Kitobni o'qish: «Достоевский и шесть даров бессмертия»
Издательство и автор выражают благодарность Филологическому факультету РУДН в лице декана филологического факультета, доктора филологических наук, профессора Виктора Владимировича Барабаша
Утверждено РИС Ученого совета Российского университета дружбы народов
Рецензенты
Т. А. Кротова, доцент кафедры русского языка МГИМО (Университет) МИД России, кандидат педагогических наук;
В. В. Новикова, кандидат педагогических наук, преподаватель Центра русского языка (Лондон)
© Степанян Г. Л., 2022
© ООО «Бослен», 2022
© Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского, иллюстрации, 2022
От автора
Книга лекций «Достоевский и шесть даров бессмертия» появилась во время подготовки учебного курса для филологического факультета Российского университета дружбы народов «Художественная вселенная Ф. М. Достоевского». Цикл лекций был апробирован в совместном проекте Манежа, лектория «Достоевский» и Storytel под названием «Достоевский и дары смерти, или Краткий путь обретения бессмертия» в честь 200-летия рождения писателя в 2021 г. И курс, и книга рассчитаны на широкую аудиторию читателей и слушателей, интересующихся жизнью и творчеством Ф. М. Достоевского.
Я предлагаю взглянуть на творчество Достоевского глазами современного читателя: чему может научить нас человек, который родился 200 лет назад? Зачем читать его книги? Сделает ли такое чтение нас богаче, успешнее и счастливее или оно – бесполезная роскошь, которую могут позволить себе филологи и люди, располагающие свободным временем?
Идейный сюжет книги таков. В первых двух лекциях мы знакомимся с таблицей элементов вселенной Достоевского, иными словами – с писателями и произведениями, повлиявшими на его творчество в прошлом и настоящем. Ответив на вопрос, что нового Достоевский привнес в хорошо известные его современникам тексты и факты, мы разберемся с тем, как ему удалось создать свою уникальную вселенную.
Следующие две лекции посвящены населению вселенной Достоевского, мужчинам и женщинам, их типам и ролям в решении философских и этических вопросов.
В пятой лекции мы задаемся теми вопросами, с которыми сталкиваются герои Достоевского: вопросы зла, богооставленности, свободы, личной ответственности и личного выбора.
Последняя, шестая, лекция знакомит читателя с тем, как повлиял Достоевский на XX и XXI вв., как его мысли трансформировались и вошли в вещество современной культурной материи. Он писатель, который предвидел и Ницше, и философию экзистенциализма, и потрясения XX в. В XXI в. с нами не происходит ничего, чего бы не случалось в мире Достоевского с его героями.
Представленный в книге материал не раскрывает затронутые темы во всей полноте, а иллюстрирует ход рассуждений при освещении того или иного вопроса с опорой на научную литературу, список которой представлен в конце каждой лекции.
Цитаты из произведений Достоевского приводятся по изданию: Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 9 т. – М.: Астрель: АСТ, 2003.
Цитаты из переписки Федора Михайловича Достоевского взяты отсюда: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/pisma-dostoevskogo/.
Жирным шрифтом в цитатах выделены слова, на которые я хотела обратить особенно пристальное внимание читателя.
В конце книги предложена информация об упоминаемых в книге современниках Ф. М. Достоевского.
Введение
Федор Михайлович Достоевский умер 28 января (по новому стилю 9 февраля) 1881 г., в 8 часов 36 минут вечера в Санкт-Петербурге. Ему было пятьдесят девять лет.
31 января 1881 г. уже к десяти часам утра весь Кузнечный переулок, Владимирская площадь и прилегающие к ним улицы заполнились желающими проводить тело писателя к месту погребения.
Что же такого сказал Достоевский, что на похороны пришло столько людей? Что такого он оставил, что спустя 200 лет мы отмечаем дату его рождения?
Ответ на вопрос о том, что позволило Достоевскому длить свою жизнь в культурной памяти человечества, – это, на самом деле, ответ на вопрос о том, что нам следует длить в себе, чтоб преодолеть конечность своего существования. Книга называется «Достоевский и шесть даров бессмертия», потому что каждая из лекций не просто повествует о том или ином вопросе в связи с Достоевским, но также раскрывает природу одной из шести составляющих бессмертия.
Лекция I
Легенда о великом читателе
Достоевский был гениальным читателем, с необычайной художественной восприимчивостью к чужому творчеству.
А. Л. Бем. Достоевский – гениальный читатель
Произведения Достоевского, о которых пойдет речь в этой главе:
– «Неточка Незванова»,
– «Бедные люди»,
– «Петербургские сновидения в стихах и прозе»,
– «Пушкинская речь»,
– «Братья Карамазовы»
– «Легенда о Великом инквизиторе»,
– «Село Степанчиково и его обитатели»,
– «Преступление и наказание»,
– «Зимние заметки о летних впечатлениях»,
– «Бесы»,
– письма Достоевского,
– «Дневник писателя».
Достоевский – «гениальный читатель», по выражению А. Л. Бема. Д. В. Григорович, живший с писателем некоторое время на одной квартире, вспоминал о работе Достоевского над «Бедными людьми»: «Как только Достоевский переставал писать, в его руках немедленно появлялась книга».
Круг его чтения был необъятен, и в одной лекции невозможно исчерпывающе рассказать, как прочитанное трансформировалось в его творчестве и обретало новый голос и новую интерпретацию, становилось способом разоблачить несостоятельность идей одних героев и поддержать идеи других. Реминисценция – один из ключевых писательских инструментов Достоевского, который требовал от своего читателя духовных и интеллектуальных усилий в неменьшей мере, чем от своих героев.
На примере нескольких произведений предшественников Достоевского мы проследим, как трансформация чужого слова порождает в художественном мире Достоевского неожиданные для читателя смыслы и создает новые измерения художественного пространства.
Гениальный читатель Достоевский
Достоевский в фельетоне «Петербургские сновидения в стихах и прозе» описывает свое чтение так: «Прежде в юношеской фантазии моей я любил воображать себя иногда то Периклом, то Марием, то христианином из времен Нерона, то рыцарем на турнире, то Эдуардом Глянденингом из романа “Монастырь” Вальтер Скотта, и проч., и проч. И чего я не перемечтал в моем юношестве, чего не пережил всем сердцем, всей душою моей в золотых и воспаленных грезах, точно от опиума. Не было минут в моей жизни полнее, святее и чище. Я до того замечтался, что проглядел всю мою молодость, и когда судьба вдруг толкнула меня в чиновники, я… я… служил примерно, но только что кончу, бывало, служебные часы, бегу к себе на чердак, надеваю свой дырявый халат, развертываю Шиллера и мечтаю, и упиваюсь, и страдаю такими болями, которые слаще всех наслаждений в мире, и люблю… люблю… и в Швейцарию хочу бежать, и в Италию, и воображаю перед собой Елисавету, Луизу, Амалию».
Похожее признание делает Неточка Незванова в одноименном романе Достоевского: «Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну и раздвоивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною, хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых авторов».
Сравните эти признания в произведениях Достоевского с описанием пушкинской Татьяны:
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
А в письме брату Михаилу от 24 марта 1845 г. Достоевский рассказывает: «Ты, может быть, хочешь знать, чем я занимаюсь, когда не пишу, – читаю. Я страшно читаю, и чтение странно действует на меня. Ч-то-нибудь, давно перечитанное, прочитываю вновь и как будто напрягусь новыми силами, вникаю во все, отчетливо понимаю и сам извлекаю умение создавать». Круг чтения Достоевского охватывает имена от Гомера до Бальзака.
Чтение играло двоякую роль в писательской лаборатории Достоевского. С одной стороны, оно было способом творчески переосмыслить и пережить чужие судьбы или варианты собственной будущности. С другой – прочитанное воспринималось не только как писательская школа, но и как материал для создания собственных произведений, позволявший, по выражению К. А. Баршта, «установить и передать читателю новый, небывалый для него ракурс видения окружающей действительности, иную сравнительно с уже известными версию смысла бытия и роли в нем человека».
А. Л. Бем и В. А. Викторович пишут, что именно читательский дар Достоевского, дар уловить сказанное другим – и развить это сказанное в своем произведении, и лежит в основании всего его творчества. В этом смысле Достоевский обладал «всесветной отзывчивостью», которой восхищался в Пушкине.
В переписке с частными лицами Достоевский составлял свой список рекомендаций к чтению. Один из его почитателей, Н. Л. Озмидов, попросил посоветовать книги для его юной дочери. И Достоевский в письме от 18 августа 1880 г. порекомендовал такой список (выделения жирным – Г. С.): «Вы говорите, что до сих пор не давали читать Вашей дочери что-нибудь литературное, боясь развить фантазию. Мне вот кажется, что это не совсем правильно: фантазия есть природная сила в человеке, тем более во всяком ребенке, у которого она, с самых малых лет, преимущественно перед всеми другими способностями, развита и требует утоления. Не давая ей утоления, или умертвишь ее, или обратно – дашь ей развиться именно чрезмерно (что и вредно) своими собственными уже силами. <…> Впечатления же прекрасного именно необходимы в детстве. 10 лет от роду я видел в Москве представление “Разбойников” Шиллера с Мочаловым, и, уверяю Вас, это сильнейшее впечатление, которое я вынес тогда, подействовало на мою духовную сторону очень плодотворно. 12-ти лет я в деревне, во время вакаций, прочел всего Вальтер Скотта, и пусть я развил в себе фантазию и впечатлительность, но зато я направил ее в хорошую сторону и не направил на дурную, тем более, что захватил с собой в жизнь из этого чтения столько прекрасных и высоких впечатлений, что, конечно, они составили в душе моей большую силу для борьбы с впечатлениями соблазнительными, страстными и растлевающими. Советую и Вам дать Вашей дочери теперь Вальтер Скотта, тем более, что он забыт у нас, русских, совсем, и потом, когда уже будет жить самостоятельно, она уже и не найдет ни возможности, ни потребности сама познакомиться с этим великим писателем; итак, ловите время познакомить ее с ним, пока она еще в родительском доме, Вальтер Скотт же имеет высокое воспитательное значение. Диккенса пусть прочтет всего без исключения. Познакомьте ее с литературой прошлых столетий (Дон Кихот и даже Жиль Блаз). Лучше всего начать со стихов. Пушкина она должна прочесть всего – и стихи, и прозу. Гоголя тоже. Тургенев, Гончаров, если хотите; мои сочинения, не думаю, чтобы все пригодились ей. Хорошо прочесть всю историю Шлоссера и русскую Соловьева. Хорошо не обойти Карамзина. Костомарова пока не давайте. Завоевание Перу, Мексики Прескотта необходимы. Вообще исторические сочинения имеют огромное воспитательное значение. Лев Толстой должен быть весь прочтен. Шекспир, Шиллер, Гёте – все есть и в русских, очень хороших переводах. Ну, вот этого пока довольно. Сами увидите, что впоследствии, с годами, можно бы еще прибавить!»
И вот еще список рекомендаций писателя, который я оставлю без комментариев, он красноречив сам по себе. В письме от 19 декабря 1880 г. неизвестному лицу (Николаю Александровичу) Достоевский пишет: «Каких лет Ваш сын – этого Вы не обозначаете. – Скажу лишь вообще: берите и давайте лишь то, что производит прекрасные впечатления и родит высокие мысли. Если ему минуло шестнадцать лет, то пусть прочтет Жуковского, Пушкина, Лермонтова. Если он любит поэзию – пусть читает Шиллера, Гёте, Шекспира в переводах и в изданиях Гербеля, Тургенева, Островского, Льва Толстого пусть читает непременно, особенно Льва Толстого. (Гоголя, без сомнения, надо дать всего.) Одним словом – все русское классическое. Весьма хорошо, если б он полюбил историю. Пусть читает Соловьева, всемирную историю Шлоссера, отдельные исторические сочинения вроде Завоевания Мексики, Перу Прескотта. Наконец, пусть читает Вальтер Скотта и Диккенса в переводах, хотя эти переводы очень трудно достать. Ну вот я Вам написал уже слишком довольно номеров. Если б прочел все это внимательно и охотно, был бы уж и с этими средствами литературно образованным человеком. Если хотите, то можете дать и Белинского. Но других критиков – повремените. Если ему менее 16 лет – то дайте эти же самые книги с выбором, руководствуясь в выборе лишь вопросом: поймет он или не поймет. Что поймет, то и давайте. Диккенса и Вальтер Скотта можно давать уже 13-летним детям.
Над всем, конечно, Евангелие, Новый Завет в переводе. Если же может читать и в оригинале (то есть на церковнославянском), то всего бы лучше».
СПИСОК рекомендаций к чтению для юношества от ДОСТОЕВСКОГО:
– «Разбойники» Шиллера; – весь Вальтер Скотт;
– Дон Кихот и даже Жиль Блаз;
– Диккенс;
– Пушкин;
– Гоголь;
– Тургенев;
– Гончаров;
– история Шлоссера;
– русская Соловьева;
– Карамзин;
– Завоевание Перу, Мексики Прескотта;
– Лев Толстой;
– Шекспир;
– Шиллер;
– Гёте;
– Жуковский;
– Белинский;
– Новый Завет.
«НУ, ВОТ ЭТОГО ПОКА ДОВОЛЬНО».
Ф. М. Достоевский
Ф. М. Достоевский и А. С. Пушкин
Пушкинская речь и природа творчества самого Достоевского
8 июня 1880 г. в зале московского Благородного собрания состоялось заседание Общества любителей российской словесности по случаю открытия памятника Пушкину. На нем Достоевский прочитал свою Пушкинскую речь. Устное выступление имело успех чрезвычайный, Достоевский в письме жене описывает его так:
«Наконец я начал читать: прерывали решительно на каждой странице, а иногда и на каждой фразе громом рукоплесканий. Я читал громко, с огнем. <…> Когда же я провозгласил в конце о всемирном единении людей, то зала была как в истерике, когда я закончил – я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить. Порядок заседания нарушился: все ринулось ко мне на эстраду…» Рукоплескали даже те, с кем отношения складывались непросто, – И. С. Тургенев, Глеб Успенский.
Отношение к речи изменилось на прямо противоположное после ее публикации. Дело в том, что слушатели, по выражению В. А. Викторовича, восприняли ее как манифест русской культуры, а читатели – как политическую программу. Вероятно, в такой смене взгляда не последнюю роль сыграл факт, что она появилась на страницах консервативного издания – в газете Каткова «Московские новости».
«ДЛЯ МЕНЯ ПОНЯТЕН КАЖДЫЙ ВАШ НАМЕК, КАЖДЫЙ ШТРИХ, – НУ А ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ ВООБЩЕ – СЛИШКОМ, ПОВТОРЯЮ, КРУПНАЯ ПОРЦИЯ».
И. С. Аксаков
Это изменение отношения попытался объяснить И. С. Аксаков в письме Достоевскому 20 августа 1880 г.: «Столько было электричества, что речь сверкнула молнией, которая мгновенно пронизала туман голов и сердец и так же быстро, как молния, исчезла, прожегши души немногих. На мгновение раскрылись умы и сердца для уразумения, может, и неотчетливого, одного намека. Потому что речь ваша – не трактат обстоятельный и подробный, и многое выражено в ней лишь намеками. Как простыли, так многие даже и не могли себе объяснить толково, что же так подвигло их души? А некоторые – и, может быть, большая часть, – спохватились инстинктивно через несколько часов и были в прекомичном негодовании на самих себя! “А черт возьми, – говорил в тот же день один студент, больше всех рукоплескавший, моему знакомому студенту: – Ведь он меня чуть в мистицизм не утащил! Т-ак-таки совсем и увлек было!..” <…> Для меня понятен каждый ваш намек, каждый штрих, – ну а для читателя вообще – слишком, повторяю, крупная порция».
！
Пушкинская речь стала квинтэссенцией размышлений Достоевского и о творчестве Пушкина, и об исторической роли России, и о природе национального гения.
Перечислю основные тезисы Достоевского о роли Пушкина для русской культуры.
Достоевский связывает творчество Пушкина с ключевой для себя идеей почвенничества: «…Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом. Он отметил и выпукло поставил перед нами отрицательный тип наш, человека, беспокоящегося и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего, Россию и себя самого (то есть свое же общество, свой же интеллигентный слой, возникший над родной почвой нашей) в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и искренно страдающего» («Дневник писателя», август 1880 г.). Эту же мысль он формулирует и в эссе «“Анна Каренина” как факт особого назначения»: «Другая мысль Пушкина – это поворот его к народу и упование единственно на силу его, завет того, что лишь в народе и в одном только народе обретем мы всецело весь наш русский гений и сознание назначения его. И это, опять-таки, Пушкин не только указал, но и совершил первый, на деле. С него только начался у нас настоящий сознательный поворот к народу, немыслимый еще до него с самой реформы Петра. Вся теперешняя плеяда наша работала лишь по его указаниям, нового после Пушкина ничего не сказала».
По мнению Достоевского, именно Пушкин дал нашей литературе типы народной русской красоты: «Он первый (именно первый, а до него никто) дал нам художественные типы красоты русской, вышедшей прямо из духа русского, обретавшейся в народной правде, в почве нашей, и им в ней отысканные» («Дневник писателя», август 1880 г.).
В Пушкине Достоевский видел идеал всемирной отзывчивости, который считал национальной русской чертой: «…особая характернейшая и не встречаемая кроме него нигде и ни у кого черта художественного гения – способность всемирной отзывчивости и полнейшего перевоплощения в гении чужих наций, и перевоплощения почти совершенного». «Способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника. Народ же наш именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению и уже проявил ее во все двухсотлетие с петровской реформы не раз. Обозначая эту способность народа нашего, я не мог не выставить в то же время, в факте этом, и великого утешения для нас в нашем будущем, великой и, может быть, величайшей надежды нашей, светящей нам впереди» («Дневник писателя», август 1880 г.).
Д. С. Мережковский в статье «Пушкин» так оценил значение речи Достоевского: «Все говорят о народности, о простоте и ясности Пушкина, но до сих пор никто, кроме Достоевского, не делал даже попытки найти в поэзии Пушкина стройное миросозерцание, великую мысль».
？
Почему именно Достоевский заметил «всемирную отзывчивость Пушкина», видя в ней главную черту национального гения русской литературы? Вероятно, дело в том, что сам Достоевский обладал тем же даром – улавливать сказанное другими и продлевать его, обогащая новыми смыслами.
«СПОСОБНОСТЬ ЭТА ЕСТЬ ВСЕЦЕЛО СПОСОБНОСТЬ РУССКАЯ, НАЦИОНАЛЬНАЯ, И ПУШКИН ТОЛЬКО ДЕЛИТ ЕЕ СО ВСЕМ НАРОДОМ НАШИМ».
Ф. М. Достоевский А. И. Теребенев. А. С. Пушкин. Модель статуэтки
Пушкин и герои Достоевского
Достоевский отсылает читателя к Пушкину в своем дебютном романе «Бедные люди». Варенька шлет Макару Девушкину «Станционного смотрителя», и эта повесть произвела на героя самое благостное впечатление: «Теперь я “Станционного смотрителя” здесь в вашей книжке прочел; ведь вот скажу я вам, маточка, случается же так, что живешь, а не знаешь, что под боком там у тебя книжка есть, где вся-то жизнь твоя как по пальцам разложена. Да и что самому прежде невдогад было, так вот здесь, как начнешь читать в такой книжке, так сам всё помаленьку и припомнишь, и разыщешь, и разгадаешь. И наконец, вот отчего еще я полюбил вашу книжку: иное творение, какое там ни есть, читаешь-читаешь, иной раз хоть тресни – так хитро, что как будто бы его и не понимаешь. Я, например, – я туп, я от природы моей туп, так я не могу слишком важных сочинений читать; а это читаешь, – словно сам написал, точно это, примерно говоря, мое собственное сердце, какое уж оно там ни есть, взял его, людям выворотил изнанкой, да и описал всё подробно – вот как! Да и дело-то простое, Бог мой; да чего! право, и я так же бы написал; отчего же бы и не написал? Ведь я то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке, да я и сам в таких же положениях подчас находился, как, примерно сказать, этот Самсон-то Вырин, бедняга. Да и сколько между нами-то ходит Самсонов Выриных, таких же горемык сердечных! И как ловко описано всё!»
Достоевский соединяет две точки зрения:
？
Почему Макару Девушкину так понравилась повесть Пушкина? Потому что он уловил в ней сочувствие главному герою, с которым себя отождествил. Так пушкинский текст становится способом характеристики Девушкина, нуждающегося в человеческом сострадании.
Другой пример пушкинского влияния – образ князя Мышкина. В эпоху Достоевского в Пушкине видели идеального человека, соединявшего душевное здоровье и внутреннюю гармонию. Напомню определяющие черты Пушкина по Достоевскому:
1. Гармоничность.
2. «Всемирная отзывчивость».
！
А теперь сравним с Мышкиным (даже на фонетическом уровне его фамилия созвучна с Пушкиным).
Мышкин умеет стилизовать разные почерки, «переводя» стиль иностранных древних букв в начертание современных русских прописей. Многообразие почерков у Мышкина – своего рода синоним «всесветности» характера героя, заимствованной у Пушкина. Например, Мышкин рассуждает о почерке и семантическом значении стилей: «…это круглый крупный французский шрифт прошлого столетия… шрифт площадной, шрифт публичных писцов… Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно…» Фактически перед нами метафора переосмысления Пушкиным французской литературы в контексте литературы русской.
Эпизод же, когда Аглая цитирует пушкинское стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный», играет двойную роль: он не только подчеркивает образную связь Мышкина с героем пушкинской лирики, но и становится отсылкой к сверхтипу Дон Кихота, выразителем которого является князь. Эту мысль я раскрою во второй лекции.
Пушкинские тексты как криптографический шифр Достоевского
Достоевский использовал многие произведения, включая пушкинские, в виде скрытых цитат, чтоб донести свою авторскую позицию, не довлея над героями, не используя свое авторское превосходство над ними и не позволяя читателям почувствовать свое превосходство над героями незаслуженно, избегнув читательского труда. Сам Достоевский в заметках от 22 марта 1875 г. написал про свое требование к читателям: «Говорят, что Оля недостаточно объяснила, для чего она повесилась. Но я для глупцов не пишу».
Значение реминисценций в произведениях Достоевского раскрыто в трудах К. А. Баршта и Т. А. Касаткиной. Я покажу несколько примеров криптографии, построенной на скрытых цитатах из Пушкина, в «Легенде о Великом инквизиторе», вставной истории, авторство которой приписано персонажу романа «Братья Карамазовы» – атеисту Ивану Карамазову.
Сюжет такой: Христос является повторно, народ Его узнает, но, когда Великий инквизитор велит Его арестовать, никто не заступается за Него. Ночью же старик укоряет Узника за то, что Он возложил на людей непосильное для них бремя свободы. Христос ни словом не возражает ему, а в конце монолога инквизитора целует его и, не сказав ни слова в ответ, уходит. Достоевского даже упрекали в избыточной убедительности аргументов Великого инквизитора. Но правы ли были критики?
Перед писателем стояла сложнейшая художественная задача: дать авторскую точку зрения в произведении, написанном персонажем – оппонентом автора. И Достоевский решает эту задачу, прибегнув к пушкинским реминисценциям. Их подробно комментирует Т. А. Касаткина, я же приведу несколько ее примеров, в свете которых произведения Достоевского предстают как хитроумный филологический детектив.
Вот первая скрытая цитата: «Проходит день, настает темная, горячая и “бездыханная” севильская ночь. Воздух “лавром и лимоном пахнет”». Слова, взятые Достоевским в кавычки, расшифровываются как измененная цитата из «Каменного гостя» Пушкина:
Приди – открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух – ночь лимоном
И лавром пахнет…
Но откуда взято слово «бездыханная», тоже закавыченное в оригинальном тексте? А оно – из последней строфы «Отрывков из путешествия Онегина»:
И бездыханна и тепла
Немая ночь.
«ГОВОРЯТ, ЧТО ОЛЯ НЕДОСТАТОЧНО ОБЪЯСНИЛА, ДЛЯ ЧЕГО ОНА ПОВЕСИЛАСЬ. НО Я ДЛЯ ГЛУПЦОВ НЕ ПИШУ».
Ф. М. Достоевский
К этому тексту Достоевский обращался и в своей публицистике. В частности, в первом номере «Дневника писателя» за 1876 г. есть главка, в названии которой читаем: «Дети мыслящие и дети облегчаемые. “Обжорливая младость”». «Обжорливая младость» взята из тех же «Отрывков путешествия». Содержание же главки таково:
«Жаль еще тоже, что детям теперь так всё облегчают – не только всякое изучение, всякое приобретение знаний, но даже игру и игрушки. Чуть только ребенок станет лепетать первые слова, и уже тотчас же начинают его облегчать. Вся педагогика ушла теперь в заботу об облегчении. Иногда облегчение вовсе не есть развитие, а, даже напротив, есть отупление. Две-три мысли, два-три впечатления поглубже выжитые в детстве, собственным усилием (а если хотите, так и страданием), проведут ребенка гораздо глубже в жизнь, чем самая облегченная школа, из которой сплошь да рядом выходит ни то ни се, ни доброе ни злое, даже и в разврате не развратное, и в добродетели не добродетельное.
Что устрицы, пришли? О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать…
Вот эта-то “обжорливая младость” (единственный дрянной стих у Пушкина потому, что высказан совсем без иронии, а почти с похвалой) – вот эта-то обжорливая младость из чего-нибудь да делается же? Скверная младость и нежелательная, и я уверен, что слишком облегченное воспитание чрезвычайно способствует ее выделке; а у нас уж как этого добра много!»
Таким образом, маркировав описание места действия единственным словом из пушкинского текста, Достоевский выявил двойственность «детской» проблематики, связанную с образом Ивана Карамазова:
Иван бунтует против Божьего мира, потому что в нем страдают дети;
Великий инквизитор утверждает, что люди – это в основном дети, и взрослая ответственность, возложенная на них Христом, невыносима для них. Инквизитор скажет, что есть лишь сотни тысяч взрослых, способных взять на себя ответственность за судьбы миллионов детей. Свою миссию и заслугу, даже мученичество инквизитор видит именно в том, чтоб принять на себя бремя ответственности, пусть и возложенное Христом не лично на него, а на все человечество.
Однако и связь с «Каменным гостем», заявленная в других скрытых цитатах, также неслучайна.
Например, имя главного героя пушкинской трагедии – Гуан – совпадает с именем Ивана, который также в своей Легенде использует отсылки к «Каменному гостю», на которых я сейчас останавливаться не стану.
Показательны наблюдения Касаткиной, связанные со словом «стогны» (то есть площади). В «Легенде…» оно встречается дважды – и оба раза в кавычках:
1. «Он [Христос] снисходит на “стогны жаркие” южного города» – в начале «Легенды…».
2. «И выпускает его [Христа] на “темные стогна града”» – в конце «Легенды…».
！
Во всем корпусе русской литературы и в творчестве самого Достоевского это настолько редкое слово, что в ткани «Легенды…» оно, безусловно, играет криптографическую роль, отсылая к тем малочисленным текстам, в которых оно встречается.
Во втором случае исследователи соотнесли «темные стогна града» со стихотворением Пушкина «Воспоминание» (1828). Оно начинается так:
Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень <…>.
Далее описывается состояние лирического героя, которое близко и Великому инквизитору. Завершается же стихотворение так:
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
Сравните с финалом «Легенды…»: «Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее». Таким образом, стихотворение Пушкина становится комментарием к состоянию инквизитора, одновременно и несчастного, и убежденного в своей правоте.
Но с каким текстом связаны «стогны жаркие» в первом случае? Касаткина указывает, что в Библии это словосочетание используется единожды в Евангелии от Луки: «Изыде скоро на распутия и стогны града» (Лк. 14:21). Это цитата из притчи о званых и избранных, о тех, кто будет удостоен Небесного Пира. Инквизитор бросил обвинение Христу: «К тебе придут лишь сильные и избранные, а для слабых у Тебя нет ни счастия на земле, ни места в царствии Твоем».
Суть же евангельской притчи в том, что, когда на пир к хозяину не пришли многие званые, он послал раба своего в город за больными, нищими и увечными. И Христос в «Легенде» пришел на «стогны» за теми слабыми, о судьбе которых сокрушается инквизитор, полагая, что он и подобные ему позаботятся о них лучше Бога. И в свете этой притчи поцелуй Христа выглядит как прощальный, потому что инквизитор из тех, кто добровольно отказался от Пира Небесного.
Так, единственным словом, одновременно относящимся к Пушкину и Евангелию, Достоевский разбивает все аргументы и Ивана Карамазова, и Великого инквизитора.
Ф. М. Достоевский и Н. В. Гоголь
«Все мы вышли из “Шинели” Гоголя»
Приписываемая Достоевскому фраза «Все мы вышли из “Шинели” Гоголя» дает основания полагать, что сам Достоевский считал себя продолжателем гоголевских традиций. Такие же ассоциации вызвал у читателей первый роман Достоевского «Бедные люди», рукопись которого Некрасов вручил Белинскому со словами: «Новый Гоголь явился!» Белинский отреагировал скептически: «У вас Гоголи-то как грибы растут». Но рукопись взял, а когда Некрасов вечером того же дня явился к нему снова по какому-то неотложному делу, Белинский встретил его словами: «Что ж это вы пропали? Где же этот ваш Достоевский? Что он, молод? Сколько ему? Разыщите его быстрее, нельзя же так!»
«У ВАС ГОГОЛИ-ТО КАК ГРИБЫ РАСТУТ».
В. Г. Белинский
Но отношения с наследием Гоголя у Достоевского – это отношения не столь безусловного принятия, как с наследием Пушкина, а фразу «все мы вышли из “Шинели” Гоголя» он и вовсе не произносил. Впервые она появилась в книге французского критика де Вогюэ «Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский» в таком виде: «Все мы вышли из “Шинели” Гоголя» – и так и осталась в обороте. В 1968 г. советский литературовед С. А. Рейсер доказал, что слова эти принадлежат самому де Вогюэ, а вовсе не Достоевскому.
Гоголь и «Бедные люди»
Двойственность отношения Достоевского к гоголевскому наследию отметил уже Н. Н. Страхов. Он писал: «Пушкин и Гоголь, эти два великана нашей словесности, замечательным образом отразились уже в первой повести Достоевского, в “Бедных людях”. Именно тут прямо и ясно выражено, что автор не вполне доволен Гоголем и что прямым своим руководителем он признает только Пушкина… Это была смелая и решительная поправка Гоголя, существенный, глубокий поворот в нашей литературе».
С. Бочаров в эссе «Холод, стыд и свобода» отметил, что Девушкин прочитал произведения Пушкина и Гоголя в той хронологической последовательности, в которой они были написаны, что неслучайно: ведь мог бы прочитать и наоборот.
Оба произведения герой воспринял в равной мере как правдивые, но правда «Станционного смотрителя» вызвала в нем умиление и сопереживание, а правда «Шинели» – протест и возмущение. Такое разное отношение Бочаров связывает с тем, что чтение Пушкина пришлось у Девушкина на пору радужных ожиданий, а Гоголя – на момент, когда его ожидания изменились к худшему.
Все иллюзии, которые герой питал насчет своей жизни под впечатлением от «Станционного смотрителя», разбились о «Шинель». Именно потому письмо, в котором Девушкин делится впечатлением от «Шинели», начинается словами: «Дурно, маточка, дурно то, что вы меня в такую крайность поставили». В восприятии героем себя и собственной жизни под влиянием прочтения повестей Пушкина и Гоголя образовались два полюса: сентиментальный, в котором Самсон Вырин умер несчастным, но любимым, оплаканным и неодиноким в своем посмертии; и безнадежный, в котором единственное возможное посмертие для никем не оплаканного Акакая Акакиевича – это инфернальное существование в виде призрака. И между двумя этими полюсами обостряется саморефлексия героя, рождается острая потребность понять и выразить себя.
Вероятно, причина неприятия «Шинели» кроется не только в том, что герою открылась страшная правда о разверзшейся перед ним бездне. Вот чем Девушкин возмущается в своем письме: «И для чего же такое писать? И для чего оно нужно? Что мне за это, шинель кто-нибудь из читателей сделает, что ли? Сапоги, что ли, новые купит? Нет, Варенька, прочтет да еще продолжения потребует. Прячешься иногда, прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься нос подчас показать – куда бы там ни было, потому что пересуда трепещешь, потому что из всего, что ни есть на свете, из всего тебе пасквиль сработают, и вот уж вся гражданская и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все напечатано, прочитано, осмеяно, пересужено! Да тут и на улицу нельзя показаться будет; ведь тут это все так доказано, что нашего брата по одной походке узнаешь теперь. Ну, добро бы он под концом-то хоть исправился, что-нибудь бы смягчил, поместил бы, например, хоть после того пункта, как ему бумажки на голову сыпали: что вот, дескать, при всем этом он был добродетелен, хороший гражданин, такого обхождения от своих товарищей не заслуживал, послушествовал старшим (тут бы пример можно какой-нибудь), никому зла не желал, верил в Бога и умер (если ему хочется, чтобы он уж непременно умер) – оплаканный».
Герою горько не то, что не хватает на шинель или на сапоги. Его пугает унижение, и ему кажется, что в гоголевской повести автор смеется над такими, как он: ведь, по мнению героя, в Акакии Акакиевиче не явлено ничего достойного и значительного – ни в жизни, ни в смерти. Девушкину же хочется во что бы то ни стало сохранить свое человеческое достоинство.
？
К какой традиции ближе Достоевский, изображая мир маленьких людей – пушкинской или гоголевской?
Сравним названия: «Станционный смотритель», «Шинель», «Бедные люди». В двух из них заявлены люди – а у Гоголя предмет. В именовании героев та же тенденция: Башмачкин (от неодушевленного) – Девушкин (от одушевленного). Что уж говорить об объектах любви: Вырин беззаветно любит дочь, Девушкин – Вареньку, а у Акакия Акакиевича роман с шинелью. Достоевский в большей мере продолжает пушкинскую традицию, а гоголевские реминисценции становятся способом ввести тему униженных и оскорбленных.
Есть такое высказывание Достоевского о Гоголе в «Петербургских сновидениях»: «И стал я разглядывать и вдруг увидел какие-то странные лица. Все это были странные, чудные фигуры, вполне прозаические <…>, вполне титулярные советники и в то же время как будто какие-то фантастические титулярные советники… Кто-то гримасничал передо мною, спрятавшись за всю эту фантастическую толпу, и передергивал какие-то нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а он хохотал и все хохотал!» «И замерещилась мне тогда другая история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое… а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и глубоко разорвала мне сердце вся их история».
Мир Гоголя для Достоевского – это мир осуждения и смеха, лишенный сострадания и любви. И вопрос о том, является ли Достоевский продолжателем гоголевских традиций, трансформируется в другой вопрос: не становится ли он их отрицателем?
В записных тетрадях за 1876–1877 гг. к «Дневнику писателя» 1876 г. Достоевский пишет: «Идеал Гоголя странен: в подкладке его христианство, но христианство его не есть христианство <…>. Гоголь по силе и глубине смеха первый в мире (не исключая Мольера) <…>, и это бы надо нам, русским, заметить».
Метко высказался В. А. Викторович: «Переход от Гоголя к Достоевскому – это продолжение опыта Гоголя. Это развитие начатого им движения к христианству. И я бы сказал, что в своем отношении к Гоголю Достоевский как художник продолжает не Гоголя, он продолжает путь Гоголя». Ученый определил связь между писателями как связь между Ветхим (Гоголь) и Новым (Достоевский) Заветами.
Гоголь и «Село Степанчиково и его обитатели»
Черты образа Пушкина Достоевский включал в образ «положительно прекрасного» Мышкина. Черты же Гоголя узнаются в герое совсем иного типа.
В период сибирской ссылки Достоевский работал над романом «Село Степанчиково и его обитатели». В 1859 г. роман был опубликован в журнале «Отечественные записки».
Одного из главных героев зовут Фома Фомич Опискин, образ которого сложился из аллюзий на Гоголя и аллюзий на обстоятельства жизни самого автора.
Про Опискина в романе говорится: «Он был когда-то литератором и был огорчен и не признан; а литература способна загубить и не одного Фому Фомича – разумеется, непризнанная… Может быть, и на других карьерах он получал одни только щелчки вместо жалованья или что-нибудь похуже». И еще: «С того времени (литераторства), я думаю, и развилась в нем эта уродливая хвастливость, эта жажда похвал и отличий, поклонений и удивлений… Только чтобы первенствовать…»
На сходство между Фомой Фомичом и Гоголем в его последние годы жизни впервые обратил внимание редактор журнала «Отечественные записки» А. А. Краевский. Позже Ю. Н. Тынянов в статье «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)» доказывал, что «Село Степанчиково…» пародирует «Выбранные места из переписки с друзьями».
Сам Гоголь о «Выбранных местах…» в апреле 1847 г. писал А. О. Россет: «Доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах, почти а-ля Хлестаков».
Достоевский в подготовительных материалах к «Дневнику писателя» за 1876 г. пишет: «А действительно наши великие не выносят величия, золотой фрак. Гоголь вот ходил в золотом фраке. Долго примеривал. С покровителями был, говорят, другой. С “Мертвых душ” он вынул давно сшитый фрак и надел его». «Золотой фрак» – это не произвольная метафора Достоевского: молодой Гоголь и в самом деле пошил у самого модного портного синий фрак с металлическими пуговицами и получил прозвище «франтика в модном фраке». Страстное стремление Гоголя подчеркнуть свою значимость Достоевский и назвал «золотым фраком» в подготовительных материалах, и этой чертой характеризовал неудачливого писателя Фому Фомича Опискина.
Другой источник для создания образа Фомы Фомича Опискина кроется в биографии самого Достоевского. В письме брату Михаилу от 1 апреля 1846 г. он признается: «У меня есть ужасный порок: неограниченное самолюбие и честолюбие». А буквально через несколько строчек честолюбиво пишет о своих литературных успехах: «Первенство остается за мною покамест и надеюсь, что навсегда». В январском письме же к А. Н. Майкову в 1856 г., уже работая над произведением, Достоевский делает еще одно признание: «Я шутя начал комедию и <…> так понравился мне мой герой, что я бросил форму комедии, несмотря на то что она мне удавалась, собственно для удовольствия как можно дольше следить за приключениями моего нового героя и самому хохотать над ним. Этот герой мне несколько сродни».
Помимо занятий литературой и писательского честолюбия, образ Опискина вобрал в себя и факты жизни Достоевского в Семипалатинске, в котором писатель жил с весны 1856 г. после освобождения из острога. Баршт пишет об этом времени: «Социальное амплуа писателя в этот период оказалось весьма близким к тому, каким обладал в Степанчикове Фома Опискин: литератора, некогда пользовавшегося известностью, а ныне пребывающего в роли нищего и безвестного изгнанника. Психологическое состояние “несправедливо обиженного” и “непризнанного гения” <…>. Достоевский в большом переизбытке имел опыт несправедливо гонимого и преследуемого человека».
Жизнь героя развивается по сценарию, по которому могла бы развиваться и жизнь самого Достоевского: «Змея литературного самолюбия жалит иногда глубоко и неизлечимо, особенно людей ничтожных и глуповатых. Фома Фомич был огорчен с первого литературного шага и тогда же окончательно примкнул к той огромной фаланге огорченных, из которой выходят потом все юродивые, все скитальцы и странники. С того же времени, я думаю, и развилась в нем эта уродливая хвастливость, эта жажда похвал и отличий, поклонений и удивлений. Он и в шутах составил себе кучку благоговевших перед ним идиотов».
Достоевский преодолевал смехом собственный страх перед возможным будущим Фомы Фомича. И, вероятно, неслучайно, что черты героя, призванного помочь смехом преодолеть ужас своего создателя, складывались не только из автобиографического материала, но и из ассоциаций, связанных с Гоголем, лучшим в русской смеховой культуре, по признанию самого Достоевского. В то время как для создания образа «положительно прекрасного» князя Мышкина Достоевский использовал, помимо прочего, пушкинские черты, как он их видел.
«Преступление и наказание» и французский бульварный роман
У Достоевского много критических высказываний о Франции. Например: «Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит» (письмо Н. Н. Страхову, 1862 г.); Париж – «прескучнейший город» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1862 г.); «Накопить фортуну и иметь как можно больше вещей – это обратилось в самый главный кодекс нравственности, в катехизм парижанина» (там же).
С другой стороны, он живо интересовался французскими фельетонами и бульварной литературой, вникая в их темы, структуру и детали, которые хранил в памяти с ранних лет. Я покажу самые яркие примеры трансмутации французского бульварного романа в роман Достоевского с христианским пафосом, опираясь на книгу Присциллы Мейер «Русские читают французов», указанную в библиографии к этой лекции.
！
Роман «Преступление и наказание» – это один из самых жестоких романов в русской словесности XIX в.
Он изобилует неприглядными подробностями: 1. Сон Раскольникова, в котором натуралистично показано, как клячу избивают до смерти. 2. Бывший студент юридического факультета, замученный беспросветной нищетой, кроваво убивает двух женщин. 3. Описано падение женщины в проституцию.
？
Почему же читатели 1860-х гг. спокойно приняли такую жестокую книгу?
Дело в том, что в конце 1820-х гг. в литературе преобладали традиции французской прозаической школы, русские читатели с того времени были к ним привычны, а роман Достоевского явился кульминацией их развития в русской литературе.
Эта традиция называлась неистовой школой (Бальзак называл ее школой разочарования), и ведущими темами в ней были проституция, убийство и искупление. Неистовая литература существовала с XVII в. и исследовала те иррациональные силы человеческой личности, которые не контролируются ни социальными, ни нравственными законами. В эпоху романтизма (начало XIX в.) в палитру неистовой школы добавились фантастика, насилие и мелодрама. Самыми популярными писателями, как в России, так и во Франции, в то время были Эжен Сю, Жан Жанен и Оноре де Бальзак.
！
Вот две причины, по которым Достоевский использовал контекст неистовой школы.
Причина первая.
Цензура, хоть и смягчилась после реформ 1860-х гг., не позволила бы опубликовать роман с очевидным сексуальным подтекстом или красочными описаниями убийства и расчленения. Но так как русский читатель был хорошо знаком с подобными описаниями из романов неистовой школы, Достоевскому было достаточно на них сослаться в узнаваемых реминисценциях.
Причина вторая.
Французские писатели транслировали в романах свою тревогу, вызванную Июльской революцией 1830 г., триумфом буржуазной культуры и потерей религиозной веры, а с ней – и нравственных ориентиров. Художественная атмосфера романов неистовой школы этого периода соткана из моральной неопределенности и духовного поиска. Достоевский усматривал параллели между российской современностью 1860-х гг. и историей Франции 1820—1830-х гг. Этот период французской истории он считал предупреждением для России, и потому элементы французской литературы, отразившей духовный вакуум эпохи, вошли в ткань повествования «Преступления и наказания».
Я покажу, как Достоевский «перевел французский характер в русские буквы», на примере трех романов: «Мертвый осел и гильотинированная женщина» Жюля Жанена, «Парижские тайны» Эжена Сю и «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака. За скобками остаются «Исповедь сына века» Альфред Мюссе, «Отец Горио» и «Шагреневая кожа» Бальзака, «Луиза, или Страдания женщины веселых нравов» Ренье-Детурбе. Узнать о влиянии этих произведений на «Преступление и наказание» читатель сможет в книге Присциллы Мейер «Русские читают французов», указанной в библиографии к лекции.
Жюль Жанен (1804–1874)
Первый роман Жюля Жанена «Мертвый осел и гильотинированная женщина» (1829 г.) вызвал фурор и во Франции, и в России. Жанен, предвидя неоднозначную реакцию читателей на натуралистические описания скотобойни, венерической больницы, тюрьмы и публичной казни, опубликовал свое произведение анонимно.
Вот факты про «Мертвого осла…» в русской культуре XIX в.:
– Лег в основу русского романа ужасов.
– Гоголь дал прозвище «Жюль» своему другу Анненкову в честь Жанена.
– Пушкин считал произведения Жанена самыми интересными произведениями французской литературы начала 1830-х гг. и по поводу анонимно изданного «Мертвого осла…» написал В. Ф. Вяземской: «Вы правы, находя, что “Осел” прелестен. Это одно из самых замечательных сочинений настоящего времени. Его приписывают В. Гюго – по-моему, в нем больше таланта, чем в “Последнем дне”, который, однако, талантливо написан».
О чем же «прелестная» книга с таким многообещающим названием? В начале романа рассказчик встречает деревенскую девушку, юную непорочную Анриетту, и ее ослика Шарло. Он очарован тем, как она целует Шарло в морду. Но жизнь деревенской девушки в Париже складывается трагично: ее развращает первый любовник, она становится проституткой, заражается венерическим заболеванием и попадает в больницу, а выйдя из нее, убивает своего растлителя. Ослика на потеху рассказчику отдали на растерзание собакам, Анриетту за убийство отправили в тюрьму и гильотинировали, но даже смерть не принесла ей успокоения: ее тело вырыли из могилы и продали студентам-медикам для препарирования. Основной пафос романа заключается в том, что Париж развратил и погубил и Анриетту, и ее ослика.
Общие вехи между «Мертвым ослом…» и «Преступлением и наказанием»:
Достоевский даже усиливает некоторые кровавые детали романа Жанена. Например, оба животных в романах гибнут на потеху: у Жанена – рассказчику, у Достоевского – толпе. Но есть и различия. Вот описания гибели животных для сравнения:
У Жанена: «Несчастный Осел! Он был силен и горделив, он был печален и покалечен, он держался только на трех ногах – передняя левая нога была у него перешиблена наемною коляской, и он едва дотащился до этой арены. Уверяю вас, грустное это было зрелище. Бедный осел сперва пытался сохранить равновесие, он сделал шаг, затем другой, затем выставил вперед правую ногу как только смог далеко, потом опустил голову, готовый ко всему. В тот же миг к нему ринулись четыре собаки, приблизились, отступили и вот уже набросились на несчастное животное. Они рвали в клочья его тело, пронзали его острыми зубами; атлет оставался неподвижен и спокоен, он не брыкался, потому что в таком случае упал бы наземь, тогда как он, подобно Марку Аврелию, желал умереть стоя. Скоро потекла кровь, мученик проливал слезы, его легкие издавали однообразный глухой хрип, – а я здесь совсем один! Наконец осел падает под натиском псов <…>».
«ВЫ ПРАВЫ, НАХОДЯ, ЧТО “ОСЕЛ” ПРЕЛЕСТЕН…»
А. С. Пушкин
У Достоевского: «А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
– Живуча! – кричат кругом.
– Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! – кричит из толпы один любитель.
– Топором ее, чего! Покончить с ней разом, – кричит третий.
– Эх, ешь те комары! Расступись! – неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. – Берегись! – кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом».
У Жанена ослик становится жертвой четырех псов, у Достоевского же лошадь истязают шесть человек, наслаждаясь коллективным избиением живого существа до смерти. Достоевский сохраняет заданную в романе Жанена параллель между замученными животными и страдающими и убитыми женщинами. Но ассоциативные ряды к забитой кляче у Достоевского сложнее, чем у Жанена: это и старуха-процентщица, и Лизавета, и Соня.
Роман Жанена завершается смертью героини и полной безысходностью. Но там, где у Жанена конечная смерть, у Достоевского – начало пути к возрождению.
Я проиллюстрирую эту мысль таблицей, в которой сравниваются Анриетта и Соня:
Образ Сони, построенный на контрасте материальной оболочки и духа, несет в себе ключевое различие, которое и позволяет говорить, что роман Достоевского – это не русское продолжение неистовой школы, а произведение, занявшее новую ступень по сравнению с ней.
Эжен Сю (1804–1857)
Эжен Сю был одним из самых плодовитых авторов романа-фельетона и считается одним из лидеров французской неистовой школы. Свой литературный путь он начинал как циничный писатель, для которого несчастья обездоленных становились материалом для писательских заработков, а закончил как активист, старавшийся облегчить участь социально неблагополучных людей. Достоевский интересовался творчеством Сю, подумывал перевести его роман «Матильда» (1841), но в целом считал, что хоть он и «недурен», но «весьма недалек». Есть предположение о связи между сюжетами «Матильды» и «Неточки Незвановой».
В 1842–1843 гг. в России был опубликован роман Сю «Парижские тайны». Он имел чрезвычайный успех и вызвал множество подражаний.
Сюжет такой. Главная героиня – падшая сирота Лилия-Мария. Она сохраняет чистоту, несмотря на низкое ремесло, любит природу, сострадательна и верит в Бога, несмотря ни на какие испытания, выпавшие на ее долю. Из проституции ее выкупает аристократ Родольф, который оказывается ее отцом, а она сама – принцессой Амелией. Вероятно, ее высоким происхождением и объясняется ее способность сохранять благородство чувств и веру в Бога вопреки порочному ремеслу.
Хотя отец избавил ее от проституции, она не выносит противоречия между тем уважением, которое к ней стали питать окружающие, и своим постыдным прошлым, уходит в монастырь и там умирает.
Между Соней и Лилией-Марией есть общее: это контраст между телесным падением и нравственной чистотой. Различия же в таблице:
Сила духа Лилии-Марии объясняется благородным происхождением и помощью отца, но они не позволяют ей спастись, постыдное прошлое оказывается губительным для нее. Героиня Сю, как и Анриетта Жанена, зависима от социальных реалий, в которых и задыхается. Сила же духа Сони никак не связана с ее происхождением, и, в отличие от Лилии-Марии, духовно она не зависит от ужаса социального бытия.
Оноре де Бальзак (1799–1850)
Бальзак был чрезвычайно популярен в России в 1830-е гг. Его произведения печатали на русском и французском языках в разных журналах, начиная с консервативной «Библиотеки для чтения» и заканчивая более прогрессивным «Телескопом».
«БАЛЬЗАК ВЕЛИК! ЕГО ХАРАКТЕРЫ ― ПРОИЗВЕДЕНИЯ УМА ВСЕЛЕННОЙ».
Ф. М. Достоевский об Оноре де Бальзаке
Лично для Достоевского Бальзак имел огромное значение. За лето 1838 г. он прочитал всего опубликованного на то время Бальзака и написал брату Михаилу: «Бальзак велик! Его характеры ― произведения ума вселенной. Не дух времени, но целые тысячелетия приготовили борением своим такую развязку в душе человека».
В библиотеке Достоевского хранились отдельные тома из восьмитомника Бальзака (Париж, 1837–1843) и «Цезарь Бирото» в двух томах.
Л. И. Веселитская, познакомившаяся с Достоевским за два дня до наступающего 1881 г., вспоминает, что Достоевский ставил Бальзака неизмеримо выше Золя, и приводит свой разговор с писателем о французской литературе:
«– Ну, а кого вы ставите выше, Бальзака или себя?
Достоевский не усмехнулся моей простоте и, подумав секунду, сказал:
– Каждый из нас дорог только в той мере, в какой он привнес в литературу что-нибудь свое, что-нибудь оригинальное. В этом все. А сравнивать нас я не могу. Думаю, что у каждого есть свои заслуги».
Первая публикация Достоевского – это его перевод бальзаковского романа «Евгения Гранде», вслед за которым явились «Бедные люди».
К 1830 г. тема благородной проститутки казалась исчерпанной во французской литературе, но Бальзак ее вновь поднял в своем романе «Блеск и нищета куртизанок», первая часть которого вышла в 1843 г.
Главная героиня романа – Эстер Гобсек, бедная еврейская проститутка. Роман начинается с того, что она лежит на полу в своей нищенской каморке после неудачной попытки самоубийства.
Вот детали, которые Достоевский переносит в свой роман и переосмысливает:
Финал бальзаковских героев трагичен: Эстер выпивает яд и умирает, а Люсьен вешается в тюрьме. У Достоевского же Соня не только спасается верой, но и спасает Раскольникова, и герои начинают новую жизнь на берегу Иртыша. Хрупкая Соня оказывается самым сильным персонажем в «Преступлении и наказании».
«Преступление и наказание» – и три французских романа
Достоевский использовал романы французских писателей в качестве руды для собственного романа и создал принципиально отличный от французских произведений контекст, который позволил его героям не просто выжить, но и духовно возродиться.
Вот таблица, которая объясняет принципиальные отличия между французскими романистами и Достоевским.
«Преступление и наказание» и Евангелие от Иоанна
Центральная сцена «Преступления и наказания» – это сцена, в которой Соня читает Раскольникову про воскрешение Лазаря:
«Это был Новый Завет в русском переводе. <…>
– Это откуда? – крикнул он ей через комнату. <…>
– Мне принесли, – ответила она, будто нехотя и не взглядывая на него.
– Кто принес?
– Лизавета принесла, я просила. <…>
– Где тут про Лазаря? – спросил он вдруг. <…>
– Не там смотрите… в четвертом евангелии… – сурово прошептала она, не подвигаясь к нему».
Четвертое Евангелие – это Евангелие от Иоанна, и Достоевский связывает ключевую сцену именно с ним. Почему?
В Тобольске по дороге на каторгу ссыльных посетили жены декабристов. Они подарили им по Евангелию, и эта книга стала единственным чтением писателя на долгое время. Вот статистика пометок Достоевского на ее страницах: Евангелие от Матфея – 12; от Луки – 7, от Марка – 2; Евангелие от Иоанна – 58. Из цифр явствует, что четвертое Евангелие оказалось наиболее созвучным духовному и интеллектуальному строю писателя.
！
Почему именно Иоанн?
именно у него Достоевский находит самые важные для себя вопросы и ответы о Христе и человеке:
– Подтверждение божественного происхождения Христа и теологии любви.
– Особое место занимает сострадание.
– Отражает связь между Богом и человеком на разных этапах жизни.
«Преступление и наказание» воспроизводит Священное Писание не столько по форме, сколько по содержанию, и поэтому последовательных совпадений в нем нет. Важен ряд содержательных смысловых рифм.
Персонажи в «Преступлении…» играют двоякие роли, мирские и священные. Соня – одновременно и Магдалина, и, в отношении Раскольникова, – христологическая фигура. Она неслучайно живет у Капернаумовых: Капернаум в Евангелии переводится как «деревня утешения», с этим местом связаны два чуда Христа: Христос пришел в Капернаум по Галилейскому морю и вылечил сына царедворца, не видя его. От Капернаумовых и от Сони и начинается движение Раскольникова от собственной гордости – к смирению.
Раскольников – одновременно и честолюбивый провинциальный юноша, и мечтающий о своем царствии лжехристос:
Лужин не просто мерзавец, но Иуда, который научно обосновывает, почему правильнее заботиться о числе сребреников, чем следовать христианскому учению. Порфирий Петрович – своего рода новый Пилат: но, в отличие от своего евангельского прототипа, он признает виновным виновного и призывает его обратиться к вере.
Еще один пример семантического соответствия между «Преступлением…» и Евангелием от Иоанна – это роль воды в каждом из текстов. В главе 3, стихе 5 есть такие слова: «Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие». П. Мейер пишет, что у Иоанна вода упоминается 11 раз – больше, чем в любой другой книге Библии.
В романе вода также связана с идеями духовной смерти и духовного возрождения. Так, когда Раскольников хочет утопиться, автор отмечает грязную воду Невы. Свидригайлов застрелился во время дождя. А грязной Неве противопоставлен Иртыш, на берегу которого начинается новый путь Раскольникова.
Таким образом, Достоевский не просто заимствует формулы и конфликты французского романа неистовой школы, но включает заимствования в контекст Священной истории. Благодаря такому расширению жизнь и трагедии героев Достоевского, в отличие от героев французских писателей, не замыкаются в социальном пространстве, в котором надеяться не на что, ждать помощи неоткуда и невозможно опереться даже на себя, и единственный выход из которого – духовная и физическая смерть.
Показывая обозначенные французскими романистами коллизии упадка и разложения в своем романе-предостережении, Достоевский выбирает иную, «божественную» точку зрения на происходящее. И эта новая, по сравнению с французской литературой, точка отсчета размыкает социальное пространство и позволяет героям разрешить конфликты на новом уровне мышления.
Эйнштейну приписывают фразу: «Серьезные проблемы, с которыми мы сталкиваемся, нельзя решить на том же уровне мышления, на котором они возникли». Немецкий писатель Александр Мошковский вспоминал такую фразу Эйнштейна: «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс».
Обе мысли связываются в единое смысловое целое: в своих произведениях Достоевский конструирует две реальности – социальную, на уровне которой проблемы героев кажутся неразрешимыми, и духовную, которая становится новым измерением, позволяющим разомкнуть замкнутые стены реальности социальной.
Анализ многоуровневой художественной реальности произведения Достоевского позволяет читателю увидеть новые измерения собственной жизни.
Ф. М. Достоевский и Блез Паскаль
Касательно связи творчества Достоевского с философским наследием Паскаля существует обширная библиография. Обращаю внимание заинтересовавшихся темой читателей на следующие работы: В. В. Розанов «Легенда о Великом инквизиторе», Н. А. Бердяев «Миросозерцание Достоевского», С. Н. Булгаков «Свет невечерний. Созерцания и умозрения», И. И. Лапшин «Достоевский и Паскаль», Л. И. Шестов «Гефсиманская ночь (Философия Паскаля)», Г. Я. Стрельцова «Паскаль и европейская культура».
Я же опираюсь на книгу К. А. Баршта «Достоевский: этимология повествования», информацию о которой читатель найдет в библиографии к этой лекции.
О духовном родстве Паскаля и Достоевского
Блез Паскаль (1623–1662) – французский математик, механик, физик, литератор и философ. Вот несколько фактов о нем, важных для понимания истории русской культуры и для нашего разговора о Достоевском.
1. Паскаль не завершил свой труд «Мысли о религии и о некоторых других предметах». Сокращенное название «Мысли» дал Вольтер. С тех пор так его и называют.
2. С конца XVIII в. и весь XIX в. эта книга влияла на литературу и культуру России.
3. Наличие «Мыслей» в библиотеке было обычным делом в образованных семьях.
4. Среди читателей Паскаля: А. И. Герцен, А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев. Цитаты из «Мыслей» выписывал Толстой в свой сборник афоризмов «На каждый день».
Но ближе всех Паскаль оказался Достоевскому. «Мысли» Паскаля Достоевский читал и во французских изданиях, и в русских переводах, выходивших с XVIII в. Вероятно, высокое мнение о Паскале у писателя сложилось еще в юности под влиянием В. Г. Белинского, который многократно упоминал имя французского мыслителя и цитировал его афоризмы.
Считается, что произведения Достоевского – это конгениальные вариации на темы, над которыми размышлял Паскаль.
В 1843 г. был издан первый текстуально адекватный перевод «Мыслей». Осенью 1844 г. Достоевский ушел со службы, выбрав литературное поприще. Единовременность двух событий наводит на мысль о том, что именно чтение этой книги укрепило Достоевского в решимости посвятить себя литературе, отказавшись от стабильного дохода чиновника.
В духовной биографии Паскаля особенно значимым стало его «Боговдохновение», или «Мемориал», неоднократно позже издаваемый и широко известный. Этот текст появился в 1654 г. (Паскалю в это время тридцать один год) в результате молитвенного потрясения. Слова, пришедшие тогда на ум, мыслитель записал на куске пергамента, зашил в камзол и всегда носил при себе. Впервые этот текст издал Николя де Кондорсе в 1778 г. под названием «Амулет Паскаля», видимо, сочтя его талисманом от злых сил.
Достоевский знал «Боговдохновение» Паскаля, и оно вошло в религиозный опыт русского писателя. Переживания, сходные с теми, которые выражены в «Мемориале», Достоевский описал в озарении своего любимого героя, Алеши Карамазова:
«Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною… Алеша стоял, смотрел, и вдруг, как подкошенный, повергся на землю.
Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков. “Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои…” – прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и “не стыдился исступления сего”. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, “соприкасаясь мирам иным”. Простить хотелось ему всех и за всё, и просить прощения, о! не себе, а за всех, за всё и за вся, а “за меня и другие просят”, – прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом, и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. “Кто-то посетил мою душу в тот час”, – говорил он потом с твердою верой в слова свои… Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему “пребывать в миру”».
！
Символично, что Достоевский и Паскаль соседствуют на страницах книги «Круг чтения» Л. Н. Толстого. Отрывку «Смерть в госпитале», в котором описана смерть арестанта, предшествует цитата из Паскаля: «Представьте себе толпу людей в цепях. Все они приговорены к смерти, и каждый день один из них умерщвляется на глазах других. Остающиеся, видя этих умирающих и ожидающих своей очереди, видят свою собственную участь. Как надо жить людям, когда они в таком положении? Неужели заниматься тем, чтобы бить, мучить, убивать друг друга? Самые злые разбойники в таком положении не будут делать зла друг другу. А между тем все люди находятся в этом положении – и что же они делают?»
Паскаль, Декарт и Достоевский
В ранней юности Достоевский не согласился с такой мыслью Паскаля: «Пренебрежение философствованием и есть истинная философия». И по поводу нее он написал брату Михаилу 9 августа 1838 года: «Раз Паскаль сказал фразу: кто протестует против философии, тот сам философ. Жалкая философия».
Со временем позиция писателя изменилась, вероятно, потому что он пришел к тому же пониманию слов, что и Паскаль. Пренебрежение философией означает для Паскаля не отказ от размышлений, а осознание того, что постулаты, выводы, логика философских школ и рационалистических систем односторонни и не включают те принципы, которые лежат за пределами рацио. Тем самым любая рационалистическая система неоправданно сокращает и упрощает изучаемую реальность.
По Паскалю, разум не способен проникнуть в скрытые побуждения воли и сердца, а потому, в случае притязания на собственную непререкаемую истину, он неминуемо затеняет полноту и сложность человеческого существования.
Паскаль и Достоевский стоят в оппозиции к Декарту в оценке роли философии и науки для постижения тайны мироздания. Размышления Декарта – это апогей философского рационализма, неприемлемого для Паскаля (а вслед за ним – Достоевского) потому, что он сосредоточен на тех сторонах жизни, что очевидны для рассудочного ума. Метафизические же глубины человеческого естества остаются в забвении, что неминуемо ослабляет познание Бога через Иисуса Христа.
Чтобы читатель сам сделал выводы о различиях в размышлениях Декарта, Паскаля и Достоевского, я предлагаю сравнить их высказывания:
Иными словами, Декарт: существует лишь то, что доступно моему разуму. Паскаль: можно ли отрицать божественное начало только потому, что оно находится вне разума и непознаваемо им? Достоевский показательно вкладывает афоризм Декарта в уста черту и завершает цепочку размышлений: если опираться лишь на свой разум, то можно быть уверенным только в собственном существовании, а тогда вопросы о добре, зле и этическом выборе бессмысленны.
Известные мысли Достоевского – и Паскаль
Некоторые мысли и фразы из произведений Достоевского стали своего рода визитными карточками писателя: например, про слезинку ребенка или про то, что «красота спасет мир». Генезис и развитие многих из них связаны с тем, что русский писатель продолжал раздумывать о мыслях Паскаля – и исследовал их в своих произведениях. Вот несколько примеров таких взаимосвязей.
Дуализм у Достоевского и Паскаля
Белинский в статье «Мысли Паскаля» пишет: «Паскаль занимает важное место в летописях наук и литературы Европы. Это один из замечательнейших людей XVII века. Заслуги его в области математики чрезвычайно велики. Но Паскаль знаменит еще и как мыслитель, действовавший полемически».
Эта формулировка Белинского чрезвычайно напоминает ход мысли М. М. Бахтина, описавшего поэтику полифонического романа. Бахтин в книге «Проблемы поэтики Достоевского» цитирует из «Записок» М. И. Глинки, любимого композитора Достоевского: «Все в жизни есть контрапункт, то есть противоположность». И комментирует: «Транспонируя с языка музыкальной теории на язык поэтики положение Глинки о том, что все в жизни контрапункт, можно сказать, что для Достоевского все в жизни диалог, то есть диалогическая противоположность» (выд. Бахтиным).
Дуализм у обоих мыслителей присутствует не только как художественный метод, но и как предмет размышлений.
Паскаль убежден, что колебания между верой и отрицанием – это естественное и даже необходимое человеческое состояние: «Отрицать, верить и сомневаться так же свойственно человеку, как лошади – бегать»; «Человек, чтобы оставаться человеком, должен стремиться к обеим крайностям, а не к одной из них, ибо, когда он касается одной, то неминуемо впадает в противоположную».
По Паскалю, наша природа двойственна, потому что мы сами, имея душу и тело, двойственны: «Наше бессилие проникнуть в суть вещей довершается их однородностью, меж тем как в нас самих сочетаются субстанции неоднородные, противоположные – душа и тело».
Сам Паскаль колебался между опровержением Бога и верой в Него:
«Непостижимо, что Бог есть, и непостижимо, что Бога нет.
Непостижимо, что тело соединено с душой и что у нас нет души.
Непостижимо, что мир сотворен и что мир не сотворен…»
Сравните с диалогом Кириллова и Петруши Верховенского в «Бесах»:
«– <…> Бог необходим, а потому должен быть.
– Ну, и прекрасно.
– Но я знаю, что его нет и не может быть.
– Это вернее.
– Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых?»
Качели между верой и неверием, набирающие иногда головокружительную амплитуду, существуют в духовном и творческом мире Достоевского. Более того, двойственность для русского писателя – это непременная черта глубокой натуры, и крайнее ее выражение проявится в двойничестве, к которому мы вернемся в третьей лекции.
В черновиках к «Идиоту» читаем: «Христианин и в то же время не верит. Двойственность глубокой натуры». Двойственностью характеризуется целый ряд героев: Раскольников, Мышкин, Шатов, Иван Карамазов.
Двойственность в мировосприятии приводит к тому, что религиозная вера – это выстраданное чувство и у Достоевского, и у Паскаля. В «Записных книжках» 1881 г. русский писатель пишет: «Этим олухам и не снилось такой силы отрицания Бога, какое положено в Инквизиторе и в предшествовавшей главе, которому ответом служит весь роман. Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицания, которое перешел я. Им ли меня учить!»
Смысл жизни
Вопрос о смысле человеческой жизни был в равной мере важен для обоих мыслителей. Паскаль отвечал на него так: «Вне всякого сомнения, человек сотворен для того, чтобы думать: это и его главное достоинство, и главное дело всей жизни, а главный долг – думать, как ему приличествует. Что касается порядка, то начинать следует с размышлений о самом себе, о своем Создателе и о своем конце».
В семнадцать лет (1839 г.), размышляя о своей жизненной цели, Достоевский написал брату Михаилу созвучно Паскалю: «Душа моя недоступна прежним бурным порывам. Всё в ней тихо, как в сердце человека, затаившего глубокую тайну; учиться, “что значит человек и жизнь”, – в этом довольно успеваю я; учить характеры могу из писателей, с которыми лучшая часть жизни моей протекает свободно и радостно; более ничего не скажу о себе. Я в себе уверен. Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». Кавычки в письме означают известную им с Михаилом цитату. Возможно, она из «Мыслей».
Этой цели – разгадать тайну человека – великий русский писатель посвятил всю свою жизнь и все свое творчество.
Bepul matn qismi tugad.
