубокий. Самый тёплый. И это почему-то решило всё: если куда-то в жизни и надо попасть, то туда, где тёплая вода.

Попал он туда только в августе пятнадцатого года. Заграница у него до сих пор была одна — Казахстан. Тёща с тестем в Усть-Каменогорске, сын у них на всё лето — это считалось.

А Индийский океан шумел внизу, за пальмами, и до него надо было идти через дорогу.

Алёна вышла и встала рядом.

— Ты сейчас плакать будешь?

— Не дождёшься.

— Будешь-будешь. — Она толкнула его плечом. — У тебя лицо, как у нашего возле витрины с машинками.

Роман подумал и решил, что спорить не о чем.

На перила, метрах в двух от них, села птица.

Коричневая, с чёрной головой, ярко-жёлтым клювом и жёлтым голым ободком вокруг глаза. Лапы тоже жёлтые. Села, повернула голову набок и посмотрела на Романа одним глазом — спокойно, по-хозяйски, как смотрят на нового жильца.

— Ты кто? — спросил Роман.

Птица не ответила и не улетела. Переступила по перилам поближе и заглянула в комнату.

— Она к нам собирается, — сказала Алёна.

— Пусть.

— Ты её потом не выгонишь.

*

К морю пошли вчетвером: через дорогу, мимо лавки с надувными кругами, и сразу на песок.

Пляж оказался огромным. Не бухта, не полумесяц — прямая полоса, уходящая в обе стороны на километры и упирающаяся в зелёные мысы. От края песка до воды было метров сто, и ближе к воде песок становился мокрым и гладким, как стекло, и в нём отражалось небо. Посреди моря, недалеко от берега, сидел круглый лохматый остров, весь в лесу, — шапка, забытая на воде.

Людей было мало. Пара человек у воды, гидроцикл, вдалеке воткнутые в песок красные флажки.

Паша снимал всё подряд: остров, мыс, волну, Вику, Вику на фоне волны, пальму, гидроцикл, снова Вику. Потом сунул ей телефон, стянул футболку и, ничего не говоря, побежал в воду прямо в шортах.

Песок под ногой скрипел.

Не хрустел, а именно скрипел — тонко, чисто, как снег в двадцатиградусный мороз. Роман остановился, шаркнул ногой, послушал и дальше пошёл уже нарочно, с шарканьем.

Море было не как на картинках. Не синее и не гладкое — зелёное, живое, и оно работало. Волна шла тремя рядами: вставала, заворачивалась и падала с грохотом, и от неё по мокрому песку ехала пена, и следом ехал звук — длинный, шипящий, будто где-то совсем рядом очень большое стравливает пар. Звук не прекращался ни на секунду. Он просто был.

Вика пошла в воду спокойно, длинными шагами, как ходят по своему огороду. Алёна присела на корточки и потрогала волну рукой, как проверяют воду в ванне.

— Тёплая, — сказала она с обидой. — Ром, она тёплая. Это неправильно.

— Это правильно. Он самый тёплый.

— Кто сказал?

— Атлас.

Вода дошла Роману до колена, потом до бедра. Тёплая, как в ванне, и мутноватая от песка. Он сделал ещё несколько шагов, до пояса, и остановился.

Плавать Роман не умел. Знали это все трое, давно, и ничего особенного никто в этом не видел: он умел стоять там, где достаёт дно, и получать от этого полное удовольствие. Так он и стоял.

Волна била его в живот и откатывалась, утаскивая песок из-под пяток, и приходилось всё время переступать, чтобы не завалиться. Ощущение было превосходное.

Метрах в двадцати впереди Паша нырнул под гребень и вынырнул с той стороны, отфыркиваясь.

— Рома! Тут по грудь всего!

— Мне и тут хорошо!

— Ну ты даёшь!

— Мне. И тут. Хорошо!

Алёна подошла и встала рядом, по колено.

— Слушай, — сказала она, глядя вдаль. — А ведь красиво до одури.

— Угу.

— Нет, ты посмотри. — Она вытянула руку. — Вон там всё розовое, тут зелёное, а между ними ничего нет вообще. Просто пусто — и всё.

Волна ударила, отошла, ударила снова.

— Ром.

— М.

— Ты доволен?

Он не ответил, потому что отвечать было нечего.

*

Ужинать пошли на улицу. Паша сказал, что не для того летел шесть часов, чтобы есть в отеле.

Кафешек вдоль дороги было столько, что выбор превратился в отдельное мучение. Прошли мимо шести, вернулись к третьей, решили, что у пятой веселее, и в итоге сели у второй — там на входе стоял аквариум с живыми крабами, а под потолком крутился вентилятор размером с колесо. На стене под лампой сидели два геккона и ели мотыльков.

Меню было с картинками. Роман честно попытался разобраться и понял, что не сможет: слов он не знал, а все картинки выглядели одинаково прекрасно.

— Том ям, — сказал он наконец и ткнул пальцем. — Про него все пишут. Берём.

Официантка что-то спросила и посмотрела на них с интересом.

— Спрашивает, острый или нет, — перевёл Роман и ответил за всех: — No spicy. No spicy, please.

— Правильно, — сказала Вика.

Суп принесли в металлической кастрюльке над горелкой. Он был мутновато-оранжевый, в нём плавали креветки, грибы, помидоры, листья и кусочки чего-то деревянного, что есть было нельзя, о чём никто не догадался, пока не начал жевать.

Роман попробовал первым.

Это не было похоже ни на что. Кисло, солоно, сладко и всё-таки остро, несмотря на «ноу спайси», — всё одновременно, и при этом почему-то очень хорошо.

Алёна съела ложку и сказала, что теперь понимает, зачем люди летают.

Вика съела ложку, помолчала и сказала, что дома такое не сваришь, потому что половины этого дома нет.

Паша съел три ложки, положил ложку и с недоумением заглянул в кастрюльку.

— И всё?

— Что «и всё»?

— Это острое?

— Паша, мы просили не острое.

— Так а зачем? — Он развёл руками с искренней обидой. — Мы же в Таиланде.

С этого вечера Паша заказывал только spicy и ел его спокойно, с удовольствием, как дома ест борщ. Острое он любил всю жизнь, и Таиланд оказался первой страной, которая его в этом поняла.

— Всё, — сказала Вика Алёне вполголоса. — Теперь его отсюда не увезёшь.

— Моего тоже, — сказала Алёна. — Только его держит не острое, а «посмотреть всё».

Пили фреши. Роман взял манговый, Алёна ананасовый, Вика какой-то зелёный из непонятного, а Паша попросил принести самый странный — и ему принесли стакан густой розовой жидкости, которая оказалась лучшей из четырёх. Что это было, так никто и не выяснил.

*

Домой шли уже в темноте. Паша сказал, что ложиться сейчас нельзя: уснёшь в восемь — проснёшься в три и будешь смотреть в потолок, а это он и дома умеет. Надо сходить на море ещё раз — посмотреть, какое оно ночью.

Ночью оно было чёрное и громкое.

Пляж не освещался. Свет от дороги кончался у самого края песка, дальше начиналась темнота, и оттуда шёл всё тот же шум прибоя — только теперь его стало гораздо больше, потому что смотреть было не на что.

— Тихо, — сказал вдруг Паша. — Стоять.

Он присел и включил фонарик на телефоне.

В белом пятне на песке сидел краб. Маленький, с пол-ладони, почти прозрачный, песочного цвета, на длинных тонких ногах, с глазами на палочках. Глаза торчали вверх, как перископы, и смотрели сразу во все стороны. Секунду он не шевелился. Потом сорвался и побежал боком, неправдоподобно быстро, оставляя за собой строчку крестиков, и пропал.

— Видали? — прошептал Паша. — Он же как торпеда.

— Их тут полно, — сказала Вика. — Ты под ноги посвети.

И правда: стоило приглядеться, весь песок между ними и водой оказался исчерчен следами, а на границе света то тут, то там что-то смещалось.

Паша охотился на них минут двадцать.

Делал он это всерьёз: пригибался, светил, замирал, подкрадывался, накрывал ладонью — и три раза подряд промахнулся, потому что краб уходил туда, куда Паша даже не смотрел.

— Он же боком! — возмущался Паша шёпотом. — Он боком бежит! Почему я не могу это предугадать?

— Потому что ты думаешь как охотник, — сказала Алёна.

— Я и есть охотник.

— На лося. А лось боком не бегает.

Паша подумал и признал, что не бегает.

С четвёртого раза он его взял. Аккуратно, двумя пальцами за панцирь, и поднял в свет. Краб растопырил ноги и медленно шевелил ими в воздухе, а глаза-перископы поворачивались, разглядывая Пашу снизу.

— Ты смотри, — сказал Паша тихо. — Красавец какой.

Песчинки облепили ему пальцы. Он подержал краба секунд десять, присел и опустил на песок. Краб коснулся земли и исчез мгновенно, будто его выключили.

— Куда?! — сказал Паша. — Я же тебя толком не сфотографировал!

— Он не нанимался, — сказала Вика.

У ворот отеля под фонарём стояла машина — оранжевая, до неприличия оранжевая, японский седан, посаженный так низко, что между порогом и асфальтом не прошла бы ладонь. Колёса на огромных литых дисках.

Паша остановился и обошёл её кругом.

— Так, — сказал он. — А как он через лежачего полицейского-то ездит?

— Никак, — сказал Роман.

— Он же не может.

— Он и не должен. Он должен вот так стоять.

Паша подумал.

— Логично, — согласился он. — Красиво жить не запретишь.

Было полдевятого вечера. Через дорогу, за пальмами, шумело море, и Роман, засыпая на белых простынях под гул кондиционера, успел подумать, что теперь можно ходить к нему каждый день — утром, вечером, ночью, сколько захочешь.

Мысль была такая хорошая, что он с ней и уснул.

Глава 2. Майна

Завтракали на террасе под навесом.

Белые плетёные кресла, стеклянные столики, бетонный пол с дорожкой из вмурованных ракушек, за низкой оградой — дорога, за дорогой — пальмы и море. Утро было свежее, умытое, и солнце пока только примерялось.

Между столиками ходили птицы. Не воробьи — те тоже были, но вели себя скромно, — а вчерашние коричневые, с жёлтыми клювами. Ходили они не как птицы, а как персонал: неторопливо, вразвалку, заглядывая под стулья и проверяя, всё ли в порядке.

Одна дождалась, пока немец за соседним столиком повернётся к жене, подошла к его тарелке, спокойно вынула оттуда кусок ветчины и ушла с ним, не прибавляя шагу.

Немец повернулся обратно и долго смотрел на тарелку.

— Вот это работа, — сказал Паша. — Ни одного лишнего движения.

— Майна, — сказал Роман. — Скворец такой. Тут их держат за воробьёв.

— Это наша, — сказала Алёна. — С балкона.

— Откуда знаешь? — спросила Вика.

— По наглости.

— Тогда она и наша тоже, — сказала Вика и посмотрела на мужа.

По дороге за оградой прошёл автобус. Его не было видно за кустами, только слышно — низкий долгий гул. Кофе в чашках мелко задрожал.

— Большой, — сказала Алёна, не поднимая головы. — Туристический, наверное.

Паша обернулся. Над кустами как раз проплывала крыша двухэтажного автобуса с синей полосой.

— Ты как?

— Ногами, — сказала Алёна.

— Она у нас барометр, — объяснил Роман.

— Барометр — это погода. — Алёна намазала тост. — А это автобус.

*

После завтрака пошли гулять — просто так, без всякой цели, вверх по улице и обратно, потому что смотреть хотелось на всё.

На повороте стояло дерево, перед которым все четверо остановились и простояли минут пять.

Роман знал слово «баньян», но слово ничего не объясняло. У дерева не было ствола. Вернее, стволов было штук двадцать, и они срослись в одну бугристую стену, а сверху, с веток, спускались тонкие рыжие верёвки — десятками, сотнями. Одни уже дотянулись до земли, вросли в неё и начали толстеть. Другие ещё висели в воздухе и чуть покачивались. Корни у подножия расползались по тротуару и взламывали плитку. Дерево никуда не торопилось, но рано или поздно явно собиралось забрать себе всю улицу.

— Это одно дерево или много? — спросила Вика.

— Одно, — сказал Роман. — Спускает корни с веток, встаёт на них и идёт дальше.

Вика посмотрела ещё.

— Мне не нравится, — сказала она.

— Почему?

— Оно ползёт.

— Ему бы к тёще в огород, — сказал Паша мечтательно. — Сам бы забор вырос.

— Я маме передам, — сказала Вика.

— Не надо маме.

*

К полудню небо стало таким синим, каким дома не бывает никогда, с белыми плотными облаками, и море из зелёного сделалось сине-бирюзовым, а на песок стало больно смотреть. Босиком по нему можно было только скакать, поджимая пальцы, от полотенца к воде.

Роман простоял в воде по пояс почти час.

Волна была большая: приходила тремя рядами, вставала прозрачной зелёной стенкой — сквозь неё на миг просвечивало солнце, — заворачивалась и рушилась, и после каждого удара мимо ног с шипением уходила пена, вымывая песок из-под пяток. Стоять приходилось враскоряку, всё время подгребая ступнями. Он и не подозревал, что это может так нравиться.

Паша с Викой ушли за буруны и качались там на глубине — две головы, то появлялись, то пропадали за гребнем. Алёна плавала вдоль берега туда и обратно, ровно и деловито, как в бассейне.

— Ром! — крикнула она, выходя на берег. — Ты двигаться вообще собираешься?

— Я двигаюсь. Ты просто не видишь.

— Ты стоишь.

— Я стою в океане, — сказал Роман. — Это разные вещи.

*

После обеда, когда солнце встало прямо над головой и тень спряталась под пальмы, перебрались к бассейну. Вода там была пресная, неподвижная и по грудь по всей длине, и Паша решил, что настал момент.

— Ложись, — сказал он.

— Куда?

— На воду. Вода держит.

— Меня не держит.

— Всех держит. Закон Архимеда.

— Меня — нет. Проверено.

— Ром. — Паша подвёл ладонь ему под спину. — Ложись. Я держу.

Роман лёг. Уши ушли под воду, и звуки сразу стали далёкими и гулкими, а над ним оказалось небо — синее, с одним облаком в углу. Было хорошо и немного страшно. Паша держал.

Потом Паша убрал руку.

Роман понял это не сразу — секунды через три, когда вода сомкнулась у него над лицом и он сел на дно, как садятся в кресло, с достоинством и целиком.

Вынырнул он под общий хохот.

— Я не тону, — сказал Роман, отплёвываясь. — Я погружаюсь. Это разные вещи.

— Паша, оставь человека, — сказала Вика.

— Я его не трогаю. Я его учу.

— Ты его топишь.

— Он сам. Я только руку убрал.

Алёна лежала на шезлонге, закрыв лицо шляпой, и шляпа тряслась.

*

На обратном пути с пляжа Алёна с Викой остановили женщину с тележкой и минут десять торговались с ней на трёх языках сразу, из которых ни один не был общим.

Тележка была стеклянная, вроде аптечной витрины на колёсах, и внутри лежало такое, чему они не знали и половины названий. Женщина говорила по-английски три слова, по-русски два и всё остальное объясняла руками.

Был фрукт в тёмно-бордовой твёрдой кожуре, который она ловко надрезала по кругу и раскрыла, как коробочку. Внутри лежали белые дольки, похожие на очищенный чеснок, и были они такие, что Вика молча взяла вторую, а потом третью. Был красный, весь в мягких волосах, будто его вырастили на голове у плюшевой игрушки. Была связка бананов размером с палец — каждый в десять раз душистее тех, что продают дома. Был драконий фрукт: розовый, в зелёных языках, похожий на реквизит из фантастического фильма. На вкус он оказался почти никаким.

— Самая честная еда в мире, — сказал Паша, дожёвывая. — Вся себя тратит на внешность.

Ещё в одном лотке у дороги, отдельно от остальных, лежали огромные зелёные шипастые шары, каждый с хорошую дыню. От лотка тянуло так, что прохожие обходили его по дуге: сладко, луково и почему-то газом.

— Это что? — спросил Паша.

— Дуриан, — сказал Роман. — Король фруктов. В отели с ним не пускают, там на входе табличка.

— Я видел табличку. Думал, это про собак.

— Это про него.

Паша подошёл к лотку, понюхал и отступил на шаг. Подумал. Подошёл ещё раз, понюхал и отступил на два.

— Говорят, внутри как крем, — сказал Роман.

— Крем так не пахнет, — сказала Вика. — Так пахнет авария на газопроводе.

— Ну его, — сказал Паша твёрдо. — Уважаю. Но ну его.

Ели на балконе, липкими руками, роняя косточки на плитку. Сок стекал по запястьям. На перила, как по вызову, села майна, посмотрела на тарелку, потом на Романа.

— Нет, — сказал ей Роман.

Майна не ушла. Она подождала.

*

Экскурсии покупали вечером.

С шести до восьми в холле у колонны сидела девушка от туроператора: синяя футболка, папка, ламинированные листы с фотографиями и шариковая ручка на шнурке. Они пришли вчетвером, сели напротив, и она разложила листы веером.

Дальше был час.

Потому что выяснилось, что хочется всё.

Хотелось на острова. Хотелось в храм. На смотровую на юге, откуда видно три пляжа сразу. На шоу со змеями, к обезьянам, к слонам, на тайский бокс, на плавучий рынок, в каньон, на ферму орхидей и куда-то ещё, где катают на лодке по мангровым зарослям и показывают пещеры.

— Так, — сказала Вика. — Стоп. У нас две недели.

— У нас тринадцать дней, — сказал Роман.

— Тем более стоп.

— Да почему стоп-то? — Паша водил пальцем по листам. — Смотри: через день. День ездим, день лежим. Нормально же.

— Через день — это шесть экскурсий.

— Ну.

— Паша, ты в отпуске.

— Вика, — сказал Паша проникновенно, — я в Таиланде.

Роман тем временем читал вслух описание островов. Два дня, ночёвка на Пхи-Пхи-Доне. Лагуна Пилей, где вода как стекло. Бухта Майя, где снимали «Пляж» с Ди Каприо. Смотровая площадка с видом на две бухты сразу. Огненное шоу на пляже.

— Берём, — сказали Алёна с Викой хором, не дослушав.

— Пятого, с ночёвкой, — кивнула девушка и что-то пометила. — Вернётесь шестого вечером.

Сошлись на четырёх: остальные, как объяснила девушка, шли в те же дни, что и эти, а разорваться пока никто не научился. А в конце, собирая листы, она добавила, что на завтра есть ещё ознакомительная, обзорная, на весь день, — храм, ферма, виды. Бесплатно.

— Бесплатно, — повторил Роман, когда они шли к лифту. — Вика, ты понимаешь, что это значит?

— Что нас куда-то завезут.

— Обязательно завезут.

— И что?

— И ничего, — сказал Роман. — Съездим. Мне интересно куда.

Им всем было чуть за тридцать, они первый раз в жизни оказались в тропиках, и жалко было каждого дня, проведённого лёжа. Это не жадность. Это когда очень долго ждёшь.

*

Вечером сидели на балконе. Море в темноте шумело через дорогу. На соседнем балконе вспыхнул огонёк, и над перегородкой появилась Пашина голова.

— Во сколько завтра?

— В девять. Автобус к отелю.

— А, бесплатная.

— Бесплатная.

— Тогда встану в восемь, — сказал Паша и выпустил дым в темноту. — Раз бесплатно.

Глава 3. Бесплатная экскурсия

Роман проснулся оттого, что стало темно.

Он посмотрел на телефон — половина восьмого, — потом на окно. За окном шла вода.

Не дождь. Дождь — это когда капли и между ними воздух. Здесь воздуха не было: сплошной серый поток, стена, сквозь которую дальше пятнадцати метров ничего не различалось, и по крыше грохотало так, что приходилось повышать голос.

На завтрак спустились в ресторан, и терраса оказалась пустой. Белые кресла стояли под струями, стеклянные столы кипели пузырями, по бетонному полу между ними бежал ручей. Пальма у ограды гнулась и мотала головой, как собака, вылезшая из реки. Все гости сидели внутри, за стеклом, и смотрели на улицу с одинаковым выражением.

Прямо у террасы, на дороге, уже стоял их автобус — белый, с синей волной на боку. Дворники у него работали, хотя он никуда не ехал.

— Это не дождь, — сказала Алёна, глядя в стекло. — Дождь я видела. Это кто-то ведро опрокинул и не поднимает.

— Это сезон, — сказал Роман.

— Я поняла, что сезон. Я про объём.

— Они тут, похоже, годовую норму сдают досрочно, — сказала Вика.

*

Гид в автобусе была женщина лет сорока, загорелая до черноты, с микрофоном и голосом, которым можно было успокоить роту. Она сразу сказала, что дождик скоро кончится, потому что тут всегда скоро кончается, и что сегодня им покажут самое интересное.

Над лобовым стеклом у водителя качалась гирлянда из оранжевых цветов, а на панели стояла прозрачная копилка с монетками. Дворники не справлялись даже на максимальной скорости.

Минут через сорок автобус встал.

Роман сидел в первом ряду и видел лобовое стекло целиком.

Улицы впереди не было. Была река.

Ровная бурая вода шла поперёк перекрёстка, от лавок с одной стороны до лавок с другой, метров на семьдесят, и она текла — с ясно видимым течением, утаскивая пакеты, ветки, пенопласт. Из неё торчали столбы, колёса припаркованных пикапов и половина дорожного знака.

Посреди всего этого стоял полицейский.

Он был в оранжевом дождевике до пят, в светоотражающем жилете поверх и в кепке, и вода доходила ему почти до колен. Стоял он широко, чтобы держаться против течения, и махал рукой — показывал машинам, кому можно, а кому подождать.

Мимо него медленно, очень медленно шёл серебристый пикап, толкая перед собой бурун, и волна от него докатывалась до порогов лавок.

В автобусе стало тихо.

— Мама, — спросил детский голос сзади, — а мы поплывём?

— Не поплывём, — сказала гид в микрофон так спокойно, будто речь шла о пробке. — Автобус высокий, он пройдёт. Здесь такое бывает по нескольку раз за сезон. Через час вода уйдёт.

И автобус пошёл.

Роман смотрел, как бурая вода расступается перед стеклом, как из-под колёс валит грязная волна на тротуар. Как навстречу, по колено в воде, идёт человек и несёт над головой белый пакет — бережно, как торт. Как женщина в лавке, у которой вода стояла на пороге, подметает эту воду наружу — шваброй, неторопливо, взмах за взмахом.

Никто не бегал. Никто не кричал. Никто даже не выглядел особенно расстроенным.

Паша смотрел на воду долго, с тем особым интересом, с каким инженер смотрит на чужую аварию.

— Уклон есть, — сказал он наконец. — Сток есть. Ливнёвки нет.

— Слушайте, — сказала Алёна вполголоса. — А им нормально.

— Им нормально, — согласился Роман.

— Как так можно?

— Привыкли, наверное.

Автобус выбрался на подъём, и дождь кончился. Не стих, не перешёл в морось — кончился, как отрезало. Через пять минут из-за туч полезло солнце, от асфальта пошёл пар, и справа между пальмами блеснуло что-то золотое.

*

У храма пришлось разуться. Плитка на ступенях была мокрая и уже горячая, и по ней все шли одинаково — быстро, на цыпочках, с лицами людей, которые делают вид, что им не горячо.

Внутри Роман сначала просто стоял.

Он был крещёный, в Барнауле ходил в свою церковь и в чужом храме сразу понял, как себя вести: тихо и не торопясь. Но такого он не видел никогда. Всё было красное с золотом: колонны в мелкой резьбе, карнизы в позолоте, а стены от пола до потолка расписаны сплошь — деревья, павлины, олени, люди в оранжевом, лодки, горы. Пахло благовониями и сырым бетоном. Где-то под крышей от ветра звенели колокольчики — много, вразнобой, — переговаривались.

Будд было несколько. Сидящие, в ряд, одинаково спокойные. И один лежал на боку, подперев голову рукой, — огромный, весь золотой, с лёгкой улыбкой человека, которому наконец-то никуда не надо. Вокруг него ворохом лежали розовые лотосы из ткани, сотни.

А к постаменту у самой его головы была приставлена жёлтая табличка.

Роман наклонился и прочитал. Потом прочитал ещё раз.

— Чего там? — спросил Паша.

— «Не обнимайте Будду».

Пауза.

— В смысле — не обнимайте?

— В прямом. По-тайски и по-английски. Ещё и с ошибкой — «Будда» без одной буквы.

— Значит, кто-то обнимал.

— Судя по табличке — регулярно.

Паша посмотрел на табличку. Потом на Будду, который лежал, подперев щёку, и улыбался. Потом снова на табличку.

— Ну а чего он так лёг-то, — сказал он.

Вика молча взяла его под локоть и увела. Алёна отвернулась к стене с павлинами и долго смеялась в ладонь.

За храмом вдруг загрохотало — длинная очередь хлопков, будто там шла перестрелка. Роман вздрогнул.

— Это благодарят, — объяснила гид. — Если желание сбылось, приходят и взрывают петарды. Сколько не жалко.

— Вот это я понимаю, — сказал Паша. — Обратная связь.

*

А потом началось то, ради чего всё и затевалось.

Автобус остановился у длинного одноэтажного здания без вывески, и гид сказала в микрофон, что сейчас будет короткая остановка, буквально двадцать минут, просто посмотреть, никто ничего покупать не обязан.

Внутри были кондиционер, ковролин и матрасы.

Штук сорок, рядами на подиумах. Между ними ходили девушки в одинаковых голубых футболках и говорили по-русски с приятным акцентом. Латекс. Стопроцентный натуральный латекс. Позвоночник. Аллергия. Служит двадцать лет.

Парень из их автобуса по приглашению лёг на матрас, а девушка поставила рядом с ним стакан, полный до краёв, и попрыгала на соседней половине. Вода в стакане не шелохнулась. Зал одобрительно загудел.

— Хороший фокус, — оценил Паша.

Вика подошла к матрасу, нажала на него ладонью, отпустила, посмотрела, как он выправляется, и нажала ещё раз — в другом месте и сильнее.

— Нормальный латекс, — сказала она. — Не врут.

— И сколько?

Вика посмотрела на ценник и вернулась.

— Сколько? — спросил Паша.

— Как крыло от самолёта.

К ним подошла девушка в голубой футболке и сказала, что сегодня специальная цена и доставка в Россию бесплатно.

— Thank you, — сказал Роман. — We'll think.

— Он не подумает, — сказала Алёна по-русски, очень ласково. — Он уже подумал.

Потом был зал поменьше, где продавали то, что называлось витаминами, и то, что называлось экстрактами, и то, что называлось соками, и всё это, по словам девушки с микрофоном, помогало от очень многого. Роман послушал минуты три и вышел на улицу, где было жарко и пахло мокрым асфальтом.

Паша вышел следом и закурил.

— Ну как? — спросил Роман.

— Да ничего. — Паша щурился на солнце. — Работают они хорошо. Красиво работают. Мне даже неудобно, что я ничего не куплю.

— Так купи.

— Не могу, — сказал Паша с сожалением. — Я же понимаю, что это.

— И?

— И всё равно неудобно.

*

Змеиная ферма была после обеда.

Бетонный амфитеатр под навесом, скамейки уступами, внизу — арена, застеленная зелёным ковролином, как бильярдный стол. Народу сидело человек тридцать. Двое мужчин в зелёных футболках вынесли деревянный ящик, откинули крышку и вытряхнули на ковёр трёх кобр.

Змеи развернулись, встали на треть длины и раскрыли капюшоны.

Роман понял, что перестал дышать.

Он сто раз видел это в кино и был уверен, что знает, как это выглядит. Оказалось, не знает. В кино кобра эффектная. Живая была не эффектная — она была внимательная. Стояла почти неподвижно, чуть покачиваясь, и следила, и никакого театра в этом не было. Одна работа.

Тот, что помоложе, сел на корточки и стал водить перед ней раскрытой ладонью. Кобра била. Он убирал руку — неторопливо, в последний момент. Зрители ахали.

— Он же без перчаток, — тихо сказала Алёна.

— Без.

— А если она его?

— Тут, наверное, сыворотка есть.

— «Наверное», — сказала Алёна.

Паша сидел, подавшись вперёд, и не отрывался. Когда змей собрали обратно в ящик — палочкой, как сгребают листья, — он выпрямился.

— Знаете, что я подумал?

— Что?

— У нас дома гадюку на огороде увидишь — неделю весь околоток обсуждает. А тут мужик в кроссовках их палочкой в ящик заметает. Как картошку.

Выход из амфитеатра был один, и вёл он в магазин.

Это было сделано аккуратно и без нажима: просто другого пути наружу не имелось. Прилавки, витрины с подсветкой, кондиционер. Мази в баночках, капсулы в баночках, настойки в бутылках — и в некоторых бутылках лежала змея целиком, свернувшись кольцом, и смотрела сквозь стекло. Ремни, кошельки и сумки из крокодила. Крокодиловый жир от суставов. Змеиный жир — от всего остального.

Продавец объяснял по-русски, что мазь снимает боль в коленях за три дня.

— А если колени не болят? — спросил Паша.

— Тогда за один, — ответил продавец, не моргнув.

Паша посмотрел на него с уважением.

— Вот это школа, — сказал он, когда отошли.

Алёна купила две баночки — не потому, что поверила, а потому, что этикетки были красивые: маме и сестре. Выбирали вдвоём с Викой.

— Бери с жёлтой, — посоветовала Вика. — Она хоть врёт красивее.

Сама Вика не купила ничего и сказала, что тут люди интереснее товара.

Роман задержался у витрины с бутылками. Змея внутри висела в мутноватой жидкости, и голова у неё была повёрнута прямо к нему.

— Ром, — позвала Алёна от дверей. — Пошли, автобус.

*

В отель вернулись в шестом часу, уставшие и довольные.

Роман открыл дверь номера, вошёл, бросил рюкзак на кровать — и остановился.

Посреди комнаты по белой блестящей плитке шла майна.

Балконную дверь они сами оставили утром приоткрытой, чтобы не застаивался воздух. На балконе на сушилке висели купальники, рядом стоял деревянный складной шезлонг, а в комнате, отражаясь в полу, как в воде, шагала птица — вразвалку, по-хозяйски, ровно посередине.

Она дошла до середины, повернула голову набок и посмотрела на Романа жёлтым глазом. Без всякого страха. Скорее с неудовольствием: пришли, мешают.

— Алён, — сказал Роман тихо. — У нас гости.

Алёна заглянула через плечо, беззвучно ахнула и полезла за телефоном.

Майна дала себя снять. Потом дошла до тумбочки, посмотрела вверх, на поднос с яблоками, и некоторое время что-то прикидывала. Видимо, решила, что при свидетелях не стоит. Развернулась и не спеша вышла на балкон.

— Я же говорила, — сказала Алёна.

— Она не к нам, — сказал Роман. — Она к яблокам.

*

Ужинали опять на улице. Паша опять заказал spicy и ел с выражением полного счастья. Роман попробовал у него одну ложку и минуту сидел красный, мокрый, со слезами на глазах.

— Это ещё не острое, — сказал Паша. — Это так. Разминка.

— Завтра лежим, — сказал Роман. — Никуда не едем.

— А послезавтра?

— Острова.

— Вот туда я поеду с удовольствием. — Паша вытер губы салфеткой. — Там хоть ничего продавать не будут.

— Будут.

Паша подумал.

— Ну хоть матрасы не будут.

Глава 4. Красный флаг

После вчерашнего потопа небо стояло умытое — синее, в плотных белых облаках, будто его выстирали и развесили сушиться. А море было другое.

Это было видно ещё с дороги. Вчера и позавчера оно шло тремя рядами и падало с шипением. Сегодня рядов было не сосчитать. Тёмно-зелёная, почти бутылочная вода поднималась далеко от берега, гребни белели один за другим, и каждый обрушивался с таким звуком, будто на пляж роняли мебель. Пена доезжала до самого сухого песка.

Пляж был пустой. На мокром песке, через каждые полсотни метров, торчали на палках красные флаги и щёлкали на ветру. Прибой выбросил на берег клубок верёвок и водорослей, похожий на мокрую собаку.

Они дошли до северного конца, где пляж упирался в зелёный мыс, и остановились у флага.

— Это у них как у нас «по газонам не ходить»? — спросила Алёна.

— Нет, — сказал Роман. — По газонам у нас ходят.

Паша посмотрел на воду, на гребни, на то, как каждый обрушивается и тут же за ним встаёт следующий.

— Тут и без флага понятно, — сказал он.

Они встали в пену по щиколотку. Волна докатывалась и откатывалась, и Роман вдруг почувствовал то, чего не замечал раньше: обратно вода уходила с силой. Не набегала — а именно уходила, и тащила за собой песок из-под пяток, и тянула ноги вслед за собой. По щиколотку. Он переступил, упёрся — и его всё равно потянуло.

— Ничего себе, — сказал он.

— Что?

— Тянет. Попробуй.

Алёна попробовала, хмыкнула и отошла на шаг назад, на сухое.

— Ну его, — сказала она. — Зато смотреть красиво.

Справа, на вышке из бамбука, сидел спасатель в красной футболке. Какой-то парень в шортах зашёл по пояс, и спасатель, не вставая, засвистел — длинно, пронзительно, на весь пляж. Парень обернулся, развёл руками и пошёл обратно с видом человека, у которого отняли мороженое.

Сели на песок выше линии прибоя и смотрели на воду, наверное, час.

Это оказалось не скучно. Каждая волна была своя: одна вставала стенкой и рушилась целиком, другая закручивалась трубой, третья разваливалась ещё на подходе и шла к берегу белой кипящей полосой. Ветер срывал с гребней водяную пыль, и она летела назад, в море, как дым. Роман сфотографировал флаг. Потом флаг на фоне волны. Потом просто волну.

*

Раз море закрыли, день решили провести с толком: бассейн, обед и массаж.

Массажные палатки стояли вдоль пляжа рядком — навесы, топчаны, вентиляторы, маленькие женщины в одинаковых рубашках. Алёна с Викой пошли на ноги и вернулись через час какие-то мягкие, тихие и довольные.

— Она нашла у меня на ступне точку, которая отвечает за всё, — сообщила Вика. — Теперь я знаю, где у меня всё. Паша пошёл на тайский, полный.

Вернулся он с непонятным лицом.

— Ну? — спросила Вика.

— Она меня сложила, — сказал Паша. — Как раскладушку. Ты понимаешь? Вот такая. — Он показал ладонью где-то на уровне своей груди. — Взяла и сложила. Я и не знал, что я так складываюсь.

— А потом?

— А потом разложила обратно. — Он подумал. — Не всё, но разложила.

— Рома, иди, — сказала Алёна.

— Я в своей конструкции пока уверен, — сказал Роман. — Не надо её проверять.

*

Под вечер у бассейна Роман зачитал из путеводителя про острова — коротко, потому что Алёна пригрозила утопить путеводитель вместе с ним.

Два лесистых острова, между ними песчаная перемычка, на перемычке деревня. Машин нет совсем. Над деревней смотровая — полчаса по ступенькам.

— Машин нет, — повторил Паша с удовольствием. — Как у нас в деревне, только без грязи.

— Полчаса — это для туристов, — сказал Роман. — Ты за двадцать дойдёшь.

— Я — за двадцать, — согласился Паша. — Вика — как пойдёт.

— Вика дойдёт быстрее тебя, — сказала Вика, не открывая глаз.

*

Когда жара спала, позвонили сыну.

В Усть-Каменогорске было на час меньше, и он как раз поужинал. На экране появилось сначала ухо, потом лоб, потом весь он — загорелый, лохматый, с полоской молока над губой, а за ним бабушкина кухня.

— Мам! А вы акулу видели?

— Не видели. Видели краба.

— Большого?

— Вот такого. — Алёна показала пальцами. — Его Паша поймал.

— Голыми руками?

— Голыми.

Сын помолчал, переваривая.

— А мне привезёте?

— Краба?

— Акулу.

— Посмотрим, — сказал Роман.

— Ты всегда говоришь «посмотрим».

— А мы с дедом на Ульбу ходили, — сообщил он тут же, без перехода. — Дед рыбу поймал. Вот такую.

Он развёл руки так широко, что пропал из кадра.

— Вот такую? — Паша сунулся в экран через Алёнино плечо. — Врёт дед.

— Не врёт! Паша, а ты правда краба голыми руками?

— Правда.

— Вау, — сказал сын и сразу убежал, потому что где-то за кадром его позвала бабушка, и на экране осталась пустая кухня.

Алёна ещё немного подержала телефон, глядя на эту кухню, и только потом нажала отбой.

Паша с Викой тоже позвонили своей. Дочь отвечала тихо и вежливо, как отвечают у доски: да, всё хорошо, да, слушается, нет, не скучно. Они с бабушкой закрывали огурцы.

— А вы как? — спросила она под конец.

— Загораем, — сказала Вика.

— Ну ладно. Меня бабушка зовёт. Пока.

Вика посмотрела на погасший экран.

— Огурцы закрывают, — сказала она.

— Вот кто в семье делом занят, — сказал Паша.

*

Вечером Алёна собирала рюкзак.

Делала она это так, как делала всегда и везде: в одно отделение — паспорта в застёгивающемся пакете, во второе — деньги и карты, в третье — бутылка воды, пластыри, зарядка и влажные салфетки в отдельных пакетиках.

Зашёл Паша — за кремом от солнца — и остановился в дверях.

— Алёна. Мы на одну ночь.

— Я всегда так.

— Она так и в магазин ходит, — сказал Роман.

— Зато у меня всегда есть салфетка, — сказала Алёна, застёгивая молнию, — а у тебя никогда.

— У меня есть ты.

— Вот и не теряй.

— Я тоже всегда так, — сказала из коридора Вика. — Просто у меня в сумке, и надо мной никто не смеётся.

— Над тобой попробуй посмейся, — сказал Паша и ушёл к себе с кремом.

Будильник поставили на семь. Роман вышел на балкон перед сном. Через дорогу, за пальмами, море не шумело — гремело, ровно и мощно, на одной ноте, и в темноте у воды едва угадывались палки с флагами.

Он постоял и послушал. Завтра были острова.

Глава 5. Таблички

Кот лежал на террасе между плетёными креслами, вытянувшись во всю длину, — рыжий, полосатый, с белыми лапами и белой грудью, в ошейнике из мелких розовых бусин. Лежал на боку, на тёплом бетоне, как лежат на пляже люди, которые за всё заплатили.

Алёна присела рядом на корточки и погладила его. Кот не открыл глаз. Он только чуть повернул голову, чтобы ладони было удобнее, и это было сделано с таким достоинством, что Алёна засмеялась.

— Вот кто тут правильно отдыхает.

— Вылитый наш Рыжик, — сказал Роман. — Только наш сейчас в кошачьей гостинице. Сидит и пишет на нас жалобу.

— Этот ни на какие острова не поедет, — сказал Паша. — Этот уже всё понял.

Роман сфотографировал их обоих. В двух метрах от кота стояла майна и смотрела на него с явной профессиональной ревностью.

Небо было низкое, серое, и в воздухе висела мелкая морось, которая не падала, а просто была. Тридцать градусов, влажность как в парнике и солнце где-то за всем этим — угадывалось, но не показывалось.

*

Автобус пришёл в четверть десятого и ещё сорок минут собирал людей по отелям. Где-то на середине пути морось превратилась в дождь, и по окнам поползли капли.

Алёна сидела у окна. Роман — рядом, с путеводителем на коленях.

— Смотри, — сказала она вдруг и стукнула пальцем в стекло. — Цунами.

У обочины, на полосатом столбике, стояла бело-синяя табличка. Наверху в круге была нарисована волна — большая, загнутая, с белой пеной на гребне. Под волной — «TSUNAMI EVACUATION ROUTE», ниже что-то по-тайски, а в самом низу стрелка вправо и «400 m». Позади таблички тянулась зелёная строительная сетка, и из-за неё выглядывал золотой домик духов.

Роман успел сфотографировать — прямо через мокрое стекло, с каплями.

— Второй, — сказала Алёна через минуту.

— Где?

— Проехали уже. Смотреть надо.

— Это после того раза? — спросила Вика с заднего сиденья.

— После, — сказал Роман. — В четвёртом году, под Новый год. Тут полпобережья смыло.

— Я помню, — сказала Алёна. — Всё время по телевизору показывали.

— Ну раз таблички висят, — сказал Паша, — значит, продумали.

— Третий, — сказала Алёна.

Дальше это превратилось в игру. Синие таблички стояли у развилок, у школ, на поворотах к пляжам, и Алёна замечала их первой — каждый раз, иногда даже раньше, чем они появлялись из-за дерева. Вика нашла одну. Роман нашёл одну, но засчитали её Алёне, потому что она сказала «вон» на полсекунды раньше.

— Вы как хотите, — сказал Паша на седьмом, — а я на десятом выхожу.

К причалу Алёна дошла до одиннадцати. Паша оспаривал девятую: утверждал, что это было не знак, а меню кафе. Его не послушали.

*

Офис у причала оказался длинной комнатой с зелёным полом, вентиляторами и стеклянной перегородкой, за которой сидел человек, положив ноги на стол, и смотрел в телефон. На стене висели часы, плакат с монахами и белая доска с расписанием, которое никто не смог прочитать.

У входа продавали непромокаемые чехлы для телефонов — ярко-зелёные, на шнурке, похожие на лягушачью кожу. Паша купил четыре.

— Это зачем? — спросила Вика.

— Чтобы утопить телефоны в правильной упаковке.

Вика села на пол у стены, рядом со своей красной сумкой, вытянула ноги и занялась чехлом всерьёз: закрыла защёлку, открыла, снова закрыла, выдавила воздух, посмотрела на просвет, подёргала шнурок. Делала она это с таким лицом, будто ей предстояло отвечать за этот чехол лично.

Народ собирался.

Женщина лет пятидесяти, маленькая и аккуратная, в очках, с той негромкой манерой, по которой безошибочно узнаётся учитель или библиотекарь. При ней — сын, выше всех в комнате, худой и ладный; по виду ему было лет девятнадцать. Семья с двумя детьми — мальчиком лет семи, который сразу лёг на прохладный пол, и девочкой постарше, которая немедленно велела ему встать. Пара молодожёнов, которые не отпускали друг друга ни на секунду. Ещё одна пара — молодая, красивая, очень загорелая. Водитель как раз вытаскивал из багажного отсека автобуса их чемодан — огромный, твёрдый, на колёсиках, из тех, с какими летают на месяц.

Чемодан прокатили по полу, и он встал посреди комнаты, как шкаф.

Алёна наклонилась к Вике.

— Мы точно на одну ночь едем?

Вика посмотрела на чемодан.

— Мы — точно.

*

Женя появилась ровно в одиннадцать.

Ей было лет двадцать пять. Тёмный хвост, продетый сзади в кепку, футболка туроператора, папка со списком и пачка бейджиков на шнурках. Она остановилась посреди комнаты, обвела всех взглядом — и Роман увидел, как у неё шевелятся губы. Она считала.

— Здравствуйте. Меня зовут Женя, я с вами два дня. — Голос у неё был звонкий и неожиданно твёрдый. — Нас пятнадцать вместе со мной. Вот бейджики, наденьте, пожалуйста, — на островах групп много, чтобы вас ни с кем не перепутали.

Бейджики пошли по рукам.

— Теперь важное. На катере на носу не сидим: там сильнее всего бьёт. Садимся ближе к корме и держимся за поручни. Жилеты лежат под сиденьями. Когда идём, не встаём и не ходим. — Она подняла блистер. — Кого укачивает — таблетки. Пейте сейчас, через полчаса выходим.

Она пошла по кругу.

— Спасибо, — сказал Паша. — Нас не укачивает.

— Точно?

— Точно, — сказала Вика таким голосом, что Женя больше не спрашивала. Алёна протянула ладонь и проглотила таблетку не запивая, по-медицински.

— Мне целую или половинку? — спросил басом сын учительницы.

Женя подняла голову — и подняла её ещё немного.

— Тебе сколько?

— Семнадцать.

Женя посмотрела на него снизу вверх, на всю его длину, и выдавила таблетку целиком.

— Целую.

Его мать впервые за утро улыбнулась, и лицо у неё сразу помолодело.

*

Катер стоял у мостков: белый, с синей полосой по борту, с полосатым тентом, тайским флагом на корме и тремя чёрными моторами — Роман специально сосчитал. Внутри по бортам шли сиденья, обтянутые синим, как в старом троллейбусе.

Команда была из двух человек. Шкипер — немолодой, в кепке, молчаливый, весь из коричневых жил. И парень лет двадцати пяти в чёрной кофте с длинным рукавом и с нарисованным на ней орлом, в пятнистых шортах, босиком. Он стоял на борту и подавал руку каждому, кто поднимался, и каждому улыбался — во всё лицо, не по-сервисному, а так, словно был очень рад именно тебе.

Подал руку Алёне, Вике, учительнице, её сыну — тот пригнулся, чтобы не задеть тент. Чемодан он принял один, не поморщившись, и закрепил на корме ремнём.

Отвалили. Моторы взревели, нос задрался, и причал поехал назад.

Первые двадцать минут были прекрасны.

Катер шёл быстро, оставляя за кормой белый пенный веер. Тент хлопал, ветер рвал волосы, брызги летели в лицо тёплые и солёные. Справа и слева поднимались из воды острова — круглые, зелёные, лохматые, похожие на спины огромных спящих зверей. Катер прыгал на мелкой волне, и на каждом прыжке кто-нибудь смеялся.

Алёна держалась минут десять.

Потом Роман заметил, что она перестала разговаривать. Потом — что смотрит в одну точку на горизонте, как учила Женя. Потом — что лицо у неё сделалось сначала бледным, а потом с прозеленью, как незрелый лимон.

— Ром, — сказала она, не поворачивая головы. — Она не работает.

— Подожди. Может, ещё не взяла.

— Ром. Она не работает, я тебе говорю.

Он взял её за руку. Рука была холодная и влажная. Алёна сглотнула, закрыла глаза, открыла и снова уставилась на горизонт. Больше она ничего не сказала, и Роман тоже молчал, потому что говорить в таких случаях ничего не надо.

Доехали.

*

Кхай-Нок оказался крошечным: полоска белого песка, кучка деревьев, навесы, лежаки. Песок был не жёлтый, как на Кароне, а белый и мелкий, как мука. У берега кормой к пляжу стояли в ряд катера, у каждого по три-четыре мотора и тайский флажок, а на буйках между ними прыгали привязанные гидроциклы.

По краям пляжа из воды торчали камни — коричневые, рыжие, источенные морем в соты, в дырочки, в кружево, будто огромный сыр погрызли огромные мыши. Вода между ними была молочно-бирюзовая, светлая, такая прозрачная, что видны были тени рыб.

Алёна легла в тени на полосатый парусиновый лежак, вытянула ноги и закрыла глаза.

— Иди, — сказала она Роману. — Я тут полежу. Я живая.

Вика присела на край лежака.

— Живая?

— Живая.

— Тогда я поплыла. Свистни, если что.

— Я не умею свистеть.

— Значит, ничего и не случится, — сказала Вика и пошла к воде.

Роман зашёл в воду по пояс.

Здесь кто-то кормил рыб хлебом, и рыбы были привычные. Через минуту вокруг его ног ходило облако — полосатые, жёлто-чёрные, с ладонь, и мелкие серебристые, и одна большая, синяя, которая держалась в стороне, как начальство. Они толкались, тыкались в кожу и щипали за волоски на ногах.

— Они меня едят, — сказал Роман.

Рядом вынырнул Паша, сдвинул маску на лоб и отфыркался.

— Не едят. Пробуют.

— Им понравится — вернутся, — сказала Алёна с лежака, не открывая глаз.

Вика плавала с маской вдоль камней, медленно, сосредоточенно, и время от времени поднимала голову и показывала Паше что-то пальцем под водой. Паша нырял туда, выныривал и кричал «Ага!».

Их катер стоял у берега среди прочих. На носу, на узкой полосе палубы над водой, лежал парень в чёрной кофте с орлом — на боку, подперев голову рукой, закинув ногу на ногу, — и смотрел на пляж с удовольствием человека, у которого обеденный перерыв. Роман помахал ему. Парень помахал в ответ и показал большой палец.

*

А за островом было серое.

Роман заметил это, когда вышел из воды. Здесь, у берега, вода была светлая и почти спокойная. А дальше, за линией катеров, начиналось другое море — тёмное, свинцовое, в белых барашках, ряд за рядом до самого горизонта. Гидроциклы на буйках не покачивались, а мотались и били боками друг о друга. Далёкие холмы на той стороне пролива, утром голубые, стали серыми и плоскими, как на старой фотографии. Ветер усиливался.

Паша встал рядом, посмотрел, прищурился.

— Балла три, — сказал он. — Может, четыре.

— Это много?

— Это нормально, — сказал Паша. — Если на берегу сидеть.

Женя пришла звать к катеру и, проходя мимо лежака, остановилась возле Алёны.

— Как вы?

— Никак, — честно сказала Алёна. Цвет лица у неё стал почти нормальный, но только почти. — Первая не взяла. На подходе меня чуть не вывернуло.

Женя достала блистер и выдавила ей на ладонь вторую таблетку.

— Пейте сейчас. Минут через двадцать возьмёт. Обычно одной хватает, но у всех по-разному.

— Качать будет?

Женя посмотрела на серое море за катерами.

— Будет, — сказала она.

Она не стала ничего смягчать. Она вообще за всё утро ни разу ничего не смягчила, и Роман поймал себя на том, что уже за это её уважает.

Он посмотрел на телефон. Было двенадцать двадцать.

Глава 6. Час пятнадцать

Первые десять минут прошли в тени островов, и катер летел.

Острова Кхай остались позади, справа и слева ещё тянулись какие-то зелёные горбы, волну они принимали на себя, и до катера доходило только эхо — весёлая мелкая рябь, на которой он подпрыгивал, как машина на гравийке. Тент хлопал. Кто-то впереди смеялся.

Потом острова кончились.

Роман почувствовал это животом раньше, чем понял. Пол ушёл вниз — не качнулся, а именно ушёл, весь, целиком, сантиметров на восемьдесят, — и через полсекунды вернулся и ударил его в копчик так, что клацнули зубы.

Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся.

— Оп, — сказал Паша.

Второй удар пришёл через четыре секунды. Третий — ещё через четыре.

Шкипер сбросил газ.

Роман услышал это ушами: моторы, гудевшие ровно и высоко, вдруг сели на тон ниже и заработали толчками — то забирали, то отпускали. Пенный веер за кормой опал. Катер потерял ход и пошёл вперевалку.

— Сбросил, — сказал Паша негромко, только Роману. — Правильно сбросил. На такой волне газ дашь — днище оставишь.

Теперь стало видно, что море — не поверхность. Сидя высоко на берегу, этого не понять. А с низкого катера оно оказалось местностью: навстречу шли серые холмы воды, один за другим, и каждый был выше тента. Катер карабкался на склон, на миг зависал на гребне — внутри всё делалось лёгким и пустым, как на качелях, — а потом падал в ложбину, и следующий холм закрывал горизонт целиком.

Женя встала.

Встать на этом полу было нельзя, и она всё-таки встала — обеими руками за стойку тента, ноги широко, — и пошла по проходу от кормы к носу.

— Все надеваем жилеты! — Голос у неё был громкий, звонкий, перекрывающий моторы. — Они под сиденьями! Надеваем и застёгиваем! Не накидываем — застёгиваем!

— Да ладно, — сказал мужчина из середины. — Что за паника-то?

— Это не паника. Это правило. Надевайте, пожалуйста.

Она сказала это спокойно, но так, что мужчина полез под сиденье.

Женя дошла до носа и повернулась ко всем лицом.

— И ещё. Слушайте меня внимательно, это важно. — Катер провалился, её мотнуло, она удержалась. — Если кто-то окажется в воде — сразу бросайте всё, что в руках. Всё. Телефон, сумку, камеру. Ничего не держите. Вас ничего не должно тянуть вниз. Поняли?

Стало тихо — то есть грохот никуда не делся, но люди перестали разговаривать.

— Поняли, — сказал за всех сын учительницы.

Женя кивнула и села.

И Роман, который смотрел на неё всё это время, увидел то, чего, наверное, больше никто не увидел. Как только она села и решила, что на неё уже не смотрят, лицо у неё изменилось. Она вцепилась в поручень обеими руками, прижала локти к бокам и уставилась в пол между своими коленями. Так и просидела весь остаток пути, почти не поднимая головы.

Ей было очень страшно. Страшнее всех на этом катере, включая семилетнего мальчика.

И она встала и прошла через весь катер.

*

Жилет был оранжевый, жёсткий, пах пылью и чужим потом. Роман надел его, застегнул обе пряжки и затянул стропу. Потом застегнул Алёне. Потом проверил свои пряжки. Потом ещё раз.

— Ром, — сказал Паша. — Ты чего?

— Проверяю.

— Он на тебе две минуты.

— Вот и проверяю, не сбежал ли.

Катер рухнул в ложбину, и через борт хлестнуло — не плеснуло, а окатило весь салон, от носа до кормы, всех и с головой. Очки залило сразу. Роман снял их, вытер мокрой футболкой, размазал соль ещё хуже и всё равно надел: сквозь соль было мутно, но без очков лица расплывались уже в двух шагах.

— Держи, — сказал Паша и сунул ему край своей футболки. Он был сухой — единственное сухое место на всём катере. Как Паша его сохранил, оставалось загадкой.

Роман протёр стёкла и вернул край.

— Паш.

— М.

— Если что — ты меня за жилет.

Паша подумал.

— Если что, — сказал он, — я тебя за жилет, Вика меня за шиворот, а Алёна у нас спит.

Роман повернул голову.

Алёна спала.

Вторая таблетка догнала первую минут через двадцать, как Женя и обещала, — и Алёна ушла. Она сидела в оранжевом жилете между ним и Викой, откинувшись на спинку сиденья, и голова у неё моталась в такт, мягко, как у куклы. Катер падал — она падала вместе с ним и не просыпалась.

— Алён.

— М?

— Ты как?

— Хорошо, — сказала Алёна, не открывая глаз. — Где-то булькает. Мне всё равно. Тонуть будем — разбудите.

Вика засмеялась первая, потом Паша, потом молодожёны напротив, которые всё это слышали, и даже девочка лет девяти, бледная, вцепившаяся в отцовскую руку, — и минуты две, между ударами, на катере смеялись.

*

Дальше был час.

Рассказать его по порядку было бы невозможно. У этого часа не было порядка. Он состоял из одного и того же: взлёт, зависание, падение, удар, вода через борт. И снова. Менялось только то, как ты к этому относишься.

Первые десять минут было почти весело. Ещё минут через десять весело быть перестало у всех.

Первой не выдержала девушка из пары с чемоданом. Её парень держал ей волосы и смотрел в небо. За ней — кто-то из молодожёнов. Потом мальчик лет семи, тихо и жалобно, отцу в подставленные ладони. Пакетов не хватило. Кто-то перегнулся через борт, и парень в чёрной кофте с орлом немедленно оказался рядом и держал его за жилет двумя руками — крепко и бережно, как держат ребёнка на краю.

Он вообще ходил по катеру так, будто под ним был тротуар. Босиком, не держась, вразвалку. Падал катер — он чуть сгибал колени и шёл дальше. И улыбался — не над ними, а просто так, как улыбаются люди, у которых всё в порядке.

Чемодан на корме принимал на себя каждую волну и держался лучше всех.

Учительница держала сына за локоть обеими руками, и он ни разу за весь час не шевельнул этой рукой.

Роман держался за поручень так, что пальцы побелели, и смотрел на воду — тёмную, серо-зелёную, без дна, — и думал только одно: держаться.

— Это как на «Ниве» на рыбалку, — сказал Паша минут через сорок. — По нашей грунтовке. Только мокро.

— На «Ниве» не тошнит, — сказала Вика.

— Так там за рулём я, — сказал Паша.

Вика подумала и спорить не стала.

*

Скала появилась слева.

Сначала Роман принял её за тучу — тёмное пятно в серой мути. Потом пятно выросло, потемнело и встало из воды стеной — метров на двести вверх, отвесно, без всякого берега. Камень был в полосах: серых, рыжих, ржавых, и по ним сверху вниз тянулись чёрные потёки, будто столетиями лили чернила. Внизу, у самой воды, море выгрызло скалу, и вся эта громада словно висела на подточенной ноге, нависая над волнами козырьком. Наверху цеплялась за трещины зелень. Где-то у горизонта, совсем крошечный, торчал красный рыбацкий баркас.

Катер зашёл за скалу — и всё кончилось.

Вот так, разом. Ветер остался там, снаружи, волна осталась там же, а здесь, в тени камня, вода была тёмная, гладкая и почти спокойная. Моторы взяли выше. Пол перестал бить по позвоночнику.

Тишина оказалась оглушительной. Будто кто-то снял с тебя наушники, в которых час орал рок.

Люди начали разгибаться. Кто-то застонал. Учительница отпустила локоть сына и стала растирать пальцы. Девушка из пары с чемоданом выдохнула и уткнулась лбом в плечо своему парню, и он в первый раз за весь день ничего не снимал.

Паша выпрямился, покрутил головой и сказал в пространство:

— Ну, слава богу. А то я уж думал, спасать вас всех придётся.

Засмеялись все — громко, дольше, чем стоило.

Роман посмотрел на телефон. Тринадцать тридцать четыре. Час пятнадцать.

— А по ощущениям неделя, — сказал Паша. Он похлопал себя по карманам. — Я сейчас за сигарету этот катер купил бы.

На корме парень с орлом как раз закуривал, прикрывая огонёк ладонью. Он поймал Пашин взгляд, ухмыльнулся, вытряхнул из пачки сигарету и протянул её через весь катер. Паша перебрался к нему. Они курили вдвоём на корме, не имея ни одного общего слова, и время от времени оба кивали, как два мужика у гаража.

Алёна пришла в себя, когда шли уже вдоль скал.

— Приехали? — спросила она хрипло.

— Почти.

— Сильно ещё качало, пока я спала?

Роман посмотрел на неё. Она сидела в перекошенном жилете, с красной полосой на щеке, помятая и совершенно безмятежная.

— Да нет, — сказал он. — Немножко.

— Врёшь.

— Вру.

— Ну и ладно. — Она зевнула. — Проспала так проспала. Мне ещё повезло.

*

Вдоль скалы шли медленно. Высоко над водой, метрах в семидесяти, из чёрной пасти пещеры торчали бамбуковые жерди — целая паутина, связанная верёвками, уходящая внутрь.

— Это ласточкины гнёзда, — сказала Женя. Цвет лица у неё вернулся, голос тоже. — Для супа. Птицы лепят их из слюны, прямо там, в пещере, а люди лазят по этому бамбуку и снимают. Килограмм гнёзд стоит как хорошая машина.

— Это сколько же надо наплевать, — сказала Алёна, — чтобы на машину хватило.

— Плюют птицы, — сказала Женя. — А на машину зарабатывают те, кто лазит.

Паша посмотрел на жерди, уходившие в чёрную дыру на семидесятиметровой высоте.

— Я бы туда за «Жигули» не полез, — сказал он.

— Ты бы и за «Ниву» не полез, — сказала Вика.

— За «Ниву» — подумал бы.

Потом катер повернул в расщелину.

Проход был узкий, метров тридцать, между двумя отвесами. Моторы застучали иначе: звук отскакивал от камня с обеих сторон и возвращался с опозданием, и получалось не урчание, а какой-то гулкий барабан. Кто-то на корме крикнул «эй!», и «эй» вернулось дважды. В расщелине стояла тень, сразу стало прохладно, и запахло по-другому — мокрым камнем, зеленью и чем-то кислым, птичьим. С козырька капало. Одна капля попала Роману за шиворот, и он дёрнулся.

А потом они выплыли в лагуну.

Вода там светилась. Не отражала свет, а светилась сама — изнутри, всей толщей, мутно-бирюзовая, как будто в неё растворили небо и немного молока. У стен она темнела до изумрудной. Стены поднимались со всех сторон — серые, в рыжих подтёках, сплошь заросшие кустами и деревьями, которые держались корнями неизвестно за что. Наверху, между зубцами, висел неровный лоскут белого неба.

И катера. Катера шли один за другим — белые, синие, полосатые, — тарахтели деревянные длинные лодки с мотором на шесте, кильватерные следы перекрещивались, и звук моторов, отражённый от камня, стоял в чаше ровным гулом, как в большом гулком зале.

— Рай, — сказал Паша, оглядываясь. — Но с вокзалом.

Мотор заглушили. Катер прошёл ещё немного по инерции и встал.

— Сорок минут! — объявила Женя. — Кто плавает — плавайте. Кто не плавает — в жилетах, держитесь у борта.

Первым прыгнул сын учительницы — солдатиком, с борта, подняв фонтан. Вынырнул он с лицом семилетнего мальчишки.

— Мам! Она тёплая!

— Я вижу.

— Мам, прыгай!

Она не прыгнула. Села на борт, опустила ноги в воду и так и просидела все сорок минут, глядя вверх, на стены.

Паша с Викой надели маски и поплыли к дальней стене, где вода была темнее. Алёна осталась на катере. Она сидела на корме в жилете, болтала ногами в воде и улыбалась — медленно, широко, немного глупо.

— Ром, — сказала она. — Я, кажется, счастлива.

— Это таблетка.

— Не порти.

Роман спустился по лесенке.

Вода оказалась тёплой, как парное молоко. Он держался за перекладину и висел — ноги в пустоте, жилет под мышками. Дна не было. То есть оно где-то было, но глаза его не находили: внизу стояла светлая бирюза, потом голубое, потом темнее, и дальше уже ничего.

Он отпустил лесенку.

Жилет держал. Роман висел в воде, как поплавок, и чувствовал, как внутри у него всё сжимается и разжимается: страшно — держит — страшно — держит. Он взялся обеими руками за лямки на груди. Под ним, глубоко, прошла серебристая стайка, повернула разом и вспыхнула на солнце, как рассыпанная фольга.

Он поднял голову. Вокруг стояли стены, наверху висело небо, где-то тарахтела лодка, и его держало.

Через пару минут он вернулся к лесенке и вцепился в неё с облегчением, которого не стал скрывать.

— Ну как? — спросила Алёна сверху.

— Держит.

— Кто?

— Жилет. И океан.

Уже с катера он снял лагуну на видео — медленно, справа налево, от стены до стены, с катерами и бирюзой. В последнюю секунду в кадр въехал его собственный палец.

Паша посмотрел через плечо.

— Палец хороший получился, — сказал он. — Крупно.

Глава 7. Смотровая

Пхи-Пхи-Дон вырастал из воды медленно — две зелёные горы, и между ними что-то низкое, светлое, густо застроенное.

Катер шёл не спеша — тоже устал. Бухта Тонсай была вся в лодках: длинные деревянные, с пёстрыми лентами на носу и мотором на шесте, — их тут называли лонгтейлами; белые катера вроде их собственного; один большой паром у пирса, с которого по сходням текла цепочка людей с рюкзаками. За лодками тянулся пляж, за пляжем — крыши, крыши, крыши, а над крышами поднималась гора, сплошь в лесу.

Катер ткнулся носом в песок у восточного края бухты. Парень с орлом спрыгнул прямо в воду, по колено, и упёрся в нос плечом. Шкипер держал моторы на холостых. С носа спустили лесенку, и все по очереди слезли в тёплую воду, а сумки передавали из рук в руки, как вёдра на пожаре.

Последним спустили чемодан.

Его хозяин принял его, поставил на мокрый песок и потянул за ручку. Колёсики немедленно ушли в песок по самые оси. Он потянул сильнее. Чемодан поехал, как плуг, оставляя за собой борозду, и через пять метров встал окончательно.

Паша подошёл, молча взял чемодан за боковую ручку, поднял и понёс. Донёс до дорожки, поставил на бетон и пошёл обратно за своей сумкой.

— Спасибо, — сказал ему вслед парень.

Паша кивнул, не оборачиваясь.

Вика посмотрела на мужа и ничего не сказала. Но смотрела дольше обычного.

На дорожке Алёну догнала учительница.

— Вы так хорошо спали, — сказала она с улыбкой. — Я вам весь час завидовала.

— Я себе тоже, — сказала Алёна. — Я Алёна.

— Ольга Викторовна. А это Даня.

Даня кивнул сверху. Он нёс две сумки — свою и материну — и, кажется, совсем не устал.

*

Отель был трёхэтажный, жёлтый, как сливочное масло, с открытыми галереями вдоль номеров. Пол на галереях был бетонный, крашенный красной краской, которая местами облезла до серого. Во дворе росли деревья с толстыми белыми цветами, и от них шёл такой сладкий, плотный запах, что хотелось его потрогать. По стенам сидели гекконы.

Женя раздала ключи и встала посреди двора.

— Обед в три. В четыре кто хочет — на смотровую, я покажу, откуда начинается подъём. Вечер свободный. Ужин в семь пятнадцать, здесь, все вместе.

— Подъём — это сколько? — спросил кто-то.

— Полчаса. По ступенькам. — Женя помолчала и честно добавила: — Ступенек много.

Номер оказался на втором этаже. Из окна, сквозь ветки, была видна бухта.

*

Через деревню шли гуськом, потому что вдвоём на этих улицах было не разойтись.

Машин на острове не было совсем. Улочки шириной в два шага, утоптанные, мощёные чем попало, петляли между стенами, и по ним катили тележки с ящиками воды, со льдом, с бельём, звенели велосипеды, и все друг перед другом расступались, никто ни на кого не кричал. Под каждым навесом что-то продавали или чем-то кормили: блинчики с бананом, жареную кукурузу, фреши, бусы, футболки, маски для ныряния. В витринах дайв-центров стояли баллоны. На дощечках мелом было написано: «Стирка 1 кг — 40 бат». Девушки у дверей массажных салонов тянули хором: «Масса-а-аж!» — и смеялись.

Алёна по привычке крутила головой.

— Ни одной таблички, — сказала она. — Утром одиннадцать, а тут ни одной.

— Тут и машин ни одной, — сказал Роман. — Остров отдыхает.

Потом деревня кончилась, и начались ступеньки.

Они были бетонные, узкие, разной высоты и шли вверх так круто, что верхние нависали над головой. С двух сторон стоял лес — плотный, влажный, тёмно-зелёный, и в нём на все голоса звенели цикады — ровно, без пауз, как электропила где-то за деревьями. Между стволами перелетали бабочки размером с ладонь.

Через пять минут Роман был мокрый насквозь. Очки по поту ползли на кончик носа, и он поправлял их пальцем на каждой третьей ступеньке.

Паша шёл ровно, не сбавляя шага и не останавливаясь, тем самым неторопливым ходом, каким ходят по алтайской тропе люди, которые знают, что идти ещё долго. Вика могла бы шагать через ступеньку — ноги позволяли, — но шла рядом с Алёной и всю дорогу рассказывала ей про мамину козу, которая научилась открывать калитку рогом, — так смешно, что Алёна забывала про ноги. Таблетка ещё сидела в ней ватой.

На одной из площадок она остановилась и положила руку на перила.

— Если я сейчас сяду, — сказала она, — вы меня тут оставите?

— Оставим, — сказал Паша, не оборачиваясь. — На обратном пути заберём.

— Спасибо, брат.

— Обращайся.

Она не села.

*

Наверху было ветрено.

Площадка оказалась не площадкой, а склоном из плоских серых камней, нагретых солнцем, и на этих камнях, как ящерицы, сидели люди в купальниках. Справа стоял деревянный дом-лавка на зелёных столбах, с синим навесом и серебристой жестяной крышей, а на крыше торчала мачта с антеннами — серыми ящиками, как скворечники. Рядом висела зелёная табличка: «Phi Phi Viewpoint».

А слева был остров. Весь сразу.

Роман встал на край и забыл, зачем поднимался.

Внизу лежали две бухты — как две ладони, сложенные запястьями. Слева Тонсай: густо-синий, тёмный, весь в лодках, мелких, как рисовые зёрна. Справа Лох Далум: бледно-бирюзовый, светлый, с идеальным полумесяцем белого пляжа, и такой мелкий, что сквозь воду проступали полосы песка на дне. А между ними, на тонкой песчаной перемычке, стояла деревня — крыши, крыши, крыши, — и вся она умещалась на полоске суши, через которую, казалось, можно перебросить камень.

За деревней поднимались зелёные горы, обрывались в море серыми скалами, и дальше было только море, а у самого горизонта, маленькие и голубые, стояли те самые утёсы, мимо которых они шли утром. Отсюда они казались игрушечными.

Пальмы внизу гнулись под ветром все в одну сторону. По небу шли облака, и между ними проглядывало синее.

— Вот это да, — сказала Вика.

Сказала тихо, без восклицательного знака, и Роман понял, что лучше не скажешь.

Он фотографировал. Потом Алёна забрала у него телефон и тоже фотографировала, и на одном снимке, в правом нижнем углу, оказался её розовый ноготь.

— Это у вас семейное, — сказал Паша. — Пальцы в кадр.

Роман снял панораму, медленно поворачиваясь от Тонсая до лавки. Ровно в середину панорамы въехала чья-то стриженая макушка и так там и осталась.

*

Пить хотелось ужасно. Алёна пошла в лавку.

Вернулась она с четырьмя стаканами и с лицом, на котором было написано всё.

— Цены — как в Москве, — сказала она, раздавая стаканы. — А наливает так, будто мы ему все должны.

Роман оглянулся. За стойкой под синим навесом стоял таец лет пятидесяти, в майке, с полотенцем на плече, и смотрел на очередь с таким выражением, с каким смотрят на дождь, который обещали неделю назад.

— Может, и должны, — сказал Паша, отпивая. — Мы ж у него вид смотрим.

Алёна села на тёплый камень, подставила лицо ветру и закрыла глаза.

— Вот тут бы я жила, — сказала она. — Высоко, ветерок. И никто не орёт.

— Я бы тоже, — сказала Вика, садясь рядом. — Только лавку бы у него отобрала.

— И что бы ты там делала?

— Улыбалась бы, — сказала Вика. — Для контраста.

Роман посмотрел на мачту над жестяной крышей. Теперь стало понятно, почему у него весь день на острове держались четыре палочки связи.

*

Вниз бежали — вниз всегда быстрее. Под душем Роман стоял минут десять и чувствовал, как с него стекает весь этот день: соль, пот, песок, катер, ступеньки.

А около семи вышел на пляж один.

Солнце уже село за горы, и всё вокруг стало синим. Не голубым и не серым — синим: небо, вода, воздух, даже песок под ногами. Над головой висели ветки большого дерева, чёрно-зелёные, неподвижные. Справа тёмным горбом уходил в море восточный мыс. Далеко, у выхода из бухты, зубчатой полоской стоял Пхи-Пхи-Ле.

На тёмной воде лежал лонгтейл — неподвижно, носом к берегу, как спящая рыба. У горизонта горел один белый огонь, у подножия мыса — один оранжевый. Вода шлёпала в песок мелко и лениво. Где-то в деревне лаяла собака и пахло жареной кукурузой.

Роман сфотографировал всё это, зная, что не получится, — и не получилось: на снимке вышло синее зерно, ветки и одна лодка. Он всё равно оставил.

Пришла Алёна, встала рядом.

— Красиво, — сказала она.

— Угу.

Постояли.

В кармане зажужжал телефон. Сообщение от Паши: «Где вы. Ужин. Вика ест мою порцию».

— Пошли, — сказала Алёна, — пока он не умер с голоду.