Kitobni o'qish: «Горячие моторы. Воспоминания ефрейтора-мотоциклиста. 1940–1941»

Helmut Gunter

HEISSE MOTOREN, KALTE FUSSE

Призыв

Порывистый ветер продувал платформу. Подняв воротник шинели, я поежился и принялся тереть руки в попытке согреть их. Ганс, бросив взгляд на вокзальные часы, жалобно пропищал:

– Уже на двадцать минут опаздывает! Сколько же еще нам здесь околевать?

Нас было много на платформе, и все с нетерпением дожидались поезда в Германию. В Арнеме (Нидерланды) вместе мерзли 11-й пехотный полк СС и подразделения полка СС «Германия»¹. Казалось, вся солдатня ринулась на вокзал, стремясь сесть в поезд и поскорее оказаться на родине. Нам не терпелось оказаться в тепле вагона. Пусть даже нам придется простоять в коридоре… Какая к черту разница! Сутки, и мы дома. А там. Там я смогу спать, сколько захочу, там не придется вскакивать с соломенного тюфяка по свистку унтер-офицера, будто чертик из коробочки. До этого момента я уже сделал одно важное дело – завершил начальную боевую подготовку. И был всем удовлетворен. Вот только если бы не этот надоедливый свисток, так бесивший меня по утрам. Приходилось слышать, а? Значит, вы поймете меня!

– Черт бы подрал это торчание на холоде!

Едва Ганс договорил эту фразу, как вокзальный громкоговоритель ожил, и над платформой прозвучал голос: я тут же понял, что голос принадлежал военному коменданту станции Арнем. Ничего хорошего он нам не сообщил.

«Внимание! Внимание! Всем служащим 11-го полка немедленно собраться на площади у вокзала! Внимание! Внимание! Все служащим…»

И громкоговоритель, щелкнув на прощание, умолк.

– Это еще что за дела? Дьявол! Только этого недоставало, – возмутился Ганс. – Ты хоть что-нибудь понял?

Что значит «понял»? У меня было такое чувство, что поездочка наша накрывается и поезд отправится без нас. Пока мы мчались вниз по ступенькам станционной лестницы, навьюченные как мулы, поезд уже подходил к платформе. Заскрипели тормоза, распахнулись дверцы вагонов, проводники стали объявлять о прибытии в Арнем. А для нас – для 11-го полка – все чудеса на этом закончились.

– Быстро строиться в колонну по два, – командовал обершарфюрер. – Быстро по машинам!

И не успел я опомниться, как мы уже оказались в кузове грузовика. Взревел мотор, и нас повезли знакомым маршрутом мимо кафе «Рондель» к казарме. Я не без злорадства выкрикнул:

– Запе-вай!

Меня чуть было не разорвали на части. Хорошо хоть, что рядом сидел капеллан. А что еще лучше – наш обершарфюрер занял место в кабине рядом с водителем. Капеллан в ужасе заткнул уши, а будь в кузове обершарфюрер, тот бы весь свой карандашик исписал, регистрируя нарушителей дисциплины.

Изящно вписавшись в поворот, грузовик въехал в ворота казармы, и вместо того, чтобы направиться через германскую границу в отпуск, два с лишним десятка (двадцать два человека, если уж быть точным) промерзших до костей, злых солдат вместе со своими тщательно уложенными пожитками стали спрыгивать с грузовика. Мы с Гансом доложили нашему шпису (der Spiess – нем. фельдфебель, должность, аналогичная старшине роты в советской и российской армии. – Пер.). Мы его втихомолку прозвали Юппом.

– Сочувствую, ребята, но тут уж ничего не попишешь. Все отпуска отменены вплоть до особого распоряжения. Полк переведен в состояние боевой готовности.

Расстроенные донельзя и с бурчавшими от голода животами, мы поплелись через длиннющий казарменный коридор, в отведенные для нас помещения.

Казарма походила на растревоженный муравейник – все вокруг что-то развязывали, отстегивали, одним словом, распаковывались. Оберштурмфюрер (воинское звание в СС, соответствующее обер-лейтенанту вермахта и старшему лейтенанту в армиях других государств) Дрекслер выстроил роту и предупредил личный состав не покидать казарму. Мы в любую минуту могли выступить. Было приказано отправить домой все личное имущество. Больше всего повезло тем, кто уже успел отбыть в отпуск. А вот мы не успели. Со всеми вытекающими.

Бесконечная колонна транспортных средств и техники полка пересекла границу Германии. Нас жутко трясло в открытых грузовиках. Зуб на зуб не попадал – и от тряски, и от снега с дождем. Мы добрались до Везеля, проехали через весь район Рура. В Дюссельдорфе наш малыш Франкенбуш совсем одурел:

– Во! Глядите! Я здесь живу!

И, вскочив, начал, как дурачок, размахивать руками.

– Смотри не вывались из кузова! Местный житель!

Унтершарфюрер (унтер-офицер войск СС) Гайер, ухватив Франкенбуша за ремень, оттащил от борта и усадил на место.

Во второй половине дня сквозь облака пробилось солнце. Нашим взорам во всем величии предстали очертания Кёльнского собора. Наш батальон направлялся в Кёнигсвинтер. Вскоре раздалась команда:

– Вылезай!

На рыночной площади мгновенно собралась толпа зевак – местных жителей. Ничего удивительного, Кёниг-свинтер – городишко совсем небольшой. Оберштурм-фюрер Дрекслер сообщил, что рота будет размещена на частных квартирах. Услышав это, Ганс ткнул меня в бок, да так, что я едва не выронил винтовку. Дубина! Но я тоже обрадовался. «Частные квартиры»! Это звучало почти что как музыка. Снова прозвучала команда:

– Разойдись!

Кованые сапоги тяжело забухали по камням мостовой. Вскоре какой-то дедок повел меня к себе на квартиру.

Вспоминаю какое-то питейное заведение, вроде как гаштет. Мы пели, орали во всю глотку, раскачивались в такт пению, так что тряслись даже прокопченные потолочные балки. Потом Тони взялся за аккордеон – невзирая на предписание отправить все предметы личного обихода домой, он умудрился его сохранить в огромном чехле, запрятав между снарядными ящиками. Тони растянул меха – и веселье достигло кульминации. Мы перепели все народные песни, альпийские, немецкие. Наши рулады привлекали народ с улицы, и вскоре в гаштете было не протолкнуться. Мой хозяин – он, кстати, и приволок меня сюда – хлопал меня по плечу и все повторял: «Ну, с вами не соскучишься!»

Где-то без нескольких минут десять вечера дверь вдруг распахнулась, и ввалился наш Старик. Остановившись почти у порога, он суровым взглядом обвел присутствующих в зале и поморщился от табачного дыма. Но тут же сменил гнев на милость:

– Продолжайте, чего уж там!

Пальцы Тони плясали по клавишам аккордеона. Играл он виртуозно, и мы снова распевали песенку об Eissack. Мы знали, что нашему командиру песня эта – бальзам на душу. Тони пропел последний куплет, и мы как по команде поднялись. Мы были на седьмом небе от счастья – наш Старик улыбнулся! Мы понимали, отчего его занесло в этот гаштет без двух минут десять. Он пожелал нас испытать. Не дай бог, если бы мы не поднялись для приветствия. Он бы этого нам не простил – пришлось бы пахать так, что штаны с задницы свалились бы. Разумеется, он не уловил, что мы, пока пели, успели передать остальным – «Встать!». Старик был явно растроган, а когда мы стали хватать пилотки и ремни, смилостивился:

– К 24:00 – всем разойтись!

Стрелки часов приближались к полуночи. Тони заставил свой инструмент испустить тяжкий вздох, и мы все действительно стали расходиться. Вечер вышел на славу – развеселый и хмельной. Командир остался, пил и пел вместе с нами. Мы впервые лицезрели свое непосредственное начальство в столь непринужденном виде! Несколько лет спустя я узнал, что наш Старик погиб уже в должности командира батальона и кавалером Рыцарского креста.

Когда на следующее утро мы рассаживались по грузовикам, лишь с большой натяжкой можно было заявить, что, дескать, наша рота – «в полной боевой». Недосып и похмелье свое дело сделали – физиономии отекшие, настроение вялое, двигались мы словно сонные мухи. Взревели двигатели, и мы из кузовов принялись махать на прощание жителям этого гостеприимного городка, собравшимся на рыночной площади проводить нас.

В отличие от минувшего дня сейчас мы мчались по автобану навстречу яркому солнцу. Интересно, куда нас все-таки везут? Тони рассуждал:

– Что-то случилось… Мы направляемся в Австрию. А оттуда и до дома рукой подать.

Каждый раз, когда вдали показывался указатель съезда с автобана, мы напряженно вглядывались вперед, следя за головной машиной. Остался в стороне Франкфурт-на-Майне, теперь мы неслись мимо Мангейма. Так что прогнозы Тони по поводу Тироля явно не сбывались – нас снова встретят милый небольшой городок и его приветливые жители. Но – где-то в верховьях Рейна. Потом мы по мосту переехали реку, миновали и Эльзас. Колонна машин змеей изгибалась на узких горных шоссе – водителям приходилось глядеть в оба, чтобы грузовик не занесло на обледенелой и заснеженной дороге. Несколько раз у меня душа в пятки уходила – мы ехали по самому краю ущелья. М-да, Вогезы – настоящие горы!

Примерно к полуночи колонна остановилась – нашим пристанищем на следующие несколько недель стала деревенька под названием Уж. Лишь по прошествии времени мы узнали, почему мы так внезапно сорвались с места. Дело в том, что германские дивизии к этому времени, оккупируя Францию, оголили многие районы, а нас перебросили для заполнения пустых мест.

В канун Рождества я стоял на посту как раз неподалеку от деревенской церквушки. Для меня, родившегося и выросшего в городе, оказаться в тот зимний, холодный вечер в деревне, да еще вдобавок и на посту, было целым событием. Над заснеженной деревней висела тишина. Все мои товарищи, оставшиеся в натопленных домах, давным-давно спали. Свет горел лишь в окнах караульного помещения. Там оставалась бодрствующая смена. Наверное, уже прикончили принесенный шписом глинтвейн. По кристально-ясному, усыпанному звездами небу было видно, что завтра предстоит еще один морозный день.

Ближе к полуночи деревенские улочки оживились. Французы отовсюду спешили к церкви – мужчины, женщины, дети. Напоминавшие призраки силуэты исчезали в дверях бокового входа в церковь. Сквозь толстые каменные стены не доносилось ни звука, лишь свет свечей, преломляясь в витраже, падал на снег.

Некоторое время спустя величественно зазвучал орган, послышалось приглушенное стенами пение церковного хора. Я стоял, слушая рождественские песнопения, уносясь мыслями далеко-далеко, на родину. Вот и мои родители сейчас, наверное, собрались за столом в гостиной. Я от души надеялся, что они получили мою посылку из Голландии.

Орган умолк. Выходившие из церкви люди разбредались по домам. Вскоре улицы опустели, будто и не было рождественской службы. С неба мягко падал пушистый снег. Стояла тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под подошвами моих сапог.

У меня за спиной скрипнула дверь – Ганс, он пришел сменить меня.

Распоряжение о временной отмене отпусков отменено! Эту новость на построении нам сообщил шпис. Я тоже был включен в список отъезжающих. Нам было приказано немедленно собираться. В 19:00 за нами должен был прибыть грузовик и отвезти нас в Везуль. Едва дождавшись команды «Разойдись!», я бросился собираться. Гансу тоже повезло – он ехал в отпуск.

– От души надеюсь, что на этот раз не сорвется! Хотя как знать…

– Да типун тебе на язык, пессимист чертов! – смеясь, воскликнул я.

Время до 19:00 пролетело, в общем, незаметно. Мы стояли у дверей канцелярии. Наш шпис Юпп вынес документы и роздал нам. Подъехал грузовик, и мы ввосьмером стали устраиваться на каких-то ящиках.

Не доезжая примерно десять километров до Везуля, машина вдруг остановилась. Мотор заглох. Шофер, бранясь, пытался завести двигатель. Но тщетно.

– Вот видишь, – ворчал Ганс. – Все-таки я был прав! А теперь мы опоздаем на десятичасовой поезд в Везуле и угробим целый день.

– Ладно, черт бы вас взял! Давайте, отпускнички, подтолкните ее вперед! – крикнул водитель.

А что оставалось? Упершись в кузов, мы изо всех сил стали толкать грузовик вперед, ноги скользили по льду, мы падали, поднимались, снова толкали. Водитель в звании роттенфюрера (обер-ефрейтор войск СС) надменно заявил:

– Не сможете завести – сами виноваты!

– А ты? Получше не мог себе достать машину? Это же рухлядь! – не выдержал я. – Хотя куда тебе доверить настоящую машину – ты вон и с этой не справляешься!

Мы были на пределе. Это ж надо – получить на руки отпускное свидетельство и заторчать из-за какой-то несчастной колымаги!

– Дерьмо собачье! Заводись сию же минуту!

И грузовик, будто поняв, что мы от него хотим, завелся. Водитель резко взял с места, а мы полетели в снег. Но нам было уже наплевать на мелочи! И за десять минут до отправления поезда мы примчались на железнодорожную станцию в городе Везуль.

Как становятся мотоциклистами-посыльными

Ганса, Генриха и меня вызвали в канцелярию. Днем раньше мы вернулись из отпуска – счастливые деньки на родине унеслись в прошлое. Как здорово было просыпаться без свистка, спокойно выпить за завтраком с матерью кружку кофе, провести весь день как душа пожелает… Вечерами мы беседовали с отцом в теплой гостиной, он рассказывал мне о своей работе, а иногда я с младшим братишкой играл «в паровозики» на полу.

– Нет, Ганс, ты сам еще ребенок. Посмотрели бы на тебя сейчас твои товарищи! – улыбалась мать.

– Ну и что? Они бы только обрадовались побыть вот здесь, в этой уютной гостиной! С превеликим удовольствием ползали бы по полу и вспоминали бы детство. А не торчали бы где-нибудь на посту в холод.

* * *

В канцелярии шпис объявил, что нас срочно переводят в Витри в мотоциклетный батальон (SS Krad-schtoenbatailon «Das Reich»). К 8 часам утра нам было приказано явиться в расположение батальона и доложить о прибытии.

– Яволь (есть)! – нестройно ответили мы и вскоре стояли на улице. Этого перевода мы никак не ожидали! Но кто спрашивает рядового солдата? Грустно было расставаться с теми, с кем провел ни много ни мало год, делил горести и радости… Мы побрели в казарму собирать нехитрые солдатские пожитки.

Но в тот день была суббота! Унтершарфюрер Гайер отвечал за уборку территории. Мы доложили ему о переводе. Все наши, кто был неподалеку, прислушивались. Гайер полгода был нашим командиром отделения – человеком прямым и честным. Мы считали его образцовым младшим командиром. Нельзя сказать, что он обеспечивал нам «легкую жизнь», куда там! Как раз при нем мы пахали как проклятые. Дело в том, что он делал из нас солдат, это было для него самым главным. Гайер был родом из Баварии, а по профессии – таможенником.

И вообще, наша группа представляла собой любопытное смешение. Своего рода социальный срез Германии. Вилли Бальц был самым старшим из нас. Лишь пару месяцев спустя мы выяснили, что он был фельдмейстером в РАД (Reichsarbeitsdienst, RAD – Имперская служба труда; фельдмейстер – чин в РАД, соответствующий унтер-офицеру вермахта). Бальц пришел в ваффен СС добровольцем, как и все мы, поэтому начинал с рядового. Он воспринял это стоически, чем, надо сказать, «заразил» и всех нас – если кто-то из нас был на пределе сил, достаточно было взглянуть на Вилли Бальца. Его пример вдохновлял всех без исключения. Позже я случайно встретился с ним под Москвой, Бальц тогда уже был в чине унтерштурмфюрера (эсэсовское офицерское звание, соответствующее младшему лейтенанту вермахта). Именно там, под Москвой, он и погиб! Бальц был родом из Шварцвальда.

Самым большим тихоней из нас был, наверное, Бреннер, молодой фольксдойче из Трансильвании. Все приказы и распоряжения начальства Бреннер выполнял спокойно, без пререканий, аккуратно и в срок. А вот берлинец Рихтер был полной ему противоположностью. Несмотря на грубую речь, несдержанность и непоседливость, у этого парня было воистину золотое сердце.

Нашим «сынком» был Генрих Плекер. Ему исполнилось шестнадцать лет, но Плекер был прирожденным солдатом. По части строевой подготовки ему не было равных. Плекер был родом из Нижнего Рейна.

Франкенбуш, уроженец Рурской области, был чуток медлительным по натуре. Все доходило до него не сразу, и Гайеру не раз приходилось ему разжевывать, что он него требовалось. Чего нельзя было сказать об остальных – мы понимали своего командира с полуслова.

Тони уже упоминался в самом начале. Тони был родом из Южного Тироля и обожал во все совать нос. Другие роты даже завидовали, что у нас служит Тони. Когда 3-я рота маршем покидала Арнем, нам приказали «Запевай!», и Тони такие рулады выдавал в своем родном тирольском стиле, что даже голландцы и те не удержались от смеха.

Ганс Фюрер был нашим «снабженцем» по части провианта – его родители владели фермой в Восточной Пруссии в Гольдапе. Оттуда нередко приходили внушительные продуктовые посылки.

Заместителем командира отделения был штурманн (ефрейтор войск СС) Вайд. Этот человек неспособен был и мухи обидеть и всегда был готов помочь любому советом и делом. Родом он был с побережья Северного моря.

Будучи уроженцем центральной части Германии, я завершал этнографическую картину.

Все в нашем отделении любили спорт.

И вот теперь предстояло расстаться с этими чудесными ребятами! И тут на выручку подоспел, как всегда, Гайер.

– Как вы думаете, сколько раз мне приходилось менять подразделение, пока я не оказался здесь с вами? И этот перевод – не последний в вашей жизни. Ваф-фен-СС – войска новые, численность их постоянно растет, поэтому и постоянные переводы из одной части в другую. Ничего страшного – повсюду вы найдете достойных боевых товарищей. И насколько я вас знаю, вы вмиг найдете общий язык с ними на новом месте службы.

Вилли поставил нам бутылку шнапса, рассказывал массу любопытных историй про службу в RAD, одним словом, подбодрил нас.

Мы явились в канцелярию, после чего, навьюченные как ослы, семь километров тащились на своих двоих до Витри. Надо сказать, вид у нас был не самый бодрый – вечернее прощание мы, разумеется, спрыснули. И как следует. В Витри мы постепенно убеждались, что наша троица – одна из первых из прибывших. Вскоре явился и наш командир взвода унтерштурмфюрер Шедлих. Несколько рядовых оказались зачислены в 4-ю роту (4-я рота тяжелого оружия мотоциклетного батальона дивизии «Дас Райх»), а остальные – во вновь формируемый батальон штурмовых орудий дивизии (батальон штурмовых орудий² дивизии СС «Дас Райх»).

Как полагалось, мы явились в канцелярию батальона доложить о прибытии. Там выяснилось, что меня с Гансом определили в отделение мотоциклистов-по-сыльных, а Генриху было приказано прибыть в расположение 4-й роты. Нам с Генрихом позже несколько раз приходилось встречаться и в Сербии, и в России; в последний раз он уже дослужился до обершарфюрера (фельдфебеля) – тогда наша встреча состоялась уже в 1944 году в Саарской области.

Как мне удалось выяснить позже, возможно, лишь двое из нас, не считая меня, – долговязый Армбрустер, закончивший войну танкистом, и Генрих – остались в живых из всего взвода. То есть если предположить, что ни Армбрустера, ни Генриха не убили в последних боях 1945 года. Такова была участь трех десятков молодых людей, средний возраст которых не превышал восемнадцать лет!

– Ты как здесь очутился? – изумленно воскликнул Ганс. – Ты что же, езду на мотоцикле освоил?

– Я? Откуда! Хорошо, что отличу мотоцикл от самолета… Мотоцикл… ну, у него, в общем, два или три колеса, спереди рулевое, сзади выхлопные трубы. А самое главное – он жутко тарахтит! Вот и все мои познания об этой технике!

Мы ровным счетом ничего не ведали о том, что такое отделение мотоциклистов-посыльных. Зато знали другое: в армии фраза типа «не могу» практически не употребляется. Если армейская служба способна научить даже мышонка горланить строевые песни, тогда почему бы в таком случае не натаскать двух рядовых бойцов гонять на мотоциклах?

Отделение мотоциклистов-посыльных размещалось в двухэтажном здании. Несколько человек валялись на койках и мельком взглянули на нас. Рассовав вещи по двум пустовавшим тумбочкам, мы стали ждать. Выяснилось, что и остальные, кто здесь находился, прибыли только пару дней назад, хотя у них было преимущество – они прошли курсы вождения мотоциклов.

– Вам повезло, ребята, – мы вообще мотоциклов в глаза не видели, – признался Ганс.

– Ну и на что вы здесь рассчитываете, друзья? – осведомился какой-то веснушчатый солдатик.

Его слова задели меня за живое.

– Ты думаешь, мы по доброй воле притащились сюда? Знаешь, мы куда с большей охотой остались бы со своими товарищами!

– Ну ладно, ладно, – примирительно произнес солдат. – Ждите, и вам все объяснят. Мы тоже здесь все из разных мест и тоже предпочли бы остаться там, откуда прибыли.

Тут распахнулась дверь, и появился худощавый унтершарфюрер.

– Меня зовут Бахмайер. Надеюсь, мы с вами поладим. Мы сейчас формируем из вновь прибывших отделение мотоциклистов-посыльных в составе только что сформированного мотоциклетного батальона дивизии. С утра приступаем к обязанностям.

Мы назвали наши фамилии, откуда прибыли и откуда родом. Насчет того, умеем ли мы управлять мотоциклами, Бахмайер и не заикнулся. Видимо, считал это само собой разумеющимся.

Кого тут только не было. Впрочем, такая же картина была во всех частях ваффен СС. Рядовой двадцати пяти лет от роду считался чуть ли не стариком, в основном всем было лет по восемнадцать – девятнадцать. Такой нашелся и здесь. Его звали Вольф, и вскоре выяснилось, что он был классным парнем! Веснушчатого звали Бела, и он был из Померании. Ципп и Хубер представляли Швабию (юго-запад Германии, район Штутгарта). Их выдавал характерный акцент. Швенк был из Мангейма, а Вагнер – с побережья Северного моря. Ну а насчет нас с Гансом у читателя вопросов быть не должно – мы уже представлялись.

Ели мы молча, пребывая в раздумье. Что же будет утром, когда дело дойдет до мотоциклов?

– Да, ребята, вам крупно не повезло. Раз не умеете водить мотоцикл – считай, могила!

Такое мог отмочить только Бела-померанец. Это парень действовал мне на нервы, и я уже раскрыл было рот, чтобы ответить ему как положено. Но…

– Давайте-ка я вас кое-куда отведу. Получите наставления по вождению!

Поев, мы пошли с ним. Бела отвел нас на первый этаж.

Когда-то здесь размещался склад или что-то вроде. Сейчас его превратили в автопарк, вернее, в мотопарк. Вдоль стены помещения рядком стояли новенькие мотоциклы NSU. Взобравшись на один из них, Бела завел мотоцикл и проехал до конца мотопарка, затем, развернувшись, вернулся к нам. Мы и рты пораскрывали. Да, этот веснушчатый уроженец Померании умел обращаться с машиной. И тут я подумал про себя: «Нет, дружище, тебе за ним не угнаться!» А потом стал проклинать начальство, отправившее нас сюда без соответствующей подготовки.

Остановив мотоцикл и заглушив мотор, Бела стал объяснять основы – как запускать двигатель, переключать передачи, увеличивать подачу рабочей смеси в двигатель ручкой газа на руле.

– Ну а теперь ты попробуй!

И жестом велел мне садиться.

Я попытался запустить двигатель, но педаль пускового рычага крепко заехала мне по голени.

– Ну, теперь давай садись на него верхом. Потом медленно отпускай сцепление и добавляй газу.

Со сцеплением я справился, а вот газу поддал многовато. Если бы не Бела, я точно бы грохнулся на бетонный пол вместе с мотоциклом.

– Ладно, ладно, ерунда… Начнем сначала, – добродушно ухмыльнулся житель Померании. – Не надо сильно вращать сектор газа.

На этот раз я действовал куда осторожнее, в полном соответствии с полученными от Белы указаниями. И – о, чудо! – машина тронулась с места! Но, черт возьми, как же ее остановить? Бела про тормоза словом не обмолвился, а может, я впопыхах все перезабыл. Ведущая наружу дверь угрожающе приближалась. Причем она не была распахнута настежь, а закрыта.

– Тормози! Тормози! – завопили все.

И тут я совершенно случайно, действуя наугад, ногой нажал на какой-то рычаг, оказалось, тормоз, и машина заглохла. Следующим пробную поездку совершал

Ганс. Без происшествий. В результате мы все-таки имели представление о том, как с этой штуковиной обращаться. Ну а остальное, думали мы, остальное дело практики. И времени.

– Ничего, ничего, – пытался воодушевить нас Бела. – Хоть с грехом пополам, но азы вы освоили.

Вообще-то тот самый первый вечер прошел не без пользы. Выяснилось, что этот Бела в свои девятнадцать лет очень неплохо разбирался в мотоциклах. Его родители были циркачами, и он вместе с ними выступал на ярмарках. Родители специализировались на мотогонках по вертикальной стене. Сначала еще мальчишкой он сидел на заднем сиденье, а когда подрос, и сам выполнял кое-какие трюки. И теперь здесь ему цены не было как нашему первому инструктору. И вообще, выяснилось, что этот Бела – парень что надо. Как, впрочем, и остальные. И уже засыпая, я подумал, что, дескать, может, наше назначение в мотоциклетный разведвзвод оказалось вовсе не таким уж и плохим.

На следующее утро мы вывели мотоциклы наружу и стали дожидаться Бахмайера. Вольф доложил о построении. Бахмайер начал первый день занятий такими словами:

– Ездить вы все умеете. Сейчас надо будет проехать кругом, а потом колонной.

У нас была возможность предупредить, что, собственно, управлять мотоциклом мы не умеем. Что уж нас подвигло на молчание – то ли эта, с позволения сказать, поездка в мотопарке минувшим вечером, то ли трусость заявить об этом определенно, сказать трудно, но факт остается фактом – мы не проронили ни слова.

– Вольф, начинайте!

Вольф завел мотоцикл и уселся на него. И, резко взяв с места, исчез за первым же углом. За ним последовали и другие. Дошла очередь и до нас с Гансом.

Сначала машину слегка потряхивало. Мало-помалу управление мотоциклом стало мне даваться. Сначала я отметил это с некоторой долей недоверия, но вскоре убедился – мотоцикл слушается меня! Я ехал! И на открытом пространство дело, оказывается, шло куда лучше, чем вчера в мотопарке.

Хотите верьте, хотите нет, я очутился на дороге на Уж. И ехал сам! Ощущение, как машина слушается тебя, стоит лишь слегка крутить рукоять газа, опьяняло. Вскоре я уже въезжал в Уж и видел изумленные физиономии своих товарищей. Вот так, ребятки! Попробуйте теперь угонитесь за мной!

Чуть ли не вся рота высыпала на улицу и стояла у входа в канцелярию. А я как ни в чем не бывало нажал на сигнал. Прогудел им в знак приветствия. И все как по команде почтительно уставились на меня. Шпису явно не понравилось, что я спутал ему карты, – он явно затевал что-то с личным составом. Он стал жестами отчаянно призывать меня принять вправо и остановиться. Я бы и рад, но, как назло, напрочь позабыл, как останавливаться. Все-таки моя первая поездка. Не все же сразу. Но тут обершарфюрер Штрауб подскочил ко мне и помог мне справиться с мотоциклом. А я не сразу понял, как шлепнулся на дорогу.

Дело в том, что я целиком положился на ручной тормоз. Для меня было все одно – что ручник, что ножной тормоз. Но я не знал, что принципы торможения этих устройств совершенно разные. Все вокруг хохотали до упаду, и это быстро привело меня в чувство. Даже шпис и тот изобразил на строгом лице подобие улыбки. Тут, на мое счастье, откуда-то появился оберштурмфюрер Дрекслер и, покачав головой, осведомился:

– За исключением этого, все нормально?

– Так точно, оберштурмфюрер, все нормально! – выпалил я.

А рота тем временем снова корчилась от хохота. Взглянув на погнутую ножную опору, я понял, что поторопился заверить командира в том, что, мол, все в порядке. Шпис изо всех сил пытался утихомирить подразделение, чтобы иметь возможность по форме доложить оберштурмфюреру. Я поднял мотоцикл и, прихрамывая, покатил его прочь, подальше от толпы.

Я завел мотоцикл и осторожненько направился назад в Витри. Там ухитрились не заметить мое довольно долгое отсутствие. Только Бела, этот прожженный мотоциклист, сразу же усек, что опора для ноги погнута. И заговорщически мне подмигнул.

Мы все вместе проехались в направлении Ланжа, и нашим взорам открылось живописное зрелище. Поездка прошла без происшествий.

Следующие дни были заполнены до отказа: сплошные занятия – по военной топографии, мы отрабатывали навыки ориентирования на местности по компасу, зазубривали тактические знаки. Нас учили и ориентироваться по звездам – для этого Бахмайер гонял нас по местности и в темное время суток. Он ни минуты не упускал, даже дождь не должен был, по его мнению, нанести ущерб занятиям. А занятия эти до боли напоминали уже полузабытую начальную подготовку.

Батальон постепенно формировался. В основном он состоял из собранных мотоциклетных рот отдельных полков. Личный состав складывался из солдат, прослуживших более года. Некоторые из них уже успели принять участие в Польской и Французской кампаниях. Все без исключения пошли на службу добровольцами в 1939–1940 годах. Командир батальона штурмбаннфюрер (звание в СС, соответствующее майору вермахта) Зехендер был тем, кто решил сплавить наше сборище в настоящее, единое боевое подразделение. Учения проводились как на ротном, так и на батальонном уровнях. Завершали подготовку дивизионные учения. Командующий дивизией группенфюрер (звание в войсках СС, соответствующее генерал-лейтенанту вермахта) Хауссер имел все основания гордиться нашей боевой выучкой.

Однажды я чудом избежал трех суток ареста. Все началось ранним утром. Мы должны были поддерживать порядок в спальном помещении, аккуратно заправлять койки и так далее и дождаться проверяющего внутренний распорядок унтер-офицера. В то утро явился роттенфюрер (обер-ефрейтор войск СС) Бауэр, по должности батальонный сапожник.

Вольф доложил ему по всей форме. Физиономия Бауэра недовольно скривилась, и он стал ходить от тумбочки к тумбочке. Слепой бы увидел, что он искал, к чему бы придраться. Чтобы кто-нибудь в чине роттенфюрера исполнял обязанности дежурного по батальону, было редкостью, но в тот день именно Бауэра и назначили. В тумбочках придраться было не к чему. Он стал приглядываться к койкам, но и койки были заправлены в полном соответствии с указаниями. Нас даже стал разбирать смех. Бауэр подошел к окну, тут все и началось.

Бела, поленившийся вычистить сапоги с вечера, услышав приближение Бауэра, скоренько вывесил сапоги за окно, чтобы дежурный по батальону их не заметил. Но явно не рассчитал. Бауэр высунулся из окна, видимо ненароком задел сапоги Белы, и те шлепнулись вниз со второго этажа. Счастье, что они не свалились на голову кому-нибудь из старших офицеров! Бауэр рассвирепел. Резко повернувшись, он стал бегать по казарме, разбрасывая заправленные койки, пиная ногой табуретки, одним словом, одурел. Да и нас его выходки взбесили не на шутку.

– Ублюдок чокнутый! – вырвалось у меня.

Сам не пойму, как это вышло.

– Кто это сказал? – выкрикнул Бауэр.

– Я, роттенфюрер! – вытянувшись в струнку, доложил я.

Мне уже было наплевать на все.

– Ну, погодите, господин хороший. Я вам такое устрою!

Четверть часа спустя я стоял по стойке «смирно» перед нашим шписом. Вопреки ожиданиям, шпис особо не разглагольствовал, лишь приказав мне в 11:00 доложить об инциденте адъютанту батальона. Унтершарфюрер Бахмайер, надо сказать, в полной мере воспользовался предоставленным мне и ему временем до 11 часов. Такую головомойку мне устроил! В общем, весь день был изгажен, тем более что никакой вины за собой я не чувствовал. Понятно, что дежурный по батальону отвечает за внутренний распорядок, но кто дал ему право разбрасывать койки, пинать ногами тумбочки и табуреты? Мы вполне могли доложить о подобном безобразии нашему шпису, и были бы правы. Но только при условии, что я держал бы рот на замке! Ну а теперь было поздно рассуждать.

Минута в минуту в 11:00 я явился к адъютанту батальона. По всей форме. В надраенной до блеска каске, в начищенных сапогах, в тщательно отутюженной форме. Сердце ушло в пятки. Я не сомневался, что все кончится арестом на трое суток.

– Вы понимаете, за что вас вызвали сюда?

– Так точно, унтерштурмфюрер.

– На что же вы рассчитываете?

– На трое суток ареста, унтерштурмфюрер!

– Ошибаетесь. Думаю, вам пойдет на пользу час строевой после вечернего построения. Можете идти!

Бог ты мой, значит, все-таки не сутки!

Но я напрасно радовался. Мой унтершарфюрер погонял меня по полной программе: вперед шагом марш, ружье на караул, ружье к ноге, на плечо, движение ползком, встать, лечь, встать, лечь… И все это в грязи, в пыли, не на травке. Перспектива проторчать трое суток на гауптвахте показалась мне раем.

Как я добрался в тот вечер до койки, помню с трудом. Но и роттенфюрера Бауэра мы с тех пор больше не видели дежурным по батальону.

На грузовике мы направлялись в Везуль. За несколько дней до этого мы сдали свои мотоциклы NSU-250. И теперь ехали получать новые. Мы ничего не имели против того, чтобы смотаться в Везуль, – как-никак разнообразие. Нашим единственным развлечением было приходить по вечерам на крохотную станцию Витри да глазеть на проходящие поезда.

Прибыв на место, мы увидели новые мотоциклы. Боже, да это же не мотоциклы, а заглядение – не какая-то там рухлядь, а BMW-600! Мы рты раскрыли от изумления. Телескопические амортизаторы сзади и спереди, два цилиндра, ножное и ручное переключение передач – в общем, сказка!

Я страшно боялся съезжать с грузовой платформы. Но все же практическая езда свое дело сделала – какой-то опыт я все же приобрел. Тем не менее разве можно было назвать меня опытным водилой? Но каким-то образом все прошло относительно гладко, и в конце концов мы стояли на привокзальной площади, любуясь нашими новенькими машинами. Проходившие мимо наши солдаты глазам поверить не могли – кое-кто из них хотя и разбирался в мотоциклах, ничего подобного раньше не видел.

Когда Бахмайер и еще двое мотоциклистов-колясоч-ников выехали на своих новых «Цюндаппах-750» на дорогу, мы отправились за ними. Хоть я был и новичком, но я помню ощущение, когда ты управляешь такой потрясающей техникой. На приличной скорости мы миновали Везуль и выехали на дорогу на Витри. Мы чувствовали, что наша новая техника способна на большее. Ехавший позади меня Бела хохотал во все горло – этот парень был в своей стихии.

К нашему удивлению, по прибытии в Витри мы обнаружили, что Хубер на своем мотоцикле с коляской так и не прибыл. И никто не знал, где он и что с ним. Бахмайер вместе с Белой на мотоциклах отправились на поиски. Пару часов спустя они вернулись, притащив на буксире машину Хубера. Сам Хубер полулежал в коляске мотоцикла Бахмайера и был без сознания. Выяснилось, что он съехал с дороги на одном из поворотов и незаметно для остальных рухнул в придорожный кустарник, за которым стояло дерево. Именно это дерево и остановило его! Хубер слетел с сиденья и ударился о землю. К счастью, отделался ушибами. А мотоцикл получил, так сказать, «боевое крещение» – несколько глубоких царапин. Хубер два дня пролежал в санчасти. Так что в целом все обошлось благополучно.

Марш

На вечернем построении шпис объявил: «Завтра утром в 10 часов батальону быть готовым к следованию маршем с техникой. Батальон подлежит переброске. Разойдись!»

Начались оживленные обсуждения: куда перебрасывают? Один утверждал, что туда-то, другой – в совершенно другое место. Мгновенно расползались слухи. Нас с Гансом беспокоили наши «навыки вождения» мотоцикла. Хотя мы уже кое-что могли после тренировок на наших NSU, мы сомневались насчет того, хватит ли этих навыков для управления машинами BMW. Да еще в темное время суток! Да еще в составе колонны! Мы, можно сказать, и садились на них всего ничего – пару раз от силы.

Боевая подготовка мотоциклистов-посыльных завершилась. Теперь мы уже могли без труда назвать любую звезду на небосводе. Ориентирование в ночное время без каких-либо вспомогательных средств проблем не представляло – естественно, при наличии безоблачного неба. Компас отныне был нашим оружием, а чтение карт – не сложнее детской забавы. Мы с ходу различали тактические обозначения всех вооружений и служб. Бахмайер втемяшил в наши головы все необходимые для разведчика знания. Во избежание всяких сомнений адъютант батальона устроил нам экзамен по всем предметам. Кроме проверки практических навыков езды на мотоцикле.

Ганс решил поставить точку:

– Хватит об этом, Гельмут. Как-нибудь разберемся с этими грозными машинами.

Ровно в 10:00 командир принял рапорт о построении батальона. Вся техника и транспортные средства выстроились на главной улице Витри. Машина Старика следовала в голове колонны, затем мы на мотоциклах, передвижная радиостанция взвода связи, санитарные машины, за ними ремонтники, снабженцы, интенданты, хозяйственники и, кроме того, грузовики с боеприпасами.

Чуть в стороне от главной улицы Витри расположились тупорылые грузовички «Крупп» (1,5 т), на них – рота тяжелого оружия – три 37-мм противотанковые пушки и два пехотных орудия, а также взвод саперов (4-я рота мотоциклетного батальона дивизии СС «Дас Райх»), пехотные пулеметы 5-й роты. Все ждали сигнала к отправке.

Среди старослужащих бытовала поговорка – «Половина солдатской службы – дурацкое ожидание». В нашем случае она не утратила актуальности. После того как мы битый час протоптались около машин, последовала команда «Отбой!». Циппа оставили сторожить машины, а все остальные разбрелись по городку.

На углу у поворота к железнодорожной станции мы встретили Жана. И опустошили с ним не один стакан вина в ресторанчике на главной улице. Впервые мы встретились, когда он сидел за столиком рядом, зажав большую рюмку с коньяком между ладонями. Подождет пару минут, отопьет глоточек, потом снова пауза, после нее – еще один. Сидя за столом, он до ужаса напоминал белку. Мы не могли удержаться от смеха. Он не мог не заметить этого. На его физиономии, наполовину скрытой надвинутым на нос беретом, проступили черты недовольства. Мы тогда подумали, что, мол, вот сидит бедняга и этот коньяк – единственное его утешение в жизни. Бела попытался было позвать его к нам за столик, угостить винцом. Жан согласился, подсел к нам, а когда он на чистейшем немецком стал объяснять нам, что сразу сообразил, что нас в нем так развеселило, мы едва со стульев не попадали.

– Вы, немцы, варвары. Вы и понятия не имеете о том, как надо пить, чтобы изгнать из души печаль.

– Ну, так уж и варвары! Это ты явно загнул! – запротестовал Бела.

– Ничего подобного, – не согласился Жан. – Вы ведь как пьете? Хвать стакан и залпом выливаете содержимое в глотку.

Мы понимали, что вино, конечно, принято пить глотками. Но чтобы коньяк? Жан потом объяснил нам, как пьют коньяк – надо пить его не спеша, маленькими глотками, ладонями согревая бокал или рюмку, и – главное – вдыхать его аромат. И в тот вечер мы изрядно напрактиковались по части поглощения этого чудо-напитка, причем Жан недурно угостил нас.

После этого случая мы еще не раз выпивали с ним. Он рассказал нам о том, как побывал в немецком плену во время Первой мировой войны и до сих пор был благодарен «патрону», у которого работал. Постепенно к нам присаживались и другие французы, они по-немецки не понимали ни слова, однако в лице Жана мы обрели весьма умелого переводчика.

Для нас, молодых, если не сказать – сопляков, эти вечера были страшно интересны. Надо сказать, французы, в том числе и Жан, далеко не во всем соглашались с нами. Куда там! Они были настоящими патриотами и любили свою Францию. Это становилось ясно, стоило с ними парой слов переброситься. И все же из их слов нетрудно было заключить, что они с определенной долей зависти относились к Германии. И то, что Германия за считаные годы сумела достичь такой экономической мощи, полностью устранить безработицу и в первую очередь создать могучую армию, сумевшую без особого труда завоевать Францию, поражало их, и они этого не скрывали. Они с горечью признавались нам, что их насквозь прогнивший режим, вернее, постоянно сменявшиеся лидеры и правительства довели Францию до того, что она оказалась не в состоянии даже защитить себя, и вот результат: страна оккупирована Германией.

Мы, молодые солдаты, вынесли из этих встреч одно: ни мы, солдаты Германии, ни эти французские крестьяне не испытывали друг к другу никакой ненависти. Из этого нетрудно было сделать вывод, что простой француз может работать ничуть не хуже своего собрата за Рейном.

Бойцы французского Сопротивления, или «маки», как их называли, хоть и составляли достаточно многочисленную группу населения, однако подавляющее большинство жителей Франции вполне уживалось с нами, солдатами. Всякого рода бесчинства участились лишь в последние месяцы оккупации страны. Существовали силы, подстрекавшие население к враждебным действиям против немцев, в точности так же, как и немцы в ответ на упомянутые враждебные действия стали отвечать эскалацией насилия.

Но вернемся к весне 1941 года! Жан радушно приветствовал нас. Он уже знал, что мы уходим из Витри, и всеми силами пытался затащить нас в деревенский кабачок. Уж и не помню, как нам все же удалось убедить его, что мы, дескать, на службе и пить нам строжайше воспрещено.

– Эх, ребятки, ребятки! Для нас Франции уже пришел конец, и я от всего сердца желаю вам поскорее вернуться домой!

Жан ошибся в своих прорицаниях. Знай он, что нас ждет впереди, какие кровавые, кошмарные сражения, этот француз, скорее всего, не был бы столь оптимистичен в своих прогнозах.

Наступил полдень. Мы получили свой обед у полевой кухни и сидели у машин, опустошая котелки.

Мнение Бахмайера:

– Сегодня мы точно отправимся. Поэтому от машин не отходить.

Примерно в 16 часов я случайно взглянул на заднее колесо моего мотоцикла. И чуть не упал в обморок – шина спустила! Мы без промедления приступили к работе. Не дай бог, сейчас дадут сигнал. Как мне быть тогда? Но с помощью Белы и Ганса мы скоренько залатали камеру. На всякий случай я уселся на мотоцикл и совершил пробную поездку. Заплатка не отвалилась! Еще немного опыта в копилку – как латать пробитые камеры. И никто ни из нас, ни из наших командиров и не подумал учить нас этому заранее.

В конце концов приказ все же поступил. Уже совсем стемнело.

– По машинам! Запустить двигатели!

И вокруг зарокотало, зарычало.

Для нас, вновь прибывших, следование маршем в колонне было делом невиданным – все происходило впервые. Поэтому были предельно внимательны. Свет фар едва освещал дорогу, больше с толку сбивал, чем помогал. Постепенно по мере продвижения колонны в нее встраивались остальные роты. С мотоциклетным батальоном в голове дивизия СС «Дас Райх» начала знаменательный марш из Франции через Германию, Австрию, Венгрию и Румынию – в Югославию. Но мы, простые солдаты, тогда ничего еще не знали. Узнавать маршрут следования приходилось постепенно, по мере продвижения – необходимо было соблюдать режим секретности.

Гигантской змеей колонна через горные дороги миновала Вогезы. Пока что у меня никаких досадных инцидентов не происходило. Мотор гудел, было приятно управлять мотоциклом, и я все чаще и чаще ловил себя на мысли, что мне повезло – ведь как все-таки здорово попасть в KradscMtzen – в мотоциклисты.

Все шло как по маслу до тех пор, пока… Пока вдруг не начались перебои двигателя. Один за другим меня обгоняли мои товарищи. Проехали и штабные машины. Я закрывал подачу рабочей смеси в цилиндры, снова открывал, глушил двигатель, снова заводил. Без толку.

Мой мотоцикл при полном газе едва дотягивал до 40 км в час. Проехала 1-я рота, за ней – 2-я, потом 3-я, 4-я и, наконец, 5-я. Потом уже никого не было. Я решил остановиться. Черт побери, в чем же все-таки дело?

Дав двигателю остыть, что заняло довольно много времени, я снова попытался ехать. Та же история. Мимо пронеслись грузовики пехотного полка СС «Германия». Темнота. Мое настроение молниеносно падало до нуля. Было по-настоящему темно – хоть глаз выколи. Отведя мотоцикл на обочину, я поплотнее укутался в шинель и прилег рядом с машиной. Под монотонный гул проезжавшей мимо техники я незаметно уснул.

Открыв глаза, я убедился, что уже давно день. Вокруг ни души. Выходит, я один в этих Вогезах и понятия не имею, что делать. Ничего страшно, уговаривал я себя, только не терять выдержки. Кто-нибудь да проедет здесь, обязательно проедет. Усевшись у дороги, я распаковал сухой паек и стал завтракать. Проезжавшие мимо машины вселяли в меня надежду, что водители дадут знать нашим, а те пришлют кого-нибудь мне на подмогу. В конце концов, затормозила штабная машина, и, к моей величайшей радости, из нее вылез обершарфюрер из ремонтных мастерских. Он определил по моему BMW, откуда я – в дивизии такая техника была только у нас, да и соответствующий тактический знак тоже успели намалевать на крыле.

– Что случилось с машиной? – первым делом осведомился ремонтник.

– Если бы я только знал, обершарфюрер. Что-то с двигателем. Открыл заслонку, а он больше сорока не выжимает.

Обершарфюрер с сомнением посмотрел на меня.

– Заводите!

Едва двигатель запустился, как ремонтник возопил:

– Бог ты мой! Парень, неужели ты не слышишь, что он на одном цилиндре работает? Ты хоть свечи проверял?

– Никак нет.

– То есть? И таким, как ты, доверяют технику?!

Я готов был с ним согласиться. Он вернулся к машине, принес свечу и самолично заменил ее. Взяв старую, он ткнул мне ее под нос:

– Вот! Приглядись – свеча вся забита маслом!

Я стоял как идиот, не в силах и слова вымолвить. Мотор работал, теперь я уже по звуку определил, что он работает по-другому.

– Яволь! – ответил я на всякий случай.

– Ну а теперь давай нагоняй – Кольмар, Фрайбург-им-Брайсгау, Донауэшинген. И как можно скорее догони свой батальон. Вот тебе свеча про запас.

Я рванул с места, дав себе зарок иметь при себе как минимум мешок запасных свечей.

Да, история! Нечего сказать. Узнай об этом мои товарищи, год будут напоминать, как я на одном цилиндре катался. Ведь дело и выеденного яйца не стоило – пять минут, и езжай дальше. А я свечу воткнуть не мог. Потому что не знал. А теперь всю дивизию вперед пропустил. Легко говорить о недогадливости, но я ведь был новичком в этом деле. К тому же мы и эти BMW только что получили. Кто нас учил на матчасти? Ни одного занятия не было! Разве что вождение, да и то кое-как. По наитию.

Я ехал по шоссе, и с каждым километром мое настроение улучшалось. Едва переехав Рейн, я разглядел далеко впереди батальон снабжения. В Хёллентале такой же, как и мой, BMW стоял около маленькой гостиницы. Я, долго не раздумывая, остановился. И в этот момент в дверях показался Бела.

– Где это тебя носило?

Я наплел ему про спущенное колесо. Бело недоверчиво посмотрел на меня:

– И ты сам справился?

Он-то хорошо все понимал.

– Почему бы и нет? А вот чего ты здесь заторчал? – перешел в наступление я.

– Ну-ну, колесо спустило, – пробурчал Бела. – Думаешь, я ничего не соображаю? Думаешь, поверю, что ты ехал и ехал без отдыха? И даже ни разу не остановился, чтобы хотя бы полюбоваться на пейзаж? Ни за что не поверю!

Мне еще только предстояло изучить все хитрости, связанные с самостоятельным (без начальства под боком) передвижением на мотоцикле.

В тот же вечер часам к одиннадцати мы добрались до Донауэшингена. Бахмайер без дальнейших расспросов выслушал наш доклад. Он был рад уже тому, что мы благополучно добрались. В ходе марша, который нам предстоял, еще не раз возникали ситуации, когда кто-то из нас пропадал невесть куда. Конечно, это случалось и вследствие поломок в пути, но отнюдь не всегда. Было немало случаев, когда мотоциклисты лишь ссылались на поломки, а дело было совершенно в другом. Главное, что из шести человек мотоциклистов-по-сыльных по крайней мере пять оказывались в нужный момент под рукой.

Например, один эпизод, произошедший между Меммингеном и Мюнхеном, поразил меня до глубины души. Дело было так: я ехал передать распоряжение шпису. Выполнив распоряжение, я на полном газу устремился назад, в голову колонны. День выдался знойный, и у меня в горле пересохло. А тут небольшая придорожная гостиница. Я остановился. Едва открыв дверь, и на тебе! Знакомые лица – Ципп, Бела, Ганс и Швенк. Расселись, будто отпускники.

– Вы что, с ума посходили? А если кто из начальства подвалит и увидит вас здесь?

– Это ты с ума сошел, – отпарировал Швенк. – Ты один поставил мотоцикл прямо у входа – мол, пусть все видят. А мы свои спрятали за домом. А теперь присядь и взгляни, какой обзор из окна – все подходы как на ладони! Если мы кого заметим, тут же смоемся через заднюю дверь. Вот так-то!

М-да, мне еще учиться и учиться.

* * *

Батальон разместился на ночь (это была уже вторая ночь в пути) где-то на окраине Мюнхена. Усталые, мы буквально свалились на сено, которым был устлан пол зала в местной гимназии. Ночью Бела и Ципп отправились в штаб дивизии передать донесения. Дошла в конце концов очередь и до нас. Не успели мы проспать и трех часов, как нас подняли. «Продолжать движение!» Снова взревели двигатели, и колонна двинулась вперед. Еще не рассвело – Мюнхен лежал во тьме. Моторы гудели, отражаясь о стен домов. Уверен, не один из мюнхенцев в тот момент проклинал нас. Шутка сказать – один только наш батальон имел в распоряжении до пятисот транспортных средств. А тут еще и остальные средства передвижения и техника дивизии – грузовики с пехотинцами, артиллерийские тягачи, большегрузные машины, бронетранспортеры. И вся эта техника в течение нескольких часов шла через столицу Баварии.

Дорожный указатель – Браунау-ам-Инн! Ну, вот и пора, подумал я. Наши «поломки в пути» постепенно принимали все более и более изощренные формы. Дав знак ехавшему за мной Циппу, я свернул на обочину. Склонился над двигателем, покачал головой, разыгрывая озабоченность. Потом, дождавшись перерыва в движении колонны, юркнул вправо.

Всю следующую ночь наша колонна двигалась без остановок. Нам с Гансом было приказано в срочном порядке проехать в голову колонны батальона и дальше и проинформировать местных полицейских о том, что, дескать, «дивизия на подходе». Мы неслись как бешеные на своих BMW, миновали голову колонны, быстро поставили в известность кого требовалось, и теперь время уже принадлежало нам. До тех пор, пока не послышался гул приближавшейся колонны.

И вот опять вечерело. Косые лучи солнца освещали нашу серо-зеленую колонну. Мы уже проехали Мельк, знаменитый своим монастырем в стиле барокко. Вперед и только вперед. Мы уже где-то под Веной. В конце концов, мы стали привыкать к этой гонке без остановок. Я до такой степени вымотался, что едва не засыпал на ходу.

Несмотря на принятые меры предосторожности – целый мотоциклетный взвод 3-й роты поставили фонариками сигналить, оповещая о наличии крутых поворотов и других опасных участков, – перевернутые грузовики и помятые автомобили помечали наш маршрут следования. Их сразу же оттаскивали на обочины – дорога должна была оставаться свободной при любых обстоятельствах – дивизия на марше! Ничто не должно препятствовать ее продвижению вперед. График марша был просчитан генштабистами с точностью до часа. Ни проливные дожди, ни грозы, ни жара не должны были служить помехой – график должен соблюдаться железно!

Если одно транспортное средство по каким-либо причинам выходило из строя, личный состав пересаживали на другое. Если в ходе марша кто-то оказывался больным или получал травму, следовавший в хвосте колонны санитарный батальон забирал их. Следует упомянуть, что после того, как личный состав 3-й роты выполнил свою задачу в Австрии, был только один случай, когда взвод в полном составе, включая и командира взвода, по причине выхода из строя техники сделал вынужденную остановку в Будапеште. Разумеется, всех их оставили ночевать в столице Венгрии. И они до самой Румынии так и не смогли нагнать остальных. Нет необходимости говорить о том, как им завидовали: такое событие – побыть в Будапеште!

Мы разместились на постой где-то южнее Вены. Постепенно мы постигали науку того, что значит быть мотоциклистом-посыльным. Когда наши уставшие товарищи из рот заваливались спать, для нас это не означало ночевки. Кому-то из наших приходилось отправляться в штаб дивизии, а это иногда означало отмахать лишних 30–40 километров, в то время как другой спешил в штаб полка, третий – в тыловые подразделения и службы. И так почти каждую ночь. Кто, скажите на милость, стал бы обвинять нас в нечестности, если мы иногда разыгрывали «неисправность в пути следования»?

К этому времени – я имею в виду, на протяжении того самого марша – я уже довольно сносно управлялся с мотоциклом и даже научился самостоятельно устранять мелкие поломки типа пробитой камеры. Мне пришлось залатывать целых две! И со свечами тоже проблемы если и возникали, то тут же устранялись. Отныне (после того знаменательного эпизода в Вогезах) я регулярно очищал их от нагара. Сейчас моя первая история со свечами вызывает у меня лишь улыбку. Тысяча километров от Витри и до Румынии – вот школа, обучившая меня всему.

В пуште

«Запустить двигатели!.. Вперед… марш!»

И мы двинулись вперед. Мы до сих пор не знали конечного пункта марша. Прямая как стрела дорога вела к венгерской границе. Я остался помочь Беле – на его мотоцикле потребовалось установить какой-то там контрольный кабель. Когда закончили, продолжили путь. Дорога так и соблазняла устроить гонки – ни одного грузовика, ни одной штабной легковушки. Мы все больше и больше старались выжать из наших BMW. Стрелка спидометра неудержимо ползла вверх – 80 км в час. 90. 100. Вот она, добравшись до цифры 110, задрожала около 120. Я, должен признаться, тоже задрожал. Мне казалось, ремешок каски душит меня, придорожные деревья неслись мимо в опасной близости. Нет уж, хватит! Я убавил газ. Бела, проехав чуть вперед, стал дожидаться меня.

– Ну, как тебе машинки? По-моему – то, что надо! – не скрывая восхищения, воскликнул веснушчатый уроженец Померании.

Я полностью был с ним согласен. И все же мне казалось, что выжатые нами 120 км в час далеко не предел для наших BMW.

Батальон мы нагнали уже в Пресбурге (с 1919 г. Братислава) в Словакии.

Дальше ехали по Венгрии. Чудно выглядела венгерская жандармерия – плюмажи на цилиндрических головных уборах. Жандармы стояли на каждом перекрестке, на каждой развилке и всякий раз при приближении нас брали ружья на караул. Будто мы генералы.

Было очень жарко. Устали мы изрядно – еще бы! Тысячу километров отмахала наша колонна. А мы, мотоциклисты связи, и того больше – у меня на спидометре пробег составлял уже 1800 километров.

Двигатель басисто напевал свою однообразную песню. Вдруг монотонность нарушил рев позади. Не успел я оглянуться, как между нами буквально впритирку пронесся Вагнер. Возьми я чуть вправо, и столкновения не миновать.

– Ты что, совсем одурел, идиот? – выкрикнул я ему вслед.

Вагнер даже никак не отреагировал, скорее всего, просто не услышал из-за шума и тут же стал сзади приближаться к Бахмайеру. Совсем, что ли, тронулся? Я изо всех сил надавил на тормоза, чтобы не врезаться в них. Но тут словно по мановению незримой волшебной палочки Вагнер дал резко влево, едва не врезавшись в машину Бахмайера, и машину Вагнера стало заносить. Из-под царапнувших по асфальту металлических частей брызнул сноп искр. Взревев, мотор заглох. Вагнер свалился на землю. Я уже успел остановиться, соскочил с мотоцикла и бросился к Вагнеру. Тот лежал как труп.

– Где я? Что со мной? – пролепетал он.

– Ты свалился с мотоцикла. Болит где-нибудь? – озабоченно спросил я.

Но тут Вагнер, глубоко вздохнув, поднялся на ноги. Надо сказать, ему крупно повезло – он отделался царапинами.

– Я, кажется, заснул. Не помню, хоть убей, как я оказался на земле!

Вот такие происшествия тоже случались. Видимо, промчавшись между нами, он уже спал или балансировал на грани сна и яви. Машина пострадала ненамного серьезнее, чем он, – помятая фара, разбитое стекло, сорванная левая подножка, пожалуй, и все. Но для таких случаев существовали ремонтники. А что касается самого Вагнера, ему исключительно повезло – слева от дороги, по которой мы следовали, был тридцатиметровый обрыв. То есть еще от силы метр, и Вагнер кормил бы дунайских рыбок, а его мотоцикл лежал бы на дне великой европейской реки. В этом смысле у ремонтников было бы забот меньше.

Уже при подъезде к Будапешту, навстречу нам подъехало несколько по виду штабных машин. Из них вышли офицеры венгерской армии и вытянулись по стойке «смирно». Ну, разумеется, и наш Старик тоже выбрался из командирского авто.

– Вроде как большое начальство пожаловало, – констатировал Бела.

И действительно, генеральские лампасы на форменных брюках, позолоченные фуражки, увешанные медалями мундиры – как на параде! Нас ничуточки не смутило это прибытие важных персон. Напротив, многие из наших мотоциклистов демонстративно стащили с головы каски и уселись со скрещенными на груди руками и клевали носом от хронического недосыпания. Я и сам внезапно почувствовал, как слипаются веки. Но, преодолев себя, я все же извлек из потайного места свой фотоаппарат и, пробравшись позади нашего Старика, щелкнул несколько кадров. А венгры, вооружившись картами, скорее всего, разъясняли нашему командиру, как целесообразнее проложить маршрут продвижения через столицу Венгрии.

Бахмайеру приказали прибыть на передвижную радиостанцию и установить связь со штабом дивизии. В конце концов, это совещание на дороге закончилось.

Нам предписали подогнать форму и вообще придать себе более-менее ухоженный вид в связи с проездом через Будапешт. Смотр в Будапеште должен был проводить сам командующий дивизией группенфюрер Хауссер. И по всей дороге, куда ни глянь, весь до единого человека личный состав срочно наводил марафет: счищал грязь с сапог, отряхивал от пыли обмундирование – не подобало представать перед генералом замухрышками.

Дивизия двигалась вперед – незабываемое, захватывающее зрелище! Во главе колонны командующий, чуть позади три мотоцикла с колясками, за ними – мотоциклисты связи, выстроившиеся в колонну по три машины. Включая вестовых рот, нас было в общей сложности двенадцать человек. За нами следовали передвижные радиостанции, за ними размещенные на транспортных средствах роты. В воздухе стоял неумолчный и радовавший сердце гул двигателей. Все взбодрились, от прежней усталости и следа не осталось. Я быстро оглянулся на довольно крутую дорогу. Увиденное впечатляло: 180 мотоциклов, машина к машине впритык, словно связанные незримой нитью, приближались к Будапешту. Позади них следовали полковые грузовики и техника типичной моторизованной дивизии.

Было очень непросто держать дистанцию и интервал, следуя в колонне на малой скорости, в особенности на поворотах. Идти на первой передаче не было смысла – слишком сильна перегрузка двигателя. Удобнее было перейти на вторую, хотя это было связано с постоянными перегазовками и торможениями – только так можно было удержаться в строю. Голова колонны следовала со скоростью около 20 км в час, чтобы не позволить остальным растянуться и нарушить порядок марша.

Мы с интересом смотрели на десятки людей, высыпавших к дороге и махавших нам в знак приветствия. Нас буквально закидывали апельсинами, сигаретами, шоколадками, и мы, мотоциклисты связи, от души жалели, что передвигаемся на мотоциклах без колясок. Поэтому если что и падало между бензобаком и коленями, то по чистой случайности. Ну а те, которые ехали на мотоциклах с колясками, были счастливчиками – им все и перепало. Для всей нашей дивизии этот проезд через Будапешт стал главным событием всего марша.

Вскоре город был позади, и мы с явным облегчением перешли на повышенные передачи. Скорость увеличивалась, то есть теперь мы следовали в обычном режиме. По-видимому, где-то между Будапештом и Кечкеметом машина нашего командира вдруг резко свернула влево, врезалась в столб и перевернулась. Все сразу же остановились и подбежали к месту аварии. Командирская легковушка лежала вверх колесами. Стали вытаскивать пассажиров – те, слава богу, отделались легким испугом и, самое главное, остались в живых. Выяснилось, что авария произошла по вине уснувшего водителя. И вот этот бедолага-водитель, адъютант, командир поднялись и без промедления проследовали к другой машине. Марш продолжался. Один из мотоциклистов связи остался на месте аварии – дожидаться ремонтников.

День клонился к вечеру, а солнце к закату. Началась работа. При поддержке ротных мотоциклистов связи мы носились взад-вперед вдоль колонны сообщая о всякого рода сложностях, возникавших в ходе марша. Получив приказ следовать в хвост колонны батальона, я мчался до последней машины проверить, с какой она движется скоростью. Если голова колонны передвигалась со скоростью 40 км в час, можно было не сомневаться, что хвост мог следовать и со скоростью 80 км в час. Проезд по застроенным участкам, повороты и тому подобное вынуждали наш конвой то растягиваться подобно гигантской змее, то, напротив, сжиматься, как меха аккордеона.

Минут двадцать я тащился за последней машиной. Скорость – 70–80 км в час. А между тем совсем темнело, а мне предстояло еще добраться в голову колонны и сообщить об обстановке. Следование вдоль колонны было делом очень непростым и опасным. Стоило мне начинать обгонять грузовик, как он тут же сворачивал вправо – в Венгрии движение было левосторонним. Подача звуковых сигналов была запрещена! А это означало: выждать благоприятного момента, поддать газу, перейти на повышенную передачу и обогнать грузовик до того, как он войдет в очередной поворот.

Водителям мотоциклов с коляской приходилось ничуть не легче. Эти ребята вынуждены были чаще сворачивать влево, чем вправо. Время от времени какой-нибудь водила вдруг нажимал на тормоза, очнувшись от полудремы, чтобы не налететь на кого-нибудь, ехавшего впереди. Нечего было и думать о дисциплине вождения, и все происходило не по вине водителей. Просто к ним предъявляли слишком уж строгие требования. Разве можно было сохранить ясную голову, если ты целый день мчишься по жаре и в пыли? Где там! Хорошо было тем мотоциклистам, кто ехал на машине с коляской, – их, по крайней мере, хоть подбадривали разговорами, пением, шутками пассажиры, что хоть как-то отвлекало от жуткого, вгонявшего в сон однообразия дороги. Но каково приходилось нам, одиночкам?

Но случалось и так, что сидевшие в коляске в первую очередь дремали, и уже некому было подбадривать водителей. А если уж водитель начинал клевать носом и в конце концов мотоцикл «целовал в зад» следовавшую впереди машину, тут уж в выражениях не стеснялись. К счастью, в большинстве случаев все обходилось вмятинами на крыльях мотоциклов, и до серьезных аварий дело не доходило.

На одном из поворотов я все же умудрился слететь с мотоцикла. Из-за придорожного столбика. Поднявшись, я проковылял до лежавшего метрах в четырех мотоцикла, поднял его и продолжил путь. Проехав около 15 километров, я снова вернулся в голову колонны. Поравнявшись с машиной командира, я доложил ему об инциденте.

* * *

Где-то в районе Сегеда голова колонны стала въезжать в казарменные ворота. Казармы венгерской армии, стоявшие прямо посреди пушты, на несколько часов стали нашим пристанищем. Мы слезли с мотоциклов, поднялись по ступенькам и рухнули как мешки на койки. Будь в казарме хоть сам генерал, мы бы и не пошевелились бы. В тот день мы дошли до ручки!

Проспали мы весь день до самого вечера. В душевой смыли с себя многодневную грязь и пыль дорог Венгрии.

– Ну, как Гельмут, задница небось огнем горит? – осведомился Ципп.

– Это уж точно… Будто кто-то мне ее перцем натер. Хотелось бы знать, сколько еще эта пытка продлится.

Тут вмешался Бахмайер.

– Отставить разговоры! Готовьтесь – сейчас снова в дорогу!

Тем временем во дворе казармы уже рокотали двигатели. Едва хватило времени, чтобы проглотить чашку кофе.

– По машинам! – прозвучала команда.

Батальон выезжал через крытые черепицей ворота казармы. Предстоял еще один тяжкий день!

Мы возвращались из пехотного полка СС «Дер Фюрер». Швенк следовал позади меня. Я только собрался грациозно повернуть, но тут раздался хлопок, и переднее колесо завиляло. Я врезался в живую изгородь, сплошные колючки. Остановив мотоцикл, Швенк слез и подошел ко мне. Но вместо того чтобы помочь мне выбраться, он стоял и ржал во всю глотку.

– Ну, поздравляю – теперь у тебя появилась выхлопная труба номер два! – хохотал он.

Брюки как раз по центру разошлись по шву! Я кое-как с помощью булавок привел их в порядок. Но разве это выход из положения? Натянув пониже камуфляжную куртку, я прикрыл оголившийся зад. Чуть позже я как следует зашил дыру. А батальон удалось нагнать только у самой границы с Румынией.

Хорошие, ровные дороги с разметкой ушли в прошлое. Теперь мы передвигались в лучшем случае по проселочным дорогам, во всяком случае, в Германии они считались бы проселочными. Если четырехколесные транспортные средства и техника еще кое-как могли передвигаться по ним, то для наших мотоциклов тряска была просто невыносимой, несмотря на неплохие и довольно прочные амортизаторы.

В конце концов я не вытерпел и просто съехал с дороги, предпочтя ехать по мягкой степной траве. Вдали показалась скрытое за деревьями село. Неподалеку на поле паслось стадо свиней. И тут одна из свиней непонятно почему бросилась к дороге. Я подумал, что неплохо будет сейчас пугнуть животное, поехал прямо на свинью, рассчитывая резко затормозить прямо перед ней. Но свинья оказалась храбрее, чем мне представлялось, и, когда до нее оставались считаные метры, она возьми да и бросься прямо на переднее колесо моей машины. Удар! И я лечу через руль вперед. Падая, я ударился носом о камень, пошла кровь. Я сидел на земле как идиот, вся проезжавшая колонна глазела на меня, лишь чудом не дошло до массового столкновения машин. Для всех это было лишь «забавным происшествием», над которым можно было вдоволь посмеяться. Бела доложил Бахмайеру, и водитель Старика остановился помочь мне. Даже штурмбаннфюрер Зехендер и тот не смог удержаться от смеха. А уж это что-то да значит.

В довершение всего моя камуфляжная куртка, которой я так старательно прикрыл дырку на брюках, задралась, и моя задница предстала во всем своем великолепии. Подъехал командир. Я жестами дал понять своим товарищам, что о них думаю. После этого я, посмотрев в зеркало заднего вида, отер кровь с лица, поднял мотоцикл, кстати не пострадавший при падении на торфянистую землю, и уселся на него. Виновница происшествия тем временем убралась с глаз подальше и, видимо, тоже имела все причины потешаться надо мной. Мне снова пришлось заколоть дыру на штанах булавкой. Затея сомнительная – ибо булавка в любую минуту могла раскрыться и воткнуться мне в кожу.

Теперь двигавшаяся вперед колонна оставляла позади огромное облако пыли. Несколько автомобилей дивизии СС «Дас Райх» вышли из строя, но остальные неудержимо продвигались дальше. С чем-то наша переброска была связана. Явно затевалось что-то нешуточное. Иначе кто стал бы гнать ускоренным маршем столько техники до самого Балканского полуострова?

Во второй половине дня мы приблизились к группе деревянных построек, выяснилось, что это таможенная служба на границе Венгрии с Румынией. По приказу командира наша колонна была остановлена – осмотр техники. Пока мы разговаривали с настроенными весьма по-боевому пограничниками, из хвоста колонны подъехала автоцистерна. Подвезли горючее для заправки наших мотоциклов. Такое бывало, наверное, раз сто за марш. Хубер тем временем собрал котелки и направился к полевой кухне. Вскоре мы, усевшись в кружок, уже вовсю хлебали суп с фасолью и грудинкой.

– Посмотрите-ка! – обратил наше внимание Вагнер на солдата из взвода связи, бегом устремившегося к нашему командиру.

Тот пробежал глазами поданный ему листок и тут же последовала команда: «Всем мотоциклистам-посыль-ным немедленно прибыть!» Ну а те, к кому относился этот приказ, оставили недоеденный обед и помчались к мотоциклам.

Нас принял адъютант, и от него мы узнали о начале войны между Германией и Югославией. Дивизию намечалось расквартировать в районе Темешбурга (Тимишоара) и ждать дальнейших указаний. Мы, приумолкнув, побежали рассаживаться по мотоциклам.

Пограничный шлагбаум был поднят, и голова колонны двинулась вперед. Таможня вскоре исчезла в непроглядном облаке пыли. Довольно скоро мы выехали на вполне приличную дорогу, которая вела в направлении Арада. Город этот мы миновали без остановок, и уже во второй половине дня ближе к вечеру бесконечная цепочка транспортных средств остановилась, не доезжая Тимишоары. Частям и подразделениям по радио передавали распоряжения относительно размещения. Мотоциклетный батальон повернул на запад у пригородов Тимишоары.

Между тем пустынный пейзаж обретал признаки присутствия людей. По обе стороны дороги примостились небольшие румынские села. Каково было наше удивление, когда мы впервые увидели деревни, населенные этническими немцами (фольксдойче)! Чисто выбеленные стены жилых домов и сельскохозяйственных построек, дружелюбно машущие в знак приветствия люди, радостные лица. И в Триебсветтере (Томнатик) мы получили сигнал остановиться. Наконец мы добрались до района расквартирования. Основная часть батальона осталась в Томнатике, а остальных расквартировали в близлежащих деревнях, также заселенных этническими немцами.

Мы, мотоциклисты, провели в этой местности незабываемые дни. Как можно забыть тех, кто жил здесь уже на протяжении веков, обустроил местность, обрабатывал землю, невзирая на политические дрязги и суровость природы. А разве забудешь, как они принимали нас, немцев?

– Я бы пожил здесь год-другой, – с улыбкой признался Швенк.

Разместили нас быстро – нас, мотоциклистов-посыльных, разбросали по двум стоящим рядом фермам.

В 18:00 мы с котелками уже собрались отправиться к полевой кухне.

– Ни в коем случае! Вы мои гости! И никаких больше разговоров на эту тему!

Хозяин фермы встал в воротах и не желал нас выпускать.

– Пока вы у меня на постое, вы обедаете за моим столом! Хоть месяц, хоть год!

Мы невольно переглянулись. Нас было шестеро здоровяков – прокормить нас было не так уж просто. Но мы были вынуждены принять приглашение хозяина, в противном случае мы бы смертельно обидели его.

Несколько минут спустя нас пригласили в столовую. Вы не поверите, что выставили на стол эти добрые души – просто вообразить себе невозможно! Нарезанная огромными ломтями жареная свинина, ветчина, сыр – все, что пожелаешь! Наши явно не избалованные жратвой из полевых кухонь желудки заурчали в предвкушении большого пира.

– Давайте, давайте, ребята! Не стесняйтесь! Присаживайтесь!

Кроме хозяина фермы и его жены за столом сидели две дочери и трое сыновей, еще пришли и гости – соседи, у которых тоже на постое стояли наши. Удивительно – будто им своих постояльцев не хватало. Я питал особую слабость к картошке – в тех местах, откуда я родом, картофель – еда номер один. А вот здесь, куда мы прибыли, оказалось, что картошкой только свиней откармливают.

На стол подали и белое игристое вино – чтобы в горле не пересохло. Это был настоящий праздник! Пиршество! Потом, уже на вечерней поверке, выяснилось, что наш повар не знал, как быть, – никто не явился на ужин к полевой кухне. Весь батальон угощался у местных жителей.

Долго мы просидели в тот вечер за столом с нашими хозяевами. Они желали знать про Германию буквально все. Несмотря на то что несколько поколений прожило здесь, где единственным источником информации были газеты, нас очень удивило, насколько прочны их связи с их истинной родиной. Их гордости за Германию, их любви к ней могли позавидовать даже некоторые из наших «райхсдойче». Мы узнали о том, как организована работа на фермах, заложенных еще их дедами и прадедами. Воистину это был благодатный край. Плодородная почва и солнце обеспечивали обильный урожай. Однако на этой почве и под этим солнцем нужно было трудиться в поте лица. Несмотря на всю их привязанность к Германии, эти люди все же являлись примерными гражданами Румынии. Сыновья наших хозяев уже успели отслужить в румынской армии. Только далеко за полночь мы разошлись спать.

– Доставить этот конверт в штаб дивизии в Тимишоару!

С этими словами адъютант вручил мне толстый конверт. Отдав офицеру честь, я отбыл из места расквартирования в пункт назначения. Я не спешил, поэтому ехал на умеренной скорости. Ярко светило солнце. И вообще, мир казался совершенным. За день до этого мы провели регламентные работы на нашей матчасти, мотоциклы были в идеальном состоянии. Смотр техники проводил уже знакомый мне по Вогезам обершарфюрер. Когда я доложил ему о том, что все необходимые регламентные работы проведены, он многозначительно покачал головой:

– Ну как? Свечи больше не подводят? Теперь знаешь, как сменить их?

Мои друзья навострили уши – никто из них не знал о моем досадном инциденте в Вогезах.

– Яволь, обершарфюрер!

Надо сказать, я очень многому научился в ходе этого продолжительного марша. Теперь мне уже вовсе не требовалось обращаться по каждому пустяку к ремонтникам – я сумел освоить машину. Так кавалерист, в конце концов, объезжает даже самую норовистую лошадь, и та чувствует это. Так и мой BMW. И Бела, и

Швенк, да и остальные наши многому научили меня. Именно благодаря им я узнал самые необходимые вещи об эксплуатации мотоцикла, хотя временами они преподавали мне уроки в весьма жесткой форме.

По пути в Тимишоару меня поразили в селах, где проживали этнические немцы, установленные вдоль дороги и накрытые столы. И каждый проезжавший немец обязан был остановиться и отведать предложенных угощений – не остановиться было просто невозможно: нас не пускали дальше! Да и сами мы были отнюдь не прочь пображничать, тем более что за столами сидели такие аппетитные девушки, что просто слюнки текли. Один роттенфюрер из саперного батальона так загляделся на какую-то местную красавицу, что стакан с вином расплескал. Движение на дороге было довольно оживленным. Взад и вперед носились связные на мотоциклах, грузовики спешили подвести все необходимое. Мелькали и легковые автомобили, доставлявшие офицеров на совещания. Основательно подзаправившись – как-никак несколько толстенных бутербродов с ветчиной, сыром и маслом, – я продолжил путь.

Скоро я доставил пакет в штаб дивизии, оставил машину в мотоциклетном разведвзводе и направился изучать Тимишоару. Как выражался по подобному поводу наш Бела: «Черт возьми, надо же хоть краем глаза увидеть этот мир!» На всем облике города, на его административных зданиях, на широких улицах лежал отпечаток Германии. Вот вывеска парикмахерской. Как же приятно все-таки усесться в удобное кресло и вдыхать приятные запахи. Наш Хубер отнюдь не был цирюльником от Бога, и его разболтанная машинка мало походила на инструмент для стрижки волос. А здесь меня подстригли образцово.

Каким-то образом я оказался у железнодорожного вокзала. Несколько новоиспеченных обер-юнкеров (кандидатов в офицеры) размашисто шагали мне навстречу. Я отдал им честь. Один из них остановился:

– Я вас знаю?

Я присмотрелся к нему. Это был мой первый инструктор, еще когда меня только-только призвали, тогда унтершарфюрер Клосковски. Мы разговорились. Оказалось, они только что прибыли вместе с товарищами из Бад-Тёльца. Клосковски поинтересовался, как сложилась судьба его бывших подопечных из отделения. Прощаясь, мы пожелали друг другу ни пуха ни пера.

Клосковски стал командиром роты, упоминался в сводке вермахта и удостоился Рыцарского креста. Потом дошла очередь и до креста березового – он был похоронен где-то в России. Клосковски принадлежал к тому типу младших командиров, которые доводят своих рекрутов до полнейшего изнеможения. Но – самое любопытное – не было в отделении человека, который возненавидел бы его за это. На самом деле Клосковски прекрасно понимал, на что мы способны, и дрессировал нас ради нас же самих, а не просто ради собственного развлечения.

У нас в группе было парочка умников. Они изо всех сил старались на занятиях загнать в угол Клосковски своими хитроумными вопросами. Куда там! Отвечал он всегда впопад и с улыбкой – кто-кто, а Клосковски прекрасно понимал их намерения.

Ко всему иному и прочему, этот человек вел себя так, будто ему наплевать решительно на все на свете. Клосковски всегда имел при себе и детонатор, и парочку гранат или других подобных «игрушек». Однажды, это было на полигоне под Бредой, мы сидели вместе с ним и обсуждали французские ручные гранаты. И вот один из наших возьми да спроси его: мол, а чем отличаются французские от немецких?

– Сейчас выясним, – невозмутимо ответил унтершарфюрер.

И недолго думая дернул за кольцо и небрежно так швырнул гранату на несколько метров.

Мы тут же бросились на землю. Прогремел взрыв.

– Ну как? Больше вопросов нет? – с улыбкой спросил Клосковски.

* * *

Однажды Хубер должен был выполнить поручение. Примерно в 16:00 он на своем мотоцикле с коляской отбыл в Тимишоару. Время подошло к девяти вечера, а Хубера и след простыл. В свое время наш адъютант обратил внимание на то, что если мы отправлялись с каким-нибудь поручением в Тимишоару, то всегда возвращались бог знает когда. И Хубер получил указание возвращаться немедленно. И теперь уже никто не думал, что он потащился в кино. Вот если бы речь шла, скажем, о Беле, тут бы сомнений не было ни у кого.

Бахмайер приказал мне отправиться в Тимишоару на поиски Хубера.

– Может, у него поломка в пути ему понадобилась помощь?

– Яволь, унтершарфюрер! – отрапортовал я и бросился к мотоциклу. Черт бы его побрал! Все мои ребята сидят себе да попивают винцо, а я их оставляю!

– Не бойся – мы за тебя выпьем! – выкрикнул мне вслед Ципп.

Ну и друзья! Еще и издеваются!

Хубера я обнаружил километрах в тридцати от Тимишоары. Он едва шел, пошатываясь.

– Где тебя столько носило? – напустился на него я. – Тебя уже заждались.

– У меня заднее колесо накрылось! – буркнул он в ответ. – Вот и пришлось поработать.

Осмотрев машину Хубера, я убедился, что поработать ему действительно пришлось не на шутку. Он вынул камеру из колеса коляски, вставил ее в заднее колесо, а шину колеса коляски забил травой. Вот и тащился как черепаха.

– Дай мне чего-нибудь хлебнуть – в глотке пересохло.

Разве я мог ему отказать! Во фляжке оставалось еще немного шнапса, которым нас изредка баловали. Хубер в один присест все и выдул. И мы, горланя непотребные песенки, потащились назад в Томнатик. Прибыли мы на место уже за полночь.

* * *

Наконец, случилось то, чего уже мы давно ждали, – в ночь с 10 на 11 апреля 1941 года, как раз в Страстную пятницу, наш мотоциклетный батальон подняли по тревоге. Мы так еще и не поняли до конца, что нас сюда пригнали отнюдь не на отдых. Вот уже несколько дней в Югославии шла война. Хотя кое-кого из наших мотоциклистов уже направили в приграничные районы, основные силы батальона наслаждались спокойствием в Румынии.

Внезапный удар по Белграду

Все село собралось проводить нас, когда мы стали запускать двигатели мотоциклов. Многие девушки даже плакали, не скрывая слез. И мы в довольно угрюмом настрое ринулись в темноту, следуя за нашим командиром.

На рассвете мы добрались до района стратегического сосредоточения вблизи Денты. Дента относилась к территории Румынии и располагалась на дороге между Тимишоарой и сербским городом Вршац. Там батальон должен был дожидаться дальнейших распоряжений. Нам, мотоциклистам-связникам, покоя не было ни минуты – мы постоянно сновали между подразделениями и частями, передавая приказы и сводки.

Уже миновал полдень, как шпис приказал мне отправляться в дорогу. Мне предстояло как можно скорее установить связь с командиром, который вместе с батальоном находился уже Алибунаре, то есть уже на территории Сербии. И хотя дорога через Вршац на Алибунар была неплохой, ею прочно завладел пехотный полк СС «Дойчланд». Развернувшись на запад, мотоциклетный батальон попытался атаковать позиции сербов, зайдя с тыла. Если бы я знал, какими проблемами обернется эта поездка по лесам и лугам, я бы ни за что не стал бы съезжать с хорошей дороги и просто-напросто объехал бы «Дойчланд». Но кто мог подумать, что сербы отойдут без боя и все эти рейды по заболоченной территории под Алибунаром окажутся бессмысленными?

Все начиналось хорошо. Более-менее сносная проселочная дорога тянулась вдаль. Но вдруг дорога эта оборвалась непонятно где. Явно озадаченный, я огляделся. Находился ли батальон по пути сюда? Сомнений быть не могло. Через луг прямо к железнодорожной насыпи вели следы грузовиков. Для меня это могло означать лишь одно – вперед!

На первый взгляд могло показаться, что батальон остановился у самой насыпи. Подъехав поближе, я убедился, что, если судить по следам, мотоциклисты передвигались здесь на первой передаче. А как быть мне, если моя машина весила без малого центнер, не считая меня самого?

Вокруг не было ни души, никого, кто мог бы мне помощь. Первое, что я сделал, так это прицепил каску к подножке, взобрался по насыпи и изучил обстановку сверху. Далеко позади на юг мне показалось, что я вижу автотехнику. Местность была ровной, как стол. Лишь редкие кривые деревца виднелись тут и там, да еще кустарник. И нигде я не заметил переезда через насыпь.

Скорее всего, батальон вначале передвигался по насыпи, а позже снова съехал вниз. Ну а мне только и оставалось, что подняться сюда. Или же все-таки лучше вернуться во Вршац и поехать через него? Но с другой стороны, наверняка другие мотоциклисты все же смогли взобраться на насыпь, в противном случае я непременно наткнулся бы здесь на них. Видимо, как-то выдюжили, помогая друг другу. Будь что будет, решил я, – карабкаться так карабкаться!

Я вернулся к машине, уселся на нее и отъехал чуть назад для разгона. Потом газанул как следует! Переднее колесо вздыбилось, но мне все же удалось одолеть примерно три четверти подъема. Затем вдруг переднее колесо вздыбилось еще сильнее, заднее, соответственно, стало уходить из-под меня, и я снова откатился туда, откуда начинал восхождение. Но первая неудача только обозлила меня и добавила решимости. Чуть справа я разглядел полосу торфяника, на вид посуше и покрепче. И что главное – без чужих следов. Вот там я и предпринял вторую попытку. На это раз я уперся в руль и чуть приподнялся в седле, пока мотоцикл ревел на пониженной передаче. Есть!

Поездка между рельсами по шпалам показалась мне даже приятной в сравнении с тем, что пришлось испытать, невзирая даже на немилосердную тряску. Я остановился и вновь огляделся. И тут я заметил внизу следы колесной техники! Какого черта я мучаюсь, трясясь по этим окаянным шпалам?

Осторожно, не снимая ноги с педали тормоза, я все же спустился вниз. Мне оставалось лишь ехать по их следам. Легко сказать, каждый раз стоит мне вспомнить об этом, меня в холодный пот бросает. На покрышки налипало столько грязи, что переднее крыло едва счищало ее. Проедешь несколько десятков метров, и пожалуйте – слезаешь, штыком соскребаешь ненавистную грязь и едешь дальше. И так, повторяю, через каждые несколько десятков метров. Какие к черту луга? Это давно были не луга, а самая настоящая топь, трясина. Возвращаться теперь было бы чистейшим идиотизмом. Да и где я разыщу батальон? Он ведь рассеялся, не мог он следовать по такой местности колонной. Где-то неподалеку я расслышал голоса и шум двигателей. Судя по постоянным перегазовкам, я понял, что и моим товарищам приходилось здесь не сладко. Быстро темнело, и это отнюдь не прибавляло уверенности. И наконец, после бесчисленных проклятий в свой собственный адрес я все же выбрался на относительной сухой участок. И решил остановиться. Никакая сила не могла меня заставить двигаться дальше. Все! Точка!

Меня даже не вдохновили проезжавшие неподалеку мотоциклисты.

Я добрался до дерева с искривленным стволом, достал шинель и одеяло, завернулся в них, улегся и провалился в сон. Сквозь дрему я слышал рокот двигателей, брань водителей, отчаянно пытавшихся вытолкнуть свои машины из жидкой грязи, но… мне было все равно – перевернувшись на другой бок, я снова засыпал.

Проснулся я от холода. Жутко хотелось есть. Светлая полоска на востоке возвещала наступление нового дня. Только теперь я понял, что всю ночь продрых чуть ли в болоте. Видимо, вечером не хватило сил даже отыскать место поприличнее для ночлега. Осмотрелся. По всему полю стояли мотоциклы. И каждый водитель изобретал свой путь преодоления этой топи. И никто из них так и не сумел преодолеть ее. Мотоциклетный батальон почти в полном составе был рассеян на местности вблизи Алибунара!

Именно «почти в полном составе». Потому что несколько мотоциклов, численностью до взвода, все же каким-то немыслимым способом перебрались через эту грязь и соединились с командованием в районе Панчево. Но я об этом узнал уже потом.

И что теперь? Впереди едва различимые над гущей кустарника краснели крыши домов. Оставив мотоцикл, я на своих двоих направился к селу. Не пройдя и километра, я увидел сербского крестьянина, который вел вола. Вот так удача! Прибегнув ко всем известным мне жестам, я пытался объяснить этому человеку, что мне от него надо. А когда мы дошли до моего мотоцикла, он сразу понял, в чем дело. На удивление довольно умело он привязал толстую веревку к передней вилке машины. Усевшись на мотоцикл, я удерживал равновесие. Понукая вола, а при необходимости и угощая его ударами хлыста, крестьянин заставил его дотащить мотоцикл до самого села. Мои товарищи приняли было щелчки хлыста за выстрелы. До них вообще с трудом доходила ситуация.

* * *

Как только мы оказались на твердой дороге я поблагодарил серба – дал ему основательно глотнуть из фляжки. Он так присосался, что я вынужден был отобрать ее у него – надо же и себе, в конце концов, хоть что-то оставить. После того как я одарил его еще и пачкой сигарет, он, отвесив мне земной поклон, удалился. Не сомневаюсь, что в то утро ему было уже не до полевых работ – очень многие мотоциклисты последовали моему примеру, и заказов вытащить застрявшие в грязи машины было хоть отбавляй.

А деревня, в которую я прибыл, на самом деле оказалась Алибунаром! Если бы я только знал это вчерашним вечером! Дорога из Вршац проходила как раз через площадь. Один за одним подъезжали грузовики, в основном пехотного полка СС «Дойчланд». Получив от одной доброй местной женщины ведро, я с грехом пополам отмыл от налипшей грязи колеса своего BMW.

Позабыв о передрягах истекших суток, я уверенно обгонял грузовики. Взорванный мост вынудил меня сбавить темп. Саперы уже успели навести подобие временной переправы. Правда, проезжая по ней, не обошлось без эксцессов. В какой-то момент моя самонадеянность подвела меня – я намеревался взять препятствие с разгона, но не рассчитал. В результате снова загремел на землю. Хорошо, хоть на относительно небольшой скорости. Саперы, глядя на меня, покатывались со смеху.

– Вы бы лучше переправу понадежнее навели, чем ржать! Клоуны, а не саперы! – крикнул я им на прощание и был таков.

К счастью, падение никак не отразилось на мотоцикле. Неприхотливый конь, ничего не скажешь. А саперов мои слова все же задели, это было видно по их вмиг нахмурившимся физиономиям.

На рыночной площади в Панчево я спросил у какого-то штурманна из «Германии»:

– Не видел здесь мотоциклов где-нибудь поблизости?

– Проезжай чуть дальше к речке. Там много мотоциклов с тем же тактическим значком, что у тебя.

Мы немного поговорили с солдатом, потом я увидел нескольких военных на выходе из пекарни. В руках у них были бумажные пакеты со свежим хлебом. Я тут же направился туда. Я обожал выпечку и вообще все сладкое. Поразительно, как здесь сноровисто переводили стоимость в немецкие марки. Мне целых два пакета навалили разных булочек и кренделей. Я понятия не имел, как буду их везти, пришлось даже очистить подседельную сумку – перекладывать инструмент и всякую всячину в другие места. А этот штурманн рассказал мне удивительные вещи: они заняли Панчево, едва войдя в него. В тот же вечер. И сербы почти не оказывали сопротивления на подходах к этому городку. Их Верховное командование никак не рассчитывало, что немецкие войска двинутся на Белград с севера. И здесь прошли едва сутки, как жизнь вошла в нормальную колею. Будто вообще ничего не произошло. Магазины работали, люди шли за покупками или на работу, в общем, по своим делам. Лишь парочка серо-зеленых грузовиков говорила о том, что Панчево занято немцами.

Командный пункт батальона я отыскал по указателю. Все верно, штурманн правильно сориентировал меня – именно у реки я и обнаружил подразделения мотоциклистов. Несколько мотоциклов и две штабные машины прибыли сюда минувшим вечером вместе с пехотным полком СС «Дойчланд». Я доложил о прибытии батальонному офицеру связи.

– Рядовой Гюнтер докладывает: тыловые части переброшены в Денту!

Унтершарфюрер Шрамм неодобрительно посмотрел на меня.

– Есть распоряжение о том, что мотоциклисты связи должны ждать указаний в Денте. Почему не выполнили приказ?

Что? Я ушам не верил! Я как безумный старался попасть в свою часть! И потом, я лично никаких таких приказов не слышал. Пока я пробирался через топь у Алибунара, мои товарищи сидели уютненько да перекидывались в карты.

– Меня никто не поставил в известность, унтерштурмфюрер. Я находился на дороге в Мариолану.

– Прекратить разговоры! Убирайтесь!

Бог ты мой! Ну, теперь меня уж никто не заставит лезть из кожи вон и вдобавок получать за это выговоры! Теперь буду действовать умнее! Вне себя от охватившей меня злости, я поставил мотоцикл перед командным пунктом. Ну ничего, засранец, ты у меня еще попляшешь!

Тут подъехала штабная машина. Из нее выбрался офицер. Наш командир. Он меня сразу заметил.

– Вы откуда появились?

Уже предчувствуя очередной нагоняй, я отделался лаконичным ответом:

– Из Алибунара, штурмбаннфюрер!

И недоверчиво взглянул на него.

– Идемте со мной!

Вместе с унтерштурмфюрером Хильгером, его адъютантом, мы вошли в здание. Унтерштурмфюрер Штрамм, вытянувшись в струнку, доложил, что никаких происшествий на КП за время отсутствия командира не произошло.

– Садитесь и расскажите, как все было.

Я в двух словах доложил командиру о своих мытарствах по пути из Денты в Алибунар. Выяснилось, что Старик отправился из Алибунара, не зная, что весь батальон застрял на заболоченной территории вблизи населенного пункта. И теперь сидел словно на угольях, дожидаясь прибытия мотоциклистов.

– Когда вы ожидаете прибытия тех, кого видели?

– Они должны прибыть в течение дня, штурмбаннфюрер!

Перебросившись несколькими фразами с Хильгером, штурмбаннфюрер повернулся ко мне и велел отправиться на КП пехотного полка СС «Дойчланд», расположенный на рыночной площади.

– Действуйте! – донесся до меня приказ, уже когда я сбегал вниз по ступенькам.

Ну что, Шрамм, съел? Старику наплевать на то, что я не стал задерживаться в Денте. Он уже рад тому, что я здесь и что рассказал ему о том, что произошло под Алибунаром.

Командный пункт полка «Дойчланд» расположился в реквизированном отеле. Здесь кипела работа – туда-сюда сновали офицеры связи, трезвонили телефоны, офицеры спешно изучали обстановку на картах. Я доложил обо всем офицеру связи, который направил меня на другой конец довольно обширного помещения, оказавшегося обеденным залом. Здесь тоже развернулась кипучая деятельность, но несколько иного рода. Здесь бегали взад и вперед уже не офицеры связи, а официанты. И шум исходил не от полевых телефонов, а от оркестра. И здесь за столиками сидели не офицеры всех рангов, а коммерсанты из Панчева, вместо оперативных карт изучавшие меню. Мой офицер связи прежде всего осведомился, успел ли я поесть. И ткнул мне под нос меню. Естественно, я ответил отрицательно, я бы ответил так, даже если бы умял полбарана.

– Так закажите себе что-нибудь, официанты знают, что здесь вкуснее!

В конце концов передо мной оказалась свиная отбивная. И это было первой нормальной едой за последние сутки. Блюдо мгновенно было съедено, запито превосходным белым вином, после чего я отставил опустевшие тарелки в сторону. Трудно было вообразить себе лучшее состояние. Теперь можно было и оглядеться как следует. Черт возьми, да здесь, оказывается, было полным-полно прелюбопытных персонажей! Трудно поверить, что все это происходило в каких-нибудь 19 километрах от линии фронта, где полуразгромленные остатки сербской армии собирались нанести противнику последний отчаянный удар с целью защитить столицу государства. А их соотечественники сидели в этом кабаке, пили и слушали цыганщину. Впрочем, все это меня лично не касалось!

– Батальонный мотоциклист-посыльный! – вернул меня в реальность голос унтершарфюрераштабиста.

Мечтания в сторону – служба есть служба. Не прошло и минуты, как я стоял в каске перед офицером связи.

– Ну как? Отдохнули? Наелись? – осведомился он.

– Так точно, благодарю, оберштурмфюрер!

– А теперь немедленно доставить вот это донесение вашему командованию. И сюда не возвращайтесь – здесь ваше присутствие больше не потребуется.

– Яволь, оберштурмфюрер!

Над городом сгустилась темнота. Личный состав роты уже почти весь прибыл. Перед командным пунктом батальона стояли передвижные радиостанции. По радио был отдан приказ на подход тыловых частей, с ними же должно было прибыть и отделение мотоциклистов-посыльных. Вся разница состояла в том, что моим товарищам не было нужды мучиться, добираясь сюда, – они ехали через Вршац по нормальной дороге.

Старик не давал ни одной свободной минуты. Я постоянно был в разъездах. Было видно, что ему приходится туго – вышестоящее начальство давило как могло. В тот вечер произошло следующее: гауптштурмфюрер Клингенберг из 2-й роты получил приказ провести разведку вдоль дороги, ведущей из Панчево на запад, а затем поворачивающей на юг, на Белград. И разведгруппа давно уже должна была возвратиться.

Но вместо группы Клингерберга в Панчево въехало саперное подразделение сербской армии под охраной двух мотоциклов с колясками. Ребята из 2-й роты взяли эту компанию в плен в ходе проведения разведоперации. Саперы нам требовались позарез, но вот своих не было. Так что пленных сербов вмиг озадачили: заставили скрепить между собой две баржи и проложить по ним узкий дощатый настил. Дело в том, что штурмбаннфюрер Зехендер задумал форсировать Тамиш. Мост через эту реку был взорван, а переправлять батальон на лодках заняло бы массу времени. И как только батальон доберется до Дуная, то продолжит наступление на Белград.

Но Клингенберг доложил, что, дескать, и мосты, которые вели к столице Сербии на другом берегу Дуная, также выведены из строя. Клингенберг желал со своими бойцами попытаться форсировать полноводную реку и попасть в город. И для этой цели отобрал двенадцать человек. Командный пункт стал напоминать растревоженный пчелиный улей.

Адъютант помчался в город. Со штабом дивизии шел оживленный радиообмен. Этот Клингенберг с ума, что ли, сбрендил? Ведь он явно превышал свои полномочия! Был направлен офицер связи специально для того, чтобы убедить Клингенберга остаться на своем берегу Дуная и ни в коем случае не лезть в Белград. Но было уже поздно. Этот упрямец вместе с горсткой своих бойцов на мотоботе благополучно перебрался на противоположный берег Дуная и ринулся прямо в пасть льва – в Белград!

Думаю, читателю будет нетрудно представить себе эту ситуацию: Белград, столица Югославии, был местом, куда стекались все силы сербов. Последним их прибежищем. Немецкие танки с юга оттеснили сербов к самой столице, а сами стояли наготове у ее ворот. Необходимо было принять решение: либо сдаться без боя, либо гибнуть в последнем и решающем кровопролитном сражении. Впрочем, Клингенберг так или иначе добровольно полез в самое пекло.

Ночью он по радио обратился к военному коменданту Белграда. И военный комендант и вдобавок градоначальник решили сдать Белград без боя. Белград пал! И никаких сражений за него не предвиделось. К тому же вермахт вплотную подошел к городу и окружил его со всех сторон. Как все-таки удалось гауптштурмфюреру, имевшему в распоряжении всего несколько бойцов, пробраться через весь наводненный сербскими войсками город? Непонятно.

Для нас же тогда, для нашего батальона, самым главным было соединиться с группой безумца Клингенберга, причем как можно скорее. Ведь эти ребята из 2-й роты сидели там в Белграде на пороховой бочке. Стоит одному решительно настроенному офицеру сербской армии разобраться в обстановке, и конец группе Клингенберга. Сколько крови тогда прольется!

Наш «транспорт» успели подготовить еще до рассвета. На две баржи погрузились часть штабистов, включая мотоциклистов-связников (прибывших ночью), саперный взвод 5-й роты и две мотоциклетные роты. Так началось наше «плавание».

Бела, разумеется, тут же окрестил нас по-новому: «морскими мотоциклетными силами». Медленно и величаво обе наши баржи спускались вниз по течению Тамиша. Вскоре наш буксир повернул – вошел в воды Дуная, отчаянно дымя своей крохотной трубой. Силенок буксиру потребовалось побольше – как-никак теперь мы шли против течения. Наш «адмирал», простите, командир распорядился:

– Все на нос – следить, нет ли мин!

Хубер изумился:

– Неужели и этим мы должны заниматься? Ох, какой же я был дурак, что не попросился в моряки!

Швенк поинтересовался у Ганса, умеет ли тот плавать. Несмотря на то что все вокруг старались перещеголять друг друга по части шуточек, чувствовалось, что нервы на пределе. Что предпримут сербы, увидев, как мы подплываем к их столице? Какова сейчас обстановка в Белграде? Неужели они раскусили уловку Клингенберга? Но разве могли мы дать тогда ответы на все будоражившие нас вопросы? Связи с группой Клингенберга не было. И мы глядели на медленно покачивавшие нас дунайские волны…

– Это они умно придумали отправить нас в плавание без завтрака. У меня уже живот свело! – иронизировал и жаловался Швенк.

Нас на самом деле погрузили на эти баржи, не дав даже галет, не говоря уже о кофе. Просто не было времени на подобные мелочи. Но реплика Швенка заставила меня вспомнить о галетах, запрятанных в подседельной сумке мотоцикла.

– Вилли, а что ты готов отдать, скажем, за одну галету?

Тот посмотрел на меня и выразительно покрутил пальцем у виска:

– Издеваешься?

– Бог тому свидетель – нет. Не издеваюсь.

Остальные приумолкли, слушая.

– Ты, конечно, ненормальный, это ясно, но за одну галету я готов надраить до блеска твой мотоцикл, когда будем готовиться к следующему осмотру.

Я рассмеялся:

– Прекрасно. Надраишь мой мотоцикл!

И с этими словами раскрыл сумку и извлек оттуда галеты.

Вилли побелел от злости:

– Ах ты, сукин сын! Где ты их успел раздобыть?

– Не важно где. Так что – угощайся!

И мы оба принялись с хрустом уписывать галеты. Унтерштурмфюрер Хильгер с напыщенным видом подошел к нам:

– Что это там у вас?

– Галеты, унтерштурмфюрер, свеженькие. Из морского рациона. Так что – угощайтесь.

Унтерштурмфюрер двумя пальцами взял галету.

– Могу я взять еще одну? Для нашего командира?

– Разумеется, – ответил я и сунул ему не одну, а несколько штук галет.

– Точно ненормальные, – пробурчал Хильгер и, качая головой, удалился.

«Внимание! В случае огня противника немедленно к берегу и там занять оборонительные позиции. Пункт сбора – дорога на берегу», – распорядился штурмбаннфюрер Зехендер. Мы напряженно ждали, что будет. Буксир, пыхтя, причаливал к берегу. Перед нами лежал Белград.

– Сначала мотоциклисты, за ними пехотинцы! – прозвучала команда.

Мы почувствовали толчок – баржа причалила к берегу. Мы высадились. Саперы 5-й роты быстро сколотили из досок трап. На берег спустили первые мотоциклы. Никто по нам огня не открывал. Напряжение мало-помалу спадало. Вообще вокруг не было ни души. Дорога, где был намечен пункт сбора, тоже была пуста. Все шло в хорошем темпе, и вскоре послышался привычный гул мотоциклетных двигателей. Готовые в любой момент отразить атаку противника, мы на малой скорости въехали в город.

А город словно вымер. Повсюду окна и витрины магазинов закрыты ставнями. Мрачная картина. Интересно, а куда подевались сербские солдаты? Мы пока что не знали, что Клингенберг уже договорился с ответственными офицерами сербской армии о том, чтобы те объявили о капитуляции армии.

Некоторое время спустя мы встретили одного-един-ственного роттенфюрера, дежурившего с пулеметом у ворот в цитадель. Входить можно, выходить ни в коем случае. А некий штурманн проверял, все ли сербы на входе кидают в кучу винтовки. Да, воображаю себе, как у этих наших ребят дрожали коленки! Но – как говорится – кто не рискует, тот не пьет шампанское! И эта акция Клингенберга – блестящее тому подтверждение.

Потом мы добрались до центра города. На углу одной из улиц стоял человек в смешном одеянии. Серые брюки, серая гимнастерка, никаких знаков различия, воротник поднят, руки в карманах. Стоило нашему командиру приблизиться к этому типу, как тот неожиданно для всех выбросил руку вперед в приветствии. Да это же гауптштурмфюрер Клингенберг! Вся наша колонна остановилась. Клингенберг, перейдя улицу, подошел к командирской машине. И доложил о том, что город сдан без боя лично ему, гауптштурмфюреру Клингенбергу. Один корреспондент газеты, ехавший вместе с нами на барже, тут же бросился к нему с фотоаппаратом и стал щелкать снимки. Потом снял на пленку штабную машину и всех остальных. Теперь напряжение окончательно спало. Все вокруг вмиг стало привычно безопасным и приветливым.

Гауптштурмфюрер Тиксен, взяв часть бойцов своей 3-й роты, направился в штаб военного коменданта города и занял все помещения. Клингенберг уселся в командирскую машину, отбывшую в сопровождении Белы и Хубера в неизвестном направлении. Под командованием адъютанта мы направились в университетский городок – к месту расквартирования. Еще один мотоциклетный взвод двинулся к цитадели – сменить роттенфюрера и штурманна!

Как выяснилось потом, этим двоим пришлось целую ночь охранять ни много ни мало несколько тысяч военнопленных. Пока мы ехали, встретили и первые танки наступавших на Белград с юга наших войск. Короче говоря, столица Сербии Белград была полностью в наших руках. Танкисты рассказали, что по пути пришлось подавлять отдельные очаги сопротивления на подступах к городу. А вообще странная история вышла со взятием Белграда!

Местом расквартирования на следующие дни стало современное учебное здание в университетском квартале. Великолепные парки, широкие улицы и величественные здания определяли облик этой части города, расположенной на холме.

Конечно же нам, мотоциклистам-посыльным, пришлось попыхтеть, в особенности в первые часы. Мы объездили буквально весь город – необходимо было наладить постоянную и надежную связь со всеми частями и подразделениями, в первую очередь с танкистов с пехотинцами Тиксена. В результате уже очень скоро я прилично ориентировался в Белграде. Этот город произвел на меня впечатление. Чистый и весьма целесообразно спланированный.

Мы с интересом присматривались к происходящему во дворе здания. Туда прибыл оснащенный громкоговорителем автомобиль отдела армейской пропаганды. Какой-то фельдфебель совал микрофон под нос Клингенбергу. И тут мы узнали, что гауптштурмфюрер Клингенберг за свою дерзкую операцию удостоился Рыцарского креста, а все остальные ее участники получили по Железному кресту, кто первого, а кто второго класса. Никто по этому поводу не иронизировал – на самом деле гауптштурмфюрер немало рисковал, отправившись с десятком человек овладевать столицей неприятельского государства. Разгадай противник его маневр, и Клингенберга вместе с его бойцами сербы без долгих разговоров поставили бы к стенке.

– Я сейчас иду к шпису за почтой, так что, кто-нибудь, давайте отправляйтесь со мной, – объявил Хубер.

В конце концов, как раз сегодня была Пасха, так что писем и посылок из дому будет целая куча. С Хубером пошел Ганс, и вскоре оба вернулись нагруженные, как верблюды. Хвала и слава германской полевой почте! Мы и суток в этом городе не пробыли, а письма нашли нас. Все, кто получил из дому посылку, тут же вскрывали ее, отбирали для себя предметы личного пользования, а остальное вываливали на стол. Вольф, самый старший из нас, разделил большую кучу на девять маленьких. Не важно, кто и сколько получил, сегодня – а были и такие, кто вообще ничего не получил, – каждому все же кое-что досталось. Включая и унтерштурмфюрера Бахмайера – ему досталась кучка не больше и не меньше, чем его подчиненным. Надо сказать, что все время, когда я служил в нашем подразделении, традиция эта не менялась. Некоторым присылали огромные посылки, другим намного меньшие. И у нас был обычай – делить все поровну. По моему мнению, очень хорошая традиция.

– Так, собирайте пожитки… Мы выступаем! – распорядился унтерштурмфюрер Бахмайер.

Это плохо. Мы так привыкли к Белграду. Сразу после полудня батальон отправился в путь. Проехали по городу. Жизнь местного населения, похоже, наладилась. Собравшиеся на тротуарах зеваки глазели на проезжавшую колонну мотоциклов. Путь продолжился вдоль берега Дуная, пока перед нами не выросла во всем величии цитадель XV столетия. Смедерево. Проехали и через этот городок. В конце концов добрались до пункта назначения – им оказался Пожаревац, очень приятное место.

– Гюнтер, вы ведь можете рисовать, верно?

Черт возьми, в чем дело? В Белграде я уже однажды удивил адъютанта, когда я от безделья намалевал карикатуры. Представил на листке бумаги «командование» и своих товарищей. Вышло в целом похоже.

– Разве что чуть-чуть, унтерштурмфюрер, – ответил я.

Выяснилось, что на 20 апреля в офицерском клубе намечалось торжественное мероприятие, на которое пригласили и наше командование. И нашему Хильгеру пришло в голову украсить зал карикатурами, скорее дружескими шаржами, так сказать, «для поднятия настроения». Только этого мне не хватало. Я что-то нечленораздельно мычал, мялся, в конце концов изложил Хильгеру свои опасения по поводу возможных последствий. Тот в ответ лишь расхохотался:

– Не бойтесь, бояться вам решительно нечего!

– Вам, унтерштурмфюрер, легко говорить «не бойтесь». А если кто-то из командования сочтет карикатуру обидной? Что тогда? Ведь мне придется расхлебывать!

– Да бросьте вы! Короче говоря, с этой минуты от всех служебных обязанностей вы освобождены. Отправляйтесь в город, приобретите все необходимое – ну, там, бумагу, грифели, краски – все, что потребуется для работы. Шпис выдаст вам необходимую наличность. И приступайте к работе. Я время от времени буду проверять, что вы там намалевали; всю ответственность беру на себя.

В конце концов я взялся за работу. И надо сказать, понемногу мне даже стало нравиться. Подходили и мои товарищи, если у них выдавалась свободная минутка, кое-что советовали. В принципе сюжетов хватало. Начал я с командира. Изобразил его в образе ангела в белых одеждах с крылышками за спиной – он, махая ими, спускался с небес прямиком к лежавшей вверх колесами штабной машине. Хильгер представал в коротких штанах и с барабаном ландскнехта на пузе. Мы в своем узком кругу прозвали его «пимпфом»³, но просто в шутку. Хильгер был хорошим парнем. А вообще-то таким прозвищем нередко удостаивали чрезмерно задававшихся кандидатов в офицеры, и оно носило довольно уничижительный характер. Но на нашего Хильгера это не распространялось.

Наш Шрамм, на гражданке учитель средней школы, получил в руки кавалерийскую саблю, под мышку – армейский устав, а на голову – цилиндр. В общем, всем досталось без исключения. Клингенберг стоял в монументальной позе – ни дать ни взять Наполеон, а перед ним с десяток кинооператоров из отдела пропаганды, нацеливших на него камеры. Из его рта вырывалось облако со словами: «Я захватил Белград!» Стоило мне присмотреться к моим творениям, и я почувствовал себя довольно неуютно. Ганс, заметив мое состояние, высказался так:

– Гельмут, я от души надеюсь, что ты не переборщил!

Вечером, собрав все нарисованное, я отправился к адъютанту.

– Ну… посмотрим, что вы там изобразили.

И стал просматривать рисунки. И по мере того как он их просматривал, улыбка его становилась все шире. Последним был шарж на него. Я, стоя в сторонке, наблюдал за реакцией Хильгера. Унтерштурмфюрер усмехнулся. Только не улыбнуться, не дай бог тебе улыбнуться, одергивал я себя. Потом он вручил рисунок мне, велел поднять его повыше, а сам отступил на несколько шагов. И тут свершилось – гауптштурмфюрер Хильгер разразился смехом:

– Черт возьми! И как такое вам в голову пришло!

– Унтерштурмфюрер, позвольте напомнить вам о нашей с вами договоренности…

– Ладно, ладно, все в порядке. Вы первоклассно справились со своей задачей, на отлично выполнили работу. Жду не дождусь увидеть, как на это отреагируют остальные офицеры.

И я отдал ему рисунки. Будь что будет!

На следующий день, 20 апреля, весь батальон собрался на рыночной площади. Это было торжественное и редкое зрелище – выстроились все пять рот мотоциклетного батальона. Но ведь сегодня день рождения фюрера! Начищенные до зеркального блеска сапоги, кожаные ремни, серые каски резко контрастировали с яркими красками погожего весеннего дня. Командир произнес краткую речь, после чего зачитал список фамилий. Я ушам своим поверить не мог, услышав и свою. Прозвучали и фамилии Циппа и Ганса. Мы выстроились перед батальоном в самом центре площади. И встали в строй уже в звании штурманна (ефрейтора). Почетный караул из представителей от каждой роты взял ружья на караул. Прозвучал гимн, и на этом торжественная церемония завершилась.