Kitobni o'qish: «Пятьсот семьдесят башен»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЕЗОН ПОЖАРОВ. Глава 1. Намакарана

В Патне жара начиналась раньше солнца.

В шесть утра на балконе было тридцать два. Виктор посмотрел в телефон, не поверил и посмотрел ещё раз. Внизу женщина в выгоревшем зелёном сари мела двор метлой без черенка, согнувшись пополам, и пыль, которую она гнала к воротам, тут же оседала обратно. За оградой сигналили мотороллеры. На проводе сидела ворона и разглядывала Виктора одним глазом.

Провода он изучал со вчерашнего вечера, с той минуты, как такси из аэропорта свернуло с проспекта в квартал. Они шли от столба к столбу пучками, по двадцать и по тридцать, провисали петлями, ныряли в окна, а на каждом столбе гроздьями висели счётчики, скрутки и что-то, обмотанное изолентой в несколько слоёв. На ближнем столбе он насчитал одиннадцать счётчиков. Двадцать лет в пожарной охране приучают смотреть на такое одним способом: откуда пойдёт огонь и как быстро.

— Витя, ты опять считаешь.

Таня стояла в дверях балкона с сыном на руках, с мокрыми после душа волосами, и улыбалась так же, как в детстве, когда ловила его на чём-нибудь.

— Одиннадцать счётчиков на одном столбе.

— Здесь все так живут. Пойдём, пандит пришёл.

Пандитом здесь звали жреца, который ведёт обряд. Таня объясняла вчера на кухне, пока свекровь не слышала, и объясняла медленно, как когда-то объясняла русские падежи своим индийским студентам в Твери. Сегодня двенадцатый день после родов. Мать и ребёнок выходят из затворничества, мальчику дают имя. Обряд называется намкаран, по-книжному намакарана. Пандит разожжёт маленький огонь для подношений, Амит напишет имя на рисе и шепнёт его сыну на ухо, потом придут гости. А вечером Виктор подарит ребёнку серебро.

— Почему я? — спросил он вчера.

— Потому что ты мой брат. Здесь родня матери дарит ребёнку серебро: браслетики на ручки, на ножки. — Таня поправила на сыне пелёнку. — У меня, Витя, кроме тебя, родни нет.

Возразить было нечего. Отец умер в тот год, когда Виктор пришёл в часть, мама — когда Таня уже жила здесь, и больше Сазоновых не осталось.

— И ещё, — сказала Таня. — Здесь ты называешься мама.

— Кто?

— Мама. Брат матери — мама. Так что привыкай, мама.

Он засмеялся, и она засмеялась тоже, а потом сунула ему в руки свёрток, и смеяться стало некогда. Племяннику было двенадцать дней. Виктор держал его второй раз в жизни и опять не знал, куда девать локти. Свёрток был горячий, тяжелее, чем казался, и пах молоком.

*

Обряд устроили в большой комнате, сдвинув диван к стене. Виктора с утра нарядили в курту — длинную белую рубаху без воротника, подарок свекрови, — и он сидел в ней поверх джинсов, как в больничном халате.

На полу постелили покрывало, на покрывало — циновку. Перед циновкой пандит, худой старик с полосами пепла на лбу, поставил квадратную медную чашу размером с кастрюлю, наломал туда щепок, полил топлёным маслом из ложки и чиркнул спичкой.

Огонь поднялся сразу, жёлтый и весёлый.

Виктор оглядел комнату. Гирлянды из оранжевых бархатцев висели на двери, на зеркале, на портрете дедушки Амита, лежали на полу кучками, и ближайшая кучка была в полуметре от чаши. Под потолком крутился вентилятор и раздувал пламя. Синтетическая занавеска на окне шевелилась от того же вентилятора и тянулась к огню.

Он встал, отодвинул ногой бархатцы, связал занавеску узлом и сел обратно.

Младшие двоюродные сёстры Амита прыснули. Свекровь, Савитри, улыбнулась ему так, как улыбаются гостю, который разбил чашку, но разбил от чистого сердца. Таня закатила глаза.

— Я на работе, — сказал он ей одними губами.

Пандит запел. Амит и Таня с ребёнком сели перед огнём, пандит сыпал в чашу рис, лил масло, и все вместе выдыхали какое-то слово, похожее на «сваха». Огонь каждый раз вздрагивал и поднимался. Пахло горячим маслом, дымом и цветами. Виктор следил за пламенем, как следят на учениях за новичком с пожарным стволом: не мешал, но и глаз не сводил.

Потом принесли бронзовое блюдо и насыпали на него ровным слоем рис. Отец Амита, Рамеш, снял с пальца золотое кольцо и отдал сыну, и Амит, сосредоточенный, как над кардиограммой, вывел кольцом по рису несколько знаков с чертой поверху. Виктор этих букв не знал. Наконец Амит наклонился к сыну и четыре раза что-то шепнул ему в правое ухо.

— Аюш, — сказала Таня и посмотрела на брата мокрыми глазами. — Его зовут Аюш. Это значит «долгая жизнь».

— Хорошее имя, — сказал Виктор.

Женщины заговорили все разом, и в их речи Виктор раз за разом слышал одно и то же слово: «бачча». Его говорили ребёнку, говорили друг другу, говорили Тане.

— Что такое «бачча»?

— Ребёнок. Малыш.

— Бачча́, — повторил он и показал на племянника.

Савитри всплеснула руками и что-то сказала, все засмеялись, а бабушка Амита, совсем маленькая, сухая, в белом, дотянулась и погладила Виктора по плечу.

Огонь в чаше догорал. Виктор поглядывал то на угли, то на кувшин с водой на подоконнике, и Амит, проследив за его взглядом, покачал головой.

— Огонь обряда не заливают. Он должен догореть сам.

— Пусть догорает, — согласился Виктор. — Я подожду.

И дождался, пока в чаше не остался один серый пепел.

*

За обедом его кормили так, будто он приехал не на неделю, а с голодного острова. Рис, лепёшки, жёлтая чечевичная похлёбка — дал, — печёные на углях шарики из теста с начинкой и к ним пюре из печёных баклажанов. Литти-чокха, сказал Амит, главное блюдо Бихара. Всё было острое до слёз. Виктор ел, вытирал лоб и снова ел, а Рамеш, сидя напротив, смотрел на него с удовольствием знатока.

— В Бихаре без перца не едят, — сказал Рамеш по-английски. — Перец — наша гордость.

Говорил он медленно и правильно, по-учительски, и Виктор понимал его почти без Тани. Рамеш всю жизнь преподавал в школе историю, а выйдя на пенсию, преподавать не перестал, просто ученики у него стали случайные. Вчера за ужином он, подливая гостю чай, процитировал какого-то Чанакью: аромат цветов разносится только по ветру, а добрая слава человека — во все стороны. Виктор тогда подумал, что огонь тоже идёт только по ветру, но вслух не сказал.

Сегодня Рамеш начал со слов, которые прозвучали как песня, на языке, которого не понимал даже Амит.

— Санскрит, — пояснил Рамеш. — Чанакья. Великий министр, больше двух тысяч лет назад. Он сказал: остаток огня, остаток долга и остаток врага растут снова и снова. Поэтому не оставляй остатка.

Амит перевёл, хотя Виктор понял и сам.

— У нас это называется проливка, — сказал Виктор.

— Что такое «пролифка»?

Виктор отложил лепёшку. Объяснять было легко: он объяснял это каждому новичку.

— Пожар потушили. Огня нет. Все устали и хотят домой. И тут начинается самое главное. Ты проходишь всё заново. Льёшь воду туда, где уже не горит. Растаскиваешь балки, разбираешь завалы, переворачиваешь всё, что может тлеть. Потому что внутри остаётся жар, и ночью, когда все уйдут, он разгорится снова. И сгорит то, что спасли днём.

Амит переводил, а Рамеш слушал, кивал всё быстрее и в конце хлопнул ладонью по столу.

— Чанакья знал! Чанакья был пожарный!

— Тогда мы коллеги, — сказал Виктор, и засмеялись все, даже Савитри, которая по-английски не говорила.

По телевизору в углу шли новости. Показывали деревню после пожара: чёрные остовы хижин, обугленные балки, женщин с кувшинами среди пепла, мальчишку, который сидел на корточках у сгоревшей повозки и смотрел в камеру без всякого выражения.

— Каждый год так, — сказал Амит. — Апрель, май. Пачхуа.

— Что?

— Западный ветер. Сухой, горячий. Поднимается утром, к полудню дует вовсю. Одна искра из очага — и сгорает полдеревни. Крыши соломенные.

Диктор говорил на хинди, Амит пересказывал: в одном районе сгорело сорок домов, в другом погибли двое детей, и власти опять просят крестьян не разводить огня с девяти утра до шести вечера, а готовить рано утром или ночью.

— Умные люди, — сказал Виктор.

— Кто?

— Те, кто это придумал. Ветер дует днём — значит, днём огня не надо. Проще не бывает.

— Ты и тут на дежурстве, — сказала Таня. — Знаешь, Амит, у него на маминой даче висел пожарный щит. Красный, настоящий. Он меня по нему гонял: где багор, где топор, почему ведро конусное.

— Почему конусное? — спросил Амит.

— Чтобы не утащили на огород, — ответила Таня, опередив брата.

Она смеялась, Амит смеялся, Аюш спал у неё на коленях, и Виктор подумал, что давно не сидел за столом, где все свои.

*

За серебром поехали после обеда, в самую жару.

Ехать надо было в старый город. Рамеш покупал серебро у тех же ювелиров, у которых покупал ещё его отец, и слышать не хотел ни про какие торговые центры. Амит остался с Таней — к вечеру ждали гостей, — а Рамеш с Виктором поймали моторикшу, трёхколёсную тарахтелку с брезентовым верхом, и поехали через весь город на восток. У ворот Рамеш накинул Виктору на шею гамчху — клетчатое хлопковое полотенце, какое здесь носят все мужчины, — «от солнца».

Дорога шла вдоль реки. Между домами то и дело открывалась вода — широкая, бурая, с песчаными мелями, с лодками, которые стояли на ней неподвижно, будто приклеенные.

— Ганга, — сказал Рамеш, и голос у него стал тише, будто он назвал мать.

Ганг, перевёл для себя Виктор. Он помнил его по картинкам в учебнике и почему-то представлял синим.

Ветер дул им в спину и нёс пыль. Рикша не снимал руки с клаксона. По дороге Виктор насчитал три пожарные машины: две стояли у здания с вывеской на хинди, третья проехала навстречу с выключенной мигалкой. Обычные красные машины, чуть меньше наших.

Старый город начался незаметно. Улица сузилась, дома стали старше и выше, балконы почти сошлись над головой, провода сплелись в сплошную чёрную сеть. Моторикша дальше не пошёл. Последние сто метров Рамеш вёл Виктора пешком, переулком шириной в два шага, между лавками, где торговали всем сразу: латунными кувшинами, мешками с перцем, пластмассовыми вёдрами всех цветов, тканями, жестянками с топлёным маслом.

Перед ювелирами Рамеш остановился у чайного лотка и взял два чая. Чай подали в маленьких чашках из обожжённой глины, без глазури, грубых и тёплых. Он был сладкий, с молоком и имбирём. Рамеш допил и бросил чашку на землю, под лоток, где лежала гора таких же черепков. Чашка разбилась.

— Глиняную чашку используют один раз, — объяснил он. — Потом в землю. Так чисто.

Виктор допил и бросил свою. Она раскололась на три куска, и ему почему-то стало весело.

У ювелира было прохладно, под потолком гудел кондиционер. Хозяин, толстый и спокойный, выложил на бархат браслеты — крошечные, размером с кольцо для салфетки, гладкие и с насечкой. Рамеш взвешивал их на ладони и торговался долго, со вкусом, а Виктор, ничего не понимая в торге, выбрал пару гладких и расплатился. Браслеты завернули в бумажку. Он сунул свёрток в карман джинсов и вышел на крыльцо подышать, пока Рамеш доторговывался за что-то ещё.

Было без двадцати шесть. Ветер не стихал. Он шёл вдоль переулка вниз, к реке, и тащил за собой обрывки бумаги и пыль.

Виктор почувствовал запах раньше, чем увидел дым. Горела пластмасса: тяжело, сладко, с химической горечью, которую ни с чем не спутаешь. Из-за поворота, метрах в пятидесяти, повалил чёрный дым, плотный, жирный, и переулок закричал на десяток голосов.

Он пошёл туда быстро, но не бегом. Бегом на пожар не ходят: прибежишь без дыхания.

Горел угловой дом, трёхэтажный, старый, с деревянными балконами. На первом этаже была лавка — та самая, с пластмассовыми вёдрами, — и вёдра горели, оплывая и капая огнём на мостовую. Пламя уже лизало навес над дверью. Справа от лавки чернел проём лестницы, и дым шёл в него и вверх, как в трубу. Из окон второго этажа тоже тянуло дымом, но огня там пока не было.

Люди выносили товар из соседних лавок. Кто-то плескал на навес из пластмассового ведра. За поворотом выла сирена, но не приближалась, и Виктор, оглянувшись, понял почему: пожарная машина встала у въезда в переулок, между моторикшами и тележками, и дальше пройти не могла. Тянуть рукава — пожарные шланги — оттуда до дома метров двести. Минут пять-семь, если ребята толковые.

А потом закричала женщина.

Она стояла посреди переулка в жёлтом сари, с телефоном в руке, кричала и смотрела на окна второго этажа. В её крике Виктор разобрал слово, которое выучил сегодня утром.

— Бачча! Бачча!

Ребёнок.

Дальше он думал быстро и по порядку, как учили. Лестница справа от лавки дымит, но не горит. На втором этаже задымление, огня нет. Лавка разгорается, навес вот-вот займётся, и тогда огонь пойдёт в лестницу, как в печную трубу. Минуты три. Может, четыре. Машина не успеет. Дыхательного аппарата у него нет. Без аппарата в задымление не ходят — это первое, что вбивают в голову в газодымозащитной службе, и он сам вбивал это молодым, повторяя по сто раз.

Он снял с шеи гамчху и сунул её в бочку с водой у чайного лотка. Мокрая ткань задержит сажу. От угарного газа она не спасёт, и это он тоже знал. Значит, времени у него столько, сколько продлится счёт до ста. Не нашёл к ста — назад.

Женщина в жёлтом схватила его за руку, показала вверх, на окно, и закричала что-то ещё.

— Понял, — сказал он по-русски. — Понял.

Обмотал лицо мокрой гамчхой, пригнулся и вошёл в лестницу.

*

Внутри было темно и жарко. На нижних ступенях дым был ещё прозрачный, серый, выше он густел и чернел, и Виктор опустился на колени, не дойдя до площадки. Внизу, у ступеней, воздух был прохладнее и чище. Под потолком стоял жар, от которого стягивало кожу на затылке.

Раз. Два. Три.

Площадка. Дверь открыта. Комната. Он пополз вдоль стены, правой рукой по стене, левой перед собой, как ползал сотни раз, только тогда на нём была боёвка — боевая одежда пожарного, — за спиной баллон аппарата, а впереди и сзади свои.

Двенадцать. Тринадцать.

— Бачча! — позвал он сквозь мокрую ткань и сам услышал, как глупо это прозвучало.

Тишина. Треск снизу. Гул: так гудит лестница, когда снизу в неё входит огонь.

Девятнадцать. Двадцать.

Дети на пожаре не бегут к двери. Дети прячутся — под кровать, в шкаф, за занавеску, в самый дальний угол, — потому что под кроватью безопасно, это они знают с рождения. Виктор знал это не из учебника. Он знал это по детям, которых доставал из-под кроватей. Не всех живыми.

Угол. Шкаф — пусто. Кровать. Рука нащупала край, низ, пустоту под ним, и в пустоте что-то маленькое и горячее отдёрнулось от его пальцев.

Тридцать один.

Он потянул. Ребёнок за что-то держался и не отпускал. Виктор потянул сильнее, вытащил, прижал к груди лицом, накрыл концом гамчхи. Девочка — он понял по волосам, длинным, спутанным, — закашлялась и затихла.

Тридцать восемь.

Назад. Вдоль стены, теперь левой рукой. Дверь. Площадка. Впереди и внизу светилось: проём, выход. Он пополз на этот свет, прикрывая девочку собой.

Сорок пять. Сорок шесть.

Пол под коленями стал другим.

Он не сразу понял, в чём дело. Было гладко — стало шершаво и комковато, и колени уходили во что-то мягкое, присыпанное. Жар шёл уже не снизу, а сверху, с потолка, и сверху же сыпалось что-то лёгкое, горящее, клочьями.

А потом он понял, что не так с дымом.

Дым был другой. Пластиком больше не пахло.

Пахло соломой.

Глава 2. Частокол

Проём оказался низким, и Виктор, выползая, ударился плечом о косяк — деревянный, шершавый, горячий.

Дальше были свет и воздух.

Он сдёрнул с лица мокрую гамчху и вдохнул так, что заломило в груди. Поднялся в два приёма, сначала на одно колено, потом во весь рост, прижимая девочку к себе, отошёл от стены шагов на десять — сверху валилась горящая солома — и только тогда обернулся.

Дом горел целиком. Не дом даже — изба, деревянная, с глиняной обмазкой по стенам, под высокой соломенной крышей, и крыша полыхала вся, от конька до края, с тем ровным утробным гулом, с каким горит сухая солома, когда ей никто не мешает. Из проёма, через который он только что вылез, валил серый дым. Ни лестницы. Ни лавки. Ни пластмассовых вёдер. Ни переулка с проводами.

Он стоял на утоптанной земле посреди улицы, которой минуту назад не было.

Улица шла между такими же домами: деревянными, обмазанными глиной, под соломой, с плетнями между дворами. Земля, пыль, солома, навоз. Ни одного столба. Ни одного провода. Ни машины, ни мотороллера, ни бутылки, ни пакета под ногами. К горящему дому бежали люди с глиняными кувшинами, и все были в белом: кусок ткани, обёрнутый вокруг бёдер, у женщин и у некоторых мужчин ещё один — через плечо.

— Агги! Агги!

Кто-то кричал это совсем рядом, и слово было похоже на «огонь», если не вслушиваться.

Девочка у него на руках закашлялась — сильно, со всхлипом, всем телом. Это было хорошо. Кашляет — значит, дышит. Он присел, положил её себе на колено лицом вниз, постучал между лопатками, и она закашлялась снова, выплюнула чёрное и заревела в голос.

И тогда на него налетела женщина.

Она выхватила девочку у него из рук, прижала к себе и упала с ней на колени. Она кричала одно и то же — «Падума, Падума» — и трогала её лицо, волосы, руки, а девочка ревела и цеплялась за неё. Виктор выпрямился.

Это была не та женщина. Та стояла в переулке в жёлтом сари, с телефоном. У этой не было ни сари, ни телефона: белая ткань вокруг бёдер, другая через плечо, на запястьях белые браслеты из раковин, на щиколотках медные кольца. И девочка, которую он теперь разглядел при свете, была одета так же: кусок ткани вокруг бёдер, медные кольца на ногах, глаза подведены чёрным.

Он вынес не ту девочку.

Мысль была ясная и пустая. Он отложил её на потом, как откладывают всё, что мешает работать. Сначала огонь.

*

Ветер дул с запада, ровно и сильно, — тот же горячий ветер, что весь день гнал пыль по Патне. Он срывал с горящей крыши клочья соломы и нёс их над улицей. Клочья кувыркались, рассыпали искры и падали на соседние крыши. Соседний дом, восточнее, уже дымился по коньку: займётся через минуту. За ним стояли ещё дома, такие же, вплотную, крыша к крыше, а дальше, метрах в сорока, за плетнём, Виктор увидел то, от чего у него похолодело в животе. Штабели. Брёвна, доски, балки, сложенные клетками в человеческий рост, — целый двор, заваленный деревом.

Если займутся штабели, квартала не будет.

Люди лили воду из кувшинов на горящую крышу. Вода не долетала до верха, шипела на стенах, и толку от неё было как от плевка. Кто-то тащил из соседнего двора сундук. Кто-то просто кричал.

Со стороны заката по улице бежал мужчина, голый по пояс, с опилками в волосах и с топором в руке. Он был ниже Виктора, но вдвое шире. С разбегу он рванулся к горящему проёму, женщина закричала ему, он обернулся, увидел девочку у неё на руках и встал как вкопанный. Потом посмотрел на Виктора.

Виктор протянул руку к топору.

Мужчина топора не отдал. В глазах у него было то, что бывает у людей на пожаре: ничего не понимаю, сделай что-нибудь.

Виктор показал на горящую крышу. Потом на соседнюю, дымящуюся. Потом на третью. Провёл ладонью по воздуху с запада на восток: ветер. И ударил ребром ладони по воздуху над третьей крышей, как рубят: здесь.

— Здесь, — сказал он. — Разобрать. Понимаешь? Крышу разобрать, чтобы дальше не пошло.

Второй дом был уже не спасти. Значит, резать надо через один — там, куда огонь доберётся минут через пять, а не через одну.

Он взял топор у мужчины из руки. Тот разжал пальцы.

Третий дом был ниже других, и у его стены стояла телега. Виктор влез на телегу, с телеги на край крыши. Солома была сухая, ломкая, уложенная толстыми снопами, перевязанными верёвкой, под ней шли жерди и бамбук. Он рубанул по верёвке, ухватил сноп, рванул на себя и сбросил вниз — не к огню и не под ветер, а на улицу, где солому можно было оттащить и залить. Второй сноп. Третий. Солома резала руки. С горящей крыши долетали искры и гасли у него на плечах, на рубахе.

Снизу закричали. Хозяин дома, тощий старик, тянул его за штанину, бил по ноге палкой и кричал что-то тонко и страшно: чужак ломал ему дом. Виктор не обернулся. Он знал этот крик. Так кричали все, у кого он когда-нибудь вскрывал перекрытие или ломал перегородку, чтобы не сгорел весь подъезд.

А потом рядом с ним на крышу полез тот, с опилками в волосах.

Он ничего не спрашивал. Он сорвал первый сноп руками, как срывают рубаху, и заорал вниз, и снизу полезли ещё — молодые, жилистые, тоже в опилках, с крюками на длинных жердях. Крюки цепляли снопы и стаскивали их вниз целиком, по два, по три, и крыша таяла на глазах. Широкоплечий рубил жерди. Виктор отбрасывал солому от стены.

— Канха! — кричали снизу, и широкоплечий отвечал, не оборачиваясь.

Канха, запомнил Виктор. Его зовут Канха.

*

Через несколько минут от крыши третьего дома остался голый скелет из жердей, и Канха со своими рубил уже его. Между вторым домом, который всё равно было не спасти, и четвёртым лёг разрыв: метров двенадцать.

Только двенадцать метров — это мало, когда ветер несёт искры дальше. Виктор спрыгнул на телегу, с телеги на землю и огляделся.

Колодец был в конце улицы: круглая горловина, обложенная кольцами из обожжённой глины, над ней перекладина на двух столбах, через перекладину верёвка, на верёвке кожаное ведро. Возле колодца толпились женщины с кувшинами и мешали друг другу. Каждая набирала свой кувшин и бежала с ним к пожару сама, а потом обратно, пустая.

Виктор встал у горловины. Показал на одну женщину, потом на землю у своих ног: сюда. На другую — на место в пяти шагах: сюда. На третью — ещё дальше, к четвёртому дому. И показал руками, как передают кувшин: из рук в руки, из рук в руки. И ткнул пальцем в крыши за разрывом, четвёртую и пятую, и плеснул вверх воображаемой водой. Мокрая солома не загорится. Не сразу.

Первая не поняла. Вторая поняла и закричала остальным, и через минуту от колодца до четвёртого дома стояла цепь. Кувшины пошли из рук в руки, к четвёртому дому, к пятому, и кто-то наверху, на крыше, принимал их и лил.

Искры всё летели. Одна упала на четвёртую крышу, на сухое место, задымила, и Виктор не успел даже крикнуть: пожилая женщина на соседней крыше ударила по ней чем-то плоским и широким, раз, другой, и искра погасла. Виктор вгляделся. Плоская плетёная корзина с низким бортом, какой веют зерно. Веялка. Женщина била по искрам веялкой и не промахивалась. Хлопушка, понял Виктор. Весной, когда под Тверью горит сухая трава, огонь сбивают так же, только хлопушкой на длинной ручке.

— Так! — закричал Виктор и показал на неё всем. — Вот так!

Через минуту на крышах за разрывом стояли пятеро с веялками.

Огонь дошёл до разрыва и остановился.

Не сразу. Второй дом догорел и рухнул внутрь, выбросив сноп искр. Искры перелетели через голые жерди третьего и упали на мокрые крыши, а там их уже ждали веялки. Стены третьего дома затлели поверху; Канха со своими облил их из кувшинов, и стены почернели, но устояли. Огонь доел то, до чего мог дотянуться, — солому второго дома, плетень, какой-то навес — и начал опадать.

Виктор стоял у разрыва, смотрел, как опадает огонь, и чувствовал, как трясутся руки. Это всегда приходило потом.

*

Но это было ещё не всё.

Когда пламя село и над пожарищем остались только дым и красные угли, люди стали расходиться: кто к колодцу, кто к своим дворам, кто садился прямо на землю. Виктор взял у одного из парней жердь с крюком и пошёл к первому дому — к тому, из которого вышел.

Он растаскивал обугленные балки, переворачивал их, выкатывал из-под пепла тлеющие головни и показывал Канхе: воду сюда. И сюда. И вот сюда. Канха смотрел на него, на головни, на угли — и вдруг кивнул и закричал своим. Парни снова пошли с кувшинами, над пожарищем зашипело, повалил белый пар.

Остаток огня растёт снова и снова, подумал Виктор. Поэтому не оставляй остатка.

Он поднял глаза от углей и только теперь, впервые за этот час, огляделся по-настоящему.

*

Солнце садилось — красное, низкое, в дыму — на западе, в конце улицы. И на фоне этого солнца стояла стена.

Сначала он принял её за забор. Потом понял, какого она размера. Брёвна, вкопанные стоймя, одно к одному, в два с лишним его роста. Поверху шёл помост, и над помостом через равные промежутки поднимались деревянные башни, квадратные, под навесами. В брёвнах были прорезаны узкие щели — бойницы, для лучников. На ближней башне стоял человек, и в руке у человека был лук, длинный, в рост самого лучника.

Острог, подумал Виктор. Как в кино про казаков.

Стена уходила вправо и влево, сколько хватало глаз, и башни на ней стояли одна за другой, одна за другой, и на каждой виднелся человек.

Виктор медленно повернулся кругом.

Соломенные крыши. Деревянные стены. Плетни. Пыль. Над всем этим дым пожара — и ни одного провода, ни одного столба, ни одной антенны. Ни звука мотора, ни далёкого, ни близкого. Ни гудка. Ни музыки из окна. Только голоса, треск углей, мычание коровы где-то за домами и скрип верёвки по колодезной перекладине.

Люди стояли кругом и смотрели на него.

Он вдруг увидел себя их глазами. Высокий, светло-русый, в белой рубахе до колен, чёрной от сажи, в синих штанах из толстой ткани, в белых ботинках со шнурками, с мокрой тряпкой на шее. Здесь годился разве что цвет рубахи.

Вперёд вышел пожилой мужчина в белом тюрбане, с посохом — не тот, у которого Виктор ломал крышу, другой, — и что-то спросил. Голос был строгий.

— Я не понимаю, — сказал Виктор. — Я из Твери. Я пожарный.

Мужчина с посохом нахмурился и спросил ещё раз, медленнее и громче. Виктор развёл руками.

Тогда между ними встал Канха. Он сказал что-то короткое и показал на пожарище, на третий дом с голыми жердями, на жену, которая так и сидела на земле с девочкой на руках. Мужчина с посохом выслушал, долго смотрел на Виктора и отступил. Но не ушёл.

К Виктору подошла старуха — совсем старая, сморщенная, в белом — и протянула глиняную чашку. В чашке была вода.

Он пил, пока не выпил всё, — только сейчас понял, как хочет пить, — и вернул чашку. Старуха взяла её двумя пальцами за край, отвела руку в сторону и разжала пальцы. Чашка упала на камень у порога и раскололась.

Виктор улыбнулся. Он видел это сегодня, в Патне, у чайного лотка: глиняную чашку используют один раз. Так чисто.

Никто вокруг не улыбнулся в ответ.

*

Стемнело быстро, как темнеет на юге: только что за стеной висело красное солнце — и вот уже синие сумерки, и вот уже ночь.

И в этой ночи не было света.

Ни одного фонаря. Ни одного окна. Только красные угли пожарища, кое-где у дверей крошечные огоньки в глиняных плошках, да на башнях вдоль стены факелы, редкие и далёкие.

Виктор сунул руку в карман джинсов. Телефона в кармане не оказалось: выпал, наверное, там, в дыму, на лестнице. Зато был бумажный свёрток. Он развернул его на ладони. Два крошечных серебряных браслета для Аюша, гладких и тёплых от его тела. Он завернул их обратно и убрал.

Часы на руке показывали 18:52. В окошке даты стояло 23.

Он пошёл к первому дому, к тому, из которого вынес девочку.

От дома остались угли, обгорелые столбы и куча мокрого пепла, над которой ещё поднимался пар. Виктор обошёл её кругом. Встал там, где был проём. Посмотрел туда, где должна была быть лестница. Второй этаж над лавкой с пластмассовыми вёдрами, окно, на которое показывала женщина в жёлтом. Ювелирная лавка, где Рамеш доторговывался за что-то ещё. А дальше, через весь город, Таня наряжала Аюша к приходу гостей, поглядывала на часы и, наверное, уже набирала его номер.

И девочка. Та, за которой он шёл. Он же её нёс — до площадки, до самого света. Осталась ли она там, на лестнице, в дыму, одна? Пожарные могли дотянуть рукав. Могли и не дотянуть. Он не знал, и узнать было не у кого.

Там, где всё это должно было быть, лежали угли.

Где-то за стеной завыли — не собаки, тоньше, многоголосо, с подвизгом, как будто плакали дети. Вой подхватили дальше, и ещё дальше, он покатился вдоль стены и стих.

Виктор стоял над пожарищем и смотрел на угли.

Двери не было.

Глава 3. Аггидатта

Канха пришёл за ним, когда угли совсем потемнели.

Он встал рядом с глиняной плошкой в руке. В плошке плавал в масле фитиль, и огонёк величиной со спичечную головку освещал его лицо снизу: широкие скулы, сажа на лбу, опилки в волосах. Канха сказал что-то негромко, не спрашивая, взял Виктора за локоть и повёл за собой.

Идти было недалеко: на тот самый двор за плетнём, где штабелями лежало дерево. Вдоль задней стороны двора тянулся длинный навес на столбах — мастерская без стен: колоды, обтёсанные балки, горы стружки, запах свежего дерева и смолы. Под навесом на циновках сидела семья.

Всё, что у них осталось, лежало на одной циновке: сундук, медный котелок, медная миска, ступка с пестом, связка одежды, глиняный слоник на колёсиках. Виктор знал такие кучки. Он видел их сотни раз — на снегу у подъезда, на мокром асфальте, на траве у сгоревшей дачи. Всё, что успели вынести. Самое ненужное вперемешку с самым дорогим.

Соседи несли кто что мог. Женщина принесла свёрнутую циновку, мальчишка — кувшин с водой, старик — горсть риса в листе. Клали у края навеса, говорили два-три слова и уходили. Сундук стоял открытым, вещи лежали на виду, и никто их не стерёг.

Девочка сидела у матери на коленях и тихонько скулила, прижимая к себе левую руку.

Виктор присел перед ними на корточки и протянул ладонь: покажи. Мать посмотрела на него — в её взгляде благодарность мешалась со страхом, и страха было больше — и сама повернула руку дочери к огоньку. На предплечье алело пятно с крупную монету, посередине вздулся пузырь. Упал клок горящей соломы. Повезло. Могло попасть в лицо.

Из темноты вышла старуха. Та самая, что сбивала искры веялкой, а потом поила его водой у пожарища, — теперь он узнал её: маленькая, сухая, с белыми волосами, стянутыми в узел. В руке у неё был горшочек, от которого пахло топлёным маслом. Она опустилась рядом с внучкой, обмакнула палец в масло и потянулась к ожогу.

— Нет!

Виктор перехватил её запястье, лёгкое, как сухая ветка, и тут же разжал пальцы. Мать девочки ахнула. Старуха посмотрела на своё запястье, на то место, где он её коснулся, потом на него.

Он поднял ладони: не трогаю. Показал на кувшин с водой, на руку девочки, снова на кувшин.

Масло на ожог — всё равно что на сковородку. Сколько раз он видел, как бабки мажут ожог сметаной или подсолнечным маслом, и сколько раз объяснял: жир держит жар в коже, и ожог уходит глубже. Сначала вода. Прохладная, не ледяная, и долго.

Старуха смотрела на него молча. Потом сказала молодой одно короткое слово, и та, помедлив, протянула ему руку дочери.

Виктор налил воды в медную миску. Ночь была душная, а вода в глиняном кувшине оставалась прохладной: кувшин отпотевал снаружи и холодил ладонь. Он опустил в миску руку девочки. Падума дёрнулась и заплакала громче, потом тише.

Он держал её руку под водой и считал. Вполголоса, по-русски, как считал сегодня в дыму. Только теперь торопиться было некуда, а считать надо было долго: десять минут, до шестисот.

На двухстах девочка перестала плакать. На трёхстах уже смотрела на него во все глаза, огромные, подведённые чёрным, и шевелила губами, будто считала вместе с ним. Мать гладила её по голове и тоже смотрела на Виктора. Старуха сидела рядом и молчала.

На шестистах он вынул руку из воды и показал: ткань, чистую. Мать порылась в связке и подала полосу белого хлопка. Виктор обернул руку свободно, не затягивая, и погрозил пальцем горшочку с маслом.

Старуха что-то сказала — не то согласилась, не то посмеялась над ним.

Свои руки он сунул в кувшин и держал там, пока не отпустило. Солома изрезала их не хуже осоки, на тыльной стороне левой ладони вздулся пузырь, шею саднило. Ерунда. Бывало хуже.

*

Ужин принесли соседи: большой глиняный горшок, ещё тёплый, с листом, обвязанным вокруг горла.

Первой дали девочке, за ней Канхе и старухе. А старуха положила на край навеса широкий зелёный лист — банановый, Виктор узнал его по ровным поперечным прожилкам — и выложила еду для него на этот лист. Отдельно, шагах в трёх от остальных.

Рис, сваренный вместе с машем, жёлтый и разваристый. Сверху ложка топлёного масла. Рядом, в чашке из листьев, сколотых щепочками, — кислое молоко. Ложки не дали никому. Ели правой рукой: собирали пальцами рис в комок и подталкивали в рот большим пальцем. Левая рука лежала на колене. Виктор посмотрел, как это делает Канха, и сделал так же, только у него комок развалился на полпути.

Он приготовился к огню. Так готовятся к жару, прежде чем открыть дверь в горящую комнату: вдохнул и подобрался.

Огня не было.

Еда была тёплая, солёная, чуть терпкая от имбиря. Было в ней и что-то ещё, пряное, что грело язык, но не жгло. Он съел ещё. Подождал. Ничего не жгло.

«Перец — наша гордость», — сказал сегодня Рамеш. Сегодня, за обедом. Виктор плакал над литти-чокхой, вытирал лоб, а Рамеш смотрел на него и сиял.

Здесь этого перца не было.

Виктор сидел над листом и вспоминал, откуда он это знает. Из школы, что ли, или из передачи какой-то. Острый перец, как картошка и помидоры, привезли из Америки. Колумб плыл в Индию за перцем, приплыл в Америку и привёз оттуда свой.

Значит, Колумба ещё не было.

Мысль была простая, как таблица умножения, и легла в живот камнем. Он доел рис, потому что еду не оставляют, и долго сидел над пустым листом.

Старуха забрала лист и отнесла корове, привязанной у плетня. Корова съела его вместе с остатками риса.

*

Старуха села рядом. Не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, но рядом. Она ткнула пальцем в огонёк плошки.

— Агги.

Это слово он уже знал: его кричали днём на улице.

— Агги, — повторил Виктор.

Старуха показала на кувшин.

— Удака.

— Удака.

На горшок с рисом.

— Бхатта.

— Бхатта.

Напоследок она показала в темноту, на ворота двора: два столба с перекладиной, между ними проход.

— Двара.

Виктор хотел повторить — и не повторил.

— Дверь, — сказал он по-русски.

Старуха ждала. Он сказал «двара», она одобрительно хмыкнула, а у него по спине пошли мурашки. Агги — огонь. Двара — дверь. Язык был чужой, Виктор не понимал в нём ничего, и вдруг в нём попадались свои слова, как в чужом доме попадается вещь, знакомая с детства. Будто когда-то, страшно давно, этот язык и его язык жили под одной крышей, а потом разошлись так далеко, что оба забыли родство.

И наконец показала на него самого.

— Виктор, — сказал он и стукнул себя по груди. — Виктор.

Старуха попробовала. У неё вышло «Виката», и она сама поморщилась. Канха с другой стороны навеса сказал «Викта» и тоже остался недоволен.

Старуха махнула рукой. Показала на огонёк, на Виктора, на внучку, которая уже спала у матери на коленях с замотанной рукой. И сказала твёрдо, будто давно всё решила:

— Аггидатта.

— Аггидатта, — повторил Канха.

— Аггидатта, — сказала мать девочки и в первый раз за вечер посмотрела на него без страха.

Первую половину Виктор понял: агги — огонь. Что значит вторая, он не знал. Огненный. Или огнём принесённый. Его называли и похуже, и он согласился.

*

Спать его положили под тем же навесом, на краю, между двумя штабелями.

Ночь была душная и тихая: ветер, который весь день гнал искры, к темноте улёгся. Над ухом звенели комары. В двух шагах от циновки дымилась глиняная плошка с сухим навозом — от комаров, догадался он. Виктор поднялся и осмотрел её. Плошка стояла на голой земле, вокруг на два шага было подметено, стружка сгребена в сторону. Знают, подумал он и лёг обратно.

В начале десятого — он посмотрел на часы — со стены протяжно, на одной ноте, затрубил рог. Звук прошёл над крышами, ему ответил рог с дальней башни, потом ещё дальше, и ещё, — и город замолчал. Ни голосов, ни шагов. Комендантский час. Только время от времени на стене перекликались часовые, да однажды по улице прошёл человек с огоньком в руке, и огонёк покачивался в такт шагам.

Виктор лежал и думал о Тане.

Гости, конечно, разошлись. Амит обзванивает больницы. Рамеш объясняет полиции: ювелир, переулок, пожар, русский гость пошёл в дым и не вышел. Таня сидит с Аюшем на руках и смотрит на телефон. Набирает номер — а телефон лежит где-то на лестнице, если лестница уцелела.

Дальше он думать себе не дал. Это он умел: на пожаре думают о том, что можно сделать, а не о том, что уже случилось.

А сделать можно было одно.

Он встал, взял под навесом кувшин с водой и жердь с крюком и вернулся на пожарище. Луны не было, но угли кое-где ещё светились, и этого хватало. Виктор разгрёб крюком пепел у самой стены, там, где лежала рухнувшая крыша, и под серым, мокрым сверху, открылся красный глаз. Живой уголь. Так он и думал: сверху залили, а внизу тлеет. Дай ему ночь — и ветер к утру раздует. Он полил, перемешал, полил ещё, пошёл к колодцу за второй водой и проливал, пока под крюком не стало черно и холодно везде.

Оставался очаг.

Очаг стоял в углу, где была кухня: глиняная подкова по колено высотой, закопчённая изнутри. Виктор сунул руку в золу. Зола была мокрая — днём лили на всё подряд, — но под водой лежала старая, слежавшаяся, мелкая, как мука. Ни одной головешки, ни одного уголька. Сегодня в этом очаге огня не разводили.

Он выпрямился и посмотрел на столбы. Те, что стояли с западной стороны, прогорели глубже прочих: уголь на них лёг толстой коркой, с крупными трещинами, а на восточных столбах только обуглилась поверхность. Значит, крыша занялась с запада, с наветренного края, и ветер погнал огонь по ней на восток, к соседям.

Только с запада загораться было нечему. Дом стоял крайним. С запада был конец улицы, пустой в жару, а за ним стена.

Виктор постоял ещё, глядя на столбы. Он не знал, что это значит. Он запомнил — как запоминал на каждом пожаре, по привычке, для донесения, которого здесь никто не напишет.

*

Проснулся он от вороньего грая и шарканья метлы.

Было ещё серо. Мать девочки мела двор, согнувшись, метлой без черенка, — как та женщина под балконом в Патне, вчера утром. Подметя, она развела в плошке с водой коровий навоз и пошла по двору на корточках, размазывая его ладонью по земле. Земля под её рукой становилась гладкой и тёмной, как линолеум. Пахло не навозом, а чем-то травяным, свежим.

Канха сидел у ворот и жевал прутик. Увидел, что Виктор проснулся, отломил от пучка ещё один и протянул ему. Виктор повертел прутик в пальцах: тонкий, с ободранной корой. Канха показал на зубы и пожевал.

Зубная щётка, понял Виктор. Он разжевал конец, и рот свело горечью, как от полыни. Канха засмеялся.

Часы показывали десять минут шестого. В окошке даты стояло уже 24. Часы жили по Патне.

*

Человек с посохом пришёл, когда солнце ещё не поднялось над крышами.

Тот самый, что вчера допрашивал Виктора на пожарище: пожилой, худой, с седыми усами, в белом тюрбане. Посох у него был бамбуковый, с медным наконечником. За ним шёл мальчик лет двенадцати, бритоголовый, с одной прядью на макушке.

Во двор человек с посохом заходить не стал. Встал у ворот, и Канха вышел к нему. Человек заговорил — нараспев, ровно, будто читал по книге. Только книги у него не было. Он говорил, мальчик за ним повторял, слово в слово, тем же голосом.

В этом пении Виктор разобрал имена. «Канха». «Сундари» — на этом имени мать девочки подняла голову. «Падума». «Готами» — и старуха под навесом отозвалась. Так он узнал, как зовут мать девочки и старуху. Дальше шло длинное, непонятное, со счётом: человек загибал пальцы, и мальчик загибал за ним.

Потом посох повернулся к Виктору.

Канха что-то ответил. Человек с посохом переспросил, недовольно. И тут из-под навеса громко, на весь двор, сказала Готами:

— Аггидатта!

Человек с посохом поморщился, как от кислого. Но повторил: «Аггидатта», — и мальчик повторил за ним. И пение пошло дальше, уже с новым словом.

Человек разглядывал Виктора с головы до ног. Белые кроссовки. Синие джинсы. Рубаху в саже. Часы. На часах его взгляд остановился, и Виктор, подумав, расстегнул ремешок и протянул часы на ладони. Человек не взял. Он нагнулся и смотрел, как бежит по кругу секундная стрелка. Смотрел долго, а выпрямившись, сказал что-то, и мальчик повторил.

Его вносили в опись. Вместе с часами. Как в паспортном столе, только без единой бумажки. Он вспомнил, как Амит вывел кольцом по рису имя сына, и подумал, что здесь, похоже, не пишут даже по рису.

Человек с посохом сказал Канхе последнее слово и стукнул посохом о землю. Так ставят печать. Канха кивнул. Теперь он отвечал за чужака. Как поручитель.

Человек ушёл, мальчик за ним. Про себя Виктор назвал его участковым. Имени он пока не знал.

*

В то же утро Канха повёл его к реке.

Шли долго, через полгорода. Улицы были земляные, утоптанные до каменной твёрдости, широкие и узкие, и вдоль каждой тянулась канава, обшитая досками. Дома стояли деревянные, по большей части в два-три яруса, с галереями наверху, с резными перилами, с решётками на окнах. Крыши выгибались, как перевёрнутые лодки, и были крыты соломой или тростником, у некоторых — красной черепицей. Стены, обмазанные глиной, кое-где белили.

Город просыпался. Над крышами поднимались дымы — утренние, от очагов. Хозяйки мели и мазали дворы. На крыльце сидел старик и жевал прутик, как Канха. Лавки открывались прямо на улицу: на циновках раскладывали ткани, медную посуду, горшки, связки бамбука, корзины с рисом, гирлянды из белых цветов, от которых тянуло жасмином. Прошли двое бритоголовых в тёмно-жёлтом, с чашами в руках, — монахи, догадался Виктор. У колодца стоял голый старик, совсем голый, с длинным посохом, и смеялся чему-то своему, а люди обходили его, не глядя.

Виктор шёл и смотрел — и через несколько улиц понял, что именно он ищет. Буквы. Вывеску над лавкой, знак на воротах, надпись на чём угодно. Всю службу он заходил в чужие здания и первым делом искал глазами табличку «Выход». Здесь не было ни табличек, ни вывесок, ни одной буквы — ни на домах, ни на лавках, ни на воротах. Ни такой, как в Твери, ни такой, как в Патне, с чертой поверху. Ни одной.

К реке вышли через ворота. Частокол тянулся и здесь, вдоль берега, створки ворот были распахнуты настежь, у них стояли двое стражников с копьями и зевали. Канху они знали: один что-то крикнул ему, и оба засмеялись. На Виктора посмотрели долго, но ничего не сказали.

За воротами, на отмели, мыли слонов.

Их было три. Они лежали в воде на боку, огромные, серые, а люди в одних набедренных повязках стояли рядом по пояс в воде и тёрли их пучками соломы, как трут машину. Слоны блаженно вздыхали и поливали себя из хоботов. У одного погонщика на поясе висела короткая палка с железным крюком на конце, загнутым и острым.

Багор, подумал Виктор. Если приделать длинное древко — готовый багор.

А за слонами была река.

Широкая, бурая, с песчаными мелями, с лодками, которые стояли на воде неподвижно, будто приклеенные. По пояс в воде стояли люди лицом к восходу и лили воду из сложенных ладоней — тонкой струйкой, обратно в реку, навстречу солнцу. Над водой тянулся туман. Метрах в тридцати от берега из воды показалась серая спина, блестящая, выгнутая, и ушла обратно.

Дельфин. В реке. Виктор смотрел, пока спина не показалась снова, дальше по течению.

— Ганга, — сказал Канха.

Он сказал это совсем как вчера Рамеш.

Виктор смотрел на воду. Он видел эту реку вчера, из моторикши, между домами: такую же широкую, такую же бурую, с такими же мелями. Тогда она показалась ему похожей на картинку из учебника, только не синей. Теперь картинка совпала.

Ганг. Патна. Индия.

Только не та Индия.

Он стоял и складывал, как складывал на пожарище: что видел, что из этого следует. Ни проводов, ни моторов. Ни одной буквы. Перца нет — значит, до Колумба. Слоны на отмели, деревянная стена с башнями, участковый, который держит всех жильцов в голове. Сколько это — до Колумба и до букв? Пятьсот лет? Тысяча? Больше? Этого он не знал и узнать не мог.

Знал другое. Если это до Колумба, то до его собственного времени так далеко, что никакой двери туда нет.

*

К плоту они спустились, когда солнце уже встало.

Плот был огромный: связанные лианами брёвна, толстые, тёмные, тяжёлые на вид, как чугун. Сплавщики пригнали его откуда-то сверху и теперь стояли на нём, опираясь на шесты. Канха прыгнул на брёвна, постучал по одному кулаком, по другому, послушал, как отзывается дерево, и начал торговаться. Торговались громко, долго, со вкусом, как Рамеш у ювелира. Сплавщик резал ножом зарубки на палочке: сколько брёвен, сколько чего-то ещё. Бирка, вспомнил Виктор слово из какой-то книжки. Счёт без письма.

Брёвна выкатывали на берег. Подкладывали катки, заводили под бревно жерди и разом наваливались, и Виктор встал к жерди рядом с парнями из артели. Дерево было тяжёлое, как камень. Парни поглядывали на него, на его белые кроссовки в грязи, на седину, и ухмылялись — пока он не встал под самый тяжёлый конец. Потом перестали.

К середине утра поднялся ветер. Сначала слабый, потом ровнее, сильнее — с запада, с верховьев, горячий, как из открытой печи. Он гнал по реке рябь, трепал листья на деревьях у берега и нёс над водой пыль.

Виктор выпрямился над бревном и посмотрел на город. Над частоколом поднимались крыши — соломенные, тростниковые, одна к другой, вдоль всей стены, сколько хватало глаз.

Ветер был тот же, западный. Значит, к полудню где-нибудь опять загорится.

Глава 4. Чужой на двух пожарах

Ветер не обманул.

Брёвна с плота артель к полудню перетащила к себе во двор, и на пожарище уже копали ямы под столбы для нового дома Канхи. Копали деревянными лопатами с железной оковкой по краю, землю выносили в корзинах. Виктор копал вместе со всеми, потому что объяснить ничего не мог, а работать мог.

Потом работу бросили. В полдень здесь не работал никто.

Полдень был мёртвым часом. Солнце стояло прямо над головой, тени уходили под ноги, и город замирал: люди лежали в тени навесов, коровы стояли под деревьями, даже вороны молчали. Только ветер не спал. Он дул с запада, как вчера, ровно и горячо, будто кто-то держал открытой дверцу огромной печи. Виктор сидел под навесом мастерской и смотрел на часы. Тринадцать ноль пять. Термометра не было, но он и без термометра знал: за сорок.

Сначала был дым, крик потом.

Дым поднялся над крышами к югу, через две-три улицы, — сначала серый, потом жёлтый, густой, и ветер сразу положил его набок и потащил к востоку. Потом закричали: «Агги! Агги!» — далеко, потом ближе, потом на соседней улице.

Канха уже бежал к стойке, где стояли жерди с крюками. Молодые плотники вскакивали с циновок. Виктор схватил с колоды кожаное ведро и побежал за ними.

На улице он увидел участкового. Тот шёл посередине, без тюрбана, с посохом в руке, и колотил посохом в двери. Кто-то высунулся из дома, сонный, — посох прошёлся ему по спине, и человек, не огрызнувшись, побежал туда же, куда все. Участковый что-то выкрикивал на ходу, и люди выскакивали из домов с кувшинами, с вёдрами, с пустыми руками.

На пожар здесь не звали. На пожар гнали. И правильно, подумал Виктор.

*

Горел квартал красильщиков.

Это он понял по запаху, ещё не видя дворов: к дыму примешивалась кислая вонь, тяжёлая, как от тухлых яиц. За поворотом открылись дворы. В землю у каждого двора были вкопаны огромные глиняные чаны, в чанах стояла густая тёмная вода, подёрнутая сверху медно-синей пеной. Над дворами и поперёк улицы на бамбуковых шестах висели полотнища — синие, красные, жёлтые, длинные, как флаги, — сохли на ветру. А в глубине одного двора полыхал навес, под которым, видно, лежали тюки хлопка. Хлопок горел жарко и быстро, белым огнём, и над навесом стоял ревущий столб.

Ветер срывал с шестов полотнища, уже загоревшиеся по краю, и они летели над улицей, переворачиваясь, как воздушные змеи, — горящие, с длинными хвостами искр. Одно упало на крышу через улицу. Другое — дальше.

Виктор остановился посреди улицы и смотрел.

Есть минута, когда смотреть важнее, чем бежать. Новички её не выдерживают: хватают рукав и кидаются в огонь, и потом их приходится оттуда вытаскивать вместе с теми, кого они бежали спасать. Огонь не догоняют. Его встречают там, где сам решил его остановить. Это место называется рубеж.

Двор с навесом и два соседних не спасти: там уже горели крыши. Огонь шёл по ветру на восток, вдоль ряда, двор за двором, и полотнища несли его вперёд себя. Метрах в шестидесяти к востоку улицу пересекал переулок, узкий, в два шага, и над переулком, на уровне второго яруса, висела крытая галерея: перекинутый с дома на дом мостик под соломенной крышей. Дома с двух сторон переулка стояли высокие, в три яруса, и их верхние галереи разделяло метра два, не больше, — как балконы в Патне, в переулке у ювелира.

Переулок был рубежом. А мостик — дырой в рубеже. Огонь пройдёт по нему, как по фитилю, и дальше за переулком квартал стоял сплошной, крыша к крыше, до самого рынка.

Виктор повернулся к Канхе и показал. На полотнища: долой. На мостик над переулком: рубить. На чаны с синей водой, на крыши восточнее переулка: лить туда.

Канха глянул, понял и заорал своим.

*

Полотнища резали ножами и топорами, срывали крюками, бросали на землю, топтали. Хозяева-красильщики кричали, хватали плотников за руки, один повис на жерди, — синие руки по локоть, синие пальцы, синие брызги на лицах. Виктор сам перерубил два шеста, и полотнища рухнули в пыль, мокрые, тяжёлые, и сразу потемнели от земли.

Цепь от чанов строили уже без него: вчерашнюю, у колодца, видели многие. Кувшины двинулись по цепи. Вода в них была тёмная, почти чёрная, а всё, на что она попадала, — земля, ноги, солома на крышах за переулком, — на глазах синело, будто проявлялось. С кровли стекали синие струи, и через несколько минут руки у всех в цепи были синие по локоть.

Двое парней Канхи с топорами полезли на мостик над переулком. Мостик был старый, сухой, держался на двух балках, врезанных в стены домов. Если подрубить балки с одной стороны — рухнет.

Тут Виктора взяли за локоть.

Взяли крепко, по-хозяйски. Он обернулся. Рядом стоял стражник: короткая белая повязка вокруг бёдер, копьё, кожаный щит за спиной, на поясе нож. За ним — ещё трое. А чуть позади, опираясь на посох, стоял участковый и говорил.

Говорил он громко, на всю улицу, чтобы слышали все, и Виктор понял его без перевода. Участковый показал посохом на Виктора, на горящий навес — и сделал рукой короткий бросок — как бросают камень или головню. И сказал, нарочно растягивая, его новое имя: «Агги-датта».

Вчера Виктор понял это имя как «огненный» или «огнём принесённый». У участкового выходило другое: тот, кто приносит огонь.

Виктор стоял и думал, что на месте участкового он и сам подумал бы так же. Вчера горит дом на краю квартала, и из дома выходит чужак, которого туда никто не видел входящим. Сегодня горит у красильщиков — и тот же чужак опять здесь, опять первым, опять распоряжается. Поджигатель любит смотреть на свой огонь и любит помогать его тушить. Это знает любой дознаватель. Это знал и Виктор.

Только огонь не ждал, пока они разберутся.

Над переулком уже дымилось: огонь дошёл до ближнего к мостику дома и полез по стене вверх, к галерее. Парни на мостике застыли с топорами в руках и смотрели вниз — на стражу, на участкового, на Канху. Кто здесь главный, они больше не знали.

Виктор не стал вырываться. Он стоял, как стоял, с чужой рукой на локте, и смотрел на мостик. Стражник проследил его взгляд и тоже посмотрел туда.

— Руби! — заорал Виктор на весь переулок и свободной рукой рубанул воздух. — Руби, ну!

Парни на мостике поняли. Топоры ударили по балке разом, щепа полетела вниз. Ещё удар. Ещё. Балка треснула, мостик просел, накренился и пошёл вниз, в переулок, увлекая за собой соломенную крышу, уже горящую с ближнего края. Он грохнулся на землю между домами, и на него сразу хлынула вода из чанов — из кувшинов, из вёдер, из всего, что было в руках.

Огонь лизнул стену дома на западной стороне переулка, поднялся до галереи третьего яруса и закачался там, не находя, куда перешагнуть. Через переулок лежали два метра пустоты, а за ними стояли мокрые, синие от воды крыши, и по ним ходили люди с веялками.

Стражник всё ещё держал Виктора за локоть. Только теперь он держал его, как держатся за поручень, и смотрел вверх, на огонь, который остановился.

*

Канха спустился с крыши и встал между стражником и Виктором.

Он говорил долго, громко, показывал на огонь, на мостик, на свою улицу, на Виктора. Виктор разобрал «Падума» и «агги», остальное нет. Заговорили и другие. Хозяйка дома за переулком, толстая, синяя по локоть, кричала на стражника так, что тот попятился. Двое плотников встали рядом с Канхой. Участковый отвечал, перекрикивал, стучал посохом.

Потом все замолчали.

По улице несли носилки. Шестеро носильщиков, рысцой, в ногу, а над носилками — белый зонт на длинной ручке. Перед носилками бежал человек с палкой и расчищал дорогу, а за ними шли ещё стражники, человек десять.

Начальство. Начальство везде узнаётся одинаково: по тому, как вокруг него выпрямляются.

Носилки опустили. С них сошёл высокий худой человек лет под шестьдесят, в тонком белом, с золотыми серьгами, оттянувшими мочки ушей. Слуга держал над ним зонт. Человек был худ до костлявости, кожа на скулах натянута, у рта глубокие складки — так выглядят после долгой болезни. А глаза были живые, быстрые, внимательные, как у птицы.

Он посмотрел на горящие дворы. На мостик в переулке, разбитый и посиневший от воды из чанов. На полотнища, втоптанные в пыль. На мокрые синие крыши за переулком и на людей с веялками. Потом — на Виктора, долго, с головы до ног, как участковый, только без кислой гримасы.

Стражник отпустил его локоть.

Человек под зонтом что-то спросил. Ответили сразу трое — участковый, Канха и синяя хозяйка, — и он поднял ладонь, и все замолчали. Он выслушал участкового, выслушал Канху и спросил что-то ещё, коротко, и Канха показал на Виктора и сказал то, что Виктор теперь узнавал в любой речи: «Аггидатта».

Человек под зонтом едва заметно улыбнулся. Не Виктору — чему-то своему.

Он сказал два слова стражнику, и стражники отошли от Виктора. Сказал одно слово участковому — негромко, — и участковый поклонился и отступил, но в лице у него ничего не изменилось. Напоследок человек под зонтом сказал что-то слуге, слуга что-то сказал Канхе, и Канха низко поклонился.

Носилки подняли и унесли.

*

Огонь доел три двора и навес и сел. Виктор с плотниками разбирали завал в переулке и проливали его, пока под рухнувшим мостиком не перестало шипеть. Красильщики бродили по своим дворам, поднимали из пыли синие полотнища, разглядывали прожжённые дыры и роняли обратно в пыль.

В самом начале, когда Виктор ещё только прибежал и стоял посреди улицы, он заметил одного человека. Тот сбивал огонь с края горящего навеса зелёной веткой: невысокий, жилистый, чёрный от сажи с головы до ног, будто не умывался никогда. Сбивал умело, коротко, без суеты и без страха, стоя к огню вплотную, так близко, как не подходил никто. Так работают люди, для которых огонь — ремесло. В дыму Виктор потерял его из виду.

А теперь увидел снова. Чёрный стоял на углу, у последнего двора, и смотрел на дымящиеся развалины. Смотрел спокойно, внимательно, как смотрит мастер на законченную работу, которой не вполне доволен.

Виктор пошёл к нему. Не знал, зачем, и не знал, что спросит без языка. Но пошёл.

Когда он дошёл до угла, там никого не было.

Виктор постоял на углу. Поджигатель любит смотреть на свой огонь. Он сам думал так час назад, стоя под рукой у стражника. Только по этой логике первым подозреваемым на этой улице был он сам.

*

Вечером, под навесом мастерской, Готами подала ему воды.

В глиняной чашке, такой же, как в первый вечер на пожарище. Только теперь, когда он напился и вернул чашку, она её не разбила. Она перевернула чашку вверх дном и надела на колышек, вбитый в крайний столб навеса, отдельно от прочей посуды. И сказала что-то, глядя то на чашку, то на него.

Виктор понял. Это была его чашка. Отдельная. Из неё никто, кроме него, пить не будет, но и разбивать её больше не станут.

У него здесь появилась своя вещь. Первая, если не считать часов и двух серебряных браслетиков в кармане.

Канха сидел на бревне у ворот и долго втолковывал ему что-то, показывая на солнце, на восток, на улицу. Под конец поднял перед собой пять пальцев и важно ими покачал. Виктор понял одно: завтра, с утра, куда-то пойдём, и там будут пятеро.

Он кивнул. Человек под зонтом улыбался не просто так. Это Виктор понял тоже.

Глава 5. Коллегия для чужеземцев

Пятеро сидели под навесом на дощатом помосте, высоком, по грудь стоящему человеку, и смотрели на площадь сверху.

Площадь лежала у западных ворот, там, где кончалась большая дорога. Сюда приходили караваны, и пахло здесь конским потом, сеном и пряностями. У коновязи стояли лошади, каких Виктор в городе ещё не видел, — рослые, сухие, — и возле них хлопотали люди в штанах. В настоящих штанах, широких, подвязанных у щиколоток, и в войлочных шапках. Первые штаны, которые он здесь встретил, кроме своих.

Перед помостом толпились чужие: бородатые, безбородые, светлее местных и темнее, в шапках и без. Каждый ждал своей очереди. Канха привёл Виктора к самому краю толпы и встал рядом. С другой стороны встал участковый, опираясь на посох. Он нарочно стоял так, чтобы Виктор видел его краем глаза.

Виктор смотрел на помост.

Посередине сидел старик в белом, со шнуром через плечо, с седой прядью, завязанной на макушке в узел. По бокам — двое средних лет: один грузный, в золотых серьгах, похожий на купца, другой с рубцом через всю щёку, похожий на отставного вояку. С краю — тихий, морщинистый, весь какой-то серый. А пятым был молодой, совсем мальчишка, лет двадцати, в белом, с закрытыми глазами. Он сидел прямо, как свечка, и шевелил губами.

*

Сначала разбирали покойника.

Покойника на площади не было. Были два тюка, обшитых рогожей, и разложенные на циновке перед помостом вещи: кожаный пояс, нож в ножнах, медный кувшин, кошель, войлочная шапка. Служитель поднимал каждую вещь над головой и громко называл, а молодой на помосте повторял за ним, не открывая глаз. Потом служитель раскрыл кошель и пересчитал на ладони монеты. Молодой повторил и это.

Вещи уложили в один из тюков. Тюки обвязали верёвкой крест-накрест. На узлы налепили по комку сырой глины, и купец с помоста сошёл, вынул из-за пояса что-то маленькое и вдавил в каждый комок. Печать.

Хозяин тюков за ними уже не придёт. Это было ясно по лицам. Тюки отправят туда, откуда он пришёл, — домой, родне, — с печатью этих пятерых, чтобы по дороге никто их не открыл.

Виктор смотрел на тюки и думал, что его, если что, опишут так же. Кроссовки, джинсы, часы, два серебряных браслетика. Запечатают. Только отправлять будет некуда.

*

Потом позвали его.

Канха вывел его вперёд и заговорил. Говорил долго, Виктор разбирал знакомое: «Падума», «агги», «Аггидатта». Потом заговорил участковый — тоже долго, и в его речи слышалось другое: «агги», ещё раз «агги», и короткий бросок рукой, который Виктор уже видел у красильщиков. Старик посередине назвал участкового по имени — Гхоша — и что-то спросил. Так Виктор узнал, как зовут участкового.

Молодой на помосте повторял всё. Каждое слово Канхи, каждое слово Гхоши. Глаз он так и не открыл.

Живой протокол, подумал Виктор. Ни писаря, ни бумаги, ни ручки на верёвочке. Сидит мальчишка и запоминает. А через месяц, наверное, повторит, если спросят, слово в слово.

Наконец старик поднял руку, и из толпы вышел человек в штанах — сухой, бородатый, с крашенной хной бородой, рыжей, как морковь. Он встал перед Виктором и заговорил. Медленно, раздельно, на одном языке. Подождал. Заговорил на другом — Виктор услышал совсем другую музыку, гортанную, с придыханием. Подождал. Заговорил на третьем.

— Не понимаю, — сказал Виктор. — Я русский. Россия.

Рыжебородый поднял брови.

— Ай эм фром Раша, — сказал Виктор, как говорил в Патне таксисту. — Файрфайтер. Фаер.

Рыжебородый развёл руками и что-то сказал старику на помосте. Старик слушал, не меняясь в лице.

— Явана? — спросил рыжебородый Виктора и показал куда-то на запад, за ворота.

Виктор покачал головой. Он не знал, что такое «явана», но рыжебородый показывал на запад, а его Тверь лежала севернее. Как объяснить, где Россия, человеку, у которого нет карты? Виктор подумал и показал единственное, что точно было у России и чего здесь не было.

Он обхватил себя руками за плечи и затрясся, как от холода. Потом поднял руки над головой и пошевелил пальцами, опуская их вниз, медленно, плавно: падает. Сверху. Белое. И показал на свою рубаху: белое.

Рыжебородый смотрел, смотрел — и засмеялся. И сказал одно слово:

— Химаванта!

И показал на север. Туда, где над далёким горизонтом, Виктор знал, стояли горы, которых отсюда не увидишь. Гималаи. Снежные горы.

Хима, повторил про себя Виктор. Зима. Ещё одно родное слово в чужом языке.

— Да, — сказал Виктор и тоже показал на север. — Дальше. Ещё дальше.

Рыжебородый перевёл. На помосте заговорили. Грузный в серьгах засмеялся, отставной вояка хмыкнул. Старик посередине сказал что-то коротко, и молодой с закрытыми глазами повторил. Виктор услышал в этой фразе «Химаванта» и «Аггидатта». Его записали — без единой буквы — человеком из-за снежных гор.

*

Дальше всё решилось быстро. Старик говорил, молодой повторял, служители бегали. Канха кланялся.

Из того, что Виктор понял по жестам, по лицам и по тому, что делали руками, выходило вот что.

Жить он будет у Канхи. За то, что Канха кормит чужака, ему из царских амбаров будут выдавать рис и масло: служитель тут же отмерил пригоршнями в медную меру, высыпал в мешок и отдал Канхе. Канха покраснел, но мешок взял.

К Виктору приставили человека. Тот вышел из-за помоста сам, будто ждал там с утра: сухой, жилистый, лет пятидесяти, с седыми волосами, стянутыми на затылке в узел, с бамбуковой палкой в руке. Через всё левое предплечье у него тянулся старый рубец, белый на тёмной коже. Человек посмотрел на Виктора без всякого выражения, постучал себя по груди и сказал:

— Сонака.

— Виктор, — сказал Виктор. Потом поправился: — Аггидатта.

Сонака кивнул, как будто так и знал.

Провожатый. Или конвой. Будет ходить следом, смотреть, куда он ходит и с кем говорит, и докладывать этим пятерым. Ладно. В его положении конвой лучше, чем стражник за локоть.

А под самый конец служитель принёс маленький глиняный кругляш на шнурке. Кругляш был ещё сырой, и на нём была выдавлена печать: слон, над слоном какой-то знак вроде солнца с лучами, сбоку значок, похожий на холм из трёх горбов. Ни одной буквы. Служитель надел шнурок Виктору на шею — не касаясь его самого, ловко, через голову — и что-то объяснил, постучав по кругляшу пальцем.

Пропуск. Как бейдж на проходной, только из глины.

*

После полудня, когда спала жара, за ним пришли снова. На этот раз — человек в чистом белом, с серебряным браслетом выше локтя. Он поклонился Канхе, поклонился Сонаке — Сонаке ниже, — а на Виктора посмотрел так, будто тот был вещью, которую велели доставить. И повёл их через весь город к реке, во внутренние кварталы.

Здесь дома стояли за глухими стенами, белёными, высокими, и над стенами поднимались деревья — манговые, догадался Виктор по плодам, зелёным, тяжёлым, висевшим гроздьями. Улица была шире, чище, на ней не валялось ни навоза, ни мусора. Впереди, далеко, над всеми крышами поднималось что-то огромное, многоярусное, с позолотой на коньках, и солнце стояло на позолоте, как на куполах.

Дворец, подумал Виктор. Тоже деревянный.

Их провели во двор, в ворота с резными створками, мимо пруда, где цвели лотосы и по кирпичным ступеням к воде спускалась женщина с кувшином. По двору ходили павлины. Один распустил хвост и заорал, как кот, которому наступили на лапу. В глубине двора, на открытой веранде, на низкой деревянной скамье с подушкой, сидел вчерашний человек с носилок. Слуга и здесь держал над ним белый зонт, хотя на веранде была тень.

— Шакатала, — сказал Канха шёпотом и опустился на колени.

Сонака поклонился, коснувшись пальцами земли. Виктор не знал, что делать, и сделал то, что делал, когда в часть приезжало высокое начальство: встал прямо и ждал.

Шакатала ел.

Перед ним стояла медная тарелка с рисом, а рядом — несколько чашечек. Ел он мало и медленно. Правой рукой собирал рис в комок, отправлял в рот, долго жевал. А когда рис кончился, он прошёл пальцем по тарелке, собрал оставшиеся зёрнышки, все до одного, и съел и их.

Виктор видел такое раньше. Так ела бабушка, ржевская, которая девчонкой пережила оккупацию: сметала со стола крошки в ладонь и отправляла в рот, и ни одна крошка у неё не пропадала. Голод, который однажды был по-настоящему, не уходит из рук никогда.

Этот человек когда-то голодал. По-настоящему, долго. Сейчас он сидел под зонтом, в золотых серьгах, у пруда с лотосами — а пальцы помнили.

Шакатала вытер руку и посмотрел на Виктора своими птичьими глазами.

*

Разговор шёл через Канху и через вещи.

По знаку Шакаталы слуги принесли и положили перед верандой: жердь с крюком, кожаное ведро, глиняный кувшин, веялку. Шакатала показал на эти вещи, на Виктора — и повёл рукой над стеной двора — туда, где за деревьями поднимались крыши, соломенные, тростниковые, одна за другой. Весь город.

Слуга принёс ещё две вещи: мешочек, в котором что-то звякнуло, и медную меру с рисом.

Виктор понял. Тут и понимать было нечего: вот работа, вот город, вот плата. Тушить. Для всех.

Он стоял и считал. Так считают у горящего дома, прежде чем войти.

Откажется — останется тем, кем его считает Гхоша: чужаком, который появляется у каждого пожара. Сколько ещё пожаров он увидит, прежде чем рука стражника снова ляжет ему на локоть? И что здесь делают с поджигателями? Этого он не знал. Догадывался, что ничего хорошего.

Согласится — будет нужен. Нужного не трогают, пока он нужен. И у нужного есть люди, крюки и право сказать «руби».

А огонь тут будет всё равно. Каждый полдень, при западном ветре, в городе, где солома лежит на крышах одна к другой. Огню всё равно, согласился Виктор или нет. Разница одна: будет он рядом с огнём или будет стоять в толпе и смотреть, как стоял чёрный человек на углу у красильщиков.

Было и ещё одно. Так в Твери смотрело иногда начальство, приехав на большой пожар с телевидением: не на огонь — на него, на начальника караула. Примеривалось. Виктор знал, что значит такой взгляд. Крайнего назначают заранее: потушит — хорошо, не потушит — будет на кого показать.

Он это понял. И всё равно кивнул.

— Да, — сказал он по-русски. — Согласен. Только по-моему.

*

Он присел на корточки у веранды, где на плотной земле двора лежал тонкий слой песка, и начал рисовать пальцем.

Дома — квадратиками. Ветер — стрелкой, с запада. Между квадратиками — пустое место, разрыв. Людей — палочками, у каждой палочки в руке палочка с крючком. Кувшины на перекрёстках — кружками, много кружков. Башню на стене, а на башне человечка с барабаном. Тут он поднял голову и показал руками, как бьют в барабан: бум, бум-бум. Шакатала смотрел внимательно, Канха — во все глаза.

Последним Виктор нарисовал вверху песка солнце. Кружок с лучами. И рядом с солнцем — очаг, подкову, а в подкове огонь. И перечеркнул очаг.

«Умные люди», — сказал он позавчера за обедом в Патне, когда по телевизору просили не разводить огня днём. Позавчера — и за сколько-то веков отсюда. Здесь до этого ещё никто не додумался. Значит, придётся ему.

Шакатала посмотрел на перечёркнутый очаг и перестал улыбаться.

Он что-то спросил у Канхи. Канха ответил неуверенно. Шакатала покачал головой — не «нет», а «потом» — и показал на всё остальное: на палочки с крючками, на кружки-кувшины, на башню с барабаном. И махнул рукой. Легко, будто отмахивался от мухи.

Бери, значит. Всё бери. Людей, крюки, барабаны.

Слишком легко. За всю свою службу Виктор не помнил, чтобы начальство так легко давало всё, что просят.

*

Мешочек отдали ему. Виктор развязал его на обратном пути, на ходу, и высыпал на ладонь несколько монет.

Монеты были странные. Не круглые — гнутые, неровные кусочки серебра, где квадратные, где почти круглые, размером с ноготь. На каждой выбито по нескольку значков, мелких, налезающих друг на друга: солнце, что-то вроде колеса со стрелками вместо спиц, слон, дерево за оградкой, тот же холм из горбов, что на его глиняном пропуске. И опять ни одной буквы.

— Пана, — сказал Канха, тронул пальцем одну монету и показал: одна. — Пана.

Виктор пересчитал: десять пан. Сколько это, он не знал. Канха, судя по лицу, знал, и лицо у него было уважительное.

Шли через город к своим кварталам, к западной стене. Солнце садилось прямо перед ними, красное, в пыли. Канха нёс мешок с рисом, Сонака шёл сзади, в трёх шагах, постукивая палкой.

Виктор шёл и думал, что за три дня здесь у него появились имя, чашка на колышке, глиняная печать на шее, конвой и служба. Неплохо для человека, который пришёл сюда без языка, без денег и без двери обратно.

Если не думать, зачем всё это понадобилось человеку с птичьими глазами.

Глава 6. Артель

Дом Канхе достроили на пятый день.

Столбы связали поверху балками, и балки легли в пазы так плотно, что ни гвоздя, ни верёвки не понадобилось: шипы, пазы, деревянные нагели. Как в Кижах, подумал Виктор. Стены сплели из бамбуковой дранки и обмазали глиной, замешанной с рубленой соломой и навозом. Глину месили ногами в яме у колодца, и Виктор месил вместе со всеми, по колено в рыжей жиже.

Про крышу он пробовал спорить. Показал на соломенную кровлю, потом на огонь в очаге: пф-ф. Показал на красную черепицу, которую видел у богатых домов. Канха потёр большим пальцем об указательный — жест был тот же, что в Твери, — и покачал головой. Черепица — для богатых. Плотнику — солома.

Крышу покрыли соломой. Такой же сухой и ломкой, как та, что Виктор рвал руками в первый вечер.

Ему отвели угол в новом доме, у самой двери. Циновка, кувшин, его чашка на колышке у порога. Падума по утрам садилась на корточки у его циновки и смотрела на часы у него на руке, на секундную стрелку, бегущую по кругу. Смотрела подолгу, не мигая, а потом поднимала глаза на него, будто спрашивала, кто её там гоняет.

*

Город дал ему всё, что обещал Шакатала. Только давал так, как дают нелюбимому племяннику: по частям, со вздохом, с опозданием.

Людей дала артель. Артелью, как понял Виктор, правил не Канха. Канха был старшим над теми, кто чинил частокол, а над всеми плотниками западных кварталов стоял другой человек — Пингала, толстый, неторопливый, с золотыми серьгами и с перстнями на трёх пальцах. Пингала улыбался всем, кланялся слугам Шакаталы, говорил «да» на каждое слово — и прислал двенадцать парней. Самых молодых и самых бестолковых. Двоих Виктор на второй день отправил обратно: один боялся высоты, другой — огня.

Виктор знал таких, как Пингала. В Твери такие сидели завхозами. С ними не спорят. Им дают то, что они хотят, и забирают то, что нужно тебе.

Крюки ковал кузнец на соседней улице. Кузня стояла под соломенной крышей, впритык к соседнему дому, и искры из горна летели прямо под стреху. Виктор посмотрел на это, вздохнул и запомнил: кузнецов надо бы переселить отсюда в одно место, подальше от соломы. Когда-нибудь. Пока он нарисовал кузнецу на земле то, что видел на поясе у погонщика слонов: железный крюк с острым жалом, только побольше, и с трубкой, куда вставляется древко. Кузнец понял с первого рисунка. Через три дня у Виктора было десять багров на бамбуковых шестах, длиной метра по четыре.

Лестницы связали из бамбука сами плотники — лёгкие, прочные, такие, что один человек поднимал их и нёс бегом. Кожаные мешки для воды сшили кожевники — их мастерские стояли за рынком, и пахло от них так, что Сонака дальше ворот не пошёл. Веялок набрали по дворам.

Оставались кувшины.

*

За кувшинами Виктор пошёл к горшечникам, в квартал у южной стены.

Там стояли печи — круглые, глиняные, в человеческий рост, и от них тянуло жаром, как от домны. На земле сохли сотни горшков, мисок, кувшинов, ровными рядами, как солдаты на плацу. Мастера сидели на корточках над тяжёлыми гончарными кругами, раскручивали их палкой, вставленной в гнездо у края, и, пока круг гудел, вытягивали из комка глины горшок. Глина поднималась у них под руками, как живая.

У самой большой печи хозяйничал голый старик.

Виктор узнал его: тот самый, что стоял у колодца по дороге к реке и смеялся неизвестно чему. Худой, коричневый от солнца, совсем голый, с длинным посохом, прислонённым к стене. Он ходил вокруг печи, заглядывал в отверстия, затыкал одно комком глины, открывал другое, подкидывал в топку полено — одно, не больше — и слушал, как гудит пламя. Слушал, склонив голову набок, как слушают мотор.

Виктор стоял и смотрел, и чем дольше смотрел, тем меньше ему хотелось уходить. Старик знал огонь. Не боялся его, как боялись все здесь, и не молился на него, как молился пандит в Патне над медной чашей, а знал — как Виктор знал свою машину.

Горшечники объяснили ему на пальцах, что старика зовут Кассапа. Кассапа и сам сказал это, подойдя, — улыбнулся во весь беззубый рот и постучал себя по голой груди. Виктор показал на кувшины, потом начертил на земле перекрёсток и много кружков на нём. И достал из мешочка две паны.

Кассапа посмотрел на монеты и засмеялся. Отмахнулся: денег не надо. Сложил ладони ковшиком, как складывают, когда просят подаяния, и показал на живот. Еды. Ему хватало еды.

В ответ старик сказал длинное и непонятное, весело, глядя на рисунок перекрёстка. В этой речи несколько раз повторилось одно слово: «нияти». Горшечники вокруг смеялись. Виктор не понял ничего, кроме того, что над ним по-доброму посмеиваются. Слово он запомнил.

Кувшины привезли через пять дней на воловьей повозке. Большие, по пояс, с широким горлом, и каждый был помечен одним и тем же знаком: оттиском большого пальца у горла, глубоким, как печать. Знак Кассапы, показал горшечник, который их привёз: ткнул пальцем в оттиск, потом в сторону печей. Виктор поставил их на перекрёстках своего участка, по четыре на каждом, и велел держать полными.

*

Учения он начал на рассвете, пока не жарко.

В первый день цепь от колодца до дома Канхи разворачивали четыре минуты: парни путались, вставали не туда, роняли кувшины, ругались. Виктор стоял с часами и молчал. На второй день вышло три. На пятый — минута сорок. Он показывал им на циферблат, на бегущую секундную стрелку, и они, кажется, решили, что часы — это такой бог, который следит за цепью, и старались для бога.

Он учил их ставить лестницу так, чтобы не соскользнула. Учил срывать соломенную кровлю баграми, начиная с края, а не с середины. Учил не лезть на горящую крышу с подветренной стороны. Учил выходить из дыма, держась за стену. Объяснял руками, рисовал на земле, показывал сам — по десять раз, по двадцать, как в части объяснял новичкам, только там у него был язык, а здесь только руки.

Слова они выучили его, а не он их. На третий день кто-то из парней первым заорал «Вада!», когда пора было лить, и все заржали. Через неделю «Вада!» и «Руби!» кричали все, с таким выговором, что Виктор сам смеялся. Свои слова для этого у них, конечно, были. Но по-русски выходило быстрее: короче.

На ближней башне частокола теперь сидел мальчишка с барабаном. Барабан дал Шакатала — большой, в обхват, обтянутый кожей, из тех, в какие, Виктор уже видел, били на площадях, созывая народ слушать глашатая. Рядом с мальчишкой лежал бамбуковый шест с красной тряпкой. Увидел дым — бей, не переставая, и показывай шестом, где горит. Лучники на башне сначала смеялись над мальчишкой. Потом привыкли.

*

На восьмой день учений барабан забил в полдень.

Виктор был на ногах прежде, чем успел подумать. Мальчишка на башне колотил что было сил и тыкал шестом с красной тряпкой на юг, вдоль стены. Плотники уже разбирали багры.

Горело в слободе у самого частокола, где жили корзинщики, — в хижинах из прутьев и рогожи, крытых тростником, натыканных одна на другую, как соты. Добежали за три минуты. Цепь от ближнего колодца развернули за две. Две хижины горели целиком, третья занималась. Парни сорвали баграми тростник с четвёртой и пятой, раньше, чем Виктор успел показать, — сами. Огонь съел три хижины и лёг.

Виктор стоял у разрыва и смотрел, как он ложится, и в первый раз здесь почувствовал то, что чувствовал дома после хорошего выезда. Не радость. Ровное, спокойное: сработали.

Потом из толпы вышла женщина и закричала.

В средней хижине оставался старик. Слепой. Он лежал у задней стены, куда не заглянул никто — ни соседи, ни стражники, — потому что про него, кажется, забыли все, кроме этой женщины, а она была на рынке. Виктор нашёл его, разгребая завал багром. Тело лежало под рогожей, свернувшись, лицом к стене. Старик умер, наверное, ещё до того, как рухнула крыша: в таких хижинах дым убивает быстрее огня.

Он видел такое. Видел много раз. Привыкнуть к этому было нельзя, и он не привык.

Тело надо было достать. Виктор показал парням: сюда, балку — поднять. Парни отступили. Все, разом, на шаг. Канха тоже. Они смотрели не на огонь — на мёртвого. И не двигались.

Виктор не понимал, в чём дело, пока не пришёл Гхоша. Гхоша посмотрел на развалины, на тело под балкой, на плотников и кого-то послал бегом. Послал за ворота, к реке.

Пришли трое. Худые, тёмные, в тёмных лохмотьях, с бамбуковыми носилками. Толпа расступилась перед ними так, будто они были заразные: широко, молча, отводя глаза. Впереди шёл огромный человек — самый большой из всех, кого Виктор здесь видел, выше его самого, — медленный, тихий. Предплечья у него были в старых шрамах от ожогов, гладких и блестящих.

Трое обмотали ладони мокрыми тряпками и полезли в дымящиеся развалины. Без спешки и без страха. Брались за горячие балки так, как Виктор не взялся бы без краг. Огромный упёрся плечом под рухнувшую балку и поднял её, а двое других вынули из-под неё тело.

Виктор подошёл и подставил руки под конец балки, рядом с огромным.

Он не думал, можно или нельзя. Балка была тяжёлая, и одному держать её было трудно. Огромный покосился на него, но ничего не сказал. Тело положили на носилки, Виктор взялся за один край носилок, огромный за другой, и они вынесли мёртвого из развалин вдвоём.

Толпа молчала. Канха стоял среди своих парней и смотрел на Виктора с таким лицом, какого у него Виктор ещё не видел.

*

Так Виктор узнал про чандалов. Не слово, а дело: есть люди, которые носят мёртвых и жгут их, живут за кремационным полем, за городом, и касаться их нельзя. Слово он услышал потом. Гхоша сказал его, сплюнув.

И ещё он узнал, что чандалы не боятся огня. Они живут с огнём, как кузнецы, как горшечники, как голый Кассапа. Каждый день они складывают погребальные костры и стоят у огня, пока не догорит. Жар для них — работа. А ему нужны были именно такие. Те, кто пойдёт внутрь.

Пожарные называют это звеном: двое-трое, которые первыми входят в дым и последними выходят. Звена у него не было. Плотники умели многое, но в дым не шли.

Вечером того же дня он пошёл за город.

Сонака довёл его до кремационного поля и встал. Дальше не пошёл: упёрся палкой в землю, помотал головой и сел на корточки у дороги ждать.

Поле лежало за стеной, у реки, чуть ниже по течению от тех ворот, через которые Канха водил его к плоту. Виктор прошёл по краю, не глядя в середину, где горели два костра и пахло так, как пахнет на пожаре там, где нашли людей. Над кострами кружили коршуны. В сумерках по краю поля мелькали поджарые рыжевато-серые звери, похожие на худых собак, — мелькали, останавливались, смотрели на него и снова пропадали.

Шакалы, понял Виктор. Вот кто плакал по ночам за стеной.

За полем, в низине, стояли хижины. Из прутьев, из тростника, из рогожи. Собаки, дым, дети, которые замолкли, увидев его. Женщины, которые ушли в хижины. Мужчины, которые встали.

Огромный вышел ему навстречу.

Виктор показал ему всё, что умел показать. Огонь — пальцами, языки пламени. Дым. Багор — рукой, крюком. Барабан. Внутрь — двумя пальцами, шагая в воздухе: туда, в дым. На огромного: ты. На себя: со мной. И достал из мешочка паны, три штуки, и протянул на ладони.

Огромный смотрел долго. На паны, на Виктора, на его рубаху, на глиняную печать у него на груди. Он не понимал. Не жестов — их он понял, — а того, зачем этот светлый чужак с городской печатью пришёл к ним за поле, в сумерках, один.

Тогда Виктор убрал монеты и протянул ему руку. Просто руку, ладонью вбок, как протягивают дома.

Огромный посмотрел на руку. Здесь так руку не подавали. Может быть, вообще не подают. А может быть, не подают только этим людям — никто, никогда.

Потом огромный вытер ладонь о свои лохмотья и пожал ему руку. Ладонь у него была жёсткая, как подошва, и горячая.

— Ангара, — сказал он и постучал себя по груди.

— Ангара, — повторил Виктор. — Как река.

Огромный не понял, при чём тут река. А Виктор вспомнил Иркутск, где был однажды в командировке, — широкую ледяную воду, мост, туман. Ангара. Он засмеялся, и огромный, помедлив, засмеялся тоже.

*

Наутро Ангара привёл на учения четверых.

Плотники увидели их ещё у ворот — и разошлись. Не убежали, не закричали — просто разошлись по краям двора, как расходится вода от брошенного камня, и встали у стен. Кувшины, которые они держали, поставили на землю.

Виктор показал: цепь. Все в цепь. Плотники не шевельнулись.

Кто-то сбегал за Пингалой. Тот пришёл быстро, для толстого человека — очень быстро, и улыбаться в этот раз не стал. Он говорил громко и долго, показывая то на чандалов, то на ворота, то на Виктора, и Виктор понял его без всякого языка. Или они — или мы. Кувшин, побывавший у этих в руках, не возьмёт ни один плотник. Воду из колодца, в который опустил ведро чандал, пить нельзя никому.

Канха стоял рядом с Пингалой и смотрел в землю.

Виктор думал. Цепь — одна вода на всех, из рук в руки. В одну цепь их не поставишь, это он понял. Но огонь не спрашивает, кто держит кувшин.

Он нарисовал на земле дом. Ветер — стрелкой. Плотников — с наветренной стороны, с баграми и лестницами: крыши рвать, разрывы делать, свою цепь от своего колодца. Чандалов — с другой стороны, внутри, в дыму, там, где никто, кроме них, не пойдёт: людей выносить, мёртвых выносить, балки растаскивать. Две цепи. Два колодца. Никто ни к кому не прикасается.

Пингала смотрел на рисунок, жуя губами. Сказал что-то — и показал на Виктора. На его руки.

Виктор понял и это. Рукам, которые вчера держали носилки с мертвецом рядом с руками чандала, плотники больше не дадут ни одного своего багра. Он сам теперь — с той стороны.

— Ладно, — сказал Виктор. — Я с ними.

Пингала ушёл, не простившись. Плотники постояли, подняли свои кувшины и пошли строить свою цепь — у своего колодца, на своей стороне двора. Канха, проходя мимо, поднял глаза, посмотрел на Виктора и чуть заметно кивнул. Ничего больше. Но кивнул.

*

Вечером, когда он вернулся, у двери нового дома стояла Сундари.

Его циновка лежала снаружи, под навесом мастерской. Там же лежал его кувшин. А у порога, на камне, лежали черепки его чашки — той, что висела на колышке, вверх дном, отдельно от прочей посуды.

Сундари не сказала ни слова. Падума выглянула из-за её спины и потянулась к Виктору, и мать, не глядя, взяла её за плечо и увела в дом.

Виктор постоял у порога. Потом пошёл под навес.

Он понимал Сундари. Это было хуже всего: он её понимал. Она пустила в дом чужого, потому что он вынес из огня её дочь. А чужой при всей улице нёс мертвеца вместе с теми, кого нельзя касаться, и сам пошёл к ним за поле, и привёл их сюда, во двор. В этом доме живёт её ребёнок.

Позже, в темноте, к навесу пришла Готами. Положила на край циновки банановый лист с рисом и ушла. Не сказала ничего. Она и в первый вечер ничего не говорила, когда клала ему еду на такой же лист.

*

Ночью он сидел на башне, рядом с барабаном.

Мальчишку он отпустил спать, Сонака дремал внизу, у лестницы, привалившись спиной к частоколу. Лучник на соседней площадке стоял, опершись на свой лук в рост человека, и смотрел наружу, в темноту за рвом, откуда мог прийти враг. Виктор смотрел внутрь. Туда, откуда приходил огонь.

Город лежал под ним тёмный, без единого фонаря, крыша к крыше, солома к соломе, до самой реки. Кое-где у дверей горели плошки. Трубил рог, и дальние башни отвечали ему. На следующей башне вдоль стены, Виктор знал, сидел кто-то из парней Канхи и тоже смотрел внутрь.

Две цепи. Два колодца. Десять плотников, которые не возьмут из его рук кувшина, и пятеро чандалов, которых нельзя касаться никому, кроме него. Мальчишка с барабаном. Голый старик, который делает кувшины за горсть риса. Десять багров. Немного. В Твери у него в карауле людей было не больше. Только там были машины.

Он посмотрел на часы. Ноль часов, ноль минут. В окошке даты число сменилось на следующее.

Караул заступил.

Глава 7. Малини

Носилки внесли во двор артели на двадцатый день, под вечер, когда спала жара.

Четверо носильщиков, красный полог на бамбуковых дугах, впереди Сонака с палкой, сбоку старуха в белом. Плотники бросили работу и замерли кто где стоял: один с теслом на замахе, другой с бревном на плече. Сундари показалась в дверях нового дома и не ушла обратно. Падума выглянула у неё из-под локтя.

Полог откинулся, и из носилок вышла женщина.

Ей было лет двадцать пять. Невысокая, смуглая, с широко расставленными глазами, подведёнными так густо, что они казались ещё шире. Тяжёлые волосы, блестящие от масла, были уложены на затылке в узел и проколоты белыми цветами. В ушах золото, на запястьях золото, на щиколотках тонкие золотые кольца, а ступни выкрашены красным до самой косточки, будто она прошла по свежей краске. Ткань на ней была белая и такая тонкая, что Виктор отвёл глаза.

Она прошла через двор к навесу, не глядя на плотников. Остановилась у его циновки. Посмотрела на циновку, на кувшин, на банановый лист с остатками риса, на часы на его запястье. Потом подняла глаза на него — и не опустила.

Здесь так на него не смотрела ни одна женщина. Готами смотрела в сторону, Сундари — сквозь, торговки на рынке — в землю. Эта смотрела прямо, спокойно и долго, как смотрит врач на снимок.

— Агнидатта, — сказала она. Не спросила — назвала.

Не «Аггидатта», как говорили Готами и Канха, а твёрже, с другим звуком в середине: агни. Совсем как «огонь».

Сказала что-то Сонаке, повернулась и пошла к носилкам. Старуха в белом задёрнула за ней полог. Носилки подняли и унесли.

Во дворе стало очень тихо. Потом кто-то из плотников присвистнул, и все заржали разом, а Канха подошёл к Виктору, ткнул пальцем ему в грудь, потом в ту сторону, куда унесли носилки, и показал: завтра. Туда. Ты. И ухмыльнулся так, что объяснять ничего не понадобилось.

Сундари ушла в дом и хлопнула дверью.

*

Наутро, после учений, Сонака повёл его через город.

Шли к реке, во внутренние кварталы, но не туда, где жил Шакатала, а левее, к широкой улице, по которой ездили колесницы. Дома здесь стояли в два и три яруса, с галереями и резными перилами, и из окон по утрам слышалась музыка: где-то били в маленький барабан, где-то пели, сбиваясь и начиная снова, будто учили урок.

Ворота открыла вчерашняя старуха. Во дворе росли куст жасмина и гранатовое дерево, у колодца стояла медная лохань, а под навесом висела клетка с птицей. Птица была тёмная, с жёлтыми голыми кольцами вокруг глаз, похожая на скворца, только крупнее. Она посмотрела на Виктора одним глазом, совсем как ворона в Патне, и что-то сказала человеческим голосом.

Сонака сел у ворот, положил палку на колени и закрыл глаза. Дальше Виктора повела старуха — по деревянной лестнице, на верхнюю галерею.

Там на циновке, среди подушек, сидела она и играла.

Инструмент Виктор видел первый раз: изогнутый, как лук, на деревянном основании, с жилами, натянутыми между основанием и луком. Женщина держала его на коленях и перебирала жилы пальцами, и звук был тихий, сухой, похожий на капель. Увидев Виктора, она прижала струны ладонью, и звук оборвался.

— Малини, — сказала она и коснулась своей груди.

Малина, подумал Виктор, и ему стало смешно и почему-то тепло. У мамы на даче малина росла выше забора, и Таня в детстве объедала её прямо с куста.

— Аггидатта, — сказал Виктор.

Она чуть улыбнулась: знаю. И поправила, как поправляют ребёнка:

— Агнидатта.

Его имя она вчера назвала первой. Значит, уже знала его, когда шла через двор. Знала, где он живёт, как выглядит, что у него на руке. Кто-то ей всё рассказал раньше, чем она его увидела.

*

Училась она — то есть учила его — не так, как Готами.

Готами показывала вещь и называла. Малини показывала вещь, называла и ждала, пока он повторит. Если он ошибался, она легонько стукала его по руке сложенным веером, повторяла ещё раз и снова ждала. Если ошибался опять, стукала сильнее.

Потом она принесла зеркало. Бронзовое, круглое, на ножке, начищенное до тёплого блеска. И поставила перед ним.

Виктор посмотрел и не сразу узнал себя. Он не видел себя три недели. Из зеркала смотрел худой, загорелый до черноты мужик с отросшей бородой — светлой, с сединой на подбородке, — с облупленным носом и белыми морщинками у глаз, куда не доставало солнце. Он хмыкнул, и ему стало немного не по себе.

Малини дотронулась веером до его носа в зеркале и назвала. До глаз. До рта. До бороды — и что-то добавила, и старуха у двери прыснула в ладонь. Виктор повторял.

Тут она сделала то, чего не делал здесь никто. Она показала на кувшин и не стала его называть, а показала на Виктора: ты скажи.

— Вода, — сказал он.

— Вода, — повторила Малини. Чисто, без всякого выговора, как сказала бы Таня.

Огонь. Рука. Дом. Глаз. Небо. Она повторяла каждое слово один раз и больше к нему не возвращалась. А под конец урока, когда он уже поднимался, вдруг перечислила все его слова подряд, в том же порядке, ни разу не сбившись. Вода, огонь, рука, дом, глаз, небо, нос, борода.

Виктор вспомнил юношу на помосте у западных ворот, который повторял за всеми, не открывая глаз. В этом городе люди держали в голове то, что у него дома держали в компьютере.

*

На третий день он захотел сказать, кто он такой.

Слова «пожарный» у него не было. Он показал: огонь — пальцами, языки пламени. Вода — ладонью, ковшиком, сверху. Огонь гаснет — сжал пальцы в кулак.

Малини поняла. Она взяла с полки глиняную плошку, где горел фитилёк, поднесла к губам и дунула. Огонёк лёг и погас, и над плошкой поднялась тонкая струйка дыма.

— Нирвана, — сказала она.

Виктор открыл рот и закрыл.

— Нирвана? — переспросил он.

Малини замерла с плошкой в руке. Потом медленно поставила её обратно на полку и посмотрела на него по-новому. И спросила что-то. Он понял вопрос по интонации: откуда ты знаешь это слово?

Как ей объяснить? У Лёхи, младшего в карауле, была такая майка — чёрная, с жёлтой рожицей и крестиками вместо глаз. Группа такая, американская, Лёха её слушал на дежурствах в наушниках. А ещё по телевизору так называли рай у буддистов, блаженство, когда ничего уже не надо. А это, выходит, когда погасло. Когда огонь погас.

Виктор засмеялся. Он смеялся, и не мог остановиться, и вытирал глаза, а Малини ждала, не улыбаясь.

Выходит, он двадцать лет работал на нирвану.

— У нас так говорят, — сказал он наконец и развёл руками. — Не объяснишь.

Она ещё долго не сводила с него глаз. Наконец кивнула, будто что-то для себя отметила. Записала где-то за глазами, подумал Виктор, раз уж бумаги здесь нет.

*

Уроки шли каждое утро, после учений, до полуденного зноя.

Слова прибывали к нему, как вода в яму, — сначала по капле, потом быстрее. Он выучил счёт до десяти, потом до ста. Выучил «дай», «возьми», «иди», «стой», «быстро», «нет». Выучил «крыша», «лестница», «колодец», «ветер». Малини учила его с картинками: рисовала палочкой на доске с бортиком, куда насыпала тонкого песка и разглаживала ладонью. Рисовала она быстро и точно — дом, корову, человека с кувшином, реку.

Свои русские слова она запоминала с первого раза и потом нарочно вставляла их в разговор, чтобы он видел: помнит.

Говорила она двумя языками. Со старухой, которую звала Аммой, — тем, на каком говорили на улице и у Канхи. А когда читала стихи — нараспев, протяжно, с непривычным звоном в каждом слове — совсем другим. Этот звон Виктор слышал раньше. За обедом в Патне, когда Рамеш процитировал что-то на языке, которого не понимал даже Амит.

*

Однажды она попросила его спеть.

Показала на него, на свои губы, на вину — инструмент назывался вина, это он уже знал, — и пропела несколько нот, вопросительно. Спой своё.

Виктор растерялся. Он не пел с армии. Песен до конца не знал ни одной — кроме одной, которую отец пел за столом, когда выпивал, и которую Виктор сам не любил за то, что от неё всегда становилось тяжело. «Ой, то не вечер». Про казака, которому приснился сон: конь под ним разыгрался, налетели ветры с восточной стороны и сорвали с головы чёрную шапку, а есаул растолковал, что голове этой пропадать.

Он спел.

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ох, да во сне привиделось…

Пел он плохо, хрипло, сбиваясь на высоких местах. Малини слушала, не шевелясь, и старуха у двери тоже слушала.

Когда он замолчал, Малини положила пальцы на жилы вины и сыграла ему его песню. Всю. С первого раза, ни разу не сбившись, нота в ноту — только сухим индийским звоном, как капель по жести.

Виктор сидел и слушал, как отцовская песня звучит на этой изогнутой деревяшке, в чужом городе, за сколько-то веков до отца. И ничего не мог сказать.

Потом она спросила, о чём песня. Он показал как мог: сон — ладонь под щёку. Конь — пальцами, скачет. Ветер — ладонью, наискосок, сильно. Шапку — с головы, сорвал. И опустил голову.

— Смерть, — сказала Малини здешним словом. Он кивнул.

Тогда она спела своё. Долгое, медленное, на том, звенящем языке. Он не понял ни слова и понял, что песня грустная.

*

Но больше всего Малини любила рисовать стену.

Она рисовала её на песке почти каждый день: длинную линию, на линии квадратики башен, в одном месте разрыв — ворота. Показывала на башни и смотрела на него. Сколько? Он не знал сколько. Она показывала на одну башню, рисовала на ней человечка с барабаном и спрашивала: где? эта? эта? Ночью — кто? Сколько людей? Как быстро прибегают плотники, когда бьёт барабан?

Первые дни он отвечал с охотой. Барабан на башне был его рук делом, и он гордился им, как гордился в Твери своей частью. Он показывал: вот эта башня, здесь мальчишка, ночью я сам. Плотники — от двора три минуты. Малини просила показать на часах, что такое три минуты, и он показывал, как бежит секундная стрелка, и она смотрела на стрелку не мигая, совсем как Падума.

А потом он заметил, что каждый урок кончается одним и тем же. Чему бы она ни учила его с утра — корове, реке, словам «дай» и «возьми», — к концу урока на песке стояла стена с башнями. И вопросы она задавала про стену, про ворота, про ночную стражу. Задавала больше, чем объясняла.

Однажды он пришёл раньше обычного. Сонака задержался у колодца, и Виктор сам толкнул ворота. Через двор, к задней калитке, быстро шёл молодой человек — бритая голова, посох, чаша, по виду ученик какого-нибудь брахмана. Он оглянулся на Виктора, коротко, и вышел. Амма, подметавшая двор, не подняла головы.

*

Ночью он лежал под навесом и считал.

Не слова — вопросы. Башни — пять раз за неделю. Ворота — трижды. Барабаны — четыре раза. Кто на стене ночью — три. И ещё нирвана, на которую она смотрела так, будто он вынул у неё из кармана кошелёк.

Ей поручили его учить, это было ясно. Ясно было и кто поручил: те пятеро на помосте, у которых служил Сонака. Сонака её и привёл. Значит, она рассказывает им всё, что он говорит. Это он понимал и с этим был согласен: на их месте он поступил бы так же. Но пятерым на помосте не нужно было знать, сколько у него барабанов на какой башне. Это им и так расскажет Шакатала.

Кому же тогда?

Учиться он решил ходить и дальше. Язык был ему нужен больше, чем ей — его ответы. А про стену и башни он будет говорить только то, что любой может увидеть с улицы.

Утром, когда он вошёл во двор, птица в клетке под навесом повернула к нему голову и крикнула его голосом, с его хрипотцой, с его выговором:

— Вада!

Амма засмеялась. Виктор засмеялся тоже — и перестал.

Он сказал это слово здесь один раз, на первом уроке, когда Малини показала на кувшин. Птица слышала. Птица запомнила.

В этом доме запоминали всё. Даже птицы.

Глава 8. Неугасимый огонь

Глашатай пришёл на перекрёсток утром, когда Виктор возвращался с урока.

Впереди шёл барабанщик и бил в барабан — такой же большой, в обхват, как тот, что стоял у Виктора на башне. За барабанщиком шёл глашатай в белом, с жезлом, а за ними валила толпа. На перекрёстке, у кувшинов Кассапы, барабан смолк, глашатай поднял жезл и закричал нараспев, во весь голос, так, чтобы слышали три улицы.

Виктор разобрал «агги», «солнце», «пана». Остального не разобрал. Но и этого хватило.

За неделю в городе случилось три полуденных пожара: у колесников, у торговца маслом и в пекарне, где пекли лепёшки. Все три — от очагов. Все три — в полдень, при западном ветре. У колесников сгорело полквартала, пока успели добежать. А на четвёртый день Шакатала прислал за Виктором, долго смотрел на него своими птичьими глазами и сказал одно слово, которое Виктор уже знал: «Да».

Перечёркнутый очаг на песке у Шакаталы стал законом.

Наутро Малини перевела ему указ. Медленно, простыми словами, на пальцах, повторяя по два раза. В жаркие месяцы, когда тень в середине дня становится короткой, огня не разжигать до тех пор, пока она снова не вытянется. Кто разожжёт — платит. Стряпать можно утром и вечером, во дворе, под открытым небом. Тень здесь мерили в пальцах, и Виктор пересчитал её по часам: выходило примерно с девяти утра до половины четвёртого.

Почти как по телевизору в Патне. Только короче.

*

Город ворчал.

Ворчали пекари, которые пекли лепёшки с рассвета до заката. Ворчали кузнецы, у которых горн остывал за ночь и разжигать его заново было долго. Ворчали хозяйки, у которых дети хотели есть в полдень, как всегда. Гхоша ходил по своему кварталу с посохом и высматривал дымки над крышами, и там, где дымило, стучал в ворота и требовал монету. Монета была маленькая, медная, но ворчали так, будто он требовал корову.

А Виктор каждый полдень сидел на башне и считал дымы.

В первый день их было восемь. На третий — три. На пятый — ни одного над его кварталами, и над соседними почти ни одного. Только в одном месте, ближе к реке, над кварталом, где жили брахманы, в полдень поднимались ровные тонкие дымки, как поднимались каждое утро и каждый вечер. Один, другой, третий — десятки, над каждым двором.

На уроке он спросил Малини. Слов у него уже хватало на простой вопрос: «Брахманы. Огонь. Полдень. Почему?»

Малини не ответила. Она зажгла от лампы лучинку и не стала её гасить, а поставила в плошку, и лучинка горела.

— Это огонь, который не гасят, — сказала она медленно, простыми словами. — Никогда. Отец зажёг, сын держит. Если он погаснет — в доме беда. Большая. Его кормят маслом утром и вечером, как бога. Он и есть бог.

— А указ? — спросил Виктор.

— Указ говорит: не разжигать. Их огонь никто не разжигает. Он горит всегда.

Она сказала это без улыбки, но Виктору показалось, что ей смешно.

*

Квартал брахманов он обошёл на следующий день, по улице, не заходя во дворы.

Улицы здесь были тихие, чистые, подметённые. Дома стояли за стенами, белёными, с воротами, а за стенами, в глубине дворов, виднелись невысокие навесы под соломой — открытые с боков, на столбах. Под каждым навесом в земле были вырыты ямы, и в ямах горел огонь. В одних дворах одна яма, в других — три: круглая, квадратная и третья, похожая на половинку луны. У ям сидели люди в белом, с голыми плечами, с шнуром через плечо, и пели, и подливали в огонь масло из длинных деревянных ложек.

Масло вспыхивало. Пламя подскакивало на полметра, на метр, и искры летели вверх, прямо в солому навеса.

Виктор стоял у ворот одного двора и смотрел на эту солому. Сухую, старую, почерневшую снизу от копоти. Над огнём, который не гасят никогда.

Дом огня, подумал он. Так этот навес назвала Малини: «агнишала», и он услышал в этом слове «агни». Дом огня — и под соломой.

Сонака тронул его за локоть: уходим. Из-за ворот на них смотрел брахман, и лицо у брахмана было такое, будто Виктор стоял не у ворот, а у него в кухне в грязных сапогах.

*

Загорелось через три дня, в полдень.

Барабан на башне у реки забил сразу, не переставая, и мальчишка у Виктора на ближней башне подхватил, и шест с красной тряпкой ткнулся туда, где над кварталом брахманов вставал жёлтый дым — не тонкий, ровный, как всегда, а густой, клубами.

Добежали за шесть минут: далеко. У ворот квартала Ангара остановился, и его люди встали за ним. Виктор оглянулся.

— Нельзя, — сказал Ангара. Это слово Виктор знал. — Нам туда нельзя.

Он не спорил и не извинялся. За поле — можно. На пожар у корзинщиков — можно. Сюда — нет. И Виктор понял, что спорить некогда и не о чем.

— Стой здесь, — сказал он. — Вода. Колодец. Цепь — тут.

Плотники пошли за ним, но и они остановились у ворот того двора, где горело. Во двор не пошёл никто.

Горел навес над огнём — тот самый дом огня, поставленный у самой стены двора. Солома полыхала над тремя ямами, и сквозь дым было видно, как в ямах, под горящей крышей, ровно горят три огня — круглый, квадратный, лунный, — будто им не было до крыши никакого дела. Ветер нёс горящие клочья через стену, на соседний двор, на другой. Ещё немного — и навес рухнет внутрь. А с ним искры, жар, и дальше — весь квартал, где за каждой стеной стоит такой же дом огня под такой же соломой.

У ям стоял старик. Белый, прямой, с седой прядью, завязанной узлом на макушке. Виктор узнал его: тот, что сидел посередине на помосте у западных ворот и решал, где ему жить.

Старик стоял между огнём и двором, раскинув руки, и кричал. Кричал он не на огонь. Он кричал на плотников, которые подняли кувшины. И Виктор понял: не на крышу. На ямы. Старик боялся не того, что сгорит дом. Он боялся, что в его огонь польют воду.

*

Виктор пошёл во двор один.

Он не думал, можно ли ему туда. Ему было нельзя туда так же, как Ангаре, — он это знал. Но во дворе горело, и решать за него было некому.

Старик увидел его и замолчал. Только смотрел, как светлый чужак, нечистый, которому нельзя даже стоять в его воротах, идёт через двор к его огню.

Виктор поднял ладони. Показал на ямы — и покачал головой: нет. Не трогаю. Показал на крышу: вот это. Только это. Потом обернулся к воротам.

— Багры! — крикнул он плотникам по-русски, и они поняли: это слово он вбивал в них с первого дня учений.

Дальше он показал руками: зацепить — тянуть — туда, через стену, наружу, от огня. Канха понял первым. Плотники забрались на стену с переулка, зацепили баграми край навеса и потянули. Виктор ухватил ближний столб, обмотав руки мокрой гамчхой, и толкнул его от себя, от ям.

Навес закачался. Затрещал. Его тянули наружу двенадцать рук, а Виктор толкал изнутри, и горящая соломенная крыша медленно, как тяжёлый занавес, поползла к стене, накренилась и рухнула — не на ямы, а через гребень стены, в переулок. Там её сразу залили из кувшинов.

Сверху над ямами теперь было только небо.

А в ямах горели три огня. Ровно, спокойно — круглый, квадратный, лунный. Ни одна капля воды в них не упала. Виктор следил за этим всё время, пока толкал столб.

Старик опустил руки.

*

Его позвали на следующий день.

Привёл его тот самый юноша, что сидел на помосте с закрытыми глазами. Теперь он смотрел — внимательно, весело, как будто знал про Виктора что-то смешное, — и представился: Ананта. Ученик старика. Малини пошла с ними — переводить, как она сказала, а Виктор подумал: и смотреть.

Старика звали Махидхара. Он сидел на скамье у своих ворот, по ту сторону порога, а Виктору велели стоять на улице, на солнце, в десяти шагах. Махидхара говорил на том, звенящем языке, Малини переводила — сначала на уличный, медленно, потом, когда Виктор не понимал, руками.

— Он говорит: ты не тронул его огонь, — сказала Малини. — Он говорит: он этого не забудет. Он говорит: ты нечист, и в этот двор ты больше не войдёшь. Никогда.

— Понял, — сказал Виктор. — Что ещё?

— Он спрашивает: чего ты хочешь?

Виктор думал над этим всю ночь.

— Чтобы его огонь не жёг город, — сказал он. — Крыша над огнём — не солома. Черепица. Или глина на соломе, толсто. Вода у огня — кувшины, всегда полные. Мальчик — смотреть. И в полдень огонь — маленький. Под крышкой. Глиняной. С дырками.

Малини переводила долго. Махидхара слушал, не глядя на Виктора, — смотрел поверх его головы, на стену, на небо. Про черепицу кивнул. Про кувшины кивнул. Про мальчика кивнул. Про крышку — закаменел лицом и ответил коротко.

— Он говорит: бога не накрывают крышкой, как горшок с рисом.

И тут заговорил Ананта.

Говорил он почтительно, опустив глаза, но быстро, и одно слово возвращалось у него снова и снова. Махидхара повернулся к ученику и ответил резко. Ананта ответил ещё. Малини слушала их обоих, и Виктор видел, что ей интересно, по-настоящему интересно, впервые за всё время, что он её знал.

— Что он говорит? — спросил Виктор.

— Он говорит… — Малини подбирала слова. — Когда брахман едет в дорогу, он не может везти огонь с собой. Тогда он… поднимает огонь в две палочки. Греет палочки над огнём, говорит слова, и огонь уходит в них. Огонь в яме гаснет — а бог живёт в палочках. Приезжает — трёт палочки, и огонь снова рождается. Ананта говорит: полдень — это тоже дорога. Пусть огонь в полдень уходит в палочки, а вечером рождается снова.

Махидхара сказал что-то сердитое, помолчал и махнул рукой — так же, как махнул Шакатала, когда соглашался на барабаны.

— Он говорит: кто хочет — пусть возит огонь в палочках. Его огонь не уйдёт никуда. Пусть горит, как горел, — под крышкой. Но пусть горшечник сделает крышку, достойную бога.

Старик выбрал из двух уступок меньшую. Виктор видел такое на совещаниях сто раз.

*

Ананта показал ему палочки через несколько дней, на закате, у ворот квартала, — дальше ворот Виктора не пускали.

Две деревяшки. Одна плоская, с выемкой, другая — круглая, как карандаш, только толще. Ананта упёр круглую в выемку, обвил её шнуром и потянул шнур на себя и от себя, быстро, как пилой. Палочка завертелась, завизжала. Из выемки пошёл дымок, потом чёрная пыль, потом вспыхнула красная точка. Ананта подсыпал сухой травы, раздул — и в ладонях у него был огонь.

Меньше минуты, прикинул Виктор по часам. Как в учебнике про первобытных людей. Только первобытные, судя по картинкам, мучились полдня.

Ананта посмотрел на него снизу, весело, и сказал что-то, чего Виктор не понял. Потом повторил медленно, простыми словами:

— Огонь живёт в дереве. Всегда. Его только надо позвать.

*

Крышки делал Кассапа.

Виктор пришёл к нему с Малини: она теперь часто ходила с ним по городу, сказав, что так он быстрее учит слова. Кассапа выслушал, что нужно, — колпак, глиняный, с дырками, на яму с огнём, — и долго смеялся, так что затряслась его голая коричневая грудь. Потом слепил колпак при них, за полчаса, прямо из комка глины, и проткнул в нём по кругу ряд дырок сухой тростинкой.

И сказал что-то, весело, показывая на колпак и на Виктора. И опять это слово: нияти.

— Что такое нияти? — спросил Виктор у Малини.

Малини подумала.

— То, что будет, — сказала она. — То, что должно быть. Как река течёт вниз. Нельзя, чтобы она текла вверх. Кассапа говорит: всё, что будет, уже есть. Квартал брахманов не сгорел, потому что не должен был сгореть.

— Судьба, — сказал Виктор по-русски.

— Судьба, — повторила Малини, пробуя слово.

— Квартал не сгорел, — сказал Виктор медленно, чтобы она успела перевести, — потому что мы стянули крышу наружу.

Малини перевела. Кассапа радостно закивал, будто этого и ждал, и ответил. Малини перевела обратно:

— Он говорит: ты стянул крышу, потому что тебе было суждено её стянуть.

Кассапа взял с полки готовый кувшин и поставил его на самый край полки, так, что донце наполовину повисло в воздухе. И посмотрел на Виктора, подняв брови.

Виктор шагнул и задвинул кувшин вглубь.

Кассапа захохотал и заговорил, и Малини, сама улыбаясь, перевела:

— Он говорит: кувшину было суждено не упасть. А тебе — подвинуть его.

— А если бы я не подвинул?

— Тогда ему было суждено упасть.

— Удобно, — сказал Виктор.

Это слово Малини перевести не смогла. Сказала что-то своё, и Кассапа расхохотался так, что присел на корточки, а горшечники вокруг заулыбались, и Виктор, глядя на них, тоже.

*

Через десять дней он сидел в полдень на башне и смотрел на город.

Ветер дул с запада, горячий, ровный, тот же, что всегда. Тени ушли под ноги. Город спал. И над крышами — от реки до стены, сколько хватало глаз — не поднималось ни одного дыма.

Только над кварталом брахманов стояли тонкие ровные струйки, как прежде. Но теперь каждая шла не из-под соломы, а сквозь ряд дырочек в глиняном колпаке, и над колпаками, Виктор знал, были крыши, обмазанные глиной на ладонь толщиной.

Огонь, который нельзя погасить, можно накрыть.