Kitobni o'qish: «Система международных отношений. Нации в борьбе за власть»

Международная политика: двойной подход

Цель этой книги двоякая. Первая – выявить и понять те силы, которые определяют политические отношения между странами, и понять, как эти силы действуют друг на друга и на международные политические отношения и институты. В большинстве других отраслей общественных наук не было бы необходимости подчеркивать эту цель. Она была бы само собой разумеющейся, поскольку естественной целью всех научных начинаний является выявление сил, лежащих в основе социальных явлений, и способов их действия. Однако при подходе к изучению международной политики такой акцент не является неуместным. Как умело сказал профессор Грейсон Кирк:

До недавнего времени в изучении международных отношений в Соединенных Штатах в основном доминировали люди, которые придерживались одного из трех подходов. Сначала были историки, которые считали международные отношения.

Наконец, были и те, кто был менее обеспокоен тем, что международная система не является совершенной, чем «идеальная система», но они редко предпринимали серьезные усилия, чтобы исследовать фундаментальные причины продолжающейся неполноты и неадекватности этой правовой связи.

Профессор Чарльз Э. Мартин подхватил тему профессора Кирка, указав на «проблему, которая стоит перед студентами и преподавателями международных отношений больше, чем любая другая, а именно: дуализм, с которым нам приходится сталкиваться.

Я думаю, что, вероятно, одним из самых больших обвинений в адрес нашего отношения к преподаванию в последние двадцать лет было то, что мы легкомысленно списывали со счетов институт войны и списывали со счетов влияние силовой политики. Я думаю, что политологи совершают большую ошибку, поступая таким образом. Мы должны быть теми, кто изучает политику власти, ее последствия и ситуации, которые из нее вырастают, и мы должны быть теми, кто изучает институт войны».

Определяемая в таких терминах, международная политика охватывает больше, чем недавнюю историю и текущие события. Наблюдатель окружен современной сценой с ее постоянно смещающимися акцентами и меняющимися перспективами. Он не может найти ни твердой почвы, на которой можно стоять, ни объективных стандартов оценки, не обращаясь к основам, которые раскрываются только при соотнесении последних событий с более отдаленным прошлым.

Международную политику нельзя свести к правовым нормам и институтам. Международная политика действует в рамках таких правил и через инструменты таких институтов. Но она не более идентична с ними, чем американская политика на национальном уровне идентична с американской Конституцией, федеральными законами и органами федерального правительства.

Что касается попыток реформировать международную политику, не приложив усилий к тому, чтобы понять, что такое международная политика, мы разделяем мнение Уильяма Грэма Самнера:

Худшим пороком в политических дискуссиях является тот догматизм, который основывается на великих принципах или предположениях, вместо того чтобы основываться на точном изучении вещей как они есть и человеческой природы как она есть. Формируется идеал какого-то более высокого или лучшего состояния вещей, чем существующее сейчас, и почти бессознательно идеал принимается за уже существующий и становится основой для спекуляций, не имеющих под собой корней. Весь метод абстрактных спекуляций на политические темы порочен. Он популярен, потому что это легко: легче представить себе новый мир, чем научиться познавать этот.

Мы узнаем о принципах международной политики из сравнений между событиями. Определенная политическая ситуация вызывает формулирование и проведение определенной внешней политики. Имея дело с другой политической ситуацией, мы спрашиваем себя: Чем эта ситуация отличается от предыдущей и чем она похожа. Сочетание сходств и различий позволяет сохранить суть этой политики, хотя в некоторых аспектах она должна быть изменена? Или же различия полностью уничтожают аналогию и делают прежнюю политику неприменимой? Если мы хотим понять международную политику, уловить смысл современных событий, предвидеть будущее и влиять на него, мы должны уметь решать двойную интеллектуальную задачу, заложенную в этих вопросах.

Джордж Вашингтон выступил с речью, в которой прощался с нацией, изложив, в частности, принципы американской внешней политики.

Президент Монро обратился к Конгрессу с посланием, в котором также сформулировал принципы американской внешней политики.

В 1917 году Соединенные Штаты объединились с Францией и Великобританией против государства, которое угрожало независимости обеих стран. В 1941 году Соединенные Штаты последовали аналогичному курсу действий. 12 марта 1947 года президент Трумэн в послании Конгрессу переформулировал принципы американской внешней политики.

В 1512 году Генрих VIII заключил союз с Габсбургами против Франции. В 1515 году он заключил союз с Францией против Габсбургов. В 1522 и 1542 годах он присоединился к Габсбургам против Франции. В 1756 году Великобритания заключила союз с Пруссией против Габсбургов и Франции. В 1793 году Великобритания, Пруссия и Габсбурги заключили союз против Наполеона. В 1914 году Великобритания объединилась с Францией и Россией против Австрии и Германии, а в 1939 году – с Францией и Польшей против Германии.

Наполеон, Вильгельм II и Гитлер пытались завоевать европейский континент и потерпели неудачу.

Есть ли в каждой из этих трех серий событий сходство, позволяющее сформулировать принцип внешней политики для каждой серии? Или же каждое событие настолько отличается от других в серии, что каждое из них требует иной политики? Сложность принятия такого решения – это мера сложности в принятии правильных суждений в международных делах, в составлении разумной карты будущего и в совершении правильных поступков правильным образом и в правильное время.

Следует ли считать внешнюю политику «Прощального послания» Вашингтона общим принципом американской внешней политики, или она вытекала из временных условий и, следовательно, должна была исчезнуть вместе с ними?

Каковы сходства и различия в ситуации, с которой Европа столкнулась с Соединенными Штатами в 1917, 1941 и 1947 годах, и в какой степени они требуют сходной или различной внешней политики со стороны Соединенных Штатов?

Что означают эти изменения в британской внешней политике? Являются ли они результатом прихоти и коварства принцев и государственных деятелей? Или же они вдохновлены накопленной мудростью народа, осознающего постоянные силы, определяющие его отношения с европейским континентом?

Сходство в результатах указывает на сходство в общей политической ситуации, сходство, которое дает урок, над которым стоит задуматься тем, кто, возможно, захочет повторить попытку?

Иногда, как в случае с ретроспективным анализом британской внешней политики, ответ кажется очевидным. Об этом мы еще поговорим позже. Однако в большинстве случаев, особенно когда мы имеем дело с настоящим и будущим, ответ должен быть предварительным и допускать оговорки. Фаасы, из которых должен исходить ответ, по сути своей двусмысленны и подвержены постоянным изменениям. Тех людей, которые хотели бы, чтобы было иначе, история не научила ничему, кроме ложных аналогий. Когда они несли ответственность за внешнюю политику своих стран, они приводили только к катастрофе. Вильгельм II и Гитлер ничему не научились из судьбы Наполеона, так как считали, что она ничему не может их научить. Те, кто возвел советы Вашингтона в ранг догмы, которой нужно рабски следовать, ошибаются не меньше, чем те, кто вообще отвергает их.

Лучшее, что может сделать ученый, это проследить различные тенденции, которые, как потенции, присущи определенной международной ситуации; он может указать на различные условия и, наконец, оценить вероятность того, что различные условия и тенденции будут преобладать в реальности.

Поскольку факты международной политики подвержены постоянным изменениям, мировые дела таят в себе сюрпризы для того, кто пытается угадать будущее по знанию прошлого и по признакам настоящего. Возьмем пример одного из величайших британских государственных деятелей, молодого Питта. В феврале 1792 года в своей бюджетной речи в Палате общин Питт оправдал сокращение военных расходов (в частности, сокращение более чем на II процентов личного состава британского флота) и дал надежду на дальнейшие сокращения, заявив: «Несомненно, в истории нашей страны не было времени, когда, исходя из ситуации в Европе, мы могли бы более обоснованно ожидать пятнадцати лет мира, чем в настоящий момент». Всего два месяца спустя европейский континент был охвачен войной. Менее чем через год в войну была втянута Великобритания. Так начался период почти непрерывных военных действий, который продолжался почти четверть века.

В скольких книгах, написанных о международных делах до Первой мировой войны, когда, по общему мнению, большие войны были невозможны или, по крайней мере, непродолжительны, были хотя бы намеки на то, что должно произойти? Существует ли книга, написанная в период между двумя мировыми войнами, которая могла бы помочь предвидеть, какой будет международная политика в пятом десятилетии века? Кто мог предположить в начале Второй мировой войны, каким будет политический мир по ее окончании? Кто мог знать в 1945 году, каким он будет в 1948 году?

Понимание проблемы международного мира

Ни одно исследование политики и, конечно, ни одно исследование международной политики в середине двадцатого века не может быть бескорыстным в том смысле, что оно способно отделить знания от действий и преследовать знания ради них самих. Международная политика больше не является, как это было для Соединенных Штатов на протяжении большей части их истории, серией инцидентов, дорогостоящих или выгодных, но едва ли ставящих под вопрос само существование и судьбу нации. Существование и судьба Соединенных Штатов были более глубоко затронуты после событий Гражданской войны, а также политикой, развивавшейся в Мексике.

Неверность пророчеств в международных делах ярко демонстрируется фантастическими ошибками экспертов, пытавшихся предсказать характер следующей войны. История этих прогнозов, от Макиавелли до генерала Дж. Ф.К. Фуллера, – это история логических умозаключений, правдоподобных самих по себе, которые не имели никакой связи со случайностями фактического исторического развития. Генерал Фуллер, например, предвидел в 1923 году, что решающим оружием Второй мировой войны станет газ.

Два факта, характерные для нашего времени, полностью изменили относительную важность внутренней и международной политики для Соединенных Штатов. Один из них заключается в том, что в настоящее время Соединенные Штаты являются самой могущественной нацией на Земле. Однако, по сравнению со своими реальными и потенциальными конкурентами, они не настолько могущественны, чтобы позволить себе игнорировать влияние своей политики на их положение среди наций. С конца Гражданской войны до начала Второй мировой войны не имело большого значения, какую политику проводили Соединенные Штаты в отношении своих латиноамериканских соседей, Китая или Испании.

Желание рождается в результате успеха, а страх – в результате неудачи. Соединенные Штаты могли спокойно воспринимать успехи и неудачи, не испытывая излишнего искушения или страха. Теперь они стоят вне рамок своего континентального политического мира как друг или враг.

Риск быть очень сильным, но не всемогущим, усугубляется вторым фактом: двойной революцией в политической ситуации в мире. Многочисленная государственная система прошлого, которая в моральном смысле была одним миром, трансформировалась в два несгибаемых, враждебных блока, которые в моральном смысле являются двумя мирами. С другой стороны, современные технологии сделали возможной тотальную войну. Преобладание этих двух новых элементов в современной международной политике не только сделало сохранение мира во всем мире чрезвычайно трудным, но и чрезвычайно увеличило риски войны. Поскольку в этой мировой ситуации Соединенные Штаты занимают положение доминирующей державы и, следовательно, самой большой ответственности, понимание сил, которые формируют международную политику, и факторов, которые определяют ее ход, стало для США не просто интересным интеллектуальным занятием. Оно стало жизненной необходимостью.

Размышлять о международной политике в Соединенных Штатах, приближаясь к середине двадцатого века, значит размышлять о проблемах, которые стоят перед американской внешней политикой в наше время. В чем вообще заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов, в чем заключается продвижение национальных интересов.

Именно по этой причине данная работа построена вокруг двух концепций – власти и мира. Эти два понятия являются центральными для обсуждения мировой политики в настоящее время, когда величайшее накопление силы, которое когда-либо было известно, придает проблеме мира актуальность, которой она никогда не имела прежде. В мире, движущей силой которого является стремление к власти.

Этот вывод можно найти в послании Теодора Рузвельта Конгрессу 6 октября 1904 года. В этом послании он провозгласил отказ Соединенных Штатов вмешиваться во внутренние дела латиноамериканских стран, а также в дела, связанные с латиноамериканским контингентом:

Международная политика как борьба за власть

Политическая власть

Международная политика, как и вся политика, – это борьба за власть. Каковы бы ни были конечные цели международной политики, непосредственной целью всегда является власть. Государственные деятели и народы могут в конечном итоге стремиться к свободе, безопасности, процветанию или самой власти. Они могут определять свои цели в терминах религиозного, философского, экономического или социального идеала. Они могут надеяться, что этот идеал материализуется благодаря собственной внутренней силе, божественному вмешательству или естественному развитию человеческих дел. Но всякий раз, когда они стремятся реализовать свою цель с помощью международной политики, они делают это, стремясь к власти. Крестоносцы хотели освободить святые места от господства неверных; Вудро Вильсон хотел сделать мир безопасным для демократии; национал-социалисты хотели открыть Восточную Европу для немецкой колонизации, доминировать в Европе и завоевать весь мир. Поскольку они выбрали власть для достижения этих целей, они были действующими лицами на сцене международной политики.

Когда мы говорим о власти в контексте этой книги, мы имеем в виду не власть человека над природой, или над художественными средствами, такими как язык, речь, звук или цвет, или над средствами производства или потребления, или над самим собой в смысле самоконтроля. Когда мы говорим о власти, мы подразумеваем контроль человека над умами и действиями других людей. Под политической властью мы подразумеваем амонф обладателей государственных полномочий.

Политическую власть, однако, следует отличать от силы в смысле фактического применения физического насилия. Угроза физического насилия в форме полицейских действий, тюремного заключения, смертной казни или войны является неотъемлемым элементом политики. Когда насилие становится реальностью, оно означает

Концепция политической власти представляет собой одну из наиболее сложных и противоречивых проблем политической науки. Ценность любой конкретной концепции будет определяться ее способностью охватить максимум явлений, которые условно считаются принадлежащими к сфере политической деятельности. Так, концепция политической власти, чтобы быть полезной для понимания международной политики, должна быть шире, чем та, которая принята для работы в международной политике. Фактическое применение физического насилия заменяет психологическую связь между двумя умами, которая составляет суть политической власти, физической связью между двумя телами, одно из которых достаточно сильно, чтобы доминировать над движениями другого. Именно по этой причине при применении физического насилия теряется психологический элемент политических отношений, и мы должны проводить различие между военной и политической властью.

Это влияние может осуществляться посредством приказов, угроз, убеждения или комбинации всего этого. Президент США, например, обладает политической властью над исполнительной ветвью власти до тех пор, пока его приказы выполняются членами этой ветви. Лидер партии обладает политической властью до тех пор, пока он может формировать действия членов партии в соответствии со своей волей. Мы говорим о политической власти промышленника, лидера рабочей партии или лоббиста в той мере, в какой его предпочтения влияют на действия других людей. Соединенные Штаты осуществляют политическую власть над Пуэрто-Рико до тех пор, пока граждане этого острова соблюдают законы Соединенных Штатов.

Каковы бы ни были материальные цели внешней политики, такие как приобретение источников сырья, контроль над морскими путями или территориальные изменения, они всегда подразумевают контроль над действиями других посредством влияния на их сознание. Рейнская граница как вековая цель французской внешней политики указывает на политическую цель уничтожить желание Германии напасть на Францию, сделав это физически трудным или невозможным для Германии. Своим доминирующим положением в мировой политике на протяжении XIX века Великобритания была обязана расчетливой политике, направленной на то, чтобы сделать ее слишком опасной (потому что Великобритания была слишком сильна) или непривлекательной (потому что ее сила использовалась с умеренностью) для других стран, чтобы противостоять е.

Политическая цель войны сама по себе заключается не в завоевании территории и уничтожении вражеских армий, а в изменении сознания противника, которое заставит его подчиниться воле победителя.

Поэтому, когда в международных отношениях обсуждается экономическая, финансовая, территориальная или военная политика, необходимо проводить различие между экономической политикой, которая проводится ради самой себя, и экономической политикой, которая является инструментом политической политики.

Экономические политики Советского Союза в отношении стран Восточной и Юго-Восточной Европы относятся к последней категории. Так же как и многие направления политики Соединенных Штатов в Латинской Америке и Европе. Это различие имеет большое практическое значение, и неспособность провести его привела к большой путанице в политике и общественном мнении.

Экономическая, финансовая, территориальная или военная политика, проводимая ради нее самой, подлежит оценке в собственных терминах. Является ли она экономически или финансово выгодной? Как влияет приобретение территории на население и экономику того государства, которое ее приобрело? Каковы последствия изменения в образовании, населении и экономике страны? Решения в отношении этой политики принимаются исключительно с точки зрения таких внутренних соображений. Однако если цели этой политики служат увеличению могущества государства, проводящего ее, по отношению к другим государствам, то эта политика и ее цели должны оцениваться, прежде всего, с точки зрения их вклада в национальное могущество. Экономическая политика, которая не может быть оправдана с чисто экономической точки зрения, тем не менее, может быть предпринята с учетом проводимой политической политики. Ненадежный и убыточный характер займа иностранному государству может быть важным аргументом против него на чисто финансовых основаниях. Но этот аргумент не имеет значения, если кредит, каким бы неразумным он ни был с точки зрения банкира, служит политической политике страны. Конечно, может оказаться, что экономические или финансовые потери, связанные с такой политикой, ослабят международное положение страны настолько, что перевесят ожидаемые политические преимущества. На этих основаниях такая политика может быть отвергнута. Однако в таком случае вопрос решается не чисто экономическими и финансовыми соображениями, а сравнением политических изменений и рисков, то есть вероятным влиянием этой политики на международную мощь страны.

Стремление к власти является определяющим элементом международной политики, как и всякой политики, международная политика – это обязательно власть, политика. В то время как это стремление обычно признается в интеметиотайские дела, она часто отрицается в высказываниях ученых, публицистов и даже государственных деятелей. Со времени окончания наполеоновских войн все большие группы в западном мире были убеждены, что борьба за власть на международной арене – это временное явление, историческая случайность, которая обязательно исчезнет, как только будут устранены специфические исторические условия, породившие ее. Так, Джереми Бентам считал, что в основе всех международных конфликтов лежит борьба за колонии. «Эмансипируйте свои колонии!» – советовал он правительствам, и тогда международные конфликты и войны обязательно исчезнут.

«На некоторых „будущих выборах“, – сказал Кобден, – мы, вероятно, увидим, как к тем, кто предлагает стать представителями свободных избирательных округов, применяется критерий „никакой внешней политики“». Они утверждают, что международный социализм устранит борьбу за власть на международной арене. Либералы повсюду считали, что политика власти и война являются остатками устаревшей системы правления и что с победой демократии и конституционного правления над абсолютизмом и самодержавием международная гармония и постоянный мир победят политику власти и войну. Вудро Вильсон был самым красноречивым и самым влиятельным представителем этой либеральной школы мысли.

В последнее время убежденность в том, что борьба за власть может быть устранена с международной арены, была связана с большими попытками организации мира, такими как Лига Наций и Организация Объединенных Наций. Так, Корделл Халл, тогдашний государственный секретарь, заявил в 1943 году по возвращении с Московской конференции, заложившей основу для создания Организации Объединенных Наций, что новая международная организация будет означать конец политики власти и откроет новую эру международного сотрудничества.

Хотя антропологи показали, что некоторые примитивные народы, похоже, свободны от стремления к власти, никто еще не показал, как их умонастроение и условия, в которых они живут, могут быть воссозданы в мировом масштабе, чтобы устранить борьбу за власть с международной сцены. Было бы бесполезно и даже саморазрушительно освобождать один или другой народ Земли от стремления к власти, оставляя его в других. Если стремление к власти не будет искоренено повсюду в мире, те, кто имглтбе ciimi, просто станут жертвами власти других.

Позиция, занятая здесь, может быть подвергнута критике на том основании, что выводы, сделанные из прошлого, неубедительны, и что делать такие выводы всегда было главным ремеслом врагов прогресса и реформ. Хотя верно, что определенные социальные механизмы и институты всегда существовали в прошлом, из этого не следует, что они обязательно будут существовать в будущем. Однако ситуация меняется, когда мы имеем дело не с социальными механизмами и институтами, созданными человеком, а с теми элементарными биопсихологическими драйвами, которые в свою очередь создают общество.

Так, если брать примеры только из сферы власти, то большинство обществ осуждают убийство как средство достижения власти в обществе, но все общества поощряют убийство врагов в той борьбе за власть, которая называется войной. Диадоры с опаской смотрят на стремление к политической власти среди своих сограждан, но демократические общества считают активное участие в борьбе за политическую власть гражданским долгом.

Независимо от конкретных социальных условий, решающий аргумент против мнения, что борьба за власть на международной арене является простой исторической случайностью, может быть, однако, выведен из природы внутренней политики. Сущность национальной политики заключается в том, что ее внутренняя политика – это борьба за власть на международной арене.

Желание доминировать, в частности, является конституирующим элементом всех человеческих объединений, начиная от семьи и заканчивая братскими и профессиональными ассоциациями.

На семейном уровне типичный конфликт между свекровью и супругом ее ребенка по своей сути является борьбой за власть, защитой устоявшихся властных позиций от попыток установить новые. Как таковой он предвещает конфликт на международной арене между политикой статус-кво и политикой империализма. Социальные клубы, братства, факультеты и деловые организации являются ареной непрерывной борьбы за власть между группами, которые либо хотят сохранить уже имеющуюся власть, либо стремятся к достижению большей власти. Конкурентная борьба между предприятиями, а также трудовые споры между работодателями и работниками часто ведутся не только, а иногда даже не столько за экономические преимущества, сколько за влияние друг на друга и на других, то есть за власть. Наконец, вся политическая жизнь нации, особенно демократической, от местного до национального уровня – это непрерывная борьба за власть. На периодических выборах, при голосовании в законодательных собраниях, в судебных исках, в административных решениях и исполнительных мерах – во всех этих действиях люди пытаются сохранить или установить свою власть над другими людьми. Процессы, посредством которых принимаются законодательные, судебные, исполнительные и административные решения, подвергаются давлению и контрдавлению. Ввиду этой вездесущности борьбы за власть во всех общественных отношениях и на всех уровнях социальной организации, удивительно ли, что международная политика – это обязательно политика власти? И разве не удивительно было бы, если бы борьба за власть была лишь случайным и случайным атрибутом международной политики, когда она является постоянным и необходимым элементом всех отраслей внутренней политики?

Девятнадцатый век был не в состоянии увидеть политическую природу этих узаконенных отношений. Они казались принципиально отличными от того, что до сих пор проходило под именем политики. Поэтому политика в ее аристократической, то есть открытой и насильственной форме отождествлялась с политикой как таковой. Борьба за политическую власть – как внутри страны, так и в международных делах – представлялась лишь исторической случайностью, совпадающей с самодержавным правлением и неизбежно исчезающей с исчезновением самодержавного правления.

Это отождествление политики власти с аристократическим правлением нашло поддержку в амиериканском опыте.

То, что разрыв конституционных связей с британской короной должен был означать начало американской внешней политики, отличной от той, которая проводилась под названием внешней политики в Европе, ясно сказано в Прощальном обращении Дж. «Европа имеет ряд первостепенных интересов, которые к нам не имеют никакого отношения или имеют очень отдаленное отношение. Поэтому она должна быть вовлечена в частые споры, причины которых по существу чужды нашим интересам. Поэтому, следовательно, с нашей стороны было бы неразумно вовлекать себя искусственными связями в обычные превратности ее политики или в обычные комбинации и столкновения ее дружбы или вражды». В 1796 году европейская политика и политика власти были идентичны; не существовало никакой другой политики власти, кроме той, которой занимались принцы Европы. «Толки европейских амбиций, соперничества, интересов, юмора или капризов» были единственными проявлениями борьбы за международную власть перед глазами американцев. Отступление от европейской политики, провозглашенное Вашингтоном, могло, следовательно, означать отступление от политики власти как таковой.

Однако американская отстраненность от европейской традиции силовой политики была не просто политической программой. Несмотря на некоторые спорадические исключения, до конца девятнадцатого века это был установленный политический факт. Актуальность этого факта была результатом сознательного выбора, а также объективных условий географии. Популярные писатели могли видеть в уникальности географического положения Америки руку Бога, которая неизменно предписывала курс американской экспансии, а также изоляции. Но более ответственные наблюдатели, начиная с Вашингтона, тщательно подчеркивали взаимосвязь географических условий и внешней политики, выбирающей свои цели в свете географии, используя географические условия для достижения этих целей. Вашингтон говорил о «нашем обособленном и отдаленном положении» и спрашивал: «Зачем отказываться от преимуществ столь необычного положения?». Когда этот период американской внешней политики подошел к концу, Джон Брайт писал Альфреду Лаву: «На вашем континенте мы можем надеяться, что ваши растущие миллионы отныне не будут знать войны. Никто не может напасть на вас; и вы стремитесь воздержаться от участия в ссорах других народов».

С берегов североамериканского континента граждане нового мира наблюдали за странным зрелищем борьбы за международную власть, разворачивавшейся на далеких сценах Европы, Африки и Азии. Поскольку на протяжении большей части девятнадцатого века их внешняя политика позволяла им сохранять роль зрителей, то, что на самом деле было результатом преходящего исторического созвездия, представлялось американцам постоянным состоянием, выбранным самостоятельно, а также предначертанным природой. В худшем случае они продолжали бы наблюдать за игрой других в политику власти. В лучшем случае приближалось время, когда с установлением повсюду демократии опустится последний занавес и игра в политику власти больше не будет вестись.

Помощь в достижении этой цели была задумана как часть миссии Америки. На протяжении всей истории страны национальное предназначение Соединенных Штатов понималось в антимилитаристских, либертарианских терминах. Там, где эта национальная миссия находит неагрессивную, воздерживающуюся формулировку, как в политической философии Джона К. Кэлхуна, она понимается как продвижение внутренней свободы. Сравнивая тенденции европейской силовой политики с идеалами американской традиции, Самнер вместе с Вашингтоном считал, что они несовместимы. Однако, как пророк грядущих потрясений, он видел, что с окончанием испано-американской войны Америка бесповоротно взяла на себя обязательства следовать тем же курсом, который поглотил Европу в революции и войне.

Таким образом, общая концепция, сформировавшаяся в XIX веке о природе внешней политики, в сочетании с конкретными элементами американского опыта породила убеждение, что участие в политике власти не является неизбежным, а лишь исторической случайностью, и что у наций есть выбор между политикой власти и другими видами внешней политики, не запятнанными стремлением к власти.

Борьба за власть: Политика статус-кво

Внутренняя и международная политика – это два разных проявления одного и того же явления: борьбы за власть. Проявления различаются в двух разных сферах, потому что в каждой из них преобладают разные моральные, политические и общие социальные условия. Национальные общества демонстрируют гораздо большую степень социальной сплоченности внутри себя, чем между собой. Культурное единообразие, технологическая унификация, внешнее давление и, прежде всего, иерархическая политическая организация – все это приводит к тому, что национальное общество становится интегрированным целым, обособленным от других национальных обществ. Вследствие этого внутренний политический порядок, например, более стабилен и в меньшей степени подвержен насильственным изменениям, чем международный порядок.

История стран, активно участвующих в международной политике, показывает, что они постоянно готовятся к организованному насилию в форме войны, активно участвуют в нем или восстанавливаются после него. Во внутренней политике, с другой стороны, организованное насилие как инструмент политического действия в широких масштабах стало редким исключением. Тем не менее, как потенциальная возможность оно существует и здесь, и временами страх перед ним в форме революции оказывал важное влияние на политическую мысль и действия. Следовательно, дифпренерская и международная политика – в одной и той же степени.

Вся политика, как внутренняя, так и международная, обнаруживает три основные закономерности, то есть все политические явления можно свести к одному из трех основных типов. Политическая политика направлена либо на удержание власти, либо на сохранение власти в руках.

Этим трем типичным моделям политики соответствуют три типичные международные политики. Нация, чья внешняя политика направлена на сохранение власти, а не на изменение ее распределения.

Нация, чья внешняя политика направлена на приобретение большей власти, чем она имеет на самом деле, путем расширения своей власти за пределы своих фроилтеров, чья внешняя политика, другими словами, стремится к благоприятному изменению статуса, проводит политику империализма. Понятие «статус кво» происходит от status quo ante helium, дипломатического термина, обозначающего обычные положения мирных договоров, которые предусматривают эвакуацию территории вражеских войск и ее восстановление под суверенитетом. Так, мирные договоры с Италией и Болгарией, завершившие Вторую мировую войну, предусматривают, что «все вооруженные силы Союзных и Соединенных Держав будут выведены» с территории конкретного государства «как можно скорее и в любом случае не позднее девяноста дней со дня вступления в силу настоящего договора». То есть, в течение этого срока в отношении данной территории будет восстановлен прежний статус кво.

Политика статус-кво направлена на поддержание того распределения власти, которое существует в конкретный момент истории. Можно сказать, что политика статус-кво выполняет ту же функцию для международной политики, которую консервативная политика проводит в отношении внутренних дел. Моментом в истории, который служит точкой отсчета для политики статус-кво, часто является распределение власти, как оно существует на момент войны и как оно кодифицировано в договоре о мире. Типично, что политика статус-кво проявляется как защита мирного урегулирования, завершившего последнюю всеобщую войну. Европейское правительство.

Не является отклонением от этой тройственной модели международной политики, когда иногда нация отказывается от власти без физического принуждения, как это сделала Великобритания в отношении Индии в 1947 году и как это неоднократно делали Соединенные Штаты в отношении латиноамериканских стран. В таких случаях нация действует как военачальник, который может отступить при определенных обстоятельствах, либо потому, что его фронт перенапряжен, либо его линии связи находятся под угрозой, либо потому, что он хочет сконцентрировать свои силы для нападения. Аналогичным образом, нация может отступить с открытой позиции силы, которую она не может надеяться удерживать долго. Или она может поменять один вид контроля на другой, например, военный контроль на политический, политический на экономический или наоборот (в качестве примера можно привести замену политики «добрососедства» на политику «большой дубинки»). Или изменение целей внешней политики может потребовать концентрации усилий в другой точке. В любом случае, тот факт, что она добровольно отказывается от власти, не может означать, что она не заинтересована во власти, так же как отступление полководца доказывает, что он не заинтересован в военной победе.

Основной целью Священного Аль-Ханса было поддержание статус-кво, существовавшего на момент завершения наполеоновских войн; в результате он функционировал главным образом как гарант Парижского договора 1815 года, который прекратил наполеоновские войны.

В этом отношении связь между политикой в защиту статус-кво 1815 года, Парижским договором и Священным союзом аналогична связи между политикой в пользу статус-кво 1918 года, мирными договорами 1919 года и Лигой Наций. Распределение сил, существовавшее в конце Первой мировой войны, нашло свое юридическое выражение в мирных договорах 1919 года.

Статья 10 Пакта Лиги, обязывающая ее членов «уважать и сохранять против внешней агрессии территориальную целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги», признает одной из целей Лиги поддержание территориального статус-кво, установленного мирными договорами 1919 года. Следовательно, в период между двумя мировыми войнами борьба за и против статус-кво велась в основном либо путем защиты или противодействия территориальным положениям Версальского договора и их гарантии в статье 10 Пакта Лиги. Поэтому, с их точки зрения, было вполне логично, что страны, выступавшие в основном против статус-кво, установленного в 1919 году, должны были разорвать свои связи с Лигой Наций – в 1932 году Германия, в 1937 году Италия.

Однако политика статус-кво проявляется не только в мирных договорах и поддерживающих их международных организациях. Нации, желающие сохранить определенное распределение сил, могут использовать в качестве инструмента специальные договоры, такие как «Девять держав».

Договор девяти держав трансформировал американскую политику «открытых дверей» в Китае в многостороннюю политику, которую обязались поддерживать страны, в основном заинтересованные в торговле с Китаем, а также сам Китай. Его основной целью было стабилизировать распределение сил, существовавшее в то время между договаривающимися странами в отношении Китая. Это означало, что особые права, которые некоторые страны, особенно Великобритания и Япония, приобрели на определенные части китайской территории, такие как Маньчжурия и различные порты, должны были не только остаться нетронутыми, но и не должны были быть уступлены Китаем ни одной из договаривающихся сторон.

Генри Киссинджер в 1972 году

Локарнский договор о взаимных гарантиях стремился дополнить общую гарантию территориального статус-кво 1918 года, содержащуюся в статье 10 Ковианта Лиги, специальной гарантией в отношении.

Политика между народами

Договоры о союзах, в частности, часто выполняют функцию сохранения статус-кво в определенных отношениях. Так, после победоносного завершения войны с Францией и создания Германской империи в 1871 году Бисмарк пытался защитить вновь завоеванное доминирующее положение Германии в Европе с помощью союзов, которые должны были предотвратить реваншистскую войну со стороны Франции. В 1879 году Германия и Австрия заключили союз для взаимной обороны против России, а в 1894 году Франция и Россия заключили оборонительный союз против германо-австрийской комбинации. Взаимный страх перед тем, что другой альянс будет стремиться к изменению статус-кво, хотя и заявлял о его сохранении, был одним из главных факторов, приведших к всеобщему пожару Первой мировой войны. Союзные договоры, которые Франция заключила с Советским Союзом, Польшей, Чехословакией, Югославией и Румынией в период между двумя мировыми войнами, были направлены на сохранение статус-кво, главным образом, в связи с возможными попытками Германии изменить его. Аналогичные договоры между Чехословакией, Югославией и Румынией, а также договор между Чехословакией и Советским Союзом имели ту же цель. Неэффективность этой системы союзничества, когда она была испытана на прочность в период с 1935 по 1939 год, стала одной из причин нападения Германии на Польшу. Британо-польский союз от 5 апреля 1939 года был последней попыткой перед началом военных действий сохранить хотя бы территориальный статус-кво на восточной границе Германии. Сегодня союзы, которые Советский Союз заключил со странами Восточной Европы и которые страны Западной Европы заключили между собой, направлены на сохранение статус-кво в этих соответствующих европейских регионах в том виде, в котором он был установлен в результате распределения власти в конце Второй мировой войны.

Проявлением политики статус-кво, которая имела наибольшее значение для Соединенных Штатов и была краеугольным камнем их внешних отношений, является доктрина Монро. Имиджевая декларация, сделанная президентом Монро в его ежегодном послании Конгрессу 2 декабря 1823 года, Доктрина устанавливает два основных принципа любой политики статус-кво.

Мы уже говорили, что политика Se status quo направлена на сохранение распределения власти в том виде, в котором оно существует в конкретный момент истории. Это не означает, что политика статус-кво обязательно выступает против любых изменений. Хотя она не выступает против изменений как таковых, она выступает против любых изменений, которые могут привести к изменению соотношения сил между двумя или более нациями, например, к тому, что А превратится из первоклассной державы во второсортную, а Б поднимется до выдающегося положения, которое раньше занимал А. Однако незначительные корректировки в распределении власти, оставляющие нетронутыми относительные позиции соответствующих государств, вполне совместимы с политикой статус-кво. Например, покупка Соединенными Штатами территории Аэ на Аляске в 1867 году не нарушила статус-кво в отношениях между США и Россией, так как, учитывая технологию.

Точно так же, приобретая Виргинские острова у Дании в 1917 году, Соединенные Штаты не начинали политику, направленную на изменение статус-кво в отношении центральноамериканских республик. Хотя приобретение Виргинских островов уже улучшило стратегическую позицию США в плане защиты подходов к Панамскому каналу, оно не изменило относительные позиции Соединенных Штатов и центральноамериканских республик. Приобретение Виргинских островов могло укрепить и без того доминирующее положение США в Карибском бассейне, но не создало его и, следовательно, было совместимо с политикой статус-кво. Можно даже сказать, что, усиливая преобладание Соединенных Штатов над центральноамериканскими республиками, оно фактически укрепило существующее распределение власти.

Борьба за власть. Империализм

Объективный анализ приобретения Соединенными Штатами Виргинских островов может показать, что оно было частью политики сохранения статус-кво в этом регионе. Тем не менее, эти и подобные шаги по укреплению позиций США в Карибском бассейне были названы многими наблюдателями империалистическими. Такие наблюдатели использовали термин «империалистический» не для объективной характеристики конкретного типа внешней политики, а в качестве термина осуждения, с помощью которого можно дискредитировать политику, против которой выступает наблюдатель.

Англофобы будут называть британский империализм актуальным в 1948 году, как они делали это в 1940 или в 1914 году. Русофобы будут называть империализмом все, что русские делают в иностранных делах. Вторая мировая война считалась империалистической по мотивам Советского Союза, пока он не подвергся нападению в 1941 году. В глазах русских война стала антиимпериалистической. Для врагов и критиков Соединенных Штатов повсеместно «американский империализм» является стандартным термином. Чтобы добавить путаницы, экономические системы, политические системы и экономические группы, такие как банкиры и промышленники, без разбора отождествляются с империалистической внешней политикой.

В этом процессе огульного использования термин «империализм» потерял всякий конкретный смысл. В таких обстоятельствах задачей научного исследования становится разрыв с популярным употреблением, чтобы придать термину этически нейтральное, объективное и определяемое значение, которое в то же время будет полезным для теории и практики международных отношений.

Прежде чем мы спросим, чем на самом деле является империализм, давайте сначала спросим, что такое империализм.

Термин используется как синоним любого вида колониальной экспансии. С научной точки зрения такое употребление не имеет смысла, пока оно не подразумевает общей теории о природе экспансионистской политики как таковой. Поскольку в данном тексте мы рассматриваем общие характеристики международной политики экспансии, очевидно, что концепция, ограниченная явлениями колониальной экспансии, слишком узка для наших целей.

Три наиболее популярных заблуждения требуют нашего внимания.

1. Не всякая внешняя политика обязательно является проявлением империализма. Политика, направленная только на корректировку, оставляя суть этих властных отношений нетронутой, все равно действует в общих рамках политики статус-кво.

Мнения о том, что империализм и любое целенаправленное увеличение дуги власти идентичны, придерживаются в основном две разные группы. Те, кто принципиально выступает против конкретной страны и ее политики, такие как англофобы, русофобы и антиамериканцы, рассматривают само существование объекта своей фобии как угрозу всему миру. Всякий раз, когда страна, которую боятся, стремится увеличить свою мощь, те, кто ее боится, должны рассматривать увеличение мощи как ступеньку к завоеванию мира, то есть как проявление империалистической политики. С другой стороны, те, кто, будучи наследниками политической философии XIX века, считают любую активную внешнюю политику злом, которое должно исчезнуть в обозримом будущем, будут осуждать внешнюю политику, направленную на увеличение мощи. Они будут отождествлять эту внешнюю политику с тем, что для них является парадигмой зла – империализмом.

2. Не всякая политика, направленная на сохранение уже существующей империи, является империализмом. Таким образом, империализм отождествляется с поддержанием, защитой и стабилизацией уже существующей империи, а не с динамичным процессом ее приобретения. Однако, если термин «империализм» имеет смысл применять к внутренней политике существующей империи, то применение этого термина к международной политике, по сути, статичной и консервативной, сбивает с толку и вводит в заблуждение; ведь в международной сфере империализм противопоставляется политике статус-кво и, следовательно, имеет динамичный оттенок. История того, что принято называть «британским империализмом», поучительна в этом отношении.

Идея британского империализма зародилась в Великобритании и впервые была использована консерваторами при Дизраэли и развита позже Джозефом Чемберленом и Уинстоном Черчиллем, была противопоставлена тому, что они называли космополитизмом и интернационализмом либералов. Она нашла свое конкретное выражение в политической программе «имперской федерации». Когда эта «империалистическая» программа была постулирована и приведена в действие, территориальная экспансия Великобритании в основном завершилась. С 1870‑х годов британский «империализм», то есть внешняя политика Великобритании в отношении ее заокеанских владений, был в основном политикой статус-кво и вовсе не был империализмом в точном значении этого термина. Тем не менее, антиимпериалисты в Великобритании и других странах, принимая империалистические лозунги Дизраэли и Чемберлена за чистую монету и принимая последствия империализма за сам империализм, выступали против британской политики эксплуатации и консолидации, особенно в Африке и Индии, как «империалистической». На самом деле, когда Черчилль отказался «председательствовать при ликвидации Британской империи», он выступал не как империалист, а как консерватор во внешней политике, защитник статус-кво империи.

Британский «империализм» и его противники являются яркими примерами путаницы между укреплением и защитой империи, с одной стороны, и империализмом, с другой. Но это не единственные примеры. Когда мы говорим о Римской империи и римском империализме, мы, естественно, думаем о периоде римской истории, который начинается с Августа, первого императора, управляющего тем, что тогда впервые было названо imperium Romanum, Однако, когда Август дал Риму и его владениям конституцию империи, экспансия Рима, по сути, подошла к концу. Внешняя политика Республики, начиная с Пунических войн и до ее свержения Юлием Цезарем, действительно была империалистической в точном значении этого термина. В этот период политический облик земли изменился и стал римским. Внешняя политика императоров и их вечные войны служили главной цели – обезопасить и защитить то, что было завоевано ранее. В отличие от «империалистической» политики Великобритании времен Дизраэли и Черчилля, римская внешняя политика была направлена на сохранение статус-кво. Когда происходили завоевания, как, например, при Траяне, эта политика служила для обеспечения безопасности империи и римского господства.

Это в основном верно в отношении территориальных аспектов американского «империализма» с начала двадцатого века до Второй мировой войны.

Когда сенатор Дж. Беверидж заявил, что Бог сделал нас адептами в управлении, чтобы мы могли управлять государством среди диких и дряхлых народов, он стремился оправдать уже установленное господство, а не поддержать экспансию, запланированную на будущее.

Таким образом, как в Великобритании, так и в США, большая часть современных дебатов об империализме следует за процессом империалистической экспансии, осуждая или оправдывая его в ретроспективе. Что касается реальной политики, которая будет проводиться в будущем, то дебаты в основном касаются результата империалистической политики, то есть управления и сохранения империи. Объяснение этому найти несложно. Великие дебаты начались в Великобритании с консервативного превознесения Британской империи, своего рода британского аналога национализма континента. Британская империя была колониальной империей и, как таковая, стала прототипом современной империи. Вследствие этого приобретение и эксплуатация колоний стали синонимом империи, которая, таким образом, приобрела преимущественно, если не исключительно, экономический оттенок. Эта экономическая коннотация породила наиболее обширную, наиболее систематизированную, а также наиболее популярную совокупность мыслей, которые пытались объяснить империализм в современную эпоху: экономические теории империализма. Здесь мы находим третье из заблуждений, которые скрывают истинную природу империализма.

Экономические теории империализма были разработаны в трех различных школах мысли: либеральной и той, которую метко назвали «теорией дьявола» империализма.

Марксистская теория империализма основывается на убеждении, которое является фундаментом всей марксистской мысли, что все политические явления являются отражением экономических условий. Следовательно, политический феномен империализма является продуктом экономической системы, в которой он зародился, то есть капитаклизма. Капиталистические общества, согласно марксистской теории, не в состоянии найти внутри себя достаточные рынки для своей продукции и достаточные инвестиции для своего капитала. Поэтому они склонны подчинять себе все более крупные некапиталистические и, в конечном счете, даже капиталистические регионы, чтобы превратить их в рынки сбыта своей прибавочной продукции и дать возможность инвестировать свой прибавочный капитал.

Умеренные марксисты, такие как Каутский и Хильфердинг, считали, что империализм – это политика капитализма и что, следовательно, империалистическая политика – это вопрос выбора, к которому капитализм может быть более или менее склонен в зависимости от обстоятельств.

Бухарин, напротив, прямо отождествлял империализм и капитализм. Империализм тождественен капитализму в его последней, то есть монопольной стадии развития. По словам Ленина, «Империализм есть та фаза его развития, в которой утвердилось господство монополий и финансового капитала; в которой вывоз капитала приобрел очень большое значение; в которой начался раздел мира между крупными международными трестами; в которой завершился раздел всей территории земли между великими капиталистическими державами».

В глазах марксистов капитализм является главным злом, а империализм – лишь его необходимым или вероятным проявлением. Либеральная школа, главным представителем которой является Джон А. Хобсон, в основном занимается империализмом, который она считает результатом не капитализма как такового, а определенных нарушений в капиталистической системе. В соответствии с марксизмом, либеральная школа диагностирует как корень империализма избыток товаров и капитала, которые ищут сбыта на иностранных рынках. Однако, по мнению Хобсона и его школы, империалистическая экспансия не является неизбежным и даже не самым рациональным методом избавления от этих излишков. Поскольку излишки являются результатом неправильного распределения потребительской способности, то решение проблемы заключается в расширении внутреннего рынка посредством экономических реформ, таких как повышение заработной платы и ликвидация излишней экономии. Именно эта убежденность во внутренней альтернативе империализму в основном отличает либеральную школу от марксизма.

«Теория дьявола» империализма действует на более низком уровне, чем две другие теории. Она широко распространена среди пацифистов, и можно сказать, что она была официальной философией Комитета Ная, который в 1934—6 годах от имени Сената США исследовал влияние финансовых и промышленных интересов на участие Соединенных Штатов в мировой войне. Публичность, которую получили материалы этого комитета, сделала «теорию дьявола» империализма на некоторое время самой популярной теорией внешней политики в Соединенных Штатах. Простота теории во многом способствовала ее популярности. Она определила определенные группы, которые явно наживались на войне, такие как производители военных материалов. Таким образом, наживающиеся на войне превращаются в «разжигателей войны».

Если крайние марксисты отождествляют капитализм и империализм, а умеренные марксисты и ученики Хобсона видят в империализме результат неправильного функционирования капиталистической системы, то для приверженцев «теории кквилла» империализм и война в целом представляют собой не что иное, как заговор.

Критика этих теорий

Все экономические объяснения империализма, как утонченные, так и примитивные, не в состоянии преодолеть аргументы, вытекающие из свидетельств истории. Экономическая интерпретация империализма возводит ограниченный исторический опыт, основанный на некоторых единичных случаях, в универсальный закон истории. Действительно, в конце девятнадцатого и в двадцатом веке небольшое количество войн велось в основном, если не исключительно, ради экономических целей. Классическими примерами являются Бурская война и война в Чако между Боливией и Парагваем. Основная ответственность британских золотодобывающих интересов за бурскую войну вряд ли может вызывать сомнения. Война в Чако, как считают некоторые, была в первую очередь войной между двумя нефтяными компаниями за контроль над желаемыми нефтяными месторождениями.

Однако за весь период зрелого капитализма ни одна война, за исключением Бурской войны, не велась крупными державами исключительно или даже преимущественно с экономическими целями. Австро-прусская война 1866 года и франко-германская война 1870 года, например, не имели никаких важных экономических целей. Это были политические войны, фактически империалистические войны, которые велись с целью установления нового распределения власти, сначала в пользу Пруссии внутри Германии, а затем в пользу Германии в рамках европейской государственной системы. Крымская война 1854—56 годов, испано-американская война 1848 года, турецко-итальянская война 1911 года и несколько балканских войн показывают экономические цели только в подчиненной роли, если они вообще их показывают. Две мировые войны были, безусловно, политическими войнами, целью которых было господство в Европе, если не в мире. Естественно, победа в этих войнах принесла экономические преимущества, и, в особенности, поражение принесло экономические потери. Но эти последствия не были реальной проблемой; они были лишь побочными продуктами политических последствий победы и поражения. Тем более эти экономические последствия не были теми мотивами, которые определяли в сознании ответственных государственных деятелей вопрос о войне и мире.

Таким образом, экономические теории империализма не подтверждаются опытом того исторического периода, который, по их мнению, тесно связан, если не идентичен, с империализмом, то есть периода капитализма. Более того, основной период колониальной экспансии, который экономические теории склонны отождествлять с империализмом, предшествует эпохе зрелого капитализма и не может быть объяснен внутренними противоречиями разлагающейся капиталистической системы. По сравнению с шестнадцатым, семнадцатым и восемнадцатым веками колониальные приобретения девятнадцатого и двадцатого веков незначительны. Последняя фаза капитализма даже приводит к ликвидации империи в больших масштабах в виде отступления из Азии Великобритании, Франции и Нидерландов.

Исторические факты еще более неблагоприятны для утверждений экономических теорий, если проверить их на доказательства, представленные докапиталистическими процессами строительства империй. Политика, которая в древние времена привела к созданию Египетской, Ассирийской и Персидской империй, была империалистической в политическом смысле. Такими же были завоевания Александра Македонского и политика Рима в последнем столетии до христианства. Арабская экспансия в седьмом и восьмом веках имела все признаки империализма. Папа Урбан II использовал типичные идеологические аргументы в поддержку империалистической политики, когда в 1095 году он изложил Совету Клермонта причины Первого крестового похода в таких словах: «Ибо эта земля, которую вы населяете, закрытая со всех сторон морями и окруженная горными вершинами, слишком тесна для вашего многочисленного населения; она также не изобилует богатствами; и она не дает достаточно пищи для своих земледельцев. Поэтому вы убиваете и пожираете друг друга, ведете войны, и очень многие среди вас гибнут в гражданских распрях». Людовик XIY и Наполеон I были решительными империалистами.

Все эти империализмы докапиталистического периода разделяют с империализмами капиталистического периода тенденцию к свержению сложившихся властных отношений и установлению на их месте господства империалистической державы. Однако эти два периода империализма объединяет также подчинение экономических целей политическим соображениям.

Александр Македонский и Наполеон I, не в меньшей степени, чем Адольф Гитлер, начинали империалистическую политику с целью личной выгоды или для того, чтобы избежать неправильного функционирования своих экономических систем. Они стремились к тому же, к чему стремится промышленник, когда пытается создать промышленную «империю», присоединяя предприятие за предприятием, пока не станет монопольно или квазимонопольно доминировать в своей отрасли. И докапиталистический империалист, и капиталистический империалист, и «империалистический» капиталист хотят власти, а не экономической выгоды. Капитан промышленности движим к своей «империалистической цели» экономической необходимостью или личной жадностью не больше, чем Наполеон I. Личная выгода и решение экономических проблем путем империалистической экспансии для всех них – это приятное послесловие, желанный побочный продукт, а не цель, к которой влечет империалистический порыв.

Мы видели, что империализм не определяется экономикой, капиталистической или иной. Теперь мы увидим, что капиталисты как таковые не являются империалистами. Согласно экономическим теориям и, в частности, «теории дьявола», капиталисты используют правительства в качестве своих инструментов для проведения империалистической политики. Однако исследование исторических примеров, приводимых в поддержку экономической интерпретации, показывает, что в большинстве случаев между государственными деятелями и капиталистами существовали обратные отношения. Империалистическая политика обычно задумывалась правительствами, которые призывали капиталистов поддержать эту политику. Таким образом, исторические свидетельства указывают на примат политики над экономикой, а «господство финансиста… над международной политикой» не подлежит сомнению.

Капиталисты как группа, то есть за исключением некоторых отдельных капиталистов, далеко не всегда были зачинщиками империалистической политики и даже не были ее горячими сторонниками.

Как заявил профессор Винер:

В большинстве своем именно средние классы были сторонниками пацифизма, интернационализма, международного примирения и компромисса в спорах, разоружения – в той мере, в какой они имели сторонников. Экспансионистами, империалистами, джинго были в основном аристократы, аграрии, часто городские рабочие классы. В британском парламенте именно представители «денежных интересов», зарождающегося среднего класса в северных промышленных районах и лондонского «Сити» были умиротворителями во время наполеоновских войн, во время Крымской войны, во время бурской войны и в период от возвышения Хайдера до немецкого вторжения в Польшу. В нашей стране именно из деловых кругов в значительной степени исходила важная оппозиция Американской революции, войне 1812 года, империализму 1898 года и антинацистской политике администрации Рузвельта до Перл-Харбора.

Начиная с сэра Эндрю Фрипорта в газете Spectator в начале восемнадцатого века и заканчивая Норманном Энджелпом «Великая иллюзия» в наше время, капиталисты как класс и большинство капиталистов как индивидуумы были убеждены, что «война не оплачивается», что война несовместима с индустриальным обществом, что интересы капитализма требуют мира, а не войны. Ибо только мир допускает рациональные расчеты, на которых основаны капиталистические действия. Война несет в себе элемент иррациональности и хаоса, который чужд самому духу капитализма. Империализм же, как попытка свержения существующих властных отношений, несет в себе неизбежный риск войны. Поэтому капиталисты как группа выступали против войны; они не инициировали, а лишь с опаской и под давлением поддерживали империалистическую политику, которая могла привести, а во многих случаях и приводила, к войне.

Как стало возможным, что такая доктрина, как экономические теории империализма, которая в такой степени расходится с фактами опыта, смогла завладеть общественным сознанием? Есть два ответа. Мы уже указывали на общую тенденцию эпохи сводить политические проблемы к экономическим. В этой фундаментальной ошибке одинаково виновны и капиталисты, и их критики. Первые ожидали от развития капитализма, освобожденного от атавистических оков докапиталистической эпохи и следующего только ему присущим законам, всеобщего процветания и мира. Вторые были убеждены, что эти цели могут быть достигнуты только путем реформирования или отмены капиталистической системы. Бентам выступал за эмансипацию колоний как средство избавления от империалистических конфликтов, ведущих к войне. Прудон, Кобден и их ученики видели в тарифах единственный источник международных конфликтов и утверждали, что мир заключается в расширении свободной торговли.

В наше время мы слышали, как говорят, что поскольку немецкий, итальянский и японский империализм был порожден экономическими потребностями, эти страны воздержались бы от империалистической политики, если бы получили кредиты, колонии и доступ к сырью. Бедные страны вступают в войну, говорится в аргументе, чтобы избежать экономических трудностей; если богатые страны облегчат их экономические проблемы, у них не будет причин для войны. В классическую эпоху капитализма и приверженцы, и противники капиталистической системы считали, что экономические мотивы, которые, казалось, определяют действия бизнесменов, руководят действиями всех людей.

Другая причина готовности принять экономическую интерпретацию империализма заключается в ее правдоподобности. То, что профессор Шумпетер сказал о марксистской теории империализма, в целом верно: «Ряд жизненно важных фактов нашего времени, кажется, прекрасно объяснен. Весь лабиринт международной политики, кажется, проясняется одним мощным ударом анализа». Тайна такой угрожающей, бесчеловечной и часто убийственной исторической силы, как империализм, теоретическая проблема определения его как отличительного типа международной политики, практическая трудность, прежде всего, распознать его в конкретной ситуации и противостоять ему адекватными средствами – все это сводится либо к присущим капиталистической системе тенденциям, либо к злоупотреблениям. Всякий раз, когда феномен империализма представляется для теоретического понимания или практического действия, простая схема дает почти автоматический ответ, который ставит ум в тупик.

Различные типы империализма

Истинная природа империализма как политики, разработанной для свержения статус-кво, может быть лучше всего объяснена путем рассмотрения некоторых типичных ситуаций, которые благоприятствуют империалистической политике и которые, учитывая субъективные и объективные условия, необходимые для активной внешней политики, почти неизбежно приведут к политике империализма.

Три побуждения к империализму

Когда нация вовлечена в войну с другой нацией, весьма вероятно, что нация, предвкушающая победу, будет проводить политику, направленную на постоянное изменение отношений власти с побежденным врагом. Эта политика будет проводиться независимо от того, какие цели преследовались в начале войны. Цель такой политики изменений – преобразовать отношения между победителем и побежденным, существующие в конце войны, в новый статус-кво мирного урегулирования. Таким образом, война, которая была начата победителем как оборонительная, то есть для сохранения довоенного статус-кво, трансформируется с приближением победы в империалистическую войну, то есть за постоянное изменение статус-кво.

Карфагенский мир, по которому римляне навсегда изменили в свою пользу отношения власти с карфагенянами, стал нарицательным словом для обозначения такого вида мирного урегулирования, которое стремится увековечить отношения между победителем и побежденным в том виде, в котором они существуют по окончании военных действий. Версальский договор и сопутствующие ему договоры, завершившие Первую мировую войну, в глазах многих наблюдателей имели аналогичный характер. Политика, направленная на установление мира такого рода, должна, согласно нашему определению, называться империалистической. Она является империалистической, потому что пытается заменить довоенный статус-кво, когда примерно равные или, по крайней мере, не совсем неравные державы противостоят друг другу, на послевоенный статус-кво, где победитель становится постоянным хозяином побежденных.

Однако сам этот статус подчинения, рассчитанный на постоянство, может легко породить у побежденного желание перевесить чашу весов на сторону победителя, свергнуть статус-кво, созданный его победой, и поменяться с ним местами в иерархии власти. Другими словами, политика империализма, проводимая победителем в ожидании своей победы, скорее всего, вызовет политику империализма со стороны побежденного. Если он не будет навсегда уничтожен или не перейдет на сторону победителя, побежденный захочет вернуть утраченное и, по возможности, получить больше.

Типичным примером империализма, задуманного как реакция против успешного империализма других, является германский империализм с 1935 года до конца Второй мировой войны. Европейский статус-кво 1914 года характеризовался объединением великих держав в составе Австрии, Франции, Германии, Великобритании, Италии и России. Победа союзников и мирные договоры создали новый статус-кво, который стал завершением империалистической политики Франции. Этот новый статус-кво устанавливал гегемонию Франции, осуществляемую в союзе с большинством новообразованных государств Восточной и Центральной Европы.

Германская внешняя политика с 1919 по 1935 год молниеносно действовала в рамках этого статус-кво, втайне готовясь к его свержению. Она пыталась добиться уступок для Германии, но все же приняла, по крайней мере на время и с мысленными оговорками, властные отношения, установленные Версальским договором. Она не оспаривала открыто властные отношения, установленные Версальским договором; скорее, она стремилась к корректировке, которая оставляла суть этих властных отношений нетронутой. Таков был, в частности, характер «политики выполнения», то есть выполнения Версальского договора, которую проводила Веймарская республика. Именно эта попытка улучшить международное положение Германии при хотя бы временном сохранении версальского статус-кво вызвала яростное сопротивление националистов и нацистов. Придя к власти в 1933 году и стабилизировав свой режим внутри страны, нацисты отменили в 1935 году положения Версальского договора о разоружении. В 1936 году, в нарушение того же договора, они оккупировали Рейнскую область и объявили недействительной демилитаризацию немецкой территории, прилегающей к германо-французской границе. С этих актов началась открытая империалистическая политика нацистской Германии; ибо эти акты были первыми в серии, выражавшей решимость Германии больше не принимать версальский статус-кво в качестве основы своей внешней политики, а работать над свержением этого статус-кво.

Другой типичной ситуацией, благоприятствующей империалистической политике, является существование слабых государств или политически пустых пространств, которые привлекательны и доступны для сильного государства. Это ситуация, из которой вырос колониальный империализм. Это также ситуация, которая сделала возможным превращение первоначальной федерации тринадцати американских штатов в континентальную державу. Империализм Наполеона и Гитлера отчасти имел такой характер, особенно в период «блицкрига» 1940 г. После окончания периода колониализма и противостояния двух великих держав, империализм, вырастающий из отношений между сильными и слабыми нациями и из привлекательности вакуумов власти, кажется менее вероятным в будущем, чем в прошлом.

Три цели империализма

Как империализм вырастает из трех типичных ситуаций, так и империализм движется к трем типичным целям. Целью империализма может быть господство на всем поэтически организованном земном шаре, то есть мировая империя. Или это может быть империя или гегемония приблизительно континентальных размеров. Или это может быть строго локализованный перевес сил. Другими словами, империалистическая власть может не иметь никаких границ, кроме тех, которые устанавливаются силой сопротивления потенциальных жертв. Или она может иметь географически определенные пределы, например, географические границы континента. Или же она может быть ограничена локализованными целями самой империалистической державы.

Выдающимися историческими примерами неограниченного империализма являются экспансионистская политика Александра Македонского, Рима, арабов в седьмом и восьмом веках, Наполеона I и Гитлера. Всех их объединяет стремление к экспансии, которое не знает рациональных границ, питается собственными успехами и, если его не остановит превосходящая сила, пойдет дальше, до границ поэтического мира. Это стремление не будет удовлетворено до тех пор, пока где-либо остается возможный объект господства, то есть политически организованная группа людей, которая самой своей независимостью бросает вызов жажде власти завоевателя. Как мы увидим, именно отсутствие сдержанности, стремление завоевать все, что поддается завоеванию, характерное для беспринципного империализма, в прошлом было губительным для империалистической политики такого рода. Единственным исключением является Рим, по причинам, которые будут рассмотрены позже.

Вудро Вильсон – один из основателей американской школы международных отношений

Тип географически обусловленного империализма наиболее ярко представлен в политике европейских держав, направленной на завоевание доминирующего положения на европейском континенте. Людовик XIV, Наполеон III и Вильгельм II являются тому примером. Пьемонтское королевство при Кавуре стремилось к господству на итальянском полуострове, различные участники Балканских войн 1912 и 1913 годов стремились к гегемонии на Балканском полуострове, Муссолини пытался превратить Средиземное море в итальянское озеро – это примеры географически обусловленного империализма на менее чем континентальной основе. Американская политика XIX века, заключающаяся в постепенном распространении американского господства на большую часть североамериканского континента, в первую очередь, но не исключительно, определяется географическими границами континента; ведь Соединенные Штаты не пытались подчинить своему господству Канаду и Мексику, хотя, безусловно, могли бы это сделать. Континентальный империализм здесь модифицируется ограничением его локализованным участком континента.

Такой же смешанный тип империализма составляет суть американской внешней политики в отношении географической единицы Западного полушария. Доктрина Монро, постулируя для Западного полушария политику статус-кво в отношении неамериканских держав, воздвигла защитный щит, за которым Соединенные Штаты могли установить свое господство в этом географическом регионе. Однако в этих географических пределах американская политика не всегда была единообразно империалистической. По отношению к республикам Центральной Америки и некоторым странам Южной Америки она была откровенно империалистической. Но по отношению к другим странам, таким как Аргентина и Бразилия, она стремилась скорее сохранить превосходство Соединенных Штатов, которое было результатом естественного процесса, а не целенаправленной американской политики. Даже если Соединенные Штаты имели возможность навязать свое превосходство этим странам в форме фактической гегемонии, они предпочли этого не делать. Здесь мы снова находим в общих рамках географически ограниченной политики локализованный империализм.

Прототип локализованного империализма можно найти в монархической политике восемнадцатого и девятнадцатого веков. В восемнадцатом веке Фридрих Великий, Людовик XV, Мария Тереза, Петр Великий и Екатерина II были движущими силами такой внешней политики. В девятнадцатом веке Бисмарк был хозяином этой империалистической политики, направленной на свержение статус-кво и установление политического преобладания в самостоятельно выбранных пределах. Разница между такой локализованной империалистической политикой, континентальным империализмом и неограниченным империализмом – это разница между внешней политикой Бисмарка, Вильгельма II и Гитлера. Бисмарк хотел установить преобладание Германии в Центральной Европе, Вильгельм II – во всей Европе, Гитлер – во всем мире. Традиционные цели российского империализма, такие как контроль над Финляндией, Восточной Европой, Балканами, ДарАмеллами и Ираном, также носят локализованный характер.

Пределы империализма этого типа не являются, как в случае с геограплнческим империализмом, продуктом объективных фактов природы, поскольку их изменение было бы технически сложным или политически неразумным. Напротив, тибеи являются результатом свободного выбора между несколькими вариантами, один из которых может быть политикой статус-кво, другой – консенсусом. В восемнадцатом веке третья альтернатива была рекомендована, поскольку существующее соглашение держав, каждая из которых была примерно одинаково сильна, препятствовало любой попытке континентального империализма. Опыт Людовика XIV показал, насколько опасной может быть такая попытка. Кроме того, империализм XVIII века был мотивирован в основном соображениями монархической власти и славы, а не массовыми эмоциями современного национализма. Эти соображения действовали в общих рамках монархических традиций и европейской цивилизации, которые налагали на участников политической сцены моральную сдержанность, отсутствующую в периоды религиозных или националистических крестовых походов.

В XIX веке элемент выбора, характерный для политики локализованного империализма, играет первостепенную роль в истории внешней политики Бисмарка. Во-первых, ему пришлось преодолеть сопротивление прусских консерваторов, которые выступали за политику статус-кво для Пруссии в противовес политике локализованного империализма Бисмарка, направленной на гегемонию внутри Германии. Когда победоносные войны сделали политику Бисмарка осуществимой, ее пришлось защищать от тех, кто теперь хотел выйти за пределы, установленные Бисмарком для гегемонии Пруссии, а затем и Германии. Отстранение Бисмарка Вильгельмом II ознаменовало конец локализованной и начало, по крайней мере, тенденции к континентальному империализму в качестве внешней политики Германии.

Три метода империализма

Подобно тому, как существуют три типа империализма в отношении ситуаций, из которых обычно возникает империализм, и три типа империализма с точки зрения его целей, необходимо провести тройное различие в отношении типичных средств, используемых в империалистической политике. Соответственно, мы должны различать военный, экономический и культурный империализм. Широко распространенное в обществе заблуждение связывает эти три понятия с целями империализма. Это заблуждение берет свое начало в экономических теориях империализма, а также в пренебрежении силовым элементом в международных отношениях, о котором говорилось выше. Военный империализм стремится к военному завоеванию; экономический империализм – к экономической эксплуатации других народов; культурный империализм – к вытеснению одной культуры другой. Империализм, однако, всегда стремится к свержению статус-кво, то есть к изменению соотношения сил между империалистической нацией и ее потенциальными жертвами. Для достижения этой неизменной цели используются военные, экономические и культурные средства, по отдельности или в сочетании друг с другом. Именно с этими средствами мы имеем дело.

Военный империализм. Самой очевидной, самой древней, а также самой грубой формой империализма является военное завоевание. Великие завоеватели всех времен были также и великими империалистами. Огромное преимущество этого метода с точки зрения империалистической нации заключается в том, что новые отношения власти, возникшие в результате военного завоевания, как правило, могут быть изменены только путем новой войны, подстрекаемой побежденной нацией.

Наполеон I мог положиться только на силу идей Французской революции для установления гегемонии Франции в Европе и в мире, то есть он мог выбрать культурный империализм вместо военных завоеваний. С другой стороны, если бы он мог совершать и удерживать военные завоевания, он бы быстрее достиг своей империалистической цели и получил бы от процесса завоевания тот максимум личного удовлетворения, который дает победителю победа в бою. Однако само условие, при котором это утверждение является единственно верным, указывает на большой недостаток военного завоевания как метода империализма – война является азартной игрой; ее можно как проиграть, так и выиграть. Нация, которая начинает войну ради империалистических целей, может получить империю и сохранить ее, как это сделал Рим. Или она может получить ее и, пытаясь получить еще больше, потерять ее, как в случае с Наполеоном. Или она может получить ее, потерять и стать жертвой империализма других, как в случае с нацистской Германией и Японией. Военный империализм – это азартная игра с самыми высокими ставками.

Экономический империализм. Экономический империализм менее навязчив и, как правило, менее эффективен, чем военный, и как рациональный метод завоевания власти является продуктом современности. Как таковой, он сопутствует эпохе меркантилистской и капиталистической экспансии. Его ярким современным примером является так называемый «долларовый империализм». Однако он также сыграл свою роль в истории британского и французского империализма. В британском господстве над Португалией с начала XVIII века экономический контроль сыграл важную роль. Британское господство в арабском мире – результат экономической политики, для которой не зря используется термин «нефтяная дипломатия». Преобладающее влияние, которое Франция оказывала в период между двумя мировыми войнами в таких странах, как Румыния, было в значительной степени основано на экономических факторах.

Общей характеристикой политики, которую мы называем экономическим империализмом, является ее тенденция, с одной стороны, к свержению статус-кво путем изменения отношений власти между империалистическими нациями и другими, а с другой стороны, к тому, чтобы сделать это не путем завоевания территории, а путем экономического контроля. Если нация не может или не хочет завоевывать территорию для установления своего господства над другими нациями, она может попытаться достичь той же цели путем установления своего контроля над теми, кто контролирует ничью территорию. Например, республики Центральной Америки являются суверенными государствами; они обладают всеми атрибутами суверенитета и демонстрируют атрибутику суверенитета. Их экономическая жизнь практически полностью зависит от экспорта в Соединенные Штаты, поэтому эти страны не могут в течение длительного времени заниматься какой-либо поэзией, внутренней или внешней, против которой возражали бы Соединенные Штаты.

Природа экономического империализма как ненавязчивого, косвенного, но достаточно эффективного метода завоевания и поддержания господства над другими странами особенно ярко проявляется, когда два соперничающих империализма конкурируют экономическими средствами за контроль над одним и тем же правительством. Примером может служить столетнее соперничество между Великобританией и Россией за контроль над Ираном, хотя долгое время оно велось преимущественно военными средствами. Профессор П.Е. Робертс описывает эту ситуацию в Иране, который тогда назывался Персией, перед Первой мировой войной: Россия давит на нее с севера, Великобритания – с юга, хотя влияние этих двух держав очень различно. Великобритания держит в своих руках большую часть внешней торговли южной Персии и претендует на общий контроль над всем азиатским побережьем от Адена на восток до Белуджистана…. Великобритания никогда не жаждала территориальных владений…. Развитие судоходства на Волге и строительство Закаспийской железной дороги отдали России основную часть торговли с северной Персией. Но торговое оружие России – это монополия и запрет. Она наложила запрет на строительство железных дорог на территории Персии и часто противодействовала мерам, которые могли бы возродить страну.

Только «коммерческое и политическое соперничество Великобритании» казалось тогда, как и сейчас соперничество Соединенных Штатов, преграждает путь к полному поглощению Ирана в российскую орбиту.

К факторам, преобладавшим до Первой мировой войны, следует добавить конкурентную эксплуатацию нефтяных концессий и борьбу за новые концессии в Северном и Южном Иране, которые существуют сегодня. В период экономического и политического соперничества между Великобританией и Россией в этом регионе внешняя, а зачастую и внутренняя политика иранских правительств точно отражала интенсивность экономического, а иногда и военного давления, которое оказывали соперничающие державы. Когда Россия обещала или предоставляла экономические преимущества, которые Великобритания не могла компенсировать, или когда Россия угрожала отменить предоставленные ею преимущества, российское влияние усиливалось, и наоборот. Россия не смеет реализовывать свои территориальные амбиции в отношении Ирана. У Великобритании их нет. Но обе страны пытаются контролировать иранское правительство, которое, в свою очередь, контролирует нефтяные месторождения, а также дорогу в Индию.

Культурный империализм. То, что мы предлагаем называть культурным империализмом, является самой тонкой и, если бы она когда-либо преуспела сама по себе, самой успешной из империалистических политик. Она направлена не на завоевание территории или контроль над экономической жизнью, а на завоевание и контроль над умами людей как инструмент изменения отношений власти между двумя нациями. Если представить, что культура и, в особенности, политическая идеология со всеми ее конкретными империалистическими целями государства А завоевывает умы всех граждан, определяющих политику государства Б, то государство А одерживает более полную победу и основывает свое господство на более стабильных основаниях, чем любой военный завоеватель или экономический хозяин. Государству А не нужно было бы угрожать, применять военную силу или использовать экономическое давление для достижения своих целей; ведь эта цель, подчинение государства Б своей воле, уже была бы достигнута благодаря убедительности более высокой культуры и более привлекательной политической идеологии.

Типичная роль, которую культурный империализм играет в наше время, является вспомогательной по отношению к другим методам. Он смягчает врага, подготавливает почву для военного завоевания или экономического проникновения. Его типичным современным проявлением является пятая колонна, и один из двух выдающихся успехов современности можно найти в операциях нацистских пятых колонн в Европе перед началом и в начале Второй мировой войны. Ее успех был наиболее впечатляющим в Австрии, где в 1938 году нацистски настроенное правительство пригласило немецкие войска оккупировать их страну. Его успех был еще более значительным во Франции и Норвегии, где ряд влиятельных граждан, как в правительстве, так и без него, стали «квислингами», то есть были обращены в нацистскую идеологию и ее международные цели. Вряд ли будет преувеличением сказать, что эти страны уже были частично завоеваны с помощью культурного империализма, прежде чем военное завоевание завершило эту задачу. Великобритания, интернировав в начале Второй мировой войны всех известных нацистов и сочувствующих нацистам в пределах своих границ, отдала должное опасности, которую нацистские методы культурного проникновения представляли для потенциальных жертв германского империализма.

Другим ярким примером культурного империализма в наше время, предшествующим нацистской пятой колонне и пережившим ее, является Коммунистический интернационал. Руководимый официально из Москвы, он направляет и контролирует коммунистические партии во всех странах и следит за тем, чтобы политика, проводимая национальными коммунистическими партиями, соответствовала внешней политике Советского Союза. В той мере, в какой коммунистические партии приобретают влияние в отдельных странах, усиливается влияние Советского Союза на эти страны, а там, где коммунистические партии получают контроль над национальными правительствами, российское правительство, контролируя коммунистические партии, контролирует эти национальные правительства.

В этом отношении поучительна борьба за контроль над Германией. Главным инструментом Советского Союза в этой борьбе была коммунистическая партия, называемая в российской зоне оккупации партией социалистического единства. Благодаря победе на выборах партия «Аис» должна была превратить временную военную власть Советского Союза в своей зоне в постоянную гегемонию. С поражением коммунистической партии на ряде выборов культурная фаза российского империализма в Германии подошла, по крайней мере, к временному концу. Советский Союз должен был разработать другие методы для достижения империалистической цели – господства над Германией, или же, в связи с неудачей используемых средств, изменить саму цель.

Культурный империализм тоталитарных правительств хорошо дисциплинирован и высоко организован; ведь эти правительства способны, в силу своего тоталитарного характера, осуществлять строгий контроль и направляющее влияние на мысли и действия своих граждан и иностранных единомышленников. В современную эпоху религиозные организации, связанные или отождествленные с правительствами, играли важную роль в империалистической политике культурного характера, Типичной в этом отношении является империалистическая политика царской России, которая использовала двойное положение царя как главы российского правительства и православной церкви для распространения власти России на последователей православной веры в зарубежных странах. То, что Россия смогла в XIX веке сменить Турцию в качестве доминирующей державы на Балканах, во многом объясняется культурным империализмом, который использовал православную церковь в качестве оружия российской внешней политики.

В светской сфере la mission civilisatrice Франции была мощным оружием французского империализма. Сознательное использование привлекательных качеств французской цивилизации в целях французской внешней политики было до Первой мировой войны одним из краеугольных камней французского империализма в странах Восточного Средиземноморья. Волна общественного сочувствия во всем мире, пришедшая на помощь Франции в обеих мировых войнах, была плодом культурного империализма, который, в свою очередь, укрепил французский михтарный империализм более поздних, победоносных лет обеих мировых войн. Культурный империализм в форме распространения национальной культуры несравненно менее механистичен и дисциплинирован, но не обязательно менее эффективен, чем тоталитарный.

Мы уже отмечали, что культурный империализм обычно играет вспомогательную роль по отношению к военному и экономическому. Точно так же, хотя экономический империализм иногда стоит особняком, он часто поддерживает военную политику. С другой стороны, хотя военный империализм способен завоевывать без поддержки невоенных методов, никакое господство, основанное только на военной силе, не может длиться долго. Поэтому завоеватель не только подготовится к военным завоеваниям путем экономического и культурного проникновения. Он также будет основывать свою империю не только на военной силе, но в первую очередь на контроле над средствами к существованию завоеванных и на господстве над их умами. И именно в этой самой тонкой, но самой важной задаче потерпели неудачу все великие империалисты, за исключением Рима, от Александра до Наполеона и Гитлера. Их неспособность завоевать умы тех, кого они завоевывали, в противном случае оказывалась гибелью их империй. Постоянно возобновляющиеся коалиции против Наполеона, восстания поляков против русских на протяжении XIX века, борьба подпольщиков против Хидера, борьба Ирландии и Индии за освобождение от британского господства – это классические примеры в современную эпоху той конечной проблемы, которую лишь немногие империалистические политики смогли решить.

Как обнаружить империалистическую политику и противостоять ей

Предыдущие соображения приводят к фундаментальному вопросу, который стоит перед государственными чиновниками, ответственными за проведение зарубежных ярмарок, а также перед гражданами, пытающимися сформировать разумное мнение по международным вопросам. Этот вопрос касается характера внешней политики, проводимой другим государством, и, следовательно, вида внешней политики, которую следует проводить по отношению к нему. Является ли внешняя политика другого государства империалистической или нет? Другими словами, стремится ли она к свержению существующего распределения власти или же она предполагает лишь корректировку в общих рамках существующего статус-кво? Ответ на этот вопрос определил судьбу наций, и неправильный ответ часто означал смертельную опасность или фактическое уничтожение; ведь от правильности этого ответа зависит успех внешней политики, вытекающей из него. Если противостоять империалистическим замыслам мерами, соответствующими политике статус-кво, было бы смертельно опасно, то с политикой, стремящейся к корректировке статус-кво, придется иметь дело лишь немногим менее рискованно, чем с империалистической. Классическим примером первой ошибки является умиротворение Германии в конце тридцатых годов. Другая ошибка оказала влияние на формирование внешней политики великих европейских держав в десятилетия, предшествовавшие началу Первой мировой войны.

Умиротворение

Умиротворение – это внешняя политика, которая пытается сделать по отношению к империализму то, что компромисс делает по отношению к политике статус-кво. Это перенос политики компромисса из политической среды, благоприятной для сохранения статус-кво, где ей самое место, в среду, подверженную империалистическому нападению, где ей не место. Можно сказать, что умиротворение – это испорченная политика компромисса, ставшая ошибочной в результате принятия политики империализма за политику статус-кво. Важно отметить, учитывая современную тенденцию огульно использовать термин «умиротворение» в качестве термина порицания, что умиротворение и империализм логически взаимосвязаны. Другими словами, политика умиротворения с одной стороны предполагает политику империализма с другой стороны. Если мы говорим, что государство А проводит по отношению к государству Б политику умиротворения, мы одновременно говорим, что государство Б проводит по отношению к государству А политику империализма. Если второе утверждение неверно, то первое не имеет смысла.

Умиротворитель видит в последовательных требованиях империалистической державы рационально ограниченные цели, которые сами по себе совместимы с сохранением статус-кво и должны быть решены либо по их внутренним достоинствам, либо путем компромисса. Его ошибка заключается в том, что он не видит, что последовательные требования, далекие от того, чтобы быть удовлетворенными получением провозглашенных ими целей, являются лишь звеньями цепи, в конце которой стоит свержение статус-кво.

Дипломатия, которая действует с обеих сторон в рамках признанных границ статус-кво, действительно является великой задачей. Поскольку обе стороны принимают существующее распределение власти, обе стороны могут позволить себе урегулировать свои разногласия либо на основе принципа, либо путем компромисса; ведь каким бы ни было урегулирование, оно не повлияет на основное распределение власти между ними.

Однако ситуация меняется, когда одна или обе стороны преследуют империалистические цели, то есть хотят внести фундаментальные изменения в существующее распределение власти. Тогда урегулирование соответствующих требований на основе правовых или моральных принципов или с помощью методов торга, без учета влияния, которое это урегулирование может оказать на распределение власти, равносильно частичному изменению отношений власти в пользу империалистической нации. Ибо последней всегда будет выгоден компромисс, и она будет тщательно выбирать основания для своих требований, чтобы принцип также был ей выгоден. В конечном итоге, эти частичные изменения приведут к изменению соотношения сил в пользу империалистической нации. Империалистическая нация одержит бескровную, но решительную победу над противником, который не знал разницы между компромиссом и умиротворением.

Политика большой дубинки (карикатура)

Германия открыто начала свою империалистическую политику в 1935 году с отказа от положений Версальского договора о разоружении, ссылаясь на неспособность других стран разоружиться и на увеличение вооружений Франции и России. Взятый сам по себе и без учета скрытой цели, этот аргумент был небезоснователен в свете правового принципа равенства. Помимо бумажных протестов и бумажных союзов, единственной ощутимой реакцией на этот первый шаг Германии на пути к империи стало заключение три месяца спустя англо-германского военно-морского соглашения, по которому Великобритания уступила Германии военно-морские силы, не превышающие 35 % британских. Как повторная оккупация Германией Рейнской области в 1936 году, так и денонсация ею международного контроля над своими водными путями позднее в том же году нашли поддержку в юридическом принципе равенства, если принять провозглашенные рациональные пределы требований за фактические. Аннексия Австрии в 1938 году могла быть легко защищена принципом национального самоопределения, который также был одной из провозглашенных военных целей союзных держав в Первой мировой войне.

Позже в 1938 году Германия потребовала немецкие части Чехословакии. Мюнхенское урегулирование удовлетворило требования Германии. Когда Хайдер незадолго до Мюнхенского соглашения заявил, что немецкие части Чехословакии были последними территориальными требованиями Германии в Европе, он на самом деле имел в виду, что аннексия этих территорий была самоцелью, самодостаточной в своих собственных рациональных пределах. Он делал вид, что германская политика вписывается в георациональные рамки европейского статус-кво и не ставит своей целью переделать его, и что другие европейские державы должны рассматривать политику в этом свете и вести себя с ней соответствующим образом.

В тот момент распределение сил в Европе уже было изменено в пользу Германии. Оно изменилось настолько, что дальнейшее усиление германской мощи невозможно было предотвратить без войны. Германия стала достаточно сильной, чтобы открыто бросить вызов версальскому статус-кво, а престиж, то есть репутация силы, наций, отождествлявших себя с версальским порядком, упал так низко, что они были не в состоянии защитить то, что осталось от статус-кво, простыми дипломатическими средствами. Они могли либо капитулировать, либо вступить в войну. Таким образом, умиротворители 1938 года стали либо квислингами (если они считали сопротивление германскому империализму безнадежным), либо героями 1939—45 годов (если они считали, что сопротивление морально необходимо независимо от исхода или что оно имеет хоть какой-то шанс на успех). Окончательная катастрофа и трагический выбор, с которым эта катастрофа столкнула действующих лиц на международной арене, были предопределены той первоначальной ошибкой, которая приняла империалистическую политику за политику статус-кво.

Страх

Другая фундаментальная ошибка, в которую чаще всего впадают те, кто отвечает за ведение иностранных дел, является обратной той, о которой говорилось выше. Они принимают политику статус-кво за политику империализма. Поступая таким образом. Государство А прибегает к мерам, таким как вооружение, укрепление, союзы, по отношению к государству Б. Последнее, в свою очередь, прибегает к контрмерам, поскольку теперь оно видит, что государство А начинает проводить политику империализма. Эти контрмеры усиливают первоначальное заблуждение государства А относительно политики государства Б, и так далее. В конце концов, либо обе страны исправляют свои ошибки в отношении своей политики, либо постоянно растущие взаимные подозрения, подпитывая друг друга, заканчиваются войной. Из первоначальной ошибки развивается порочный круг, в котором две или более наций, каждая из которых стремится сохранить статус-кво Ae, но каждая убеждена в империалистических замыслах других, находят поддержку своим ошибкам в суждениях и действиях в ошибках других. В такой ситуации ничто, кроме почти сверхчеловеческих усилий, не сможет отклонить ход событий от катастрофической развязки.

История европейской дипломатии в период между франко-германской войной 1870 года и началом Первой мировой войны в 1914 году иллюстрирует эту ситуацию. После победоносного завершения войны 1870 года и создания Германской империи внешняя политика Германии носила в основном оборонительный характер. Она была направлена на сохранение завоеванного Германией положения в Европе и на борьбу с опасностью, знаменитым бисмарковским chauchemar des coalitions, что враждебная коалиция, особенно между Францией и Россией, может бросить вызов этому положению. Тройственный союз между Германией, Австрией и Италией был инструментом этой оборонительной политики. Этому также способствовал договор о перестраховании с Россией, по которому Россия и Германия обязались соблюдать нейтралитет в случае, если одна из них будет вовлечена в войну с третьей державой. Тогда Россия (в 1891 и 1894 годах) заключила с Францией соглашения, которые носили оборонительный характер и явно были продиктованы страхом перед намерениями Тройственного союза. Положения Военной конвенции 1894 года, в частности, предвосхищали возможное превращение Тройственного союза из оборонительного в империалистический инструмент. Таким образом, Конвенция должна была оставаться в силе до тех пор, пока существует Тройственный союз. Основные положения Конвенции предусматривали следующее: Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддерживаемой Германией, Россия окажет военную помощь Франции. Франция сделает то же самое в отношении России, если последняя подвергнется нападению Германии или Австрии, поддерживаемой Германией. В случае мобилизации сил Тройственного союза, Франция и Россия мобилизуют свои силы без промедления.

Сначала страх перед враждебными союзами привел к созданию Тройственного союза. Затем страх перед его распадом привел к разрыву дружественных отношений с Россией со стороны Германии. Наконец, страх перед намерениями Тройственного союза привел к созданию франко-русского союза. Именно взаимные опасения этих двух оборонительных союзов и общая неуверенность, вызванная непостоянным характером империалистических высказываний Вильгельма II, вдохновляли дипломатические маневры в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной. Эти маневры были направлены либо на создание новых комбинаций, разрушающих существующие союзы, либо на поддержку существующих союзов со стороны держав, которые до сих пор держались в стороне. В конце концов, всеобщее возгорание в 1914 году стало неизбежным из-за страха, что другая сторона решительно изменит соотношение сил в свою пользу, если не предотвратит подобное изменение в свою пользу. В двух антагонистических блоках Россия и Австрия были особенно воодушевлены этим страхом. Страх перед подозреваемым империализмом другой стороны породил империализм в реакции, который, в свою очередь, наполнил содержанием первоначальный страх.

Пять трудностей проблемы

Умиротворение, попытка компромисса с империализмом, не признанным таковым, и страх, создающий империализм там, где его нет, – вот два неправильных ответа, две фатальные ошибки, которых разумная внешняя политика должна стараться избежать. Такая разумная внешняя политика, которая признает империализм там, где он существует, и определяет его специфическую природу, сталкивается с пятью трудностями, и все они грозного характера.

Первая и наиболее фундаментальная трудность была отмечена Бухариным, главным выразителем коммунистической доктрины со смерти Ленина до великих чисток середины тридцатых годов. Он пытался доказать абсурдность неэкономического объяснения империализма, резюмируя его следующим образом: «Империализм – это политика завоевания. Но не всякая политика завоевания является империализмом».

Как можно было с какой-либо степенью уверенности определить конечные цели Гитлера? С 1935 года он выдвигал требование за требованием, каждое из которых само по себе могло быть полностью согласовано с политикой статус-кво, но каждое из которых могло быть ступенькой на пути к империи. Природа отдельных шагов сама по себе была неоднозначной и, следовательно, не раскрывала действительного характера политики, элементами которой они являлись. Где же можно было найти ответ на наш вопрос?

В двух из трех типичных ситуаций, которые, как мы уже говорили, благоприятствовали империалистической политике, ее можно было бы найти, хотя и условно и с большими сомнениями. Желание свергнуть статус-кво Версальского договора с самого начала было одним из основных пунктов нацистской программы, которая в 1933 году стала официальной программой германского правительства. Исходя из этой цели, можно было предвидеть, что германское правительство будет проводить внешнюю политику, направленную на ее реализацию, как только у него появится такая возможность, то есть как только страны, отождествлявшие себя со статус-кво Версальского договора, больше не смогут или не захотят эффективно защищать этот статус-кво.

Эта изначальная и фундаментальная трудность усугубляется тем, что политика, которая начинается с поиска корректировок в рамках существующего распределения власти, может изменить свой характер либо в процессе успеха, либо в процессе разочарования. Другими словами, легкость, с которой первоначальные цели достигаются в рамках сложившегося распределения власти, может навести расширяющуюся нацию на мысль, что она имеет дело со слабыми или нерешительными антагонистами и что изменение существующих отношений власти может быть достигнуто без больших усилий или риска. Таким образом, аппетит может прийти вместе с едой, и успешная политика экспансии в рамках статус-кво может в одночасье превратиться в политику империализма. То же самое можно сказать и о неудачной политике экспансии «в рамках статус-кво». Нация, разочаровавшаяся в своих ограниченных целях, которые не кажутся достижимыми в рамках существующих властных отношений, приходит к выводу, что она должна изменить эти властные отношения, если хочет быть уверенной в том, что получит желаемое.

Если политика формулируется в чисто территориальных терминах, характер территориальных целей иногда указывает на характер проводимой политики. Например, целью может быть стратегический пункт, приобретение которого может само по себе изменить соотношение сил в данном конкретном регионе. На такую помощь рассчитывать не приходится, поэтому возникает дополнительная трудность, когда внешняя политика использует в основном средства экономического или культурного проникновения. Эти методы тоже неоднозначны с точки зрения характера политики, которой они служат, но их неоднозначность гораздо больше, чем у военного метода, который имеет определенные территориальные цели. Экономическая и культурная экспансия, как правило, не имеют четко определенного места. Они обращены к широкому кругу неопределенных лиц. И, кроме того, они практикуются в широком масштабе безразличным числом государств.

Политика между народами

Противопоставление идентичным политикам, которые преследуют свои цели, является еще одной трудной задачей. Здесь опять же поможет обращение к типичным ситуациям, благоприятствующим империалистической политике.

Активная экономическая политика, которую Швейцария проводит в международной сфере, никогда не имела империалистического оттенка. Британская внешнеторговая политика временами имела империалистический характер по отношению к некоторым странам. Сегодня их цель в основном чисто экономическая, то есть они пытаются обеспечить жителей Британских островов всем необходимым для жизни. Их цель – экономическое выживание за счет благоприятного торгового баланса, а не поддержание или приобретение политической власти над иностранными государствами. Только в отношении Ближнего Востока, некоторых регионов Западной Европы и Германии британская экономическая политика подчинена политическим соображениям. Некоторые из этих политических соображений могут иметь или при определенных условиях приобретут империалистический характер.

Культурное проникновение Испании в Испано-Америку в целом не имело империалистического значения, поскольку военная слабость Испании по отношению к Соединенным Штатам не позволяла думать об изменении соотношения сил в Латинской Америке в пользу Испании. Культурная миссия Франции в определенных странах и в определенное время была самоцелью. При других обстоятельствах и в других странах она была подчинена империалистическим целям. И здесь характер экономической и культурной экспансии может меняться в зависимости от изменения политической ситуации. Когда появляется возможность, «резервуар доброй воли» или преобладающее положение во внешней торговле другой страны, которые нация приобрела как самоцель, могут внезапно стать источниками политической силы и мощными инструментами в борьбе за власть. Но при изменении обстоятельств они могут так же внезапно утратить это качество.

Когда все эти трудности преодолены, и внешняя политика правильно определена как империалистическая, возникает еще одна трудность. Она касается вида империализма, с которым приходится иметь дело. Успешный локализованный империализм может найти в своем успехе стимул распространяться все шире и шире, пока он не станет континентальным или мировым. В частности, страна может счесть необходимым, чтобы стабилизировать и закрепить местное преобладание, приобретать преобладание власти во все больших масштабах, и она может чувствовать себя в полной безопасности только во всемирной империи. В империализме часто наблюдается динамизм, рационализированный в агрессивных или оборонительных терминах, который переходит от ограниченного региона к континенту, а от него к миру. Македонская империя при Филиппе и Александре и наполеоновский империализм были именно такого рода. С другой стороны, политика всемирного империализма Против превосходящей силы может отступить к географически определенному региону или удовлетвориться местным преобладанием. Или же она может полностью утратить свои империалистические тенденции и превратиться в политику статус-кво. Развитие от географически определенного к локализованному империализму и к постоянной потере империалистических тенденций вообще можно проследить на примере шведского империализма за семь лет.

Империализм

Однако разработчики внешней политики всегда подвержены искушению принять определенную модель империалистической экспансии или любого другого типа внешней политики за постоянную и проводить внешнюю политику, адаптированную к этой модели, даже когда эта модель изменилась. Однако империализм мирового масштаба требует иных мер противодействия, чем те, которые адекватны для империализма локализованного и нация, которая противопоставляет последнему меры, соответствующие первому, навлекает на себя те самые опасности, которых она пытается избежать. В этой необходимости быстро распознать изменения в империалистической политике другой нации кроется еще одна трудность, а в неспособности быстро адаптировать собственную внешнюю политику к таким изменениям – еще один источник ошибок.

Наконец, империализм ставит проблему, общую для всей внешней политики, представляя ее, однако, в особенно острой форме, а именно: выявление истинной природы внешней политики за ее идеологическими маскировками. Трудности распознавания, присущие самому империализму, усугубляются тем, что внешняя политика редко предстает такой, какая она есть, и политика империализма почти никогда не показывает своего истинного лица в заявлениях своих представителей. Причины, по которым это так, и типичные формы, которые принимают эти идеологии, будут рассмотрены в главе V данной книги. Насколько трудно отличить внешний вид внешней политики от ее сути, станет ясно в ходе этого обсуждения.

Политика престижа

Политика престижа редко признается в современной политической литературе тем, чем она является: третьим из основных проявлений борьбы за власть на международной арене. Причины такого пренебрежения двояки. Политика престижа использовала в качестве одного из своих основных средств аристократические формы социального общения, практикуемые в дипломатическом мире. Дипломатический мир с его церемониальными правилами, спорами о рангах и старшинстве, пустым формализмом является полной противоположностью демократическому образу жизни. Даже те, кто не был полностью убежден в том, что политика власти есть не что иное, как аристократический атавизм, были склонны видеть в политике престижа, практикуемой дипломатами, анахроничную игру, легкомысленную и фарсовую, лишенную какой-либо органической связи с делами международной политики.

Престиж, в отличие от поддержания и приобретения власти, редко является самоцелью. Чаще политика престижа является одним из инструментов, с помощью которых политика статус-кво и империализма пытается достичь своих целей. Таким образом, подчинение последней как средства достижения цели может легко привести к выводу, что она не важна и не заслуживает систематического обсуждения.

На самом деле, политика престижа, какими бы преувеличенными и абсурдными ни были временами ее применения, является таким же неотъемлемым элементом отношений между нациями, как и стремление к престижу в отношениях между отдельными людьми. Здесь снова становится очевидным, что международная и внутренняя политика являются лишь различными проявлениями одного и того же. В обеих сферах стремление к общественному признанию является мощной динамической силой, определяющей социальные отношения и создающей социальные институты. Индивид ищет подтверждения со стороны своих собратьев той оценки, которую он сам себе дает. Только в том случае, если другие отдают должное его доброте, уму и силе, он полностью осознает и может в полной мере насладиться тем, что он считает своими превосходными качествами. Только благодаря своей репутации превосходного человека он может обрести ту меру безопасности, богатства и власти, которую он считает своей заслугой. Таким образом, в борьбе за существование и власть, которая является, так сказать, сырьем.

В социальном мире то, что другие думают о нас, так же важно, как и то, что мы есть на самом деле. Образ в зеркале сознания наших товарищей, то есть наш престиж, а не оригинал, который может быть лишь искаженным отражением образа в зеркале, определяет, кем мы являемся как члены общества.

Таким образом, необходимой и важной задачей является обеспечение того, чтобы мысленная картина, которую другие члены общества формируют о своем положении в обществе, если не превосходила его, то, по крайней мере, точно отражала реальную ситуацию. Именно в этом и заключается смысл престижа. Его цель – внушить другим нациям ту силу, которой на самом деле обладает собственная нация или в которую она верит, или хочет, чтобы другие нации верили, что она обладает. Этой цели служат два основных инструмента: дипломатические церемонии в самом широком значении этого термина и демонстрация военной силы.

Дипломатический церемониал

Два эпизода из жизни Наполеона ясно показывают символы, с помощью которых властная позиция правителя, представляющего нацию, выражается в церемониальных формах. Один из них показывает Наполеона на вершине его власти, другой свидетельствует о том, что он оставил эту вершину позади.

В 1804 году, когда Наполеон должен был быть коронован Папой Римским как император, каждый из двух правителей был жизненно заинтересован в демонстрации своего превосходства над другим. Наполеон добился успеха в утверждении своего превосходства, не только надев корону на голову своими руками, вместо того чтобы позволить Папе Римскому сделать это, но и с помощью церемониального приема, о котором герцог Ровиго, один из наполеоновских генералов и министр полиции, сообщает в своих мемуарах:

Он отправился на встречу с Папой по дороге в Немур. Чтобы избежать церемоний, был выбран предлог охотничьей вечеринки; сопровождающие с его снаряжением находились в лесу. Император приехал верхом на лошади, в охотничьем костюме, со своей свитой. Встреча произошла в полусне на вершине холма. Туда подъехала карета Папы; он вышел через левую дверь в своем белом костюме: земля была грязной; ему не хотелось ступать по ней в своих белых шелковых туфлях, но в конце концов он был вынужден это сделать.

Наполеон вышел, чтобы принять его. Они обнялись, и карета императора, нарочно подъехавшая, продвинулась на несколько шагов, как бы по неосторожности водителя; но были расставлены люди, чтобы держать две двери открытыми: в момент посадки император занял правую дверь, а один из придворных подал Папе левую, так что они вошли в карету одновременно через две двери. Император, естественно, сел справа; и этот первый шаг без переговоров определил этикет, который должен был соблюдаться в течение всего времени пребывания Папы в Париже.

Другой эпизод произошел в 1813 году в Дрездене, после поражения в России, когда Наполеону угрожала коалиция всей Европы, коалиция, которая вскоре после этого нанесет ему катастрофическое поражение. Канцлер Австрии, Меттерних, не присоединился к коалиции против него. Меттерних относился к Наполеону как к обреченному человеку, в то время как Наполеон вел себя как хозяин Европы, которым он был на протяжении десятилетия. После особенно бурного обмена мнениями Наполеон, как бы проверяя свое превосходство, уронил шляпу, ожидая, что ее поднимет представитель враждебной коалиции. Когда Меттерних сделал вид, что не заметил этого, обоим стало ясно, что в престиже и власти победителя Аустерлица и Ваграма произошла решительная перемена. Меттерних подытожил ситуацию, когда в конце беседы сказал Наполеону, что он уверен, что Наполеон проиграл.

Отношения между дипломатами естественным образом становятся инструментами политики престижа, поскольку дипломаты являются символическими представителями своих стран. Уважение, проявленное к ним, действительно проявляется к их странам; уважение, проявленное ими, действительно проявляется их странами; оскорбление, которое они дают или получают, действительно дается или принимается их странами. История изобилует примерами, иллюстрирующими эти моменты и то значение, которое им придается в международной политике.

Американские моряки поднимают флаг США над Веракрусом (Мексика) в 1914 году. Во время Мексиканской Революции США оккупировали Веракрус под предлогом защиты своих национальных интересов

При большинстве дворов было принято, чтобы иностранных послов представляли государю специальные чиновники, в то время как королевских послов представляли принцы. Когда в 1698 году Людовик XIV поручил послу Венецианской республики быть представленным принцем Лотарингским, Большой совет Венеции попросил французского посла заверить короля, что Венецианская республика будет вечно благодарна за эту честь, и совет направил Людовику XIV специальное благодарственное письмо. Этим жестом Франция показала, что считает Венецианскую республику столь же могущественной, как и королевство, и именно за этот новый престиж Венеция выказала свою благодарность. При папском дворе Папа принимал дипломатических представителей разных государств в разных залах. Послы коронованных особ и Венеции принимались в Сола Реджа, представители других княжеств и республик – в Сала Дукале. Генуэзская республика, как говорят, предложила Папе миллионы, чтобы ее представителей принимали в Сола Реджа, а не в Сала Дукале. Папа, однако, отказался удовлетворить эту просьбу из-за противодействия Венеции, которая не хотела, чтобы к ней относились на равных с Генуей. Равенство в обращении означало бы равенство престижа, то есть репутации власти, а на это государство, превосходящее по престижу, не могло согласиться.

В конце XVIII века при константинопольском дворе по-прежнему было принято, чтобы послы и члены их свиты, которые представлялись султану, были схвачены за руки придворными чиновниками, а их головы были пригнуты. После обычного обмена речами между послом и везиром придворные чиновники восклицали: «Слава Вечному, что неверные должны прийти и отдать дань уважения нашему блестящему скипетру». Унижение представителей иностранных государств должно было символизировать неполноценность могущества стран, которые они представляли.

При президенте Теодоре Рузвельте все дипломатические представители были приняты вместе первого января, чтобы вручить свои поздравления. Президент Тафт изменил порядок и приказал принимать послов и министров отдельно. Когда испанский министр, который не был проинформирован об этом изменении, явился 1 января 1910 года в Белый дом на прием послов, ему было отказано в приеме. После этого испанское правительство отозвало министра и выразило протест правительству Соединенных Штатов. Нация, которая только что потеряла свою империю и превратилась в третьесортную державу, настаивала, по крайней мере, на престиже, соответствующем ее былому величию.

В 1946 году, когда министра иностранных дел Советского Союза усадили на праздновании победы в Париже во втором ряду, в то время как представители других великих держав сидели в первом, он в знак протеста покинул собрание. Нация, которая долгое время была изгоем в международном сообществе, достигла бесспорного положения великой державы и настаивала на престиже, обусловленном ее новым статусом. Поскольку на Потсдамской конференции 1945 года Черчилль, Сталин и Трумэн не смогли договориться о том, кто должен войти в зал заседаний первым, они вошли одновременно через три разные двери. Эти три политических лидера символизировали соответствующую мощь своих наций. Следовательно, первенство, отданное одному из них, придало бы его нации престиж превосходства над двумя другими, который последние не хотели уступать. Поскольку они претендовали на равенство власти, они должны были быть озабочены поддержанием престижа, в котором это равенство нашло свое символическое выражение.

Политика престижа как политика демонстрации силы, которой обладает нация, или думает, что обладает, или хочет, чтобы другие нации верили, что обладает, особенно плодотворное поле для выбора места проведения международных встреч. Когда множество антагонистических претензий конкурируют друг с другом и не могут быть примирены путем компромисса, место встречи часто выбирается в стране, которая не участвует в борьбе за престиж. По этой причине Гаага в Нидерландах и Женева в Швейцарии были излюбленными местами проведения международных конференций. Зачастую переход от одного излюбленного места встречи к другому символизирует изменение перевеса сил. В течение большей части девятнадцатого века большинство международных конференций проводилось в Париже. Но Берлинский конгресс 1878 года, состоявшийся в столице восстановленной Германской империи после победы над Францией, продемонстрировал всему миру новый престиж Германии как преобладающей державы на европейском континенте. Первоначально Советский Союз выступал против выбора Женевы в качестве штаб-квартиры Организации Объединенных Наций; ведь Женева, бывшая штаб-квартира Лиги Наций, символизировала низшую точку падения престижа России в период между двумя мировыми войнами. Когда распределение сил в Организации Объединенных Наций, состоявшееся в Нью-Йорке, показало, что Советский Союз оказался в постоянном меньшинстве, столкнувшись со стабильным англо-американским блоком, он выступил за перенос штаб-квартиры ООН в Женеву, которая не несла никакой символической ссылки на англо-американское превосходство.

Обычно государство, обладающее преобладающей властью в определенной области или регионе, настаивает на том, чтобы международные конференции, занимающиеся вопросами, касающимися этой области или региона, проводились на его территории или, по крайней мере, вблизи нее. Таким образом, большинство международных конференций, посвященных морским вопросам, проводились в Лондоне. Международные конференции, посвященные Японии, проходили либо в Вашингтоне, либо в Токио. Однако большинство международных конференций, посвященных будущему Европы после Второй мировой войны, проводились либо на территории России, например, в Москве и Ялте, либо на оккупированной Советским Союзом территории, например, в Потсдаме, либо в непосредственной близости от российской территории, например, в Тегеране. Тем не менее, к концу 1947 года политическая ситуация изменилась настолько, что президент Трумэн мог с большим акцентом заявить, что он встретится с г-ном Сталиным нигде, кроме как в Вашингтоне.

Демонстрация военной кузницы

Помимо дипломатии, политика престижа использует военные демонстрации как средство достижения своей цели. Поскольку военная мощь является очевидным мерилом силы нации, ее демонстрация служит для того, чтобы произвести впечатление на других силой этой нации. Например, военных представителей иностранных государств приглашают на маневры армии и флота в мирное время не для того, чтобы посвятить их в военные секреты, а для того, чтобы произвести впечатление на них и их правительства военной готовностью конкретного государства. Приглашение иностранных наблюдателей на два испытания атомной бомбы в Тихом океане в 1946 году было призвано выполнить аналогичную цель. С одной стороны, на иностранного наблюдателя должна была произвести впечатление военно-морская мощь Соединенных Штатов и американские технологические достижения. «Двадцать один наблюдатель из Комиссии ООН по контролю за атомной энергией, – сообщала газета „Нью Йор\ Таймс“, – …согласился сегодня, что Соединенные Штаты бомбили группу кораблей, превосходящую многие военно-морские силы мира». С другой стороны, иностранный наблюдатель должен был лично убедиться в том, что атомная бомба может сделать над и под водой, и насколько превосходит в военной мощи нация, обладающая монополией на атомную бомбу, по сравнению с теми, у кого ее нет. Сочетание этих факторов обеспечило бы Соединенным Штатам престиж самой могущественной нации на Земле.

Из-за высокой мобильности военно-морских сил, способных доставить флаг и мощь нации в четыре стороны света, а также из-за внушительности их внешнего вида, военно-морские демонстрации в прошлом были излюбленным инструментом политики престижа. Визит в 1891 году французского флота в русский порт Кронштадт и ответный визит в 1893 году русского флота во французский порт Тулон ознаменовали поворотный момент в политической истории мира; ибо эти взаимные визиты продемонстрировали миру политическую и военную солидарность между Францией и Россией, которая не замедлила перерасти в политический и военный союз. Периодическая отправка великими морскими державами военно-морских эскадр в порты Дальнего Востока продемонстрировала народам этого региона превосходство западной мощи. Соединенные Штаты время от времени посылали военными кораблями в латиноамериканские порты, чтобы напомнить соответствующим странам, что в Западном полушарии американская военно-морская мощь является высшей.

В колониальных или полуколониальных регионах всякий раз, когда притязания морской державы оспаривались либо туземцами, либо конкурирующими державами, эти государства направляли в регион один или несколько военных кораблей в качестве символических представителей власти страны. Известным примером такого рода политики престижа является визит Вильгельма II в 1905 году на борту немецкого военного корабля в Танжер, столицу Марокко, с целью противодействия французским притязаниям в отношении этого государства. Средиземноморские круизы, которые американские военно-морские эскадры совершают с 1946 года в итальянские, греческие и турецкие порты, являются безошибочным ответом на российские устремления в этом регионе. Выбор в 1946 году самого большого линкора и самого современного авианосца американского флота продемонстрировал Советскому Союзу, а также странам восточного Средиземноморья воздушную и военно-морскую мощь, которой обладают Соединенные Штаты и которую они решили использовать для защиты статус-кво в восточном Средиземноморье.

Наиболее радикальной формой военного типа политики престижа является частичная или полная мобилизация. Мобилизация как инструмент политики престижа сегодня, возможно, устарела, поскольку война будущего, по всей вероятности, потребует полной готовности в любое время. Однако в прошлом, а также в 1938 и 1939 годах, призыв на военную службу либо определенных категорий резервистов, либо всех военнообязанных был мощным инструментом политики престижа. Когда, например, в июле 1914 года Россия мобилизовала свою армию, за которой последовала мобилизация австрийских, немецких и французских войск, когда Франция и Чехословакия мобилизовали свои армии в сентябре 1938 года, а Франция свою армию снова в марте и сентябре 1939 года, целью всегда была демонстрация друзьям и врагам как собственной военной силы, так и решимости использовать эту силу для поддержки собственных политических целей.

Здесь престиж, то есть репутация силы, используется как в качестве сдерживающего фактора, так и в качестве подготовки к войне. Предполагается, что престиж собственной нации будет достаточно велик, чтобы удержать другие нации от войны. В то же время есть надежда, что если эта политика престижа потерпит неудачу, мобилизация вооруженных сил до фактического начала войны поставит собственную нацию в наиболее выгодное военное положение, возможное в данных обстоятельствах. В этот момент политическая и военная политика становятся двумя различными аспектами одного и того же. У нас еще будет повод указать на тесную взаимосвязь между международной политикой и военной политикой как в мирное, так и в военное время.

Две цели политики престижа

Политика престижа имеет две возможные конечные цели: престиж ради него самого или, что гораздо чаще, престиж в поддержку политики статус-кво или клин-империализма. Стремясь к престижу ради него самого, он редко является главной целью международной политики. В международной политике престиж – это максимум приятный побочный продукт политики, конечной целью которой является не репутация власти, а ее содержание. Отдельные члены национального общества, защищенные в своем существовании и социальном положении интегрированной системой социальных институтов и правил поведения, могут позволить себе предаваться соревнованию за престиж как своего рода безобидной социальной игре. Но нации, которые как члены международного общества должны в основном полагаться на свою собственную силу для защиты своего существования и положения, вряд ли могут пренебречь эффектом, который приобретение или потеря престижа будет иметь на их позиции силы на международной арене.

Поэтому не случайно, как мы уже отмечали, наблюдатели международных отношений, недооценивающие значение силы, склонны легкомысленно относиться к вопросам престижа. И также не случайно, что не ответственные государственные деятели, а лишь безрассудные эгоцентрики склонны проводить политику престижа ради него самого. В наше время в качестве примера можно привести Вильгельма II и Муссолини. Опьяненные вновь обретенной внутренней властью, они рассматривали международную политику как своего рода личный спорт, где в возвеличивании своей нации и унижении других можно наслаждаться личным превосходством. Однако, поступая так, они путали международную сцену с внутренней. Дома демонстрация своей силы или хотя бы ее видимости была бы в худшем случае не более чем безобидной глупостью. За рубежом такая демонстрация – это игра с огнем, который поглотит игрока, не обладающего властью, соответствующей его убеждениям или притворству. Правительства одного человека, то есть абсолютные монархии или диктатуры, склонны отождествлять личную славу правителя с политическими интересами нации. С точки зрения успешного ведения внешних дел такое отождествление является серьезной слабостью, так как ведет к политике престижа ради него самого, а не ради сохранения статус-кво или империалистической экспансии.

Функция, которую политика престижа выполняет для политики статус-кво и империализма, вытекает из самой природы международной политики. Внешняя политика государства всегда является результатом оценки отношений власти, существующих между различными государствами в определенный момент истории, и того, как они, вероятно, будут развиваться в ближайшем и отдаленном будущем. Внешняя политика Соединенных Штатов, например, основана на оценке мощи Соединенных Штатов по отношению, скажем, к мощи Великобритании, Советского Союза и Аргентины, а также на вероятном будущем развитии мощи этих различных государств. Аналогичным образом, внешняя политика Великобритании, Советского Союза и Аргентины основана на подобных оценках, которые постоянно подвергаются пересмотру с целью приведения их в соответствие с современными требованиями.

Влиять на эти оценки – главная задача политики престижа. Если, например, Соединенные Штаты смогут внушить свою силу латиноамериканским странам в такой степени, чтобы убедить их в том, что их господство в Западном полушарии неоспоримо, их политика статус-кво в Западном полушарии вряд ли будет оспорена, и, таким образом, их успех будет обеспечен. Германский империализм обязан своими триумфами в конце тридцатых годов в основном успешной политике престижа. Эта политика смогла убедить нации, заинтересованные в сохранении статус-кво, в превосходстве, если не в непобедимости Германии. Например, показ документальных фильмов о «блицкриге» в Польше и Франции иностранной аудитории, состоящей предпочтительно из военных и политических лидеров, явно служил этой цели. Каковы бы ни были конечные цели внешней политики государства, его престиж, то есть репутация силы, всегда является важным, а иногда и решающим фактором в определении успеха или неудачи его внешней политики. Поэтому политика престижа является неотъемлемым элементом рациональной внешней политики.

Политика престижа достигает своего триумфа, когда она создает нации, проводящей ее, такую репутацию силы, которая позволяет ей полностью отказаться от фактического использования силы. Два фактора делают этот триумф возможным: репутация неоспоримой власти и репутация сдержанности в ее использовании. Классическими примерами этого редкого сочетания являются Римская и Британская империи, а также политика добрососедства Соединенных Штатов.

Долговечность Римской империи, в отличие от судьбы быстрого распада, которая обычно постигает имперские структуры подобных размеров, была обусловлена, прежде всего, глубоким уважением, с которым в ее пределах относились к имени римлянина. Рим превосходил по политическим способностям и военной силе любую из составных частей империи. Сделав бремя своего превосходства как можно более легким, он лишил подвластные ему народы стимула избавиться от римского господства. В худшем случае один или другой из подвластных народов мог восстать, но никогда не было достаточного стимула для создания коалиции, достаточно сильной, чтобы бросить вызов Риму. С отдельными восстаниями быстро и эффективно справлялась доминирующая римская власть, тем самым повышая престиж власти Рима. Контраст между мрачной судьбой тех, кто осмелился бросить вызов Риму, и мирным и процветающим существованием под защитой римского закона тех, кто остался верен Риму, повысил репутацию Рима как умеренного в осуществлении своей власти.

Та же репутация власти, сдерживаемой самообладанием, стала одним из камней фундамента Британской империи. Наблюдатели удивлялись способности нескольких тысяч британских чиновников управлять несколькими сотнями миллионов индийцев, не говоря уже о добровольных узах верности, которые удерживают самоуправляющиеся доминионы в составе империи. Но бесславные поражения, которые Великобритания потерпела во Второй мировой войне от рук Японии, навсегда пошатнули ее репутацию неоспоримой державы. А крики о национальном освобождении, поднятые по всей Юго-Восточной Азии, заглушили память о терпимом правлении, смягченном возрастом и мудростью. С исчезновением этого двойного престижа и нехваткой ресурсов для поддержания империи с помощью простой силы, азиатская часть Британской империи недолго пережила престиж Британии.

Кроме того, гегемония Соединенных Штатов в Западном полушарии основывается скорее на репутации неоспоримой силы, чем на ее фактическом осуществлении.

Превосходство Соединенных Штатов в Западном полушарии настолько очевидно и подавляюще, что только престиж может обеспечить Соединенным Штатам положение среди американских республик, соответствующее их могуществу. Соединенные Штаты могут даже иногда позволить себе отказаться от настойчивого стремления к престижу, который им причитается, потому что проявленная таким образом сдержанность сделает их гегемонию более терпимой для их соседей на юге. Так, Соединенные Штаты с момента начала реализации политики доброго соседа взяли за правило проводить панамериканские конференции в латиноамериканских странах, а не в Соединенных Штатах. Поскольку в Западном полушарии Соединенные Штаты обладают неоспоримой властью, они вполне могут счесть за мудрость не настаивать на всех проявлениях престижа, который сопутствует такой подавляющей власти, и позволить какой-либо другой стране в Западном полушарии наслаждаться хотя бы видимостью власти в форме престижа.

Два недостатка политики престижа

Однако для нации проводить политику престижа недостаточно. В этом отношении она может делать слишком много, и в любом случае она рискует потерпеть неудачу. Как правило, она делает слишком много, когда рисует преувеличенную картину своей мощи и таким образом пытается завоевать репутацию силы, превышающей ту, которой она на самом деле обладает. Другими словами, он строит свой престиж на видимости власти, а не на ее сути. Здесь политика престижа трансформируется в политику блефа. Ярким примером в новейшей истории является политика Италии, начиная с эфиопской войны 1935 года и заканчивая африканской кампанией 1942 года. Начав политику империалистической экспансии с целью превращения Средиземноморья в итальянское озеро, Италия во время эфиопской войны и гражданской войны в Испании бросила вызов тому, что в то время было главной военно-морской державой на земле и доминирующей державой в Средиземноморье. Она сделала это, создав впечатление, что является военной державой первого порядка. Италия была успешна в этой политике до тех пор, пока ни одна другая страна не осмеливалась подвергнуть ее притворное могущество реальному испытанию. Когда такое испытание состоялось, оно выявило контраст между репутацией могущества Италии, намеренно созданной с помощью ряда пропагандистских средств, и ее реальной мощью. Она разоблачила политику престижа как политику блефа.

Суть политики глумления хорошо иллюстрирует театральный прием, когда несколько статистов, переодетых в солдат, ходят по сцене, исчезают за декорациями и появляются снова и снова, создавая иллюзию большого количества марширующих людей. Невежественные и легковерные легко обманываются этой визуализацией вооруженной мощи. Осведомленный и отстраненный наблюдатель не станет жертвой обмана. А если по сценарию «армия» должна дать бой другой «армии», блеф становится очевидным для любого. Здесь политика блефа сведена к самому главному, а ее механика продемонстрирована в элементарной форме. Политике блефа легко преуспеть в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе она может преуспеть только в том случае, если сможет навсегда отложить испытание на реальную эффективность, а этого не может обеспечить даже самое высокое качество государственного управления.

Политика престижа как мудрость и глупость

Лучшее, что могут сделать удача и политическая мудрость, – это использовать первоначальный успех политики блефа для того, чтобы довести реальную мощь своей страны до ее респектабельного качества. Пока другие нации блефуют, заставляя их незаслуженно уважать эту силу, выигрывается время для приведения престижа и реальной силы в гармонию. Поэтому нация, которая отстала в соревновании за власть, особенно в области вооружений, может попытаться скрыть свою слабость за политикой блефа и в то же время попытаться преодолеть свой недостаток. Когда осенью и зимой 1940—41 годов Великобритания была фактически открыта для вторжения, ее престиж, значительно превышавший в то время ее реальную военную мощь, был, вероятно, самым важным единственным фактором, удержавшим немцев от попытки вторжения на ее территорию. Впоследствии, сохраняя видимость своей оборонительной мощи, она смогла приобрести реальную оборонительную мощь. Следует, однако, отметить, что удача пришла на помощь этой политике блефа в виде военных ошибок Гитлера и что эта политика была не столько свободно выбрана Великобританией, сколько навязана ей в качестве последнего отчаянного средства почти непреодолимой необходимостью.

Таким образом, хотя в международной политике, как правило, ошибочно проводить политику блефа, не менее ошибочно впадать в другую крайность и довольствоваться репутацией силы, которая уступает реальной силе. Яркими примерами такой «негативной политики престижа» являются Соединенные Штаты и Советский Союз в период между двумя мировыми войнами и особенно в первые годы Второй мировой войны.

В начале Второй мировой войны Соединенные Штаты уже были потенциально самой могущественной страной на земле и открыто заявили о своей оппозиции империализму Германии и Японии. Тем не менее, Германия и Япония действовали так, как будто Соединенных Штатов как первоклассной державы вообще не существовало. Значение нападения на Перл-Харбор с обсуждаемой точки зрения заключается в подразумеваемом выражении презрения к военной мощи Соединенных Штатов. Репутация силы Соединенных Штатов, то есть их престиж, была настолько низкой, что Япония могла строить свои военные планы на предположении, что американская военная мощь не успеет оправиться от удара Перл-Харбора и повлиять на исход войны. Американский престиж был настолько низок, что Германия и Италия, вместо того чтобы попытаться удержать Соединенные Штаты от участия в европейской войне, казалось, почти стремились втянуть их в нее, объявив им войну 10 декабря 1941 года. Цитируется, что в 1934 году Гитлер заявил: «Американец – не солдат. Неполноценность и упадок этого якобы нового мира очевидны в его военной неэффективности».

® Можно с уверенностью сказать, что в два самых критических периода своей истории Великобритания была обязана своим спасением, по крайней мере частично, своему престижу. Когда в 1797 году вся Европа была у ног Наполеона, а Франция сосредоточила все свои усилия на уничтожении Великобритании, в британском флоте вспыхнул мятеж. В течение некоторого времени два верных корабля были всем, что стояло между континентом и Британскими островами. Зимой 1940—41 годов Великобритания по разным причинам оказалась столь же беспомощной. В обеих ситуациях благоговейный трепет перед именем Великобритании был одним из факторов, удерживавших ее врагов от нападения, которому в значительной степени благоприятствовало распределение материальных сил.

Столь огромное обесценивание было вызвано, прежде всего, тем, что можно назвать отсутствием американской политики престижа в том, что касается репутации военной мощи. Далеко не демонстрируя другим странам, что человеческий и материальный потенциал Соединенных Штатов может означать с точки зрения военной мощи, Соединенные Штаты, казалось, почти стремились доказать всему миру свое нежелание, если не неспособность, превратить этот огромный потенциал в реальные инструменты войны. Таким образом, Соединенные Штаты приглашали пренебрежение и нападки со стороны своих врагов, провал своей политики, смертельную опасность для своих жизненно важных интересов.

Советскому Союзу пришлось столкнуться с подобными результатами не потому, что он пренебрег, а потому, что он потерпел неудачу в своей политике престижа. На протяжении всего периода между двумя мировыми войнами репутация Советского Союза как державы была низкой. Хотя Германия, Франция и Великобритания временами пытались заручиться поддержкой России в своей внешней политике, ни у одной страны не было достаточно высокого мнения о силе Советского Союза, чтобы преодолеть неприятие русской поэтической идеологии и страх перед ее распространением на остальную Европу. Когда, например, во время чехословацкого кризиса 1938 года Франция и Великобритания были поставлены перед выбором: либо одобрить империалистическую экспансию Германии, либо попытаться остановить ее с помощью Советского Союза, престиж последнего был настолько низок, что западноевропейские державы без особых колебаний отвергли предложенное им сотрудничество. Военный престиж Советского Союза достиг своей низшей точки во время кампании против Финляндии в 1939—40 годах, когда казалось, что маленькая Финляндия способна выстоять против русского гиганта. Отсутствие престижа было одним из факторов, убедивших немецкий генеральный штаб, а также генеральные штабы союзных стран в том, что Советский Союз не сможет противостоять немецкому нападению.

Встреча Иосифа Сталина и Мао Цзэдуна (картина 1950 года)

Если после Сталинградской битвы и до конца Второй мировой войны престиж России находился на высоком уровне, то в послевоенные годы он снова падает. Однако для внешней политики это не должно быть безразличием. Ведь если бы Советский Союз в 1938, 1939 или 1941 году казался таким же могущественным, каким он был на самом деле, то есть если бы его престиж соответствовал его силе, то политика других стран в отношении Советского Союза легко могла бы быть иной, и судьба Советского Союза и всего мира также могла бы быть иной. Является ли сегодня Советский Союз таким сильным, каким он кажется, или более сильным, или более слабым – это вопрос фундаментальной важности как для Советского Союза, так и для остального мира. То же самое относится и к Соединенным Штатам, и к любой другой стране, играющей активную роль в международной политике. Демонстрировать остальному миру силу, которой обладает собственная страна, не показывая ни слишком много, ни слишком мало, – вот задача мудро продуманной политики престижа.

Идеологический элемент в международной политике

Характерным аспектом любой политики, как внутренней, так и международной, является то, что часто ее основные проявления не выглядят тем, чем они являются на самом деле – то есть проявлениями борьбы за власть. Скорее, элемент власти как непосредственная цель проводимой политики объясняется и оправдывается в этических, юридических или биологических терминах. Государственные деятели обычно говорят о своей политике не в терминах власти, а в терминах этических и правовых принципов или биологической необходимости. Другими словами, хотя любая политика – это обязательно стремление к власти, идеологии делают участие в этой борьбе за власть психологически и морально приемлемым для действующих лиц и их аудитории.

Эти правовые и этические принципы и биологические необходимости выполняют двойную функцию в сфере международной политики. Они либо являются конечными целями политического действия, о которых мы уже говорили, то есть теми конечными целями, к реализации которых стремится политическая власть, либо они являются предлогами и ложными фронтами, за которыми скрывается элемент власти, присущий всякой политике. Эти принципы и необходимости могут выполнять одну или другую функцию, а могут выполнять их обе одновременно. Например, правовой и этический принцип, такой как справедливость, или биологическая необходимость, такая как достаточный уровень жизни, могут быть целью внешней политики, или идеологией, или тем и другим одновременно. Поскольку мы не занимаемся здесь конечными целями международной политики, мы будем.

Концепция идеологии, используемая в этой главе, соответствует тому, что Карл Мангейм назвал партикулярной идеологией: «Подразумевается particular concept of ideology, когда этот термин обозначает, что мы скептически относимся к идеям и представлениям, выдвигаемым нашим противником. Они рассматриваются как более или менее сознательная маскировка реальной природы ситуации, истинное признание которой не соответствовало бы его интересам. Эти искажения варьируются от сознательной лжи до полусознательной и невольной маскировки; от расчетливых попыток обмануть других до самообмана».

Эти идеологии не являются случайным следствием лицемерия отдельных личностей, которых необходимо заменить другими, более честными, чтобы сделать ведение иностранных дел более достойным. За такими ожиданиями всегда следует разочарование. Представители оппозиции, которые наиболее активно разоблачали порочность внешней политики Франклина Д. Рузвельта или Черчиира, шокировали своих последователей, как только они стали ответственными за ведение иностранных дел, своим использованием идеологической маскировки. Сама природа политики заставляет действующее лицо на политической сцене использовать идеологии для того, чтобы замаскировать непосредственную цель своих действий. Непосредственной целью политических действий является власть, а политическая власть – это власть над умами и поступками людей. Однако те, кто был выбран в качестве предполагаемого объекта власти других, сами стремятся получить власть над другими. Таким образом, актор на политической сцене всегда одновременно является и предполагаемым хозяином других, и предполагаемым объектом других. Пока он стремится к власти над другими, его собственной свободе угрожает аналогичное стремление со стороны других.

Этой двойственности человека как политического существа соответствует двойственность его моральной оценки этого состояния. Он будет считать свое собственное стремление к власти справедливым и осуждать как несправедливое стремление других к власти над ним. В годы после Второй мировой войны русские считали свои стремления к власти оправданными соображениями собственной безопасности. Но они осудили как «империалистическую» и готовящуюся к мировому завоеванию экспансию американской власти. Соединенные Штаты наложили аналогичное клеймо на российские устремления, в то время как свои собственные международные цели они рассматривают как необходимость национальной обороны.

Амбивалентность этой оценки, характерная для подхода всех наций к проблеме власти, опять-таки заложена в самой природе международной политики. Нация, которая обойдется без идеологий и откровенно заявит, что она хочет власти и поэтому будет противостоять аналогичным стремлениям других наций, сразу же окажется в большом, возможно, решающем, невыгодном положении в борьбе за власть. Такое откровенное признание, с одной стороны, объединит другие нации в яростном сопротивлении столь недвусмысленно заявленной внешней политике и тем самым вынудит нацию, проводящую ее, применить больше силы, чем это было бы необходимо. С другой стороны, такое признание равносильно открытому попранию общепризнанных моральных норм международного сообщества и тем самым поставит конкретную нацию в положение, когда она, скорее всего, будет проводить свою внешнюю политику вполсилы и с нечистой совестью. Чтобы сплотить народ вокруг внешней политики правительства и мобилизовать все национальные силы и ресурсы на ее поддержку, представитель нации должен апеллировать не к силе, а к биологическим потребностям, таким как национальное существование, и к моральным принципам, таким как справедливость. Никаким другим способом нация не может достичь энтузиазма и готовности к самопожертвованию, без которых никакая внешняя политика не может пройти окончательную проверку на прочность.

Таковы психологические силы, которые неизбежно порождают идеологии международной политики и делают их оружием в борьбе за власть.

Правительство, чья внешняя политика апеллирует к интеллектуальным убеждениям и моральным оценкам собственного народа, получает неисчислимое преимущество перед противником, которому не удалось выбрать цели, обладающие такой привлекательностью, или сделать так, чтобы выбранные цели казались таковыми. Идеологии, не в меньшей степени, чем идеи, являются оружием, которое поднимает национальную мораль и, вместе с ней, мощь одной нации и, делая это, может снизить мораль противника. Огромный вклад, который «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона внесли в победу союзников в Первой мировой войне, укрепив моральный дух союзников и ослабив моральный дух Центральных держав, является классическим примером важности морального фактора для международной политики.

Типичные идеологии международной политики

Из характера этих сил следует, что империалистическая политика практически всегда прибегает к идеологической маскировке, в то время как политика статус-кво чаще может быть представлена как то, чем она является на самом деле. Из характера этих сил также следует, что определенные типы идеологий координируются с определенными типами международной политики.

Идеологии статус-кво

Политика статус-кво часто может позволить себе раскрыть свою истинную природу и обойтись без идеологической маскировки, потому что статус-кво уже в силу самого своего существования приобрел определенную моральную легитимность. То, что существует, должно иметь что-то, что можно сказать в его пользу; иначе оно не существовало бы. Поскольку государство, проводящее политику статус-кво, стремится к сохранению уже имеющейся у него власти, оно может избежать необходимости смягчать недовольство других государств и свои собственные угрызения совести. Это особенно верно, когда сохранение территориального статус-кво не подвергается моральным или юридическим нападкам и когда национальная власть по традиции используется исключительно для сохранения этого статус-кво. Таким странам, как Швейцария, Дания, Норвегия и Швеция, не нужно колебаться в определении своей внешней политики в терминах поддержания статус-кво, поскольку этот статус-кво в целом признается законным. Другие государства, такие как Великобритания, Франция, Югославия, Чехословакия, Румыния, которые в период между двумя мировыми войнами в основном проводили политику статус-кво, не могли позволить себе просто заявить, что их внешняя политика направлена на защиту своих владений. Поскольку легитимность статус-кво 1919 года была поставлена под сомнение внутри и вне этих стран, они должны были ссылаться на идеальные принципы, способные ответить на этот вызов. Идеалы постоянного мира и международного права выполнили эту задачу.

Поскольку империалистическая политика, нарушая статус-кво, часто приводит к войне и всегда должна учитывать возможность войны, внешняя политика, провозглашающая пацифизм в качестве своего руководящего принципа, в то же время является антиимпериалистической и поддерживает сохранение статус-кво. Выражая в пацифистских терминах цели политики статус-кво, государственный деятель ставит клеймо поджигателя войны на своих империалистических противников, очищает свою совесть и совесть своих соотечественников от моральных угрызений и может надеяться на поддержку всех стран, заинтересованных в сохранении статус-кво.

Идеал международного права выполняет аналогичную идеологическую функцию для политики статус-кво. Право в целом и, особенно, международное право – это, прежде всего, статичная социальная сила. Оно определяет определенное распределение власти и предлагает стандарты и процессы для его установления и поддержания в конкретных ситуациях. Внутреннее право, через развитую систему законодательства, судебных решений и правоприменения, позволяет адаптироваться, а иногда и существенно меняться в рамках общего распределения власти. Международное право, в отсутствие такой системы, обеспечивающей законные изменения, является, как будет показано далее, не только в первую очередь, но и по существу, статичной силой. Поэтому ссылки на международное право, на «правопорядок», на «обычные правовые процессы» в поддержку определенной внешней политики всегда являются идеологической маскировкой политики статус-кво. В частности, когда международная организация, такая как Лига Наций, была создана с целью поддержания определенного статус-кво, поддержка этой организации становится равносильной поддержке этого статус-кво.

После окончания Первой мировой войны стало довольно распространенным использование подобных легалистских идеологий для обоснования политики статус-кво. Хотя союзы прежних периодов истории не исчезли, они, как правило, становятся «региональными соглашениями» в рамках общей правовой организации. «Поддержание статус-кво» уступает место «поддержанию международного мира и безопасности». Ряд государств, одинаково заинтересованных в сохранении статус-кво, скорее всего, будут защищать свои общие интересы от угрозы из определенного источника не с помощью «Священного союза», а с помощью «системы коллективной безопасности» или «договора о взаимной безопасности».

Идеологии империализма

Политика империализма всегда нуждается в идеологии; ведь на империализме всегда лежит бремя доказательства. Он должен доказать, что тот smus quo, который он стремится свергнуть, заслуживает свержения, и что моральная легитимность, которую в сознании многих придает вещам, как они есть, должна уступить более высокому принципу морали, призывающему к новому распределению власти. Каждый мотив безопасности или мести, чести или рвения, права или удобства можно легко найти в юриспруденции завоевателей.

В той мере, в какой типичные идеологии империализма используют юридические понятия, они не могут хорошо относиться к позитивному международному праву, то есть к международному праву, как оно есть на самом деле. Как мы видели, статичный характер международного права делает его естественным идеологическим союзником статус-кво. Динамичное качество империализма требует динамичных идеологий. В области права именно доктрина естественного права, то есть права, каким оно должно быть, соответствует идеологическим потребностям империализма. Против несправедливости международного права в его нынешнем виде, символизирующего статус-кво, империалистическая нация будет ссылаться на высший закон, который соответствует требованиям справедливости. Так, нацистская Германия основывала свои требования о пересмотре версальского статус-кво прежде всего на принципе равенства, который Версальский договор нарушал. Например, требование колоний, которых Версальский договор полностью лишил Германию, и требование пересмотра положений того же договора об одностороннем разоружении вытекали из того же принципа.

Когда империалистическая политика направлена не против определенного статус-кво, возникшего в результате проигранной войны, а вырастает из вакуума власти, приглашающего к завоеванию, на место апелляции к справедливому естественному закону против несправедливого позитивного закона приходят моральные идеологии, которые делают завоевание неизбежным долгом. Тогда завоевание слабых народов предстает как «бремя белого человека», «национальная миссия», «явная судьба», «священное доверие», «христианский долг». Колониальный империализм, в частности, часто маскировался идеологическими лозунгами такого рода, например, «благословениями западной цивилизации», которые завоеватель должен был принести цветным расам Земли. Японская идеология восточноазиатской «зоны совместного процветания» несет в себе аналогичный оттенок гуманитарной миссии. Когда политическая философия, проводимая с пылом религиозных верований, совпадает с империалистической политикой, она становится готовым инструментом идеологической маскировки. Арабский империализм в период арабской экспансии оправдывал себя исполнением религиозного долга. Наполеоновский империализм пронесся над Европой под знаменем «Свобода, равенство, братство». Российский империализм, особенно в своих стремлениях к Константинополю и Дарданеллам, последовательно или одновременно использовал православную веру, панславизм, мировую революцию и защиту от капиталистического окружения.

В наше время, особенно под влиянием социальной философии Дарвина и Спенсера, идеология империализма предпочитает биологические аргументы. Перенесенная на международную политику, философия выживания сильнейших видит в военном превосходстве сильной нации над слабой естественное явление, которое делает последнюю предопределенным объектом власти первой. Согласно этой философии, было бы противоестественно, если бы сильный не доминировал над слабым и если бы слабый пытался быть экивоком сильного. Сильная нация имеет право на «место под солнцем», она – «соль земли». Как обнаружил известный немецкий социолог во время Первой мировой войны, германский «герой» должен обязательно победить британского «лавочника». То, что низшие расы должны служить господствующей расе, – это закон природы, против которого могут выступать только злодеи и глупцы; рабство и истребление – это справедливая пустыня для последних.

Коммунизм, фашизм и нацизм, а также японский империализм придали этим биологическим идеологиям революционный характер. Народы, которым природа предназначила быть хозяевами земли, удерживаются в неполноценном положении хитростью и насилием других народов. Пролетарские нации, вдохновленные идеалами, должны бороться с капиталистическими нациями, защищающими свои денежные мешки. Идеология перенаселения нашла особую поддержку в Германии, Италии и Японии. Немцы – «народ без пространства», который, если он не может получить «жизненное пространство», должен «задохнуться», а если он не может получить источники сырья, должен «голодать». С различными вариациями эта идеология использовалась в тридцатые годы также Италией и Японией для оправдания своей экспансионистской политики и маскировки своих империалистических целей.

Однако наиболее широко практикуемой маскировкой и оправданием империализма всегда была идеология антиимпериализма. Она так широко используется потому, что является самой эффективной из всех идеологий империализма. Как, согласно Хьюи Лонгу, фашизм придет в Соединенные Штаты под видом антифашизма, так и империализм пришел во многие страны под видом антиимпериализма. Как в 1914, так и в 1939 году обе стороны вступили в войну, чтобы защитить себя от империализма другой стороны. Германия напала на Советский Союз в 1941 году, чтобы предотвратить империалистические замыслы последнего. После окончания Второй мировой войны американская и британская, а также российская внешняя политика оправдывается империалистическими целями других стран. Представляя свою внешнюю политику, независимо от ее фактического характера, как антиимпериалистическую, то есть оборонительную и защищающую статус-кво, мы даем своему народу ту добрую совесть и уверенность в справедливости своего дела, без которой ни один народ не может поддержать его.

Чисто идеологический характер претензий на колонии, обоснованных в период между двумя мировыми войнами Германией, Италией и Японией, испытывавшими демографическое давление и экономические трудности, ясно демонстрируется соответствующей демографической и экономической статистикой. Четыре африканские колонии Германии, занимавшие 930 000 квадратных миль, имели в 1914 году почти двенадцатимиллионное население, из которого только 20 000 были белыми. В то время отмечалось, что в городе Париже проживало больше немцев, чем во всех колониях Германии вместе взятых. После того как Эритрея в течение пятидесяти лет была итальянской колонией, на 2000 квадратных миль территории, наиболее пригодной для заселения, проживало около 400 итальянцев. Японские колонии Корея и Формоза за сорок лет поглотили менее одного года прироста японского населения.

Что касается экономического значения колоний для материнских стран, то в случае Германии и Италии цифры красноречивы. В 1913 году импорт из немецких колоний и экспорт в них составляли 0,5 процента от общего объема импорта и экспорта Германии. Только для Японии ее колонии имели первостепенное экономическое значение, ее торговля с ними в 1934 году составляла почти 35 % от общего объема торговли (23,1 % от общего импорта, 22 % от общего экспорта).

Разновидностью идеологии антиимпериализма является идеология антидержавной политики. Согласно этой идеологии, другие нации руководствуются в своей политике стремлением к власти, в то время как собственная нация, свободная от подобных мотивов, преследует чисто идеальные цели. В то же время можно сбить с толку противника, который, будучи идеологически менее подготовленным, может уже не знать, на чьей стороне справедливость.

Неоднозначные идеологии

Идеология антиимпериализма черпает свою эффективность в своей двусмысленности. Она сбивает с толку наблюдателя, который не всегда может быть уверен, имеет ли он дело с идеологией империализма или с истинным выражением политики статус-кво. Этот сбивающий с толку эффект присутствует всегда, когда идеология не делается на заказ, так сказать, для определенного типа политики, но может носиться как защитниками статус-кво, так и сторонниками империализма. Идеологии национального самоопределения и Организации Объединенных Наций носят именно такой характер.

Принцип национального самоопределения, задуманный Вудро Вильсоном, оправдывал освобождение национальностей Центральной и Восточной Европы от иностранного господства. Теоретически он был направлен не только против статус-кво империи, но и против империализма любого рода, как со стороны старых имперских держав – Германии, Австрии и России, так и со стороны освобожденных малых народов. Однако разрушение старого имперского порядка сразу же вызвало к жизни, по-прежнему во имя самоопределения, новые империализмы. Империализм Польши, Чехословакии, Румынии и Югославии столь же выдающийся, сколь и неизбежный; ибо вакуум власти, оставшийся после разрушения старого имперского порядка, должен был быть заполнен, и вновь освобожденные нации были готовы заполнить его. Как только они установили свою власть, они сослались на тот же самый принцип национального самоопределения в защиту нового статус-кво. Этот принцип был их самым мощным идеологическим оружием с конца Первой до конца Второй мировой войны.

В результате гениального пропагандистского хода Хайдер использовал принцип национального самоопределения, чтобы замаскировать и оправдать свою политику территориальной экспансии. Немецкие меньшинства Чехословакии и Польши под знаменем национального самоопределения должны были теперь играть ту же роль в подрыве национального существования Чехословакии и Польши, которую чешские, словацкие и польские национальности под тем же идеологическим знаменем играли в подрыве национального существования Австро-Венгрии. Когда их собственное идеологическое оружие было обращено против них, у благодетелей версальского статус-кво не осталось никакой идеологии, кроме идеологии закона и порядка, с помощью которой можно было бы защитить этот статус-кво. Таким образом, Австрия и Чехословакия были сданы, а Польша подверглась смертельной опасности. После того, как Мюнхенское соглашение удовлетворило требования Германии в отношении Чехословакии, лондонская газета «Таймс», сделав немецкую идеологию своей собственной, заявила: «Самоопределение, исповедуемый принцип Версальского договора, был использован герром Хайдером вопреки его письменному тексту, и его апелляция была разрешена». Редко, если вообще когда-либо, современная история предлагала более яркий пример важности идеологий в международной политике и моего сбивающего с толку и обезоруживающего эффекта двусмысленной идеологии, использованной правильно.

Политика между народами

При создании Организации Объединенных Наций предполагалось, что она будет служить инструментом Китая, Франции, Великобритании, Советского Союза, Соединенных Штатов и их союзников для поддержания статус-кво, установленного победой этих стран во Второй мировой войне. Однако в годы, последовавшие за окончанием Второй мировой войны, этот статус-кво оказался лишь временным и подверженным противоречивым интерпретациям и претензиям со стороны различных государств. Поэтому идеология Организации Объединенных Наций используется этими разными странами для маскировки и оправдания своих особых интерпретаций и претензий. Все страны выступают как защитники Организации Объединенных Наций и цитируют ее устав в поддержку конкретной политики, которую они проводят. Поскольку эти политики антагонистичны, ссылка на ООН и ее устав становится идеологическим приемом, оправдывающим собственную политику в свете общепринятых принципов и в то же время скрывающим ее истинный характер. Двусмысленность этой идеологии делает ее оружием, с помощью которого можно сбить с толку своих врагов и укрепить своих друзей.

Проблема признания

Видеть сквозь эти идеологические маскировки и улавливать за ними реальные политические силы и явления становится, таким образом, одной из самых важных и самых сложных задач изучающего международную политику. Это важно потому, что без этого правильное определение характера внешней политики, с которой приходится иметь дело, становится невозможным. Признание империалистических тенденций и их особого характера зависит от четкого разграничения между идеологическим притворством, которое обычно полностью отрицает империалистические устремления, и реальными целями проводимой политики. Правильно провести это различие трудно из-за общей сложности выявления истинного смысла любого человеческого действия, помимо того, во что актор верит или притворяется, что это означает. Эта общая проблема усугубляется двумя другими трудностями, свойственными, по крайней мере, в общих чертах, международной политике. Одна из них заключается в том, чтобы отличить хвастовство или блеф, направленные на политику престижа, от идеологической маскировки реального империализма. Другая – обнаружить за идеологией статус-кво или локализованного империализма истинный смысл фактически проводимой политики.

Мы уже имели возможность упомянуть о внешней политике Вильгельма II, которая своим языком и проявлениями производила впечатление откровенно империалистической, хотя на самом деле представляла собой странную смесь империалистических устремлений и невротического бахвальства. И наоборот, истинная империалистическая сущность внешней политики Гитлера и Муссолини не была общепризнанной вплоть до тридцатых годов. Ее выдавали за блеф и бахвальство, рассчитанные на хмельное потребление. Определить истинный характер внешней политики через ее либеральную или нечестивую идеологическую маскировку становится, однако, особенно трудно, когда в качестве маскировки используются идеологемы статус-кво.

Идеологический элемент в международной политике

Обе страны выражают цели своей внешней политики в почти одинаковых терминах идеологии статус-кво. Источниками этих общих идеологий являются Тегеранская, Ялтинская и Потсдамская декларации, подписанные представителями обеих стран и принятые ими в качестве руководящих принципов их внешней политики. И Советский Союз, и Соединенные Штаты провозгласили, что у них нет территориальных амбиций за пределами удерживаемых ими вражеских территорий; что они хотят видеть повсюду свободные и демократические правительства; что они руководствуются соображениями безопасности и национальной обороны; и что это капиталистический или коммунистический империализм другой стороны, против которого они вынуждены, несмотря на свои собственные желания, защищаться.

Большинство американцев и большинство россиян, очевидно, убеждены, что эти заявления являются верным выражением истинного характера внешней политики их стран. Однако они не могут быть оба правы, в то время как один или другой или оба могут быть неправы. Ибо может быть так, что Советский Союз неправильно понимает внешнюю политику Соединенных Штатов, или что Соединенные Штаты неправильно понимают внешнюю политику Советского Союза, или что оба неправильно понимают друг друга. Решение этой загадки, от которой вполне может зависеть судьба мира, следует искать не только в характере идеологий, но и в совокупности факторов, определяющих внешнюю политику нации.

Национальная власть

Сущность национальной власти

Мы говорили о «власти нации» или о «национальной власти» так, как будто это понятие самоочевидно и достаточно объясняется тем, что мы говорили о власти вообще… Однако, хотя можно легко понять, что отдельные люди стремятся к власти, как мы можем объяснить стремление к власти в коллективах, называемых нациями? Что такое нация? Что мы имеем в виду, когда приписываем нации стремления и действия?

Нация как таковая, очевидно, не является эмпирической вещью. Нацию как таковую нельзя увидеть. Эмпирически наблюдаемыми могут быть только индивиды, принадлежащие к нации. Помимо того, что человек является членом нации и думает, чувствует и действует в этом качестве, он может принадлежать к церкви, социальному или экономическому классу, политической партии, семье и может думать, чувствовать и действовать в этих качествах. Помимо того, что он является членом всех этих социальных групп, он также является человеком как таковым и думает, чувствует и действует в этом качестве.

Соединенные Штаты – это, очевидно, не власть и не внешняя политика всех людей, принадлежащих к нации под названием Соединенные Штаты Америки. Тот факт, что Соединенные Штаты вышли из Второй мировой войны как самая могущественная нация на земле, не повлиял на власть огромной массы отдельных америкацев. Однако он повлиял на власть всех тех индивидов, которые занимаются внешними делами Соединенных Штатов и представляют Соединенные Штаты на международном уровне.

Нация проводит международную политику как юридическая организация, называемая государством, агенты которого выступают в качестве представителей нации на международной арене. Они выступают от ее имени, заключают договоры, определяют ее цели, выбирают средства для их достижения, пытаются сохранить, увеличить и продемонстрировать ее власть. Это те люди, которые, выступая в качестве представителей своего государства на международной арене, обладают властью и проводят политику своего государства. Именно к ним мы обращаемся, когда говорим в эмпирических терминах о власти и внешней политике нации.

Как же получается, что огромная масса отдельных членов нации, чья индивидуальная власть не подвержена колебаниям национальной власти, идентифицирует себя с властью и внешней политикой своего государства, переживает эту власть и эту политику как свою собственную, причем с эмоциональной интенсивностью, часто превосходящей эмоциональную привязанность к своим индивидуальным стремлениям к власти? Задавая этот вопрос, мы ставим проблему современного национализма. В предшествующие периоды истории коллективность, с властью и стремлением к власти которой идентифицировал себя индивид, определялась кровными узами, религией или общей преданностью феодалу или князю. В наше время идентификация с властью и политикой нации в значительной степени вытеснила или, во всяком случае, отодвинула на второй план эти старые идентификации. Как можно объяснить этот феномен современного национализма?

Из обсуждения идеологий международной политики мы узнали, что в сознании индивида стремление к власти над другими несет на себе клеймо аморальности. В то время как это моральное обесценивание имеет один из своих корней в желании потенциальной жертвы власти других защитить свою свободу от этой угрозы, другой корень проистекает из попытки общества в целом подавить и удержать в рамках индивидуальные стремления к власти. Общество создало сеть правил поведения и институциональных устройств для контроля над индивидуальными стремлениями к власти. Эти правила и устройства либо направляют индивидуальные стремления к власти в русло, где они не могут угрожать обществу, либо вообще их подавляют или устраняют.

Вследствие этого большинство людей не могут удовлетворить свое стремление к власти в рамках одного национального сообщества. В рамках этого сообщества лишь относительно небольшая группа постоянно обладает властью над большим количеством людей, не подвергаясь при этом значительным ограничениям со стороны других. Огромная масса населения в гораздо большей степени является объектом власти, чем ее обладатель. Не имея возможности найти полное удовлетворение своему стремлению к власти в пределах национальных границ, люди проецируют эти неудовлетворенные стремления на международную арену. Когда гражданин Соединенных Штатов думает о могуществе своей страны, он испытывает тот же самый восторг, который, должно быть, испытывал гражданин Рима, когда, отождествляя себя с Римом и его могуществом и тем самым противопоставляя себя чужеземцу.

Встреча Мао Цзэдуна и Никсона – пример продуманной многовекторной политики Китая той эпохи

Мы, члены самой могущественной нации на земле, нации с самым большим промышленным потенциалом и монополией на атомную бомбу, мы льстим себе и испытываем большую гордость. Как будто мы все, не как отдельные люди, а коллективно, как члены одной нации, владеем и контролируем столь величественную силу. Власть, которой обладают наши представители на международной арене, становится нашей собственной, а разочарования, которые мы испытываем внутри национального сообщества, компенсируются викарным наслаждением силой нации.

Эти психологические тенденции, действующие внутри отдельных членов нации, находят поддержку в правилах поведения и в институтах самого общества. Общество сдерживает стремление к индивидуальной власти в рамках национального сообщества и ставит знак порицания на определенные властные побуждения, направленные на индивидуальное возвеличивание. Но оно поощряет и прославляет тенденции огромной массы населения, разочаровавшейся в своих индивидуальных стремлениях к власти, идентифицировать себя с борьбой нации за власть на международной арене. Власть, замаскированная идеологией и осуществляемая от имени и во имя нации, становится благом, к которому должны стремиться все граждане. Национальные символы, особенно в той части, где они касаются вооруженных сил и отношений с другими нациями, являются инструментами такого отождествления личности с силой нации. Этические нормы общества стремятся сделать эту идентификацию привлекательной, удерживая ее. Таким образом, не случайно определенные группы населения являются либо наиболее воинствующими сторонниками национальных стремлений к власти в международной сфере, либо вообще отказываются иметь с ними что-либо общее. Это группы, которые в первую очередь являются объектом власти других и наиболее основательно лишены уделов для собственных силовых приводов или наиболее неуверенные в обладании той властью, которую они могут иметь внутри национального сообщества. Особенно низшие слои среднего класса, такие как «белые воротнички» и рабочие, а также основная масса трудящихся масс, полностью идентифицируют себя с национальными стремлениями к власти.

Именно здесь следует искать корни современного национализма и объяснение все возрастающей жестокости, с которой в наше время ведется международная политика. Растущая незащищенность личности в западных обществах, особенно в низших слоях, чрезвычайно усилила фрустрацию надындивидуальных властных побуждений. Это, в свою очередь, породило растущее стремление к компенсаторной идентификации с коллективными национальными стремлениями к власти. Этот рост был как количественным, так и качественным.

С точки зрения власти, они меньше теряют и больше выигрывают от националистической внешней политики, чем любая другая группа населения, за исключением военных.

Истоки современного национализма

До начала наполеоновских войн лишь очень небольшие группы населения отождествляли себя с внешней политикой своей нации, внешняя политика была действительно не национальной, а династической политикой, и отождествление происходило с властью и политикой отдельного монарха, а не с властью и политикой коллектива, такого как нация.

С наполеоновских войн начался период национальной внешней политики и войн, то есть идентификации широких масс граждан нации с национальной властью и национальной политикой. Вплоть до Первой мировой войны было сомнительно, в какой степени члены европейских социалистических партий отождествляли себя с властью и политикой своих стран. Однако полное участие в этой войне основной массы трудящихся во всех воюющих странах продемонстрировало идентификацию практически всего населения с властью и политикой своих стран.

Вторая мировая война, однако, привела к определенному регрессу по сравнению с тем максимумом идентификации, который наблюдался в Первой мировой войне. Этот регресс произошел как на вершине, так и в основании социальной пирамиды. С одной стороны, относительно небольшие, но влиятельные группы интеллектуальных, политических и военных лидеров в Великобритании и Франции либо отказывались идентифицировать себя со своими странами, либо даже предпочитали идентифицировать себя с национальным врагом. Лидеры, которые чувствовали себя подобным образом, были не уверены в своих властных позициях, особенно учитывая изначальную политическую и военную слабость своих стран, и казалось, что только враг способен обеспечить им их положение на вершине социальной пирамиды. С другой стороны, французские коммунисты, будучи преданными и Франции, и Советскому Союзу, смогли полностью идентифицировать себя со своей нацией только после того, как нападение Германии на Советский Союз в 1941 году привело к тому, что оба эти союза оказались в игре. Само по себе нападение Германии на Францию не смогло побудить их к активной оппозиции захватчику. Но нападение Германии на Советский Союз сделало Францию и Советский Союз союзниками в общем деле и позволило французским коммунистам противостоять в лице немецких захватчиков Франции общему врагу как Франции, так и Советского Союза. Отождествление французскими коммунистами национальной политики Франции было обусловлено отождествлением этой политики с интересами и политикой России. Эта приверженность коммунистов иностранным интересам и планам, которые имеют приоритет над национальными, является универсальным явлением, которое, как таковое, представляет собой вызов сохранению национального государства и самому его существованию.

Революционные войны во Франции и освободительные войны против Наполеона являются первыми в современную эпоху примерами массовой незащищенности, вызванной нестабильностью внутренних обществ и приводившей к эмоциональному всплеску в форме горячей массовой идентификации с агрессивной внешней политикой и войнами. Социальная нестабильность остро проявилась в западной цивилизации в середине десятого века. Она стала постоянной в ХХ веке в результате ослабления связей традиции, особенно в форме религии, а также в результате растущей рационализации жизни и труда и циклических экономических кризисов. Неуверенность групп, затронутых этими факторами, нашла эмоциональный выход в фиксированных и эмоционально акцентированных националистических идентификациях. По мере того как западное общество становилось все более нестабильным, чувство незащищенности углублялось, а эмоциональная привязанность к нации как символической замене личности становилась все сильнее. После мировых войн, революций, концентрации экономической, политической и военной мощи и экономических кризисов двадцатого века она достигла пылкости светской религии. Борьба за власть приобрела идеологические аспекты борьбы между добром и злом. Внешняя политика превратилась в священную миссию. Войны велись как крестовые походы с целью донести истинную политическую религию до остального мира.

Эта связь между социальной дезинтеграцией, личной незащищенностью и свирепостью современных националистических побуждений к власти может быть с особой пользой изучена на примере германского фашизма, где эти три элемента были развиты сильнее, чем где-либо еще. Общие тенденции современной эпохи к социальной дезинтеграции были доведены в Германии до крайности сочетанием определенных элементов национального характера, предпочитающих крайности вместо посреднических и компромиссных позиций, и тремя событиями, которые ослабили социальную ткань Германии до такой степени, что сделали ее легкой добычей для всепожирающего огня национал-социализма.

Первым из этих событий стало поражение в Первой мировой войне, совпавшее с революцией, которая считалась ответственной не только за разрушение традиционных политических ценностей и институтов, но и за поражение в самой войне. Революция, естественно, принесла потерю власти и неуверенность в социальном статусе тем, кто при монархии находился на вершине социальной иерархии или близко к ней. На социальном положении широких масс населения также сказалось влияние идеи о том, что поражение и революция являются результатом коварных махинаций внутренних и внешних врагов, направленных на уничтожение Германии. Таким образом, Германия была не только окружена и «обложена» иностранными врагами, но и ее собственное политическое тело было насквозь пронизано невидимыми бациллами и паразитами, истощающими ее силы и стремящимися уничтожить ее.

Вторым событием стала инфляция, вызванная ростом цен на нефть. Особенно низшие слои среднего класса всегда получали хотя бы ограниченное удовлетворение от своего превосходства над пролетариатом. Если они рассматривали социальную пирамиду в целом, им всегда приходилось смотреть вверх гораздо дальше, чем вниз. Однако, хотя они и не находились в самом низу социальной пирамиды, они были некомфортно близки к нему. Отсюда их разочарование, неуверенность в себе и предрасположенность к националистической идентификации.

Наконец, экономический кризис 1929 года по-разному поставил все различные группы немецкого народа лицом к лицу с фактической или угрожающей потерей социального статуса, интеллектуальной, моральной и экономической незащищенностью. Рабочие столкнулись с фактической или угрожающей постоянной безработицей. Те группы среднего класса, которые оправились от экономического опустошения, вызванного инфляцией, теряли то, что им удалось вернуть. Промышленникам приходилось справляться с возросшими социальными обязательствами.

Он направил все эти неудовлетворенные эмоции в один могучий поток националистического фанатизма. Таким образом, национал-социализм смог по-настоящему тоталитарно отождествить стремления отдельного немца с властными целями немецкой нации. Нигде в современной истории эта идентификация не была более полной. Нигде эта сфера, в которой индивид преследует свои стремления к власти ради них самих, не была меньше. Нигде в современной цивилизации не было равных по силе эмоционального импульса, с помощью которого эта идентификация трансформировалась в агрессивность на международной арене.

Хотя трансформация индивидуальных разочарований в коллективную идентификацию с нацией нигде в современной истории не была такой всеобъемлющей и интенсивной, как в национал-социалистической Германии, тем не менее, немецкая разновидность современного национализма отличается скорее по степени, чем по виду, от национализма других великих держав, таких как национализм Советского Союза или Соединенных Штатов. В Советском Союзе огромная масса населения не имеет возможности удовлетворить свои властные побуждения в рамках отечественного общества. Среднему российскому рабочему и крестьянину не на кого равняться, и его незащищенность усиливается практикой полицейского государства, а также уровнем жизни, который настолько низок, что порой угрожает его физическому выживанию. И здесь тоталитарный режим проецирует эти разочарования, неуверенность и страхи на международную арену, где отдельный россиянин находит в идентификации с «самой прогрессивной страной в мире», «родиной социализма» викарное удовлетворение своих стремлений к власти. Убежденность, казалось бы, подкрепленная историческим опытом, в том, что нации, с которой он себя отождествляет, угрожают капиталистические враги, возводит его личные страхи и неуверенность в коллективную плоскость. Таким образом, его личные страхи трансформируются в тревогу за нацию.

В Соединенных Штатах процесс, в ходе которого национальная власть присваивается индивидуумом и переживается как его собственная, в целом напоминает типичную картину, сложившуюся в западной цивилизации в XIX веке. Иными словами, идентификация индивида с властью и международной политикой нации происходит в основном с точки зрения типичных разочарований и неуверенности среднего класса. При этом американское общество в гораздо большей степени является обществом среднего класса, чем любое другое общество западной цивилизации. Что еще более важно, какие бы классовые различия ни существовали, в американском обществе они смягчаются, если не устраняются, общим знаменателем ценностей и устремлений среднего класса. Поэтому идентификация индивида с нацией в терминах разочарований и чаяний среднего класса является почти столь же преобладающей и типичной в американском обществе, как пролетарская идентификация в Советском Союзе. С другой стороны, относительно большая мобильность американского общества открывает широким массам населения пути для социального и экономического совершенствования. Эти возможности в прошлом имели тенденцию поддерживать довольно низкий, по крайней мере в обычное время, эмоциональный накал этой идентификации по сравнению с соответствующими ситуациями в Советском Союзе и национал-социалистической Германии.

Однако в последнее время возникли новые факторы, связанные со страхом повторяющихся экономических кризисов, угрозой мировой революции, символизируемой Коммунистическим Интернационалом, относительным исчезновением географической изоляции и опасностью атомной войны. Таким образом, в пятом десятилетии двадцатого века усилившиеся индивидуальные разочарования и тревоги вызвали более интенсивную идентификацию индивида с властью и международной политикой нации. Если, следовательно, нынешняя тенденция к все большей нестабильности во внутренних и международных делах не будет обращена вспять, Соединенные Штаты, вероятно, будут во все большей степени участвовать в тех тенденциях в современной культуре, которые нашли свои самые крайние проявления в Советской России и национал-социалистической Германии, тенденциях, которые делают для все более полной и интенсивной идентификации индивидуума с нацией. В этой полноте и интенсивности идентификации кроется один из корней жестокости и беспощадности современной международной политики, где национальные стремления к власти сталкиваются друг с другом, поддерживаемые практически всем населением с безусловной преданностью и интенсивностью чувств, которыми в прежние периоды истории могли обладать только вопросы религии.

Внутренняя идентификация в Соединенных Штатах в прошлом была связана в основном с антагонизмом, со стороны наиболее незащищенного сектора среднего класса, против определенных этнических групп, таких как негры или последняя волна пролетарских иммигрантов.

Элементы национальной власти

Каковы факторы, определяющие мощь нации на международной арене? Каковы компоненты того, что мы называем национальной мощью? Если мы хотим определить силу нации, какие факторы мы должны принимать во внимание?

География

Самым стабильным фактором, от которого зависит мощь нации, является география. Соединенные Штаты отделены от других континентов водоемами шириной в три тысячи миль на побережье и более шести тысяч миль на западе – это постоянный фактор, определяющий положение США в мире. Но ошибочно полагать, как это часто делается, что техническое развитие транспорта, коммуникаций и военных действий полностью устранило изолирующий фактор океанов. Этот фактор, конечно, менее важен сегодня, чем пятьдесят или сто лет назад, но с точки зрения силовой позиции Соединенных Штатов все еще имеет большое значение то, что США отделены от континентов Европы и Азии широкими водными просторами, а не граничат непосредственно с Францией, Китаем или Россией. Другими словами, географическое положение Соединенных Штатов остается основополагающим фактором постоянной важности, который должны учитывать во внешней политике все страны, как бы ни отличалось его влияние на политические решения сегодня от того, каким оно было в другие эпохи.

Точно так же, отделение Великобритании от европейского континента небольшим водоемом, Ла-Маншем, является фактором, на который Юлий Цезарь мог повлиять не больше, чем Вильгельм Завоеватель, Филипп II, Наполеон или Гитлер. То, что верно в отношении островного положения Великобритании, верно и в отношении географического положения Италии. Итальянский полуостров отделен от остальной Европы высоким горным массивом Альп, и в то время как долины Альп постепенно спускаются на юг к северо-итальянской равнине, они резко обрываются к северу. Это географическое положение было важным элементом в политических и военных соображениях Италии и других стран в отношении Италии. Ведь при всех известных нам условиях ведения войны такое географическое положение делало чрезвычайно трудным вторжение в Центральную Европу из Италии, в то время как вторжение в Италию с севера было гораздо менее трудным. Вследствие этого вторжения в Италию происходили гораздо чаще, чем вторжения в Италию. От Ганнибала до генерала Кларка этот постоянный географический фактор определял политическую и военную стратегию.

Пиренеи выполняют для международного положения Испании несколько иную, но не менее постоянную функцию. Говорят, что Европа заканчивается на Пиренеях. Пиренеи, делая Испанию труднодоступной для внешнего мира, действительно функционировали как барьер, отгораживая Испанию от основного потока интеллектуальных, социальных, экономических и политических событий, которые преобразовали остальную Европу. Испания также обошла стороной большинство великих политических и военных конфликтов континентальной Европы. Такое положение на обочине континентальной политики, по крайней мере, частично является результатом географической изоляции, которую обеспечивает горный барьер Пиренеев.

Наконец, давайте рассмотрим географическое положение Советского Союза. Советский Союз представляет собой огромный массив суши, который простирается на одну десятую часть земной суши и в два с половиной раза превышает территорию Соединенных Штатов. В то время как от Берингова пролива до Кенигсберга, столицы бывшей Восточной Пруссии, ныне называемой Калининградом, около пяти тысяч миль по воздуху, от Мурманска на Баренцевом море до Ашхабада на северной границе Ирана расстояние вдвое меньше. Эта территориальная протяженность является постоянным источником огромной силы, которая до сих пор препятствовала всем попыткам военного завоевания извне. Этот огромный массив земли затмевает территорию, завоеванную иностранными захватчиками, по сравнению с тем, что еще предстоит завоевать.

Завоевание значительной части страны без перспектив на скорое восстановление обычно ломает волю к сопротивлению завоеванного народа. В этом, как мы видели, заключается политическая цель военного завоевания. Подобные завоевания, особенно при Наполеоне и Гитлере были направлены на само существование России как нации, оказывали скорее стимулирующее воздействие на российское сопротивление. Ибо не только завоеванные части России были малы по сравнению с теми, что остались в империи, но и задача захватчика становилась все более сложной с каждым шагом, который он предпринимал, чтобы обеспечить снабжение все большего числа войск по все более легким коммуникациям в глубине враждебной страны. Вместо того чтобы завоеватель поглощал территорию и набирался сил, скорее территория поглощает завоевателя, истощая его силы.

Другой географический фактор, однако, является одновременно и слабостью, и преимуществом для международного положения Советского Союза. Мы имеем в виду тот факт, что ни высокие горы, ни широкие потоки не отделяют Советский Союз от его западных соседей, а равнины Польши и Восточной Германии являются естественным продолжением Русской равнины. Это означает, что на западной границе России не существует естественного препятствия для вторжения ни со стороны Советского Союза, ни со стороны западных соседей Советского Союза. Таким образом, с XIV века по настоящее время. Белая Русь и самая западная часть собственно России были ареной постоянных натисков и контрударов, полем битвы, на котором встречались Россия и ее западные соседи. Отсутствие естественной границы, то есть границы, предопределенной, подобно итальянской или испанской, географическими факторами, было постоянным источником конфликта между Россией и Западом. Точно так же, но по противоположной причине, возможность существования такой границы между Францией и Германией в виде Рейна, к которой Франция всегда стремилась и которой у нее редко хватало сил достичь, была постоянным источником конфликта между этими двумя странами со времен римлян.

Природные ресурсы

Другим относительно стабильным фактором, который оказывает важное влияние на положение страны по отношению к другим странам, являются природные ресурсы. Начнем с самого элементарного из этих ресурсов – продовольствия. Страна, которая является самодостаточной или почти самодостаточной, имеет большое преимущество перед страной, которая таковой не является и должна иметь возможность импортировать продукты питания, которые она не выращивает, иначе она будет голодать. Именно по этой причине могущество, а во время войны и само существование Великобритании, которая до Второй мировой войны выращивала только 30 процентов продовольствия, потребляемого на Британских островах, всегда зависело от ее способности держать открытыми морские пути, по которым должны были доставляться жизненно важные продовольственные товары. Всякий раз, когда способность импортировать продовольствие ставилась под сомнение, как во время двух мировых войн в результате войны подводных лодок и воздушных атак, сама мощь Великобритании оказывалась под вопросом, а ее выживание как государства – под угрозой.

По этой же причине Германия, хотя и испытывающая гораздо меньший дефицит продовольствия, чем Великобритания, для того, чтобы выжить в войне, должна была преследовать три цели, либо по отдельности, либо в комбинации: во-первых, избежать быстрой победы до того, как ее запасы продовольствия будут исчерпаны. Во-вторых, завоевание или плохие продовольственные «годы» Востока и, в-третьих, уничтожение доступа к заморским источникам продовольствия. В ходе обеих мировых войн Германия не смогла достичь твердой цели.

Блокада, навязав немецкому народу лишения, которые ослабили его волю к сопротивлению, стала одним из существенных факторов победы союзников. Во Второй мировой войне Германия стала практически самодостаточной в отношении продовольствия, причем не столько благодаря завоеваниям, сколько благодаря преднамеренному голоду и откровенному убийству миллионов людей на завоеванных территориях.

Таким образом, дефицит продовольствия собственного производства стал для Великобритании и Германии постоянным источником слабости, которую они должны как-то преодолеть, иначе им грозит потеря статуса великих держав. Страны, обладающие самодостаточностью, такие как США и Россия, не должны отвлекать свою национальную энергию и внешнюю политику от своих основных целей, чтобы убедиться, что их население не будет голодать во время войны. Поскольку в этом отношении они достаточно свободны от беспокойства, они смогли проводить гораздо более решительные и целенаправленные политики, чем это было бы возможно в противном случае. Таким образом, самообеспеченность продовольствием всегда была источником большой силы.

Самообеспеченность продовольствием или его отсутствие – относительно стабильный фактор национальной мощи, но иногда он подвержен решительным изменениям. Могут происходить изменения в потреблении продовольствия, вызванные изменением представлений о питании. Могут произойти изменения в технике сельского хозяйства, которые могут увеличить или уменьшить производство сельскохозяйственной продукции. Выдающимися примерами влияния изменений в сельскохозяйственном производстве на национальную мощь являются, однако, исчезновение Ближнего Востока и Северной Африки как центров силы и превращение Испании из мировой державы в XVI веке в третьесортную державу в XVIII веке.

Все сельскохозяйственные системы Ближнего Востока и Северной Африки были основаны на ирригации. И хотя вряд ли можно доказать, что упадок национальной мощи Вавилона, Египта и арабов был связан с дезорганизацией их ирригационных систем, многое несомненно: упадок их сельскохозяйственных систем, по какой бы причине он ни произошел, сделал непоправимым упадок их национальной мощи. Ведь исчезновение регулируемого орошения превратило большую часть пахотных земель этих регионов в пустыни. Только в Египте естественное орошение Нила сохранило определенную степень плодородия даже после разрушения искусственного орошения.

Что касается Испании, то, хотя упадок ее могущества можно датировать с момента уничтожения Армады Великобританией в 1588 году, ее политический крах стал очевидным только после того, как неправильное правление в XVII и XVIII веках уничтожило значительную часть ее сельского хозяйства в результате масштабной вырубки лесов. В результате прекратились дожди, и обширные регионы северной и центральной Испании превратились в настоящие пустыни.

То, что относится к продовольствию, разумеется, справедливо и для тех природных ресурсов, которые важны для промышленного производства и, в особенности, для ведения войны. Абсолютное и относительное значение, которое природные ресурсы в виде сырья имеют для могущества нации, обязательно зависит от технологии ведения войны, которая практикуется в конкретный период истории. До широкомасштабной механизации войны, когда преобладающей военной техникой был рукопашный бой, существовали и другие факторы, такие как личные качества отдельного солдата, были важнее, чем наличие сырья, из которого изготавливалось оружие. В тот период истории, который длится от начала исторического времени вплоть до XIX века, природные ресурсы играют подчиненную роль в определении мощи нации. С ростом механизации военных действий которая со времен промышленного переворота происходит быстрее, чем за всю предшествующую историю человечества, национальная мощь все больше зависит от контроля над сырьем в мирное и военное время. Не случайно две самые могущественные страны – Соединенные Штаты и Советский Союз – почти полностью обеспечивают себя сырьем, необходимым для современного промышленного производства, и контролируют, по крайней мере, доступ к источникам сырья, которое они сами не производят.

В 1936 году статистика оценила долю ряда основных минералов в промышленном производстве для военных целей и присвоил им следующие значения: уголь – 40; нефть – 20; железо – 15; медь, свинец, марганец, сера – по 4; цинк, алюминий, никель – по 2. За полвека до этого доля угля, несомненно, была бы значительно больше, поскольку в качестве источника энергии он тогда имел лишь небольшую конкуренцию со стороны воды и древесины и никакой – со стороны нефти. То же самое можно было бы сказать и о железе, которое тогда не имело конкуренции со стороны легких металлов и заменителей, таких как пластмассы. Таким образом, не случайно Великобритания, которая была самодостаточной в угле и железе, была единственной великой мировой державой девятнадцатого века.

После Первой мировой войны нефть как источник энергии становилась все более важной для промышленности. Следовательно, страны, обладающие значительными запасами нефти, приобрели влияние на международные дела, которое в некоторых случаях может быть приписано в первую очередь, если не исключительно, этому обладанию. «Одна капля нефти, – говорил Клемансо во время Первой мировой войны, – стоит одной капли крови наших солдат». Появление нефти как незаменимого сырья привело к изменению относительной силы политически ведущих стран. Соединенные Штаты и Советский Союз стали более могущественными, поскольку они самодостаточны в этом отношении, в то время как Великобритания стала значительно слабее, поскольку на Британских островах полностью отсутствуют нефтяные месторождения.

Великобритания, Соединенные Штаты и, на некоторое время, Франция приступили на Ближнем Востоке к тому, что в народе называют «нефтяной дипломатией», то есть к созданию сфер влияния, которые дают им эксклюзивный доступ к нефтяным месторождениям этого региона. Относительно важная роль, которую государства Аравийского полуострова способны играть в международных делах, не связана ни с чем, напоминающим военную мощь. Если не считать их предполагаемой солидарности с мусульманами Африки и остальной Азии, важность арабских государств обусловлена исключительно их контролем над регионами, богатыми нефтью.

Влияние, которое контроль над сырьем может оказать на национальную мощь, и сдвиги в распределении сил, которые он может вызвать, в наши дни наиболее ярко продемонстрированы на примере урана. Всего несколько лет назад контроль или отсутствие контроля над урановыми месторождениями были совершенно не важны для силы нации в международных делах. Автор, которого мы цитировали выше, писавший в 1936 году, даже не упомянул этот минерал в своей оценке относительной военной важности полезных ископаемых. Высвобождение атомной энергии из атома урана и использование этой энергии для ведения войны одновременно изменило фактическую и потенциальную иерархию наций с точки зрения их относительной мощи. Нации, контролирующие месторождения урана, такие как Канада, Чехословакия, Советский Союз и Соединенные Штаты, поднялись в расчетах силы. Другие страны, которые не обладают или не имеют доступа к месторождениям этого минерала, упали.

Промышленный потенциал

Однако пример с ураном иллюстрирует важность другого фактора для могущества нации – промышленного потенциала. Бельгийское Конго обладает огромными запасами высококачественного урана. И хотя этот факт повысил ценность этой колонии как военного приза и, следовательно, ее значение с точки зрения военной стратегии, он не оказал заметного влияния на мощь Бельгии по отношению к другим странам. Ведь в Бельгийском Конго не существует промышленного предприятия, которое могло бы использовать урановые месторождения в промышленных и военных целях. А Бельгия находится слишком далеко от Конго, чтобы в случае войны руда могла быть доставлена в Бельгию для переработки. С другой стороны, для Канады и США обладание ураном означает немедленное, а для Чехословакии и Советского Союза – ненадолго отложенное, огромное увеличение мощи. В этих странах существуют или могут быть построены промышленные предприятия, или они могут быть легко использованы в соседней стране, где уран может быть преобразован в энергию, которая может быть использована в мирное и военное время.

Такую же ситуацию можно проиллюстрировать на примере угля и железа. Соединенные Штаты и Советский Союз черпали значительную часть своей национальной силы из обладания огромным количеством этих двух сырьевых материалов, потому что они также обладают промышленным предприятием, которое может превратить их в промышленные продукты. Советский Союз построил свой завод и все еще находится в процессе его строительства, принеся огромные человеческие и материальные жертвы.

Советский Союз идет на жертвы, потому что понимает, что без промышленного предприятия он не сможет создать и поддерживать военное ведомство, соответствующее его внешней политике. Без этого завода Советский Союз не сможет играть ту важную роль в международной политике, которую он намерен играть.

В качестве хранилища угля и железа Индия следует вплотную за Соединенными Штатами и Советским Союзом. Ее запасы железной руды только в двух провинциях Бихар и Орисса оцениваются в 2,7 миллиарда тонн. Кроме того, производство марганца, необходимого для производства стали, в Индии в 1939 году составило миллион тонн, уступая лишь производству Советского Союза. Но несмотря на эти сырьевые богатства, без которых в наше время ни одна страна не может занять первое место, сегодня Индию нельзя назвать первоклассной державой, даже отдаленно сравнимой с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Причина этого отставания между потенциальными и реальными возможностями державы, которая касается нас в контексте данного обсуждения (другие будут упомянуты позже), заключается в отсутствии промышленного производства, соизмеримого с тем, что было бы возможно в условиях изобилия сырья. Хотя Индия может похвастаться рядом сталелитейных заводов, таких как Tata Iron Works, которые являются одними из самых современных в мире, у нее нет производственного потенциала, особенно для производства готовой продукции, который можно было бы даже сравнить с одной из второразрядных промышленных стран. В 1939 году только три миллиона индийцев, то есть менее I процента всего населения, были заняты в промышленности. Таким образом, мы видим, что Индия обладает в изобилии некоторыми ключевыми сырьевыми материалами, одним из элементов, из которых складывается национальная мощь, и в этом смысле она может рассматриваться как потенциально великая держава. На самом деле, однако, она не станет великой державой до тех пор, пока в ней отсутствуют другие факторы, без которых ни одна нация не может достичь в наше время статуса великой державы. Среди этих факторов промышленный потенциал является одним из самых важных.

Технология современной войны и коммуникаций сделала всестороннее развитие тяжелой промышленности неотъемлемым элементом национальной мощи.

Поэтому было неизбежно, что ведущие промышленные нации были идентичны великим державам, а изменение промышленного ранга, к лучшему или к худшему, сопровождалось или следовало за соответствующим изменением в иерархии власти. До тех пор, пока Великобритания как промышленная нация не имела себе равных, она была самой могущественной нацией на земле, единственной, которая заслуживает звания мировой державы. Упадок Франции как державы по сравнению с Германией, который был очевиден после 1870 года и лишь внешне и временно приостановился в течение десятилетия после Первой мировой войны, был отчасти лишь политическим и военным проявлением индустриального кризиса.

Отсталость Франции и промышленное преобладание Германии на европейском континенте. Когда мы говорим, что Соединенные Штаты в настоящее время являются самой могущественной нацией на земле, мы основываем эту оценку американской мощи прежде всего на ее силе в промышленности.

При любом сравнении потенциальных ресурсов великих держав Соединенные Штаты, даже до гитлеровской войны, значительно превосходили все остальные страны мира по материальной мощи, по масштабам индустриализации, по массе ресурсов, по уровню жизни, по всем показателям производства и потребления. И война, которая практически удвоила американский национальный доход, в то время как она либо разрушила, либо серьезно ослабила все остальные великие державы, чрезвычайно увеличила масштаб, на котором Соединенные Штаты теперь возвышаются над своими собратьями. Как мыши в клетке слона, они с опаской следят за движениями мамонта. Какой у них шанс, если он начнет бросать свой вес, они, которые находятся в некоторой опасности, даже если он решит присесть?

Есть, правда, один вопрос, на который аналитику силы не нужно тратить время, задаваясь вопросом о силе Соединенных Штатов. Если бы сырьевые ресурсы, промышленный потенциал, научные знания, производственные ноу-хау, квалифицированная рабочая сила – если бы только это было составляющими силы, то Соединенные Штаты могли бы в одиночку справиться со всем остальным миром.

В этой связи не следует забывать, что нынешняя американская монополия на атомную бомбу является следствием американской промышленной мощи. Изобретательский гений, технологическое мастерство и качество организации сделали возможным развитие промышленных процессов, которые позволили создать атомную бомбу.

С другой стороны, когда говорят о слабости Советского Союза, опять же имеют в виду, прежде всего, промышленный потенциал страны. Снова процитируем Economist:

Тем, кто оценивает сравнительную силу на основе статистических расчетов национального производства и богатства, не составит большого труда убедить себя в том, что пройдет еще очень много времени, прежде чем Советский Союз сможет «догнать» Запад в каком-либо реальном смысле. Будет спад или нет, среднегодовой объем накопления производственного капитала в Северной Америке в течение многих десятилетий будет намного выше, чем в Советской России. А если страны Западной Европы – включая Германию – найдут путь к некоторой координации производства и ресурсов, то баланс экономических сил будет неумолимо склоняться в сторону Советов.