Kitobni o'qish: «Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь»

© Шароглазова, Г.А., 2026

Вместо предисловия

Работая на геодезическом производстве с 1972 по 1991 год, я столкнулась со случайным подбором людей в полевых подразделениях. Так, в бригаде наблюдателей¹ постоянным сотрудником в стационарной экспедиции был, как правило, только сам руководитель. Его и имел в виду начальник партии, планируя угловые измерения на полевой сезон. Состав бригад формировался уже весной, перед самым выездом в поле. Подлетал помощник в виде студента или студентки, направленных на геодезическую практику от подходящего по профилю вуза, подскакивал откуда-то рабочий, которым становился либо бич², зачастую из числа бывших зэков или просто спившихся людей всех мыслимых на земле профессий, расшифровываемый ими как бывший или будущий интеллигентный человек, либо проштрафившийся водитель. Иногда в рабочие попадал и несколько заблудившийся деревенский парень, не поладивший с землей, без намеков на владение какой-нибудь профессией, побредший по свету в поисках заработка и легкой жизни. Конечно, в геодезии он не задерживался, а нервы за полевой сезон геодезистам в тайге успевал потрепать.

Я расскажу вам о некоторых эпизодах полевой жизни, участницей которых была сама. Это довольно интересно, когда несколько месяцев люди, различные по социальному положению, оказавшиеся волей случая вместе, выполняют общую работу и тесно соприкасаются друг с другом в бытовом плане. Бывалые геодезисты могут поведать немало любопытных историй на данную тему, представляя заинтересованным исследователям богатый психологический материал. Мне тоже кое-что удалось вынести из своих полевых геодезических сезонов: о людях, природе и осознании себя ее частицей.

Как ни странно, но случайные в геодезии люди, создавая совместно с геодезистами-профессионалами нестандартные ситуации в быту, замешанные на разных взглядах на жизнь и духовные ценности, отличающемся житейском опыте в силу воспитания, образования, социальной среды и еще множества факторов, не только не мешали, но в значительной степени способствовали положительному развитию процесса познания бытия. Варясь какое-то время в одном котле друг с другом, в условиях суровой тайги, мы начинали глубже понимать многогранность окружающего мира с его гармоничной красотой и нелогичностью поступков человека, нередко нарушающего эту дарованную свыше благодать.

И кто знает, возможно, именно случайный принцип формирования геодезических бригад, в совокупности с простотой и естественностью быта, без лишних замысловатостей и условностей, но в атмосфере дикой природы с ее дивными красотами и неожиданностями, являлся основной причиной моего внутреннего обновления после каждого полевого сезона, когда по возвращении я с удивлением обнаруживала жизнь окружающих в городе как бы застывшей: те же выражения лиц, те же заботы, те же небольшие радости, неудачи, мелочные ссоры, обиды, зависть, безнадежность, разочарование, словно и живут не в полную силу, и дышат полувздохами.

А в поле – естественность и свобода, помогающие людям стать самими собой, без наветов и прикрас, когда легче преодолеваются неизбежные в условиях тесного бытового сосуществования из-за различий характеров и привычек психологические трения между собой; закаты, ночные звезды, задумчивые таежные реки с прозрачной водой, горы, водопады, костры, олени, самобытные жители глухих, почти не тронутых цивилизацией поселков, с чистыми помыслами и светлыми душами, и снова – закаты и звезды.

В ясные летние ночи мы иногда не ставили палатку и перед сном, а также, проснувшись ночью, могли долго любоваться яркими таежными звездами, августовскими звездопадами с загадыванием сокровенных желаний, инстинктивно постигая, скорее, угадывая, досель неведомые нам тайны мироздания, когда душа на разрыв – одновременно сознает себя и частицей Вселенной, и самой Вселенной.

А какие потрясающие закаты случалось наблюдать в полевых условиях! Никогда не забуду вечернюю красоту на Чургимском водопаде в горной тайге севера Красноярского края.

Холодный и кристально чистый, падающий со скалистой вершины, водный поток, а над ним – высокое небо с заходящим солнцем, окрашенное во всевозможные цвета, на котором присутствовали и божественная синева, и белые облака, и еще что-то немыслимо бурлящее в нерукотворном многоцветии: розовое, красное, фиолетовое, желтое и снова фиолетово-лиловое и красное. Невероятное сочетание красок, вызывающее дикий, просто ошеломляющий восторг перед вдохновенным творением первозданной природы.

Не было у нас цветных фотоаппаратов, не было среди нас художников, но все навеки запало в души, сердца, и появилась вера, что эта красота, как божий дар, как знак Вселенной, не зря дана Миру.

На закаты мы не только любовались, а часто смотрели с надеждой и тревогой, так как работа геодезистов очень сильно зависит от погодных условий, особенно при производстве высокоточных угловых измерений в государственной сети триангуляции: ветер – плохо, в дождь можно только спать или собирать грибы – о наблюдениях следует забыть, рефракцию воздуха тоже надо учитывать и работать строго в определенные часы видимости³. Поэтому геодезисты хорошо прогнозируют по закату погоду на завтра: красный – к ветру; темный, в беспросветной облачной пелене – к дождю; светлая полоска на горизонте закатного неба – есть надежда на хорошую погоду, которая перерастает в уверенность, если на небе появятся звезды, пусть не сразу, даже только перед утром, да еще с заметным похолоданием – точно к ясной погоде и хорошей утренней видимости.

Современные спутниковые методы координатного обеспечения⁴ меньше зависят от погоды и времени суток, но новые технологии, безусловно, обеспечившие настоящий прорыв в геодезии и геодинамике, поставили и новые задачи по учету влияния различных факторов на результаты измерений с целью достижения необходимой точности получения координат. Кроме того, в какой-то мере сохранился и подход к формированию полевых бригад в геодезии по случайному принципу.

Попробую изложить некоторые памятные для меня события, произошедшие в те давние полевые годы, с живыми людьми, в реальных обстоятельствах и с неожиданными поворотами судьбы.

В заключение все же хочу заметить, что несмотря на сказанное выше, предлагаемая повесть не является автобиографичной – в ней есть место художественному вымыслу, поэтому имена героев изменены.

Глава 1
Производственная Практика

1.1. Бригада наблюдателей

Начну с впечатления студентки, впервые оказавшейся в геодезической производственной бригаде, на практике. Запомнилась фраза, обращенная ко мне одного из работников экспедиции, когда наша наблюдательная бригада, укомплектованная случайным образом, уже сидела в машине, готовая к отъезду на полевую базу партии:

– Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь.

Действительно, начала постигать основы бренного существования разумных обитателей Земли в житейском море. На практике я попала на наблюдения пунктов триангуляции второго и третьего классов, а затем – на привязку ориентирных пунктов⁵ астрономическим методом наблюдения по Полярной. Но начнем все по порядку: вначале – бригада наблюдателей.

Руководитель бригады – Виктор. До выезда в поле ничего не знали друг о друге; подвели меня к нему, представили как помощницу, практикантку из НИИГАиК⁶. Он, как выяснилось, тоже учился в Новосибирске, только в топографическом техникуме, но в экспедиции занимал инженерную должность и считался уже опытным наблюдателем. Ярко выраженная азиатская внешность юго-восточной окраины России – нечто среднее между бурятом, алтайцем, монголом. Почти не ошиблась, оказалось, тувинец, из Тувы (Республика Тыва), но Виктор говорил Тува. Спокойный, немногословный, к полевой жизни привычный, абсолютно не нуждающийся в горячей воде и бане, как мы. Но об этом я узнала уже позднее, как и то, что мыться и купаться он вообще не любил, даже тогда, когда стояли на берегу реки или озера. Оказавшись в деревне, мы первым делом договаривались с кем-нибудь из хозяев о бане и неслись мыться, а Виктору это было не нужно. Месяцами не мылся, но неряшливо не выглядел – такая любопытная особенность организма.

Довольно самолюбив. Студентка вуза, хорошо успевающая по всем геодезическим дисциплинам, практикантка, в профессиональном плане я на него смотрела снизу вверх, как на уже опытного геодезиста, проработавшего не один полевой сезон в условиях сибирской тайги, и хотела учиться у него практическим навыкам, но до одного случая, о котором расскажу несколько позднее и который явился причиной моего перехода в астрономическую бригаду. На первом же пункте триангуляции, став за теодолит⁷, возможно, несколько рисуясь, Виктор заявил:

– Забудь, чему тебя учили в институте, учись у меня.

Я просто поразилась, услышав это, так как с удовольствием училась в НИИГАиКе, и преподаватели мне нравились. Почему я должна забывать то, чему научил меня профессор Проворов, прошедший в геодезии все ступени, начиная с рабочего, исполнителя, руководителя, и ставший известным ученым, талантливым преподавателем с богатейшей практической и теоретической базой знаний? А Агроскин, Телеганов, Панкрушин, Вовк, Напалков, Сурнин, Антонович!

Нет, он говорит явные глупости, возможно, не подумав. Я тогда промолчала и постаралась забыть эту болтовню.

Чувствуя себя в тайге как дома, Виктор часто удивлял меня своим личностным разнообразием. Иногда он мне казался обиженным судьбой, просто ограниченным ворчуном. Но через пять минут я уже восхищалась им, его умелыми руками и метким глазом. Если не справлялся рабочий, то мог разжечь костер с одной спички – и в дождь, и в ветер. Угловые измерения выполнял качественно, строго соблюдая все четко прописанные требования инструкции. В журнал для записи результатов измерений, который по обязанности вела я, практически не смотрел, как-то быстро оценив, что не ошибусь в вычислениях. Условия видимости чувствовал очень хорошо. Практически ничего не читал, но радиоприемник слушать любил. Если вспомнить фразу из Юрия Визбора «Люди идут по свету» о том, что «самые лучшие книги они в рюкзаках хранят», то у Виктора она была единственной – это инструкция по созданию государственной сети триангуляции.

С тайгой был на «ты» и всегда верно чувствовал правильное направление при передвижении, что меня, конечно же, восхищало. Люди рождаются с навигаторами в голове, а не становятся таковыми; это природный дар, которым я не обладала. Знал множество примет опознавания своего местоположения в дикой тайге, показал мне оставленные лесным людом, скорее всего, охотниками, какие-то невидимые зарубки на деревьях для ориентировки, которые, увы, для меня оказались непостижимыми. Возможно, он иногда подшучивал надо мной, как в известной геодезической байке, когда наблюдатель требует рабочего принести фал, чтобы выполнить привязку ориентирных пунктов. Рабочий-новичок, естественно, несет, разматывает его и пытается привязать. Намучившись, размотав и убедившись, что длины фала не хватает, он прибегает к хохочущему наблюдателю за советом и только тогда понимает, что его разыграли.

В каждой профессии есть свои приколы. На Камчатке, когда я летела на вертолете на контроль в полевую бригаду, работающую на геодинамическом полигоне⁸, в качестве геодезиста с уже десятилетним стажем, но выглядела моложе своих лет и самоувереннее, чем нужно, вертолетчик, ас-виртуоз, о мастерстве которого я была уже наслышана, а после неоднократно сама убеждалась в этом, решил подшутить надо мной, возможно, желая несколько умерить мой апломб, и заглушил на высоте мотор – вертолет резко пошел вниз. Конечно, в кабине ожидали услышать перепуганный визг, но я как знаменитый Тартарен из Тараскона, которому другой тарасконец рассказал, что швейцарские Альпы абсолютно безопасны, так как туристическая кампания, наживающаяся сейчас на туристах, все предусмотрела, и в каждой пропасти, расселине, трещине сорвавшегося альпиниста ждет удобный специально оборудованный надувной матрас, который без всяких приключений и неожиданностей подхватит и поднимет его наверх, не испугалась, во всяком случае, внешне, и спокойно-вопросительно посмотрела в лицо выглянувшего из кабины пилота, принявшего мое молчание за оцепенение или обморок. Не дождавшись ожидаемой реакции, он засмеялся и включил мотор.

У Виктора несколько своеобразное отношение ко мне, какое-то сочетание пренебрежения с внимательностью. В одном из населенных пунктов он купил мне конфеты «Мишка на севере», о которых я только однажды упомянула, что нравятся. Отдал их как-то неуклюже и в то же время покровительственно, как ребенку. Но чаще всего он просто не замечает меня, особенно когда работает. Иногда чувствуется даже явное пренебрежение, типа, что она может и что из себя строит. К теодолиту вообще не подпускал. Только через начальника партии получила я от него разрешение иногда выполнять тренировочные угловые измерения. Пригодилось: через три года я уже сама работала руководителем бригады и выполняла самостоятельные триангуляционные наблюдения в Амурской тайге.

Это сочетание пренебрежения и внимательности ко мне в Викторе одновременно и притягивает, и отталкивает. Иногда он меня раздражает, а иногда я испытываю просто нежность к нему, как к брату, хочется сделать для него что-нибудь очень и очень хорошее.

Я представляю, каким он был в детстве: непокорный, упрямый забияка, чувствительный к обидам, но хранящий все про себя. Живые, немного жесткие глаза, в которых своеволие и сознание собственной правоты; губы не сжаты, а как-то сведены в полоску. Самым примечательным в его внешности являются именно глаза: они могут быть большими, широко открытыми или совсем узкими и цвет меняют в зависимости от настроения или состояния души.

Однажды мне довелось оказаться свидетельницей того, как он безжалостно срубил очень красивую березку, закрывавшую видимость с земли на один из ориентирных пунктов, и я выразила по этому поводу сожаление, потому что можно было решить вопрос их привязки более трудоемким путем, но сохранив дерево. В ответ Виктор только пожал плечами, так как дело уже сделано, а берез в лесу много.

Благодаря оптимизации ценой в одно срубленное дерево мы быстро завершили работу на пункте и на следующий день устроили себе выходной. Чем заняться, когда энергии вагон и спать уже не хочется, а молодость жаждет развлечений? Затеяли мы тогда с рабочим игру в скакалку: кто больше напрыгает на ней с разными выкрутасами – на правой ноге, на левой, со скрещенными руками, взад, вперед и так далее. Заигрались настолько весело и вошли в такой азарт, что рабочий чуть про обед не забыл. Вспомнил и с сожалением пошел разводить костер и готовить, сказав, что после обеда обязательно доиграем.

Я вбежала в палатку, распахнутую для проветривания, раскрасневшаяся, не остывшая от игры, и упала на спальник. Встретилась с задумчивым и показавшимся мне несколько необычным, погруженным в себя, взглядом Виктора. С удивлением и немного с сочувствием подумала: заскучал, наверное, по дому. А он смущенно говорит:

– А я вот облаками любуюсь. Посмотри, вон белый медведь плывет на льдине, а выше – старик Хоттабыч. Интересно, правда? Больше часа за небом наблюдаю и ничуть не надоело. Меняется в каждое мгновение. Чего только я тут не нафантазировал!

И это говорит Виктор! Господи, да он и сам-то сейчас другой: глаза широко открыты, непривычно глубокие и голубые, по-детски ясные, излучающие какой-то внутренний свет. Заинтересованно вслушиваюсь:

– На Крайнем Севере, где я работал в прошлом году, небо изумительно красивое. Погода там капризная: с утра солнце светит, а часа через два бурлят наверху тучи, льет дождь, затем – снова солнце, голубизна, нежность.

Я поражена – вчера рубил дерево и смеялся над моей сентиментальностью, когда я сожалела о загубленной березке, а здесь облаками любуется и вспоминает про северные красоты. Что же с ним сегодня-то произошло? Виктор, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Ты вот меня вчера за дерево ругала. Думаешь, мне самому не жалко? Я лес люблю – в тайге вырос. Дерево согреет, накормит и напоит. И часто у меня возникает такое ощущение, что оно, как и мы, является живым существом, способным переживать, понимать, советовать. Но слово «надо» все чувства съедает. Становишься варваром по отношению к глубоко любимым вещам. Рубил вчера, завтра тоже буду рубить, а сегодня – не смогу. Состояние, подобное сегодняшнему, я называю просто: накатывает. Хотя иногда возникает мысль, что именно оно является сутью моей натуры.

В тот момент он был по-настоящему красивым, и я очень удивилась, увидев его таким. Но и растерялась от неожиданности, не зная, как отреагировать… Я сегодня уже сама смеялась над своей вчерашней жалостью, даже сердилась мысленно на себя за нее:

– Подумаешь, береза – из дерева дома строят, дровами печки топят, а она о березке плачет, которая закрывала видимость на ориентирный пункт. Если здраво рассуждать, то смешно.

Но Виктор говорит о дереве как о живом существе. А это так сходно с моим вчерашним настроением:

 
И лишь в одном виновна ты,
Что оказалась на дороге.
Не стало светлой красоты
Березки – нежной недотроги.
 
 
Подруга милая твоя
Росла немного поправее.
Себя случайно сохраня,
Дрожала вся – тебя жалея.
 
 
Зловещим был закат тогда,
Налились кровью облака.
Наутро подул ветер сильный —
Принес на лес он дождь обильный…
 
 
Но не пила березка воду,
Была мертва уж недотрога.
 

Вчера я тоже эту березу чувствовала живой и ранимой. Сейчас все забылось, прошло, и кажется необычным настроение Виктора, удивительно похожее на мое вчерашнее состояние. Странно и грустно: день назад он смеялся надо мной, сегодня я не отвечаю на его откровение, не зная, что сказать. И так, наверное, будет весь полевой сезон, потому что в любом случае сентиментальность – это слабость, а слабым в тайге опасно быть. Увы, на том этапе я рассуждала таким образом, явно путая понятия разумной целесообразности и обычной лени.

Когда Виктор устает или хочет спать, то глаза его сужаются, он начинает часто-часто моргать и становится похожим на добродушного ребенка.

Как-то рассказал мне про семью. Свою жену он знал с детства. Она была его соседкой в поселке. Девчонка – заметная, красивая, светловолосая, голубоглазая, училась хорошо, а он – драчун и хулиган. Но прикипели друг к другу, дружили. Он всегда провожал ее в школу и со школы. Она превратилась в красивую статную девушку. Ее родители были против их свадьбы, но упрямый Виктор добился своего.

Относительно внешности своей жены он не преувеличивал. Она как-то приезжала в нашу бригаду, когда мы стояли в одной деревне на берегу озера. Действительно, внешне очень интересная, с модной стрижкой, к лицу одетая, в рассвете красоты, сил и здоровья. Она в мгновение ока преобразила Виктора: он помылся, причесался, переоделся, глаза раскрылись и засияли, как тогда, когда он рассказывал мне о Крайнем Севере. Наверное, любовь, а без нее и свет не мил.

В первый момент, когда увидела Виктора, я дала ему двадцать пять лет – ровно столько, сколько есть на самом деле, но сейчас он кажется мне намного старше. Я не удивилась бы, узнав, что ему все тридцать пять.

Среди других исполнителей партии Виктор – свой в доску: все знают, что он всегда поможет и выручит. Впрочем, во всей партии так заведено: исполнители открыто делятся своими профессиональными хитростями, материалами, уважают за качество выполненных работ и с презрением относятся к халтурщикам как нарушившим неписаный закон чести геодезиста. Допущенный брак в работе по незнанию прощают и с удовольствием подскажут, как быстрее исправить, но сознательную небрежность и халтуру – никогда. Рвачи тоже не пользуются уважением.

Была однажды свидетелем живой встречи Виктора с бригадой строителей, проезжавшей на машине мимо нашего пункта, находившегося недалеко от дороги. Конечно, строители притормозили и с радостными воплями высыпали из машины. Исполнители обнялись с приветственными возгласами:

– Витька!

– Славка!

– Как ты здесь?

– Да ничего, работаю помаленьку. А ты как?

– Кончил уже. На базу партии возвращаюсь за новым заданием.

– Жрать хотите?

– Если есть что-нибудь, давай, а если нет, не надо. Ждать, когда сварится, некогда. Нужно засветло добраться. Давай лучше о деле потолкуем. Чего ты там по рации говорил про ориентирные?

– А, давай, давай. Замучился я с ними. Часа три на поиски трачу. В лесу еще ничего – просеки сразу видны, а в чистом поле, как здесь, ходим на все 360 градусов. Дирекционные углы мне нужны на них – у тебя должны быть.

Хитрые Славкины глаза щурятся – сейчас засмеется. И верно:

– Ха-ха-ха!

Молодой здоровый смех заразительно раздается в воздухе. Смеются уже все строители, гогочут громко, беззлобно, от широты души. Помогут, ясно, помогут: есть у них дирекционные углы!

– Бутылку, бутылку с тебя, – приговаривает сквозь смех Слава.

Затем деловито вытаскивает из полевой сумки рабочую тетрадь, начинает диктовать нужные наблюдателям цифры. Виктор записывает.

Тем временем рабочие обступили меня, помощницу. Похоже, что моя опрятная чистота им не внушает доверия:

– Надоело, наверное, в тайге? Комары, холодно, ни кино, ни бани. Часто плачешь?

Сыплют вопросами, а ответы даже не слушают. Чего их слушать, когда с первого взгляда все ясно?

Дядя Вася, самый старший из строителей, стоит в сторонке и какое-то время молча изучает меня, а затем тихо говорит соседу:

– Не повезло, видно, Витьке. Дали в помощники кралю с института: цифры только записывает да вычисляет. Ни лопаты, ни топора в руках держать не умеет. Рабочий – тоже хилый.

Дядя Вася много лет трудится на полевых работах в экспедиции. В городе – горький пьяница, в тайге – незаменимый работник, золотые руки, надежный человек, отзывчивая душа. Многие геодезисты именно с «дядями Васями» предпочитают работать в тайге, а не с ничего не умеющими молодыми трезвыми романтиками. Наш конкретный дядя Вася знает себе таежную цену.

Слава кончил диктовать, произнес несколько виновато, уже вставая:

– Ну, я поехал, тороплюсь, извини. Даже поесть у тебя некогда, бывай.

Крепко жмет Виктору руку, затем – мне, рабочему. При пожатии заметил на моей ладони мозоли, понял, что здесь мне пришлось познакомиться и с лопатой, и с топором, посмотрел с сочувствием и сказал:

– Извини, что без цветов, в следующий раз обязательно привезу.

– Если еще представится этот следующий раз. – с сомнением добавил Виктор.

– Братцы, по коням! – скомандовал Вячеслав своей бригаде.

Машина заурчала, тронулись.

Я взяла лопату и пошла на ориентирный: из-за отсутствия еще одного рабочего в бригаде откопка центра ориентирного пункта стала моей прямой обязанностью. Научилась копать – справлялась, но топор мне не поддался, здесь я осталась кралей, по образному выражению дяди Васи. Кстати, он во мне потом тоже признал своего человека. Извинялся по рации через Вячеслава, сожалея, что при встрече даже слова ласкового не сказал. Тоже обещал в следующий раз привезти цветы, но следующего раза не случилось – со строителями мы больше не встречались.

Димка – еще один член нашей бригады: готовит еду и ухаживает за лошадьми. Ему столько же лет, что и мне. Его я видела только обычным и злым. Пока он меня ничем не заинтересовал. Правда, однажды, всего на две-три минуты, лицо его было задумчивым, углубленным в себя… И ест он как-то робко, совсем по-детски, словно стесняется, и с ним можно поиграть в футбол, волейбол и попрыгать на скакалке.

Мы тогда работали на лошадях: кобыле и мерине. Мерин – покладистый, добродушный, рыжий; кобыла – черная, своенравная, себе на уме. Однажды она на подъеме упала. Мужчины встревожились, быстро ее распрягли, дали отдохнуть. Поклажу дотянул наверх один мерин. С тех пор кобыла стала падать на всех подъемах.

Уход за лошадьми и управление ими входило в Димкины обязанности. Конечно, он все это делал неумело и злился. Кобыла его не слушалась. Он ее беспощадно бил, с удовольствием, с расчетом. Часто он мне бывал неприятен в своей безжалостной злобе к беззащитному живому существу и надоедлив назойливостью. Самый первый раз на внешность он мне показался совсем другим, чем когда узнала поближе.

Димка мне много нервов потрепал. Особенно донимал своей страстью к матам, которые он использовал для связки слов. Парни у нас в группе не матерились. Дома я тоже не слышала ничего подобного, и поэтому сквернословие рабочего я восприняла как неуважение к себе, оскорбление. Моя реакция его забавляла, и с каждым днем он все больше наглел и изощрялся в нецензурных выражениях. Хвастался, что знается с местными городскими бандюганами, а в экспедицию подался только для того, чтобы скрыться от правоохранительных органов по одному дельцу. Похоже, не врал, впрочем, кто его знает.

Но с матами я его все-таки победила, объявив голодовку: дня три не пила – не ела. Работала как обычно, только к пище не прикасалась. Неожиданно это сильно подействовало на Димку: он заметался между мной и Виктором с воплями, что все равно будет материться и пусть она прекращает заниматься ерундой. Однако к концу третьего дня притих, пробурчал мне, что больше не будет, и стал действительно следить за своей речью. И к лошадям начал относиться вроде бы более дружелюбно. Но после этого случая я стала с недоверием относиться и к рабочему, и к Виктору. В полевой бригаде очень многое зависит от руководителя. А в данном вопросе Виктор достоинствами не блеснул.

Еще сохранилось в моей памяти наше путешествие на лошадях в Новосибирске. Объект, где тогда мы работали, находился на двух сторонах реки Оби. После того, как все пункты на одной стороне реки были отнаблюдены, у нас возникла необходимость переправиться вместе с гужевым транспортом на другой берег, что оказалось возможным только по городскому Новосибирскому мосту, расположенному почти в центре столицы Сибири. Решили двигаться ночью, когда машин меньше, понимая, что придется пробираться к мосту если не по самому Красному проспекту, то по ближайшим к нему улицам.

Хорошо помню нарядную, веселую молодежь, возвращающуюся из парков, кафе, с танцев, пытающуюся поймать такси, так как городской транспорт уже не работал, и мы – на лошадях, запряженных в телегу, с поклажей, накрытой брезентом, в штормовках, сапогах, только без накомарников. Конечно, в центре внимания наш чудо-транспорт в большом городе. Молодежь веселится, демонстративно поднимает руку перед нашей телегой, кричит:

– Такси! Такси! Подбросьте.

Как-то стало грустно от такого контраста. Захотелось тоже нарядиться в платье, туфельки и весело ловить такси… Все-таки справились, проехали мост, центр и свернули на темную улочку. Милиция нигде не задержала. Но в одном месте нарвались на ссору между мужчиной и женщиной, громко ругающихся прямо на улице. Затем мужчина начал драться. Никогда не забуду, как Виктор хлестнул лошадей (в Новосибирске правил он, а не Димка), и мы промчались мимо, а рабочий еще противно хохотнул, сказав:

– Правильно, пусть разбираются сами. Наверное, заслужила.

Вот с такой невеселой концовкой мы тогда перебрались на своих колымагах через Новосибирск. А дальше меня ждало еще одно испытание.

Наш участок работ на другом берегу Оби, на который мы с такими приключениями переправились сквозь нарядный город, находился далеко от базы партии. Тайга становилась все глуше и диче, поселки встречались все реже. В одном из глухих таежных селений Виктор решил нанять проводника, чтобы не блуждать в лесных зарослях с лошадьми, а сходить налегке, тем более что на том пункте нам надо было определить только элементы редукции. Он пошел потолковать с народом: может, кто бывал на нужном нам пункте триангуляции, вышке, как именовало его местное население. Виктор это умел. В таких поселках таежники его принимали за своего. Договорился, привел.

Я ожидала увидеть Федосеевского Улукиткана, пусть не эвенка, но этакого опытного таежника. Однако мужики вокруг поселка просто так особо не бродили – никто не знал дорогу к нашей вышке. Виктор привел паренька лет пятнадцати, а может, и младше. Ловкий, загорелый, темноволосый, глаза смышленые-пресмышленые, в голове – навигатор от рождения. На мой удивленный взгляд при виде пацана вместо Улукиткана весело объяснил:

– Так там же малинник знатный и кедрач хороший. Мы с ребятами часто в тех местах бываем. И на вышку вашу лазили много раз, торчит выше деревьев – далеко вокруг с нее видно.

– А что, любой пацан может до нашей вышки уверенно и безошибочно добраться?

– Не знаю, никто, кроме меня, один не ходит. Может, родители не разрешают. Всегда ватагой идут. И меня зовут. А я люблю по тайге ходить. Увидите, какие там кедрач и малинник!

Похоже, что и пацаны усекли, что Сава, наш паренек, – надежный таежный лоцман. Виктор в выборе не ошибся.

Вышли мы втроем, Виктор, Савелий и я, рано утром. Димку оставили на окраине поселка, где еще накануне поставили палатку, с лошадьми и грузом. Он с удовольствием суетился, предвкушая дневной отдых. Ходить Дима не любил. Часто слышали от него поговорку, что «лучше плохо ехать, чем хорошо идти».

Мы с Савелием сразу подружились. Какой-то удивительно надежный и приятный паренек, уважительный, внимательный. Мгновенно все верно понял: Виктор – руководитель, я – практикантка, студентка из новосибирского вуза, в котором очень хорошо учат. Своими таежными знаниями абсолютно не бахвалился: вел уверенно и просто, вышли точно к нашему пункту. На мой восхищенный взгляд вообще не обратил внимания, типа, ерунда, каждый так сможет. Виктор так и среагировал. Ничего особенного, потому что оба с навигаторами в голове от рождения.

С работой мы с Виктором справились за часа полтора. Сава с интересом наблюдал за нами. А затем ели малину от пуза. Ягоды спелые-преспелые, вкуснющие-превкуснющие, сладкие-пресладкие! Немного даже набрали с собой. А Савелий уже ловко забрался на кедр, хотя ветки начинались достаточно высоко от земли. Позвал меня, чтобы я подбирала сбрасываемые им шишки. И здесь правильно рассудил: Виктор – старший, руководитель, несолидно, чтобы он шишки собирал. Если бы с нами был Димка, наверное, позвал бы его, а не меня. Вот это пацан – все может! Прямо из песни «Старательский поезд» к нам шагнул: «Умеют расти, в бессилье не веря, уже с десяти выходят на зверя. И волосом сед, морозцем припудрен, я стану, как все, степенным и мудрым».

Вернулись уже затемно. Димка ужин приготовил. Сава как-то стеснительно заторопился домой, еле уговорили остаться с нами поесть. Ел солидно, без спешки, очень уважительно к хозяевам и повару. Дима под его влиянием как-то тоже стал лучше себя вести: не ерничал, не кривлялся, не отпускал глупые шутки. Савелий без дела не болтал, говорил только тогда, когда к нему обращались: толково и рассудительно. Малину и шишки оставил у нас, сказав, что нам некогда собирать, а он еще сгоняет и наберет. Предупредил, что шишки еще недозрелые, смолянистые – их лучше сварить, а потом уже доставать орехи. Виктор, конечно, это знал, но слушал, не перебивая. Сава как-то на всех нас очень положительно повлиял.