Kitobni o'qish: «Мертвые мальчишки Гровроуза»

Name: Мертвые мальчишки Гровроуза
Author: Gadezz
ISBN: 9785002502493

Gadezz

Shrift:

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

* * *

Посвящается всем, кто бродит в тумане

Глава 1. Добро пожаловать, птенчик

Кензи

DPR IAN – Don’t Go Insane

У Ромео аллергия на цветы даже после смерти. И он ненавидит, когда последнюю пачку молока с его инициалами допивает Базз. Каждый раз дерутся, будто в первый. Удивительно, как эти двое друг друга еще не угробили.

Вообще-то, здесь – в нежизни – с драками строго, но мало кого из мальчишек это останавливает. И все же покалечиться никто не хочет, а уж умереть и не воскреснуть – тем более. Страх неизвестности крепко держит нас за горло. Возможно, знай мы, что там, билборд не тревожил бы нас так сильно.

Взять, например, меня. Ляг я поперек своей могилы хоть сейчас, максимум иссохну и испорчу прическу. Я встречал мальчишек, которые так и делали: верили, что могут уйти на тот свет. Придурки. Если кто-то из этих безумцев встанет на моем пути, лучше обойду стороной и перекрещусь. На всякий случай…

Был один: закопался в землю и лежал, пока не превратился в зловонную мумию. Конечно, мы его к нежизни вернули (лишь бы не вонял). После чего его волосы росли пучками и смешно топорщились. И своей шевелюрой этот мальчишка перепугал всех девчонок, чем изрядно расстроил нашего главного ловеласа – Ромео.

Он, кстати, у нас душа компании. Его улыбка способна растопить даже самое черствое сердце. Была. Пока не обросла клыками и девчонки не стали убегать с кладбища, вопя от ужаса. Для подростка в пубертате – скажу вам откровенно – это трагедия вселенского масштаба. Уж поверьте!

Чужие эмоции я чувствую на расстоянии. Ромео, напротив, способен управлять ими через прикосновения, но почти (помашем ручкой вспыльчивому Баззу!) никогда так не поступает, зато часто бурчит о том, как важно прожить даже самые тяжелые моменты и что бывает, если раз за разом эти переживания проглатывать.

Я его отчасти понимаю, правда. Только многие здесь отдали бы все, лишь бы он коснулся их плеча и усыпил каждую вибрирующую клеточку в теле. А я – пускай и глупо – представляю, как однажды Ромео застанет меня за мытьем посуды и заставит испытывать прилив радости от грязных вилок и прилипших к кастрюле макарон.

Страшно. Очень страшно!

Грейнджер к чувствам равнодушен. Ему есть дело лишь до трех вещей: заумных книжек про молекулярную чего-то там, наушников и Nintendo. Если не зарядить игровую консоль вовремя – пиши пропало. Такого нытика еще поискать надо. Мне иногда кажется, он скорее выдержит неделю без крови, чем без игр. Зато его интеллект и феноменальная память не раз выручали нас при вылазках в город, где на каждом шагу подстерегают фантомы, но сейчас не о них.

Лучше вернемся к девчонкам. Обычно, когда они убегают в слезах с нашего кладбища, их замечает Уиджи: у него из трейлера хороший обзор на рощу. И тогда провинившимся мальчишкам приходится несладко, потому что город – хоть и стирает все наши промахи с восходом солнца – ошибок не прощает. Ночной туман, будто живой, питается витающими в воздухе страхами, и фантомы становятся сильнее.

Уиджи – парень со странностями. Порой от него и слова не дождешься, зато наши головы для него – открытый код. Ничего не зароешь. Все раскопает, аж бесит. А еще он ненавидит вытаскивать нас из передряг и особенно – Ромео, который попадает в неприятности почти так же часто, как пустоголовый Базз.

У Базза мозг в заднице. Это факт, известный нам всем. Когда они с Ромео остаются вдвоем – готовь гроб. Сведут в могилу. В позапрошлую вылазку они чуть не подорвали бензоколонку на окраине города, заманив туда десяток фантомов, а в том году разнесли стеллаж с пробирками, подравшись из-за пачки хлопьев. Грейнджер был в ярости.

Безумцы.

Базз у нас ранимый, хотя с виду не скажешь: высокий, плечи широченные настолько, что между некоторыми надгробиями ходит боком, а взгляд… О! Таким поджаривают маршмеллоу и заставляют младенцев замолчать навсегда.

А я парень простой. Без пяти минут автор международного бестселлера, и вот уже год, два, три – со временем тут разлады – сторожу кладбище возле Гровроуза¹. Не путать с городком по ту сторону водохранилища – Гленлосс². Это в нашей закусочной «Горячий Билл» готовят лучшие хот-доги в мире, и наши люди – самые вкусные на свете.

Добрые! Я хотел сказать «добрые».

Мне нравится думать о нежизни больше как о работе, чем о тюрьме. Иллюзия выбора. Знаю-знаю! Мы все тут в той или иной мере обманщики. Только лжем чаще себе. Чего не сделаешь, лишь бы не свихнуться…

– Чего расселся, Кензи? – пинает ножку моего табурета Уиджи. – Лучше бы помог парням с новеньким.

А вот и надзиратель…

Я захлопываю блокнот и с неохотой встаю, отодвигая шаткий табурет. В трейлере тесно, поэтому приходится ужиматься, чтобы разойтись вдвоем. Был бы еще один столь же спокойный уголок – непременно писал бы там. Но выбор невелик: покинутый людьми мотель, забитый провизией магазин на заправке, перевернутый внедорожник-пикап (надеюсь, однажды его сметет торнадо!), кладбище да трейлер, который Уиджи – без суда, следствия или хорошей драки – считает своим личным кабинетом.

Хотя буду откровенен: если бы за право отвоевать территорию пришлось, точно гладиаторы, бороться на арене, мои пятки бы уже сверкали в направлении канадской границы. Не из трусости! А, как однажды вычитал Базз, во имя «сохранения генов в ходе революции». Когда он это сказал, я рассмеялся громче всех, и мне прилетело в нос, а Базз еще пару дней бурчал что-то в духе: «Ничего эти придурки в науке не смыслят!» И после того случая я хорошо запомнил, что с громилой шутки плохи, и поставил мысленный стикер. Не розовый! Пожалуйста, не спрашивайте…

– Хэй! – ворчу я. – Ты с успешным писателем разговариваешь! Немного уважения не помешает.

– Будь любезен, – Уиджи делает неуклюжий реверанс и, распрямляясь, прикладывается затылком о верхнюю дверцу шкафчика, – завали и иди к остальным.

Телепат хренов!

Я мысленно транслирую ему трехэтажную брань, зная наверняка: каждое едкое слово доходит до профессора Икс точно по адресу.

– Кензи, я все слышу, – ворчит Уиджи.

Пол подо мной поскрипывает. Я притворно охаю, засунув в рот леденец на палочке, и с издевкой восклицаю:

– Не может быть!

Уиджи забирается на койку и достает одну из заумных книг Грейнджера. Готов поспорить, он даже название без запинки прочесть не сможет. Этот пижон считает себя умнее всех только потому, что на год старше и пару раз… Ладно, на самом деле постоянно вытаскивает нас из глубокой такой, мохнатой…

– Иди уже! – гаркает он на меня, пока я шнурую выцветшие от постоянных стирок кеды.

– Да иду я, иду!

Аккуратно прикрыв и без того дряхлую дверь трейлера, я спускаюсь и хлюпаю по влажной земле в сторону кладбища. Мерзкая морось пробирается за шиворот клетчатой рубашки, и я нахохливаюсь.

Почему мальчишки так любят воскресать в дождь? Столько лишней драмы, не находите? Книги с таким банальным сюжетом нагоняют на меня скуку. Ведь куда интереснее читать про перестрелки, вторжение пришельцев или, на худой конец, про охотников за нечистью, держащей в страхе весь город. Про тех кровососов, которым в финале достается красивая девчонка, а справедливость обязательно торжествует.

Диктатор Уиджи присоединится к нам позже, чтобы зачитать новенькому свод правил. Огроменный! Прям, как мой…

За спиной слышится приглушенный смех.

Да-да, смейся там.

Чего не отнять у Уиджи – это лидерских качеств. Без него мы бы давно пропали. Думаю я об этом, отойдя на приличное расстояние, когда знаю наверняка: этот придурок не услышит.

Помимо гундежа, в его обязанности входит обременять обязанностями других. Я не жалуюсь. Разве что иногда. Ведь в нежизни он торчит дольше всех, поэтому ему в этом плане не позавидуешь. Зато прическа цела и есть своя жилплощадь.

У нас, мертвых мальчишек, выбора особого нет – уйти за билборд в неизвестность, обратимо сдохнуть или – мое нелюбимое – иссохнуть.

После смерти в нежизни – хочешь не хочешь – почти всегда оживаешь. Раны затягиваются за пару дней, а переломы срастаются за неделю-две, но получать их никто не любит. Это больно.

Совет от меня: тонуть – плохая затея. Неделю выкашливаешь вонючую воду и просыпаешься, глотая ртом воздух. Хуже только лишиться головы. Никто из нас этот аттракцион не пробовал, но Грейнджер, на одной из вылазок в город, со слишком уж большим интересом рассматривал топор в супермаркете. И с того дня, зная его любовь к экспериментам, в строительный отдел мы его одного не пускали.

А безвозвратно отойти на тот свет можно верным способом – дать фантому себя сожрать. К счастью, мне такое видеть не доводилось. И даже рыжему Дрю – моему заклятому врагу – подобной участи не пожелаю.

Если вы еще не поняли – мы тут застряли. Я бы и рад убраться подальше, да только не могу. Кладбище держит всех, включая меня, словно на привязи. Изредка бросает кость в виде вылазок или подростков, решивших с какого-то перепуга, что земля с мертвецами – лучшее место для тусовки. Да и толку? Нам даже заговорить с ними не разрешается.

Ой, чего я нагнетаю!

Есть у нас способ отсюда вырваться – билборд в розовой роще. Рекламный постер, наклеенный на нем, давно выцвел от палящего солнца, а на ветру билборд поскрипывает так же жутко, как калитка в доме с привидениями. Если б не небо – до чего красивое! – над ним, я бы точно помер от сердечного приступа, оказавшись рядом с этой ржавой рухлядью. Тошно смотреть.

Раньше наш город жил. Мимо него проходила крупная дорога, и вдоль нее, подобно цветам, прорастали магазинчики, фермы и кафе. А сам Гровроуз становился все больше и громче – значимее. Родители рассказывали о временах, когда на том древнем билборде постоянно сменялись зазывающие слоганы, сверкали огни и даже птицы облетали его стороной. А потом… как это обычно бывает, все изменилось.

Один залетный предприниматель купил недалеко от города участок под казино и решил, что будущим посетителям негоже делать крюк через наше захолустье. Продавил, где надо. Отвалил денег нужным людям – и вуаля! – шоссе к его королевству проложено!

Капитализм победил.

С постройкой новой магистрали Гровроуз от большого мира будто ножницами отрезало. Проезжать через нас стало попросту тратой бензина, поэтому поток пошел напрямую к казино, а оттуда – к ближайшему мегаполису. И все, казалось бы, в плюсе.

Кроме нас.

Стремительно магазины, рестораны и прочий малый бизнес начали терпеть убытки. Стояли полупустые, объявив о банкротстве. Молодежь уезжала поближе к строящемуся королевству. И я ее понимаю. Правда. Только принять не могу то, как одному человеку и нескольким милям бетона хватило пары десятков лет, чтобы ввести в состояние анабиоза целый город, который держался – на минуточку! – больше века.

Сейчас одинокий билборд – единственное яркое напоминание о прошлом. Символ мертвой надежды. Доказательство того, что стремление – обманчивое движение, всегда ведущее к разочарованию. А разочарование – константа, число «пи». То есть полный пи… Ну, вы поняли. Не жизнь, а болото. Поэтому даже мои родители однажды выбрали этим миром не очаровываться. Уж не знаю, как у таких, как они, родился такой, как я.

Мечтатель.

Для нас же, мальчишек, билборд – дверь с табличкой «Выход». Роща из роз, окружающая его со всех сторон, выбрала ему совсем иную роль, нежели реальность. Роль надежды. Есть в этом некая ирония, не находите? Будто я очнулся вверх тормашками или попал в Зазеркалье.

Когда мальчишка готов, он уходит за линию и растворяется за горизонтом. И это зрелище – невероятное и жуткое одновременно. Но важно не только отпустить самому: отпустить должны и тебя. Если мир живых крепко держит, то застрять можно надолго. Как Уиджи, но хватит с него минуты славы. Это ведь мое вступительное слово.

Я перемахиваю через парные могилы супругов Белл, чтобы обойти огромную лужу на узкой тропе, и бросаю им извинения. Вряд ли они слышат, но всяко лучше подстраховаться. В траве рассыпался порванный браслет из разноцветных бусин. Наверное, это их дочь приходила высаживать цветы, а он лопнул – и шарики, точно конфеты, раскатились в разные стороны.

В голове роятся мысли. Думаю и гадаю, как бы поэффектнее начать свою книгу. Душераздирающий монолог? Погоня? Или…

«Стояла глубокая ночь. Луна нависала над затухающими вдали огнями Гровроуза. Редкие фонари слабо освещали каменные надгробия кладбища, создавая целые острова из ореолов тьмы…»

Так ведь начинаются самые скучные истории, верно?

А давайте-ка я расскажу, как все устроено на самом деле…

Мне страшно хочется крови. Желудок скручивает тугим узлом, и во рту скапливается слюна. За последнюю пачку хлопьев мы едва не подрались утром, но, если тело требует иного, еда становится суррогатом – перекусом до сытного ужина. А следующая вылазка за припасами и кровью лишь через пару дней. И этот зудящий голод куда хлеще, чем то чувство, когда сидишь в кабинете директора и знаешь заранее, что именно тебе скажут:

– Мне очень жаль, Кензи. Твой папа сегодня скончался.

А ты смотришь через толстенную оправу в маленькие глазки, которые вот-вот разродятся за тебя слезами, и ничего не чувствуешь.

Совсем.

«Тук-тук, тук-тук», – cтучат за твоей спиной стрелки часов на стене.

«Тук-тук, тук-тук», – слышу я все ближе и ближе глухие удары о дерево.

Это мальчишки откапывают новенького, и он в панике бьет кулаками в крышку своего гроба. Помню этот животный ужас. Открываешь глаза, а вокруг – темнота, запах сырой земли и плесени. Пытаешься пошевелиться и не можешь. Жуть.

Но бояться незачем. Знаю, мне легко говорить. Ведь я тут, а бедолага – там. А большинству и вовсе можно расслабиться, потому что вряд ли их ждет та же участь. Кладбище наше избирательно: подростки от шестнадцати до восемнадцати.

Никаких детей.

Никаких взрослых.

И никаких девчонок.

И вот за последних особенно обидно.

Не хочется драматизировать. Все мы однажды будем на кладбище. Ирония в том, что даже здесь человек вынужден быть один – одиноко лежать под землей и безвкусным серым камнем. В холодном гробу с дурацкой обивкой. Возможно, даже с розовой.

Лучше бы меня развеяли. Быть может, я бы вызывал приступ астмы у рыжего Дрю, который издевался надо мной в школе. Как бы я изводил его, летая в воздухе! Как бы изводил…

Слышу пиликанье Nintendo, а затем из-за надгробий выглядывает горшок из каштановых волос. Грейнджер оборачивается и радостно машет мне:

– Я прошел уровень!

Вот же зараза.

Знал же, спорить с этим задротом – пропащее дело. Придется две недели мыть за всеми посуду вне очереди. Ненавижу это! И почему мы не восстали из мертвых там, куда пришла цивилизация с посудомойкой? Где-нибудь на Грин-Вуд³ в Бруклине.

– Нечестно! – кричу ему я, перебираясь через надгробие мистера Уилса, поросшее мхом. Так бывает, когда дети получают немалое наследство и их больше не заботит мертвый дед.

Я скольжу по мшистой траве, точно по льду, и врезаюсь в ствол дуба, который мы ласково зовем Генри. В его коре – поговаривают мальчишки – застряла пуля, и кто ее отыщет – надолго тут не задержится. Глупости, да и только.

Генри – особенное дерево. Не счесть, сколько ночей мы провели у его подножия с гитарой. Только в этот сезон осадков выпало до того много, что боюсь, как бы не сгнили корни.

– Это почему «нечестно»? – Грейнджер болтает ногами в потертых джинсах, глядя на меня сверху вниз с крыши склепа, и я уверен: смотрит он куда угодно, только не в глаза. Мы привыкли.

Недавно он вычитал: для установления лучшего эмоционального контакта нужно выбирать левый глаз. Это связано то ли с миндалем в мозгу, то ли с каким-то дальновидным телом. В общем, Ромео вдохновился и неделю тренировался на нас, приговаривая, что будет так цеплять девчонок на том свете. Только походило это на нервный тик, поэтому эксперимент быстро сошел на нет.

– Да ты с приставкой не расстаешься, – подтягиваюсь я к Грейнджеру, цепляясь носками кед за каменную стену. – Прям мегабосс, которого не победить.

– А чего спорил тогда?

Мне и ответить нечего. От скуки? У нас тут развлечений немного. Вот и спорим иногда на всякую ерунду. Да и время на кладбище течет странно и непонятно. У нас проходит месяц, а там, в Гровроузе, неделя или пара. И не пойму: то ли мы куда-то спешим, то ли они опаздывают.

Базз загоняет лопату в землю и вытирает испарину со лба:

– Готово.

Из могилы его голос звучит приглушенно. Я вытягиваю шею и заглядываю в вырытую им яму. Мальчишка в гробу притих. То ли обделался, то ли вот-вот обделается.

Оказавшись на его месте, я и сам скребся, кричал и бил кулаками. Но стоило мне услышать голоса, тело тут же сковало ужасом. Именно в тот момент я осознал, что это не сон. По сей день этот стук могу услышать, гуляя по кладбищу один, а иногда – в темноте, пока все спят. С заходом солнца треклятое воображение будто наступает мне на пятки.

Не нежизнь, а ужастик.

– Веселитесь, и без меня? – тренькает гитарой подошедший Ромео. Его волосы зачесаны назад, как в «Бриолине»⁴, а кожаная куртка закатана до локтей.

Готов поспорить (спорить мы любим, если вы еще не поняли), он сидел на крыше бензоколонки и разглядывал загорающиеся огни Гровроуза. Представлял, пока солнце скатывалось за горизонт, как в этих крохотных окошках готовятся ко сну девчонки, переодеваясь в шелковые пижамы…

Извращенец.

Ромео тянет меня за ноги вместе со штанами – и я вскрикиваю, хватаясь за ремень джинсов.

– Опять летаешь в облаках? – Грейнджер лыбится и соскальзывает со склепа в траву.

– Предатель, – бурчу ему я.

У этого мальчишки расстройство аутистического спектра, и смеется он почти… никогда. Не то чтобы не умеет. Скорее неуместно. «Аккумулирует энергию», – однажды сказал Базз. А Базз редко выдает умные вещи. Поэтому мы привыкли различать улыбки и шутливо называть их «Пятьдесят оттенков Грейнджера».

Редкая «гогочу», когда появляются морщинки у глаз. Кривая линия губ и сжатая челюсть, если в холодильнике один из нас снова случайно задел выставленные по цветам йогурты, или хуже – разрядилась приставка. И моя нелюбимая «придурки» – одним уголком рта – часто достается мне. Вот как сейчас.

Сохранив штаны на месте, я спрыгиваю вслед за Грейнджером и запрокидываю голову. Тучи, затянувшие небо, скрывают от нас звезды. Морось щекочет ресницы, а от земли исходит запах прелости и влажной травы.

Не было эпизода, чтобы мальчишка выбирался в ясный день или в сухую облачную погоду. Грейнджер считает: это запрограммированная последовательность, будто мы в симуляции, а все вокруг не более чем квест. Базз ссылается на сучий (простите его за ругательство) случай. Ромео видит в этом загадку Бога. Из Уиджи, если он об этом и задумывается, слова не вытащить. Я же… подмечаю символизм: мы уходим в темноту, умирая; мы просыпаемся в темноте на кладбище и рождаемся мы тоже из темноты. По крайней мере, в нежизни хочется верить в существование после.

Иначе зачем оно все?

Сходимся мы в одном. Это треклятое место – то ли чистилище, то ли промежуток, где мы все застряли. И будем держаться поодиночке – долго не протянем. Разве что ноги.

Когда Базз отрывает заколоченную крышку гроба – он у нас сильный, в этом его способность, – к нам незаметно подходит Уиджи и хлопает меня по спине. Я подпрыгиваю, с трудом удерживаясь на скользкой земле от падения в яму.

Да чтоб тебя!

Уиджи

Simple Plan – Astronaut

В дождливый день нет ничего приятнее, чем испугать Кензи. Раньше он таким трусливым мальчишкой не был. То ли дело в его гиперчувствительности, из-за которой он заражается тараканами других, то ли в моем желании вызывать эмоции, поскольку на свои я, увы, бываю скуп.

Кензи до того тревожный, что проверяет, запер ли перед сном дверь (будто бы кто-то, кроме нас, может проникнуть в мотель), контролирует, закрыл ли микроволновку (иначе мы умрем от облучения, ха-ха), и по несколько раз заглядывает в душевую, дабы убедиться: кран закрыт, совершенно точно закрыт.

– Эй, – спрыгиваю я в яму и наклоняюсь над открытым гробом, – мы знаем, ты нас слышишь. Это не сон. Подъем!

Новенький нерешительно открывает сначала один глаз, потом второй.

– Я умер? – хрипит он.

Баззу, очевидно, не терпится поскорее отсюда убраться, поэтому он его и торопит:

– Умер, умер. Вылезай. Мне еще могилу закапывать.

Я протягиваю перепуганному птенчику руку:

– Не бойся.

На нем недорогой черный костюм, а вокруг разложены красные, не успевшие завять розы.

– Мы не кусаемся, – улыбается ему Ромео, демонстрируя клыки.

Птенчик предсказуемо орет как резаный, и я бросаю убийственный взгляд на Ромео. А он лишь брынькает несколько заунывных аккордов и напевает:

Однажды проснувшись в ночи,
Я брюки свои обмочил.

Грейнджер надевает наушники, кривясь и щурясь, и только после этого Ромео затыкается.

– Успокоился? – Я присаживаюсь на корточки рядом с птенчиком, а он невинно хлопает ресницами, словно и правда только вылупился. – Надо выбираться, пока яму не залило. Никто тебя тут не обидит. – Прочищаю горло, зыркая на мальчишек по очереди, и добавляю важное уточнение: – Сегодня.

– А з-завтра? – подает голос птенчик.

Я вздыхаю:

– А завтра будет завтра.

Он шмыгает носом и приподнимается. Бутоны и лепестки роз осыпаются с лацканов его пиджака на влажную землю, и Базз кромсает их лопатой. Его ухмылка зловеще сверкает в свете фонаря, подрагивающего от перебоев с электричеством. Птенчик громко сглатывает.

Придурки.

– Проверяют тебя на прочность, – успокаиваю его я, пока его пшеничные волосы дыбом не встали. – Весельчаки.

– Понятно, – отрешенно отвечает он.

– Базз подтолкнет тебя наверх, а Ромео вытащит.

– Угу.

Когда Ромео протягивает птенчику руку, тот опасливо косится на все еще скалящегося за спиной Базза, а он с легкостью поднимает новенького за корпус, точно перышко.

– Значит, вы – вампиры? – первым делом спрашивает птенчик.

Кензи тыкает его пальцем в грудь:

– Мы.

– Задай свой главный вопрос, – наклоняется к птенчику Ромео. Он изображает пальцами когти, подобно пластиковым монстрам с нижней полки детского отдела супермаркета, и клацает зубами: – Чем мы питаемся?

Базз закатывает глаза:

– И вот он опять заговорил цитатами из «Сумерек»…

Черное небо озаряется вспышкой молнии, и мы все на мгновение застываем, как перепуганные выстрелом птицы.

– Раз, два, три, четыре, пять… – считает Грейнджер, не отрываясь от игры в приставку. – Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать…

Кладбище сотрясается от раската грома, и даже я вздрагиваю.

Грейнджер поправляет очки и сообщает:

– Молния примерно в двух целых и тридцати пяти сотых мили⁵ от нас, но это неточно, потому что для моих расчетов недостаточно данных.

– Ч-что? – сжимается птенчик.

– Когда ударяет молния, она издает громыхание. – Он активнее жмет на кнопки приставки. – На самом деле шум возникает примерно в то же время, что и молния, но мы слышим его через несколько секунд, потому что звук движется медленнее света.

Птенчик задирает голову, и по его щеке скатывается первая капля дождя. Он моргает:

– Вот оно как? Гром, значит…

Грейнджер снимает наушники, переключая внимание с Nintendo на нас, и смотрит на птенчика, как если бы тот был самой скучной книгой во всей Центральной библиотеке Гровроуза. Или хуже – мелкой брошюрой с засаленными страничками, выброшенной в мусорный бак у туристической фирмы.

– Это звуковое явление в атмосфере с электрическими разрядами – молниями.

Птенчик приоткрывает рот и тут же закрывает, дрожа от холода. Лицо серое, словно пасмурный день, а губы отливают синевой.

– Думаю, он понял. – Ромео пытается приобнять Грейнджера, но тот ловко уклоняется. – Ах да, прости, недотрога. Привычка.

Ромео – самый тактильный человек из всех, кого я когда-либо знал. Если бы объятия могли убивать, он стал бы невероятно успешным киллером.

– Знакомься, это наш малыш Кензи, – я толкаю того локтем, чтобы развеять напряжение, и он отбрыкивается, пиная меня в бок коленкой.

– Не малыш я! – верещит Кензи, точно несносный ребенок, и я над ним по-доброму смеюсь.

– Ладно-ладно, – уворачиваюсь я от ударов его длинных конечностей. – Сэр Маккензи Берд.

– Уже лучше.

Он приподнимает воображаемую шляпу и низко кланяется.

Я продолжаю знакомство:

– Мама у него кореянка. Папа – ирландец. Лицо айдола, но голос как у бывшей Базза, то есть… кхм. – Я смахиваю фальшивую слезу со своей щеки. – Его нет.

Базз, сидя на закрытом гробу, растягивает губы в улыбку пальцами:

– Ха-ха-ха.

– Подтверждаю, – трагично брынькает на гитаре Ромео. – Когда сэр Маккензи поет в душе, в округе подыхают птицы.

Кензи важно упирает руки в бока:

– А я думал, что они дохнут после того, как ты весь день не вылезаешь из сортира. Краденые суши вкуснее?

Ромео замахивается на него кулаком:

– Цыц, узай! Я приобщался к предкам Уиджи!

Кензи отпрыгивает и показывает ему язык.

Я ухмыляюсь, вспоминая мою пропажу из холодильника:

– Ну-ну.

«У-зай», – повторяю я про себя, наверняка с ужасным акцентом. Недавно мы услышали это слово в японском фильме, и мальчишки стали его повторять, словно их заклинило. Но никто из нас точного значения не знал. Кажется, это что-то про боль в заднице или раздражение. Не свали мой папаша в детстве, у меня, возможно, и был бы шанс выучить язык. А так… о родине отца мне известно обрывками – через призму интернета. А там перспектива искажена, как в неумелом рисунке начинающего художника.

– А это Ромео, – киваю я в его сторону. – Местный сердцеед. Держи свои вещи подальше – особенно еду – или подписывай, хотя это не особо помогает. Захочешь отомстить – подсунь ему под койку розы. Не умрет, зато обчихается знатно. У него аллергия на цветы.

– Не на цветы, а на пыльцу, – гундит себе под нос Грейнджер. – Поллиноз.

– То-о-чно, – иронизирую я, упираясь о высокое надгробие локтем. – Это наша ходячая энциклопедия по имени Грейнджер. У мальчишки расстройство аутистического спектра, поэтому советую погуглить, что это, прежде чем обижаться, когда он в очередной раз тебя интеллектуально унизит или проигнорирует.

Из ямы доносится храп, и я потираю затылок:

– А там Базз. Он безобиден, если не злить.

Птенчик пятится от ямы, и Ромео издает протяжное «О-о-о», а затем снова поет под гитару:

Однажды проснувшись в ночи,
Я брюки свои обмочил.

– Завали, – ворчит из ямы Базз, и все, кроме птенчика, смеются.

Птенчик переминается с ноги на ногу и тихо, почти неслышно, спрашивает:

– Я… умер?

Все резко затыкаются. И даже рука Ромео замирает над струнами, а потом и вовсе безвольно опускается.

– Да, – честно подтверждаю я, поскольку врать о таком, как показала практика, не имеет смысла. – И сейчас ты чувствуешь голод, с которым мы разберемся позднее. А для начала проведем тебе экскурсию.

Посиневшие губы птенчика поджимаются, и Кензи приобнимает его за плечи – не навязчиво, а слегка касаясь, и широко ему улыбается:

– Все образуется.

Мы покидаем кладбище через кованые ворота, и я рассказываю птенчику всякое: про наш мотель со «Стеной посланий», где красуется множество записей и артефактов от ушедших мальчишек; про крышу с неоновой вывеской, под которой мы часто зависаем с гитарой, разглядывая через рощу огни города; про заброшенную заправку без капли бензина и про будущее, которое ждет впереди.

Я оборачиваюсь на металлическую ограду, будто могу разглядеть больше, чем кажется на первый взгляд. Базз остается в яме. Он ненавидит новеньких из-за их частых истерик после пробуждения. В отделении хосписа, где Базз провел последние месяцы жизни, было много слез. Не только детских. Родительских тоже. Когда он выбирался на крышу, чтобы скрыться от медсестер, видел, как матери и отцы рыдали на парковке больницы, громко завывая или тихо всхлипывая – всегда по-разному.

Так он мне рассказывал, но я думаю, поднимался он совсем не поэтому… Неспроста этот громила боится высоты. Базз всегда говорит: «Меня убила лейкемия». Но почему-то никогда: «Я умер от лейкемии».

Мы идем вдоль рощи к мотелю, и гром гремит уже ближе. Когда птенчик видит наше сокровище, то застывает с открытым ртом:

– Откуда здесь розы?

– Сами не знаем. – Кензи кивает на рощу: – Она была тут до нас всех. Возможно, с нее нежизнь началась, ведь ей обычно все и заканчивается.

Я кашляю в кулак, давая Кензи понять, что не стоит вываливать все разом.

– Или за ней новое начало, – нагоняет нас Ромео, закинув гитару за спину. – Загадка, которую вряд ли кто-то из нас разгадает.

– Любую загадку можно разгадать, – парирует Грейнджер, идущий чуть поодаль от остальных. – Но научные эксперименты пока не дали должного результата.

– Научные? – оживляется птенчик.

Я вклиниваюсь:

– Не нуди, Грейнджер, дай мальчишке освоиться.

– А мне интересно, правда. Я давно увлекаюсь астрономией. Даже писал доклад о законе движения планет в Солнечной системе.

– Законе Кеплера, – протирает запотевшие очки Грейнджер. – Он первооткрыватель.

Ромео легонько бьет птенчика в плечо:

– Тогда будем тебя звать так.

– Кеплером? – впервые улыбается он.

– У нас тут не принято обращаться по старым именам, – поясняю я. – Мы выдумываем прозвища. Не сразу. Имя нужно заслужить. Даже если дурацкое, оно всегда с уважением. Никто не должен обижать никого. Это, правда, не правило, а, скорее, рекомендация, поэтому у нас тут постоянно новые сезоны мыльной оперы. Тебе повезло, что имя придумали быстро.

Кеплер косится на Кензи:

– А сэр Маккензи Берд?

Кензи деловито улыбается, прижимая к груди свой потертый блокнот с кучей наклеек, закладок и путаных мыслей внутри:

– А я тут рассказчик.

– Писатель недоделанный. – Я хватаю его за шею и взъерошиваю волосы, а он, естественно, верещит. – Вот ты кто.

– Как мы его только ни звали, но этот мальчишка… – хмыкает Ромео, – в упор не хотел откликаться ни на что, кроме своего настоящего имени.

Порыв ветра подхватывает облетевшие лепестки роз – и те кружат над нами, словно в танце. Кензи вырывается из моего захвата и злобно – на самом деле по-ребячески мило – зыркает на меня:

– Мне важно запомниться Маккензи Бердом. Не хочу скрываться за псевдонимом.

Я закатываю глаза, но молчу. На одном из надгробий сидит моя паучиха Люси. Она перебирает крохотными лапками, наблюдая за пролетающими мимо неоновыми сверчками. Я подхватываю ее, кладу в спичечный коробок и убираю в карман штанов.

У каждого мальчишки есть одна такая вещь, которую он приносит из прошлой жизни, и она всегда пурпурная. Люси – одна из них. Так за поворотом на обочине дороги покрывается ржавчиной фиолетовый – от кузова до шин – пикап. Его достал Ромео, и этим изрядно разозлил Кензи. В личное без надобности я не лезу. Их дела, пусть и разбираются.

Кеплер останавливается и указывает вдаль:

– А там что?

– Билборд, – встаю я с ним рядом – он оказывается на голову ниже. – То ли проклятие наше, то ли надежда.

– Надежда, – подбадривает его Кензи.

– Для меня этим были звезды. – Кеплер отрывает мечтательный взгляд от билборда, смотрит в искрящееся от молний небо и хмурится, точно туча: – У вас же они… есть?

– Ага, – взбирается на перевернутый пикап Ромео, и Кензи сводит брови. – Здесь часто бывают звездопады. Ты столько ярких светил нигде не встретишь. Увидишь – умрешь.

Я вдавливаю камушек в прибитую первыми каплями дождя дорогу и прикусываю от волнения щеку. Кеплер оглядывается на кладбище, затем вновь поворачивается к роще и смотрит на линию горизонта, будто ищет за ней ответы.

– Значит, это правда… Я мертв.

Никто не произносит ни слова.

Ветер тревожит готовые встретить рассвет бутоны. Склоняет их к земле, и их движение напоминает мне бушующие волны океана во время шторма. Сорванные лепестки поднимаются в воздух и, когда природа усмиряет свое дыхание, планируют вниз. Раскатистый гром сотрясает землю. По моей спине бегут мурашки, а волосы на руках встают дыбом. Пахнет озоном и чем-то едва уловимым, как перемена погоды.

– Идемте, – подталкиваю я всех вперед.

Кензи тянет меня за рубашку и с сочувствием смотрит на Кеплера. Тот обнимает себя руками и дрожит, словно его окунули в ледяную воду.

Вот дерьмо.

Нас ослепляет вспышка молнии. Дождь обрушивается ливнем, скрывая ото всех рыдания птенчика. Но это не спасает меня от фантомной пульсации незаживающих ран в моей груди. Я сжимаю челюсть и отворачиваюсь, стараясь скрыть выражение лица. И пускай Кензи читает мои чувства подобно открытой книге. Пока мы оба делаем вид, что это не так, я спокоен.

Почти.

Ромео натягивает капюшон и застегивает чехол с гитарой. Грейнджер с импульсивным остервенением пытается протереть линзы очков, а я опускаю взгляд на свою рубашку. Вижу пальцы Кензи, все еще сжимающие ее край. Его мысли перетекают мне в голову, сколько бы я их ни отталкивал. «Подожди», – думает он, а наши слова и чувства делятся поровну.

Глава 2. Бетельгейзе

Грейнджер

Приходящий с ночью пурпурный туман – единственная для нас, мертвых мальчишек, возможность пополнить запасы провизии и главное – напиться крови. Без нее мы протянем недолго. Как и без еды. Иссохнуть никому не хочется. Взять того же Ромео. Он настолько помешан на своей внешности, что готов тащить на несколько фунтов белковых продуктов больше, чем громила Базз. А за последнее в холодильнике яйцо и прибить может. Впрочем, я за свои йогурты тоже. И за их перестановку тоже.

Порядок в доме – порядок в голове.

Сколько себя помню, я любил все систематизировать. Если предметы стояли не в нужной мне последовательности, начиналась истерика. До поступления в школу многое в моем поведении списывалось на капризы, а после жизнь усложнилась. Я изо всех сил пытался контролировать свои реакции, но не мог. Не понимал, почему отличаюсь от остальных детей. И эта непохожесть становилась заметнее из года в год.

Первое время – в начальных классах – родители относились с пониманием. А иногда я слышал их разговоры за закрытой дверью, где папа успокаивал маму и просил ее проявить терпение. Она всхлипывала и соглашалась. Тогда пришло осознание, что слезы матери и задержки отца на работе – моя вина.

Я – бракованный.

Черная дыра, поглощающая всех вокруг.

Но начиналось все постепенно… С трех лет я расставлял игрушки по размеру: от трицератопса до тираннозавра, от диплодока до аргентинозавра. Став постарше, стратегию я неосознанно поменял. На седьмой день рождения мне подарили раскраску и целую гору фломастеров. Я настолько увлекся процессом, что не заметил, как разложил все по цветам.

Подход к динозаврам вскоре изменился. Теперь я систематизировал их по окрасу шкур и оперения, сверяясь с многочисленными иллюстрациями из книг. Возможно, это – оглядываясь назад – и стало для мамы последней каплей. Ведь до того она искренне верила: ее ребенок ничем не отличается от сверстников.

В детстве взрослые без особых усилий принимали правила моих игр. Умилялись моим проявлениям и считали их не более чем забавой – ярким гетерогенным⁶ раствором в колбе среди гомогенных⁷ смесей. Однако стоило этим правилам измениться – и все посыпалось.

Часто нас забавляют поступки детей, но с их взрослением мы ожидаем социально приемлемого поведения. Когда этого не происходит, всегда следует разочарование. Родители перестали меня принимать и постоянно нарушали мой распорядок. То забудут расположение носков в тумбе, то не в той цветовой последовательности выстроят чашки в сушилке… А еще вчера мы с папой вместе раскладывали фломастеры. Почему все изменилось? Каждый такой сбой в моей системе приводил к турбулентности, а за ней, точно доказательства за гипотезой, следовала сенсорная перегрузка и срыв.

В один из плохих дней мама впервые на меня накричала. Ее лицо покрылось багровыми пятнами. Руки дрожали. Из глаз на разрисованный линиями ковер падали слезы. Она долго кричала, а после – наверное, терзаясь муками совести, – плакала и обнимала меня, а я терпел и стискивал до боли зубы.

Вернув контроль над эмоциями, мама попросила прощения, и я на словах простил, поскольку не был уверен, что именно это означает. А в глубине меня, между нейронами – в синапсах – непонятные чувства циркулируют до сих пор. Как светлячки, которые двигаются по известной лишь им траектории, вдоль дороги. По той, которую жители Гровроуза позабыли из-за выстланного деньгами шоссе.

Поодаль в высокой траве стрекочут сверчки, а на милю вокруг слышны редкие автомобили, направляющиеся в большой город или казино. Из мотеля доносится смех. Я надеваю наушники и остаюсь наедине с собой. Бывает, даже собственные мысли такие шумные, что помогает лишь одно: уйти в цветущую рощу, лечь на землю и считать звезды, пока не наступит заветная тишина.

В магазинчике при заправке темно. Никаких раздражителей, кроме шума фильтра в аквариуме с пурпурной рыбкой-клоуном по имени Марлин. Поэтому я и предпочитаю собираться перед вылазкой заранее. Иначе тут не протолкнуться, а галдеж стоит такой, что не выдерживаю даже минуты.

В город мы всегда ходим группами. В пурпурном тумане нас поджидают неактивированные фантомы, принимающие облик людей, и зовем мы их лавандерами. Лица у них человеческие, а выглядят настолько искусственно, словно их облили фиолетовой краской. И носят они в себе наши непрожитые травмы, которые только и ждут повода, как бы развиться до черной сущности со светящимся оком и нас поглотить. Так оно и происходит: лавандеры лишь начальная ступень. Один неосторожный шаг – пиши пропало. Перейдут, точно в игре, на уровень выше, а за ним, возможно, есть еще. Считай, мегабосс. Но с подобным мы пока не сталкивались.

Я переключаю рубильник на стене магазина – и подвесные лампы, мигая одна за одной, освещают небольшое помещение. Раньше тут продавали предметы первой необходимости: теплую – из-за постоянно ломающегося холодильника – газировку, снеки и уйму контрацепции. Заходя сюда, я бросал взгляд на разноцветную полку с латексом и задавал отцу вопросы о сексе, совсем не понимая, почему он сгорал от стыда.

После сокращения из-за закрытия автомобильного салона отцу приходилось ездить в филиал соседнего города. Иногда по выходным он брал меня с собой, и я проводил там всю смену. Играл в кабинете и изредка высовывал нос, разглядывая машинки взрослых. Если продажи шли хорошо, мне разрешалось порулить понарошку. До педалей я не доставал, но это и неважно. Те мгновения – одни из самых счастливых в моей короткой жизни. Потому что за ними… просвета нет.

Глаза привыкают к яркому свету, и я прохожусь по рядам. Сейчас полки забиты всем необходимым для ночной вылазки. От сигнальных огней, бинтов, батареек, собачьих свистков до спичек и баллончиков, которые легко воспламеняются. Когда в генераторе заканчивается бензин, мы используем свечи. Нет свечей? Восковые мелки горят примерно полчаса. А еще «Читос» и «Доритос». Не спрашивайте меня. Задайте этот вопрос пустоголовому Баззу.

Я подхватываю из коробки изоленту и кладу в рюкзак. «Марсианин» четко дал понять: она залатает и скафандр, и жилой модуль. А уж с фантомами и подавно справится. Это, конечно же, шутка. Юмор у меня такой. Только обычно никто не смеется.

«Жаль, ей сердце не обмотать», – сказал мне однажды Ромео, пока мы сидели на крыше, наблюдая за метеорным потоком Геминиды.

А я ему и ответил: «Придется вскрыть грудную клетку».

Почему-то оказалось не смешно.

Зато изоленту удобно использовать в быту. Например, вместо пластырей для ног, а потом отдираешь ее с мозолью и диким воплем (последнее – мой личный опыт). И этот совет я заметил в журнале для охотников в разделе «Выживание в лесу». С тех пор на их вывеску с гризли смотрю с подозрением. А что до бега, то в нежизни без него никуда…

Вы читали повесть «Мгла» Стивена Кинга? Я – нет, и не собираюсь. Кензи рассказывал, что по сюжету городок охватывает таинственный туман, и группа людей застревает в супермаркете, сходя с ума от давящей изоляции. Однажды мне пришлось провести ночь в аптеке, окруженной фантомами, поэтому состояние тех героев понимаю хорошо. Не хотелось бы стать чьим-то поздним ужином. Кстати, об этом…

Корм у Марлина почти закончился, и я делаю мысленную пометку: «Захватить в зоомагазине пару упаковок». Один ушедший мальчишка достал рыбку из прошлого, чтобы не чувствовать себя одиноко. Не знаю, помогло ли ему это, но мне дополнительных забот поприбавило точно.

Никто, кроме меня, возиться с Марлином не захотел. Базз даже предлагал смыть его в унитаз, а Уиджи – приготовить из него суши. Кензи удалось подкупить батончиками, но он быстро научился притворяться забывчивой рыбкой Дори, не вспоминая о своих обязанностях, которые изначально мы поделили поровну. Но я на них не в обиде.

Привязанность всегда давалась мне с трудом, поэтому домашнего питомца у родителей я не просил. И теперь посмотрите, куда завела меня нежизнь. Оттираю со стенок аквариума зеленую муть, пока остальные веселятся на кухне мотеля.

Марлин виляет плавником, подплывая к поверхности, и выпрашивает еду.

– Прости, приятель, – высыпаю я ему остатки. – Придется потерпеть до завтра.

Он подпрыгивает на пузырьках аэратора, выказывая возмущение.

– А кому здесь легко…

По всем подсчетам, Марлин должен был отдать концы еще год назад, но, похоже, ему с нами нравится и уходить он не планирует. Базз считает, будто рыбку здесь держит та же неведомая сила, что и мертвых мальчишек, ведь обычно с их уходом пропадают и пурпурные вещи, но Марлин – посмотрите-ка! – никуда не собирается. Хотя… Возможно, в следующий раз, когда я зайду в магазин, Марлин исчезнет так же неожиданно, как и появился.

Собрав все необходимое, я прячу рюкзак под коробками за прилавком, чтобы никто ничего не вытащил, и выключаю свет. Сна ни в одном глазу, поэтому я огибаю магазин, дохожу до мотеля рядом и забираюсь по ржавой пожарной лестнице на крышу.

Наверху никого, и этот факт несказанно радует.

Я сажусь на край выступа и свешиваю ноги, вглядываясь в огни города.

Грозовые облака разошлись, оставив в память о себе ленивый ветер. Он изредка раскачивает потухшую неоновую вывеску мотеля над моей головой, а лунный свет разливается над рощей роз; отсюда бутоны кажутся совсем крошечными.

Днем цветы вдоволь напитались углекислым газом и водой, выделяя при этом побочный продукт в виде кислорода. С приходом ночи процессы замедлились, но не остановились насовсем. Сейчас, когда цветы мирно спят, свернув лепестки, в хлоропластах образуются простые сахара, замыкающие цикл.

Ничто не уходит в никуда. Все мы чем-то да будем. И даже звезды над Гровроузом когда-то станут чем-то иным, отличным от своей первоначальной формы. Ученые выяснили: если светило достигает массивных по меркам Вселенной размеров, то после взрыва оно превращается в настоящий космический фейерверк.

Красивый конец, не правда ли?

Хотя «красота» – спорное для науки явление, поэтому я предпочитаю говорить «социальный конструкт, навязанный человеком». Базз постоянно называет это «конструктором», чем выводит меня из равновесия, но вернемся к астрономии…

Порой привычные нам звезды – это следы того самого фейерверка. Смотрю я на сияющие точки в небе и все никак не могу выкинуть из головы: некоторые из них мертвы – давно погасли.

Насовсем.

Наверное, это и есть «смотреть в прошлое». Мне эта романтика дается с трудом. Не понимаю, зачем люди веками цепляются за что-то столь… бесполезное.

Есть такой красный гигант в созвездии Орион – Бетельгейзе. На расстоянии пятисот световых лет от Земли. Он ближайшее к нам светило, способное взорваться в любой момент. Бах! И нет его.

Жаль, мы не услышим, с каким звуком умирает частичка Вселенной. Возможно, увидим вспышку сверхновой где-то там, куда многие и не поднимут глаз из-за бытовых проблем – тех, что остаются на земле, а не нависают над головой.

Сначала на нас прольется дождь из безмассовых частиц, называемых нейтрино, а затем Бетельгейзе будет некоторое время напоминать о себе свечением, подобно Луне, медленно и тихо угасая, будто и не было этого гиганта. Наверное, станет тихо. Очень тихо.

А что есть тишина? Для многих – отсутствие звука. Но слышим ли мы ее? Этим вопросом я задался недавно, сидя здесь же, на крыше, пока вдалеке в честь праздника основания Гровроуза гремел салют. И я бы непременно им насладился, не раздражай меня шум.

Раз наша барабанная перепонка улавливает волновые колебания, значит, она работает непрерывно, верно? Но для чего? Чтобы понять: есть звук или его нет. Исходя из этого, получается, что мы и правда слышим тишину. Так я, по крайней мере, решил. И она для меня звучит гулом шумодава, когда подключаешь наушники к смартфону. Приятным ощущением уединения.

– Иисусе, Грейнджер, – слышу я, как из бочки, Ромео. Его голос доносится от пожарной лестницы слева и перемешивается с громыханием ступенек. – Ты опять в моем гнездышке. А я тут, между прочим, наблюдаю за птичками…

– Оно не твое. – Я стягиваю наушники из вежливости и с неохотой. – Потому что ты мертв, а мертвецам собственность не полагается. Можешь подать в суд. Но ты мертв, а ме…

– Да-да, я принял к сведению, зануда.

Он подходит ко мне, садится слишком близко, подгибая одну ногу под себя, и я отодвигаюсь. Не в обиду. Не люблю прикосновения. Мое личное пространство измеряется длиной вытянутой руки. В плохие дни – даже двух.

– А мертвые в суд не ходят, – заканчиваю я предложение, ведь иначе не могу.

Поэтому не люблю, когда меня перебивают.

Вот, посмотрите-ка! Ромео уже несколько раз нарушил мои правила. С ним всегда непросто. Шумный прилипала, которого я видел в последний раз без улыбки разве что… в гробу.

Конечно, это умышленная гиперболизация. Ромео умеет плакать. Например, над мультфильмами про умирающих животных. Мать Бэмби, Муфаса… И каждый раз как в первый.

В том году я спросил его прямо в лоб: «Почему ты их смотришь, раз они тебя расстраивают?» А он зачесал волосы пальцами и выдал: «Пока ты не задал вопрос, я и не задумывался. Наверное, проверяю, не умер ли я внутри».

Тогда я не понял ровным счетом ничего, а теперь, спустя столько туманных ночей, некоторые вещи стали для меня проясняться. Хоть мы и мертвые мальчишки, но не гнием заживо. И почти все болезни тела в нежизни нас оставили. Чего не сказать о стенаниях души…

Но эти рассуждения не для меня. И понятие душевности мне чуждо. Я верю в сознание. А мальчишки часто ведут дискуссии о прошлом, настоящем и том, что ждет нас там – за билбордом.

«Ничего», – вертится на языке, но… никогда не слетает.

– Зациклился на звездах из-за новенького? – Ромео прикрывает веки и подставляет лицо прохладному ветру. – Молчишь, аж в сон потянуло.

На подсчете я застревал и при жизни. Помню, мне было одиннадцать. Мы с родителями отправились в большой город. Небоскребы пробивали крышами облака, и я не мог отвести взгляд от бликующих на солнце окон. Такие сооружения мне доводилось видеть только в кино и на открытках, которые я часами рассматривал на стенде в редакции местной газеты. В реальности – ни разу.

И вот опаздываем мы на самолет, а передо мной, как из-под земли, вырастает здание из стекла. То ли офис, то ли элитное жилье. Я застыл с открытым ртом и стал считать этажи. Родители – особенно мама – все подгоняли, сбивая меня, и приходилось начинать заново. Произошла сенсорная перегрузка, и я на всю улицу закричал. А вокруг еще люди, машины и шум. Много шума. Пришлось закрыть уши руками, и только тогда мир затих.

Этажи я досчитал, но на самолет мы, естественно, опоздали. Мама злилась на папу. Папа злился на маму. Тогда я и понял, что на самом деле злятся они на меня, однако здравый смысл и общественное порицание не позволяли им делать это открыто. И в будущем, стоило ругани вспыхнуть вновь, я ощущал виноватым себя. Даже в те моменты, когда это очевидно было не так.

– Ничего я не зациклился, – резко отвечаю я, оторвавшись от неба, и следом ворчливо добавляю: – Может, немного.

Кошусь на Ромео. Тот поворачивает ко мне голову, приоткрыв один глаз, и усмехается:

– Начнешь считать звезды и зациклишься – зови. Мы же друзья.

Какой же приставучий мальчишка! Я заметил: если ты одинок, то склонен называть «дружбой» то, что обычно зовут «приятельством». Ромео – самая яркая звезда из нас всех. Но иногда мне кажется, будто он притворяется, а внутри – стремительно мчится к сверхновой.

– Мы не друзья, – бурчу я, всматриваясь в редкие огни Гровроуза по ту сторону рощи.

Ромео с шумом втягивает воздух. Затем не спеша – точно оттягивая момент – встает, отряхивает джинсы и легонько пинает меня мыском кед:

– Дурак ты, Грейнджер.

Ромео

Jagwar Twin – Happy face

Обида съедает мое нутро, поскольку я выбираю проглотить ее не пережевывая. Грейнджер неисправим. Да и стоит ли его чинить? Любого из нас… Все мы здесь сломаны. Сданы в утиль. И кто знает – возможно, на выходе через переработку из наших душ что-нибудь путное да выйдет. За свою, правда, уже не ручаюсь.

Восковая улыбка сходит с моего лица, и я спрыгиваю с лестницы на песок, чувствуя, как сводит скулы. Без гитары за спиной под кожей ощущается зуд. А с ней я чувствую себя так, словно ангел похлопывает меня по плечу в самый паршивый день, поддерживает и оберегает.

«Почему ты не улыбаешься? – спросила приемная мать, когда мы стояли в центре моей новой комнаты. – Такой красивый мальчик – и хмурый». Я сжимал в кулачке медиатор и не мог поверить, что наконец-то обрел дом. Настоящий. Не из фантазий перед сном, а тот, где можно побродить, который можно потрогать и рассмотреть.

Теперь у меня есть родители, и мечты обязательно сбудутся, но уже тогда в женщине, формально названной «мамой», сквозил холод. Я не мог его осознать, ведь он был чем-то глубоким и непостижимым. Но я его чувствовал.

В том, как она не дала попрощаться с детьми, которые стали мне роднее взрослых. «Они чумазые, а твоя новая рубашка из шелка, милый. Приедем к ним в другой раз. Не хочется попасть в пробки». И эти ее слова стали первым обманом. Ведь в приют мы так и не вернулись.

В том, как в машине я уронил долгожданное пирожное. Мать больно меня одернула и отчитала за недостойное для юного джентльмена поведение. На заправке водитель спрятал в моей ладошке конфету, и обида на мать постепенно затихла, а вера во взрослых – возросла.

В том укоризненном замечании, стоило мне побежать в саду за бабочкой и наступить на идеально подстриженный газон, об идеальности которого я даже не догадывался.

«Ну же, улыбнись», – повторила она настойчивее, пока мы застыли посередине комнаты, точно часть щепетильно подобранного интерьера. А мне не хотелось выбиваться из обстановки, поэтому я вспомнил страшные рассказы о возвращенных в приют проблемных детей и последовал последним наставлениям воспитательницы о послушании.

«А вдруг мне и гитару подарят?» – подумал семилетний я и улыбнулся.

Увидев, как растянулись мои губы, приемная мать с одобрением во взгляде погладила меня по голове и улыбнулась в ответ. Так и закрепилось: если хочешь получать от этой гребаной жизни хоть что-то хорошее – притворяйся и будь прилежным. Никому, кроме тебя, твое унылое дерьмо не нужно.

На кухне мотеля горит свет, и в окне мельтешат силуэты мальчишек. Я отряхиваю подошвы и захожу внутрь. В моей семье никто готовить не умел. Ходили в наши рестораны. В городе их три: два принадлежат отцу, а еще один находится в казино. Дома еду готовила эмигрантка, работавшая у нас на полную ставку и там, где подвернется. Орава детей часто встречала ее после смены, громко крича «мамочка», а я подглядывал из окна, порываясь пойти следом.

Жители из соседних районов, которые пользовались ее услугами в сытные месяцы, называли женщину «прислугой». И слетало это с их губ уничижительно и с пренебрежением. Для статусности. А на деле ни особняка, ни богатств у них, как в моей семье, не водилось. Так… пластмассовые богачи по меркам Гровроуза, которые любили скорее «казаться», чем «кем-то быть». Я же всегда обращался к ней с уважением. И готовила она и впрямь потрясающе.

Мне часто хотелось испытать те ощущения, когда ты переступаешь порог родительского дома – и тебя обволакивает аромат выпечки или жаркого. Это было у Кензи. Я с завистью смотрел на семейную идиллию друга, приходя к нему в гости по выходным. Тогда ничего о болезни его отца я не знал. Никто не знал. Пока все не стало… безвозвратным.

В нос бьет вонь моющего средства, вытаскивая из воспоминаний за шиворот, и к ней примешивается запах подгоревшей на сковородке яичницы, еще горячих тостов и постоянного «посетителя» нашей берлоги – бензинового амбре. Хотя резервуары с топливом под землей давно опустели и для электрогенератора мы вынужденно таскаем канистры с другого конца города, отголоски былой жизни здесь повсюду. В глубоких – пусть и заметенных временем – следах от шин бензовозов на подъезде. В испачканных мазутом перчатках, завалившихся за спинку дивана. В масляных следах на дверных ручках в комнатах мотеля, где останавливались дальнобойщики. И, кажется, в нашу кожу, волосы и одежду, как и в стены, запахи заправки впитались навсегда.

– Где Грейнджер? – Базз вытряхивает остатки чипсов себе в рот, и крошки падают на пол. Я беру веник и аккуратно сметаю их в совок.

– Да дрочит на крыше, – подтрунивает Кензи с леденцом во рту. – Интересно, кто кого: экзистенциальный кризис против Грейнджера. Ваши ставки, господа.

– Эк-зис-те… – Базз пытается выговорить слово, но выходит со скрипом.

Кензи хмыкает и указывает себе на грудь:

– Это как экзоскелет, но внутри.

Базз делает глоток лимонада и смачно рыгает:

– А-а-а! Вот почему Грейнджер такой зануда! Хрупкий? Ему бы подкачаться.

– Придурки, – говорю я, отталкиваю Базза от мусорного ведра и выбрасываю туда крошки. – Это о ментальной броне.

– И откуда столько слов понабрали… – зевает Базз.

Кензи вылезает из-за стола и подхватывает свой блокнот:

– Пойду проверю новенького.

Я отряхиваю руки над раковиной и поправляю тарелки в сушилке. Опять они расставлены не по цветам. Грейнджера удар хватит. «Порядок в доме – порядок в голове», – передразниваю я гнусавый голос. Если с первым помочь можно, то со вторым… Самому бы разобраться.

– Бушь? – Базз протягивает мне шоколадный батончик, жуя и чавкая. – А то последний.

– Не, сам ешь. Спасибо.

На кухню заходит Уиджи. Видок у него весь такой: «Я занят, олухи, чем бы занять и вас». Он ставит у холодильника набитый рюкзак и залпом опустошает стакан питьевой воды, запас которой тоже предстоит пополнить завтра ночью.

Наш лидер и Грейнджер всегда готовятся к вылазкам заранее, чего не скажешь об остальных. Мы предпочитаем тянуть до последнего, чтобы в минуту опасности обосраться со страху и проявить смекалку. По крайней мере, я себя именно так и оправдываю.

Уиджи скрещивает на груди руки, и из его кармана выпадают белые провода от наушников.

– Не хотелось бы лицезреть, как один из вас за еду бегает по роще голышом.

– Не бегал я за еду, – возмущается Базз и высокопарно, несвойственно для него складывает пальцы в щепотку на итальянский манер. – Я бегал за идею.

Уиджи хмыкает:

– Это ты слова Грейнджера повторил, когда он тебя уговаривал светить задницей?

– Ну, допустим.

Пару месяцев назад Грейнджер предложил нам попробовать преодолеть линию билборда без одежды. Снизить, так сказать, сопротивление. Мы посмеялись и, конечно, не согласились. Даже за пару батончиков, которые этот умник ныкает от нас по углам, потому что сам от сахара шарахается, точно вампир от чеснока. Видать, по старой памяти.

Каждый раз, если ему нужно наше участие в его безумных экспериментах, шоколад становится валютой. Как видите, без капитализма ни-ку-да.

– Признайся уже, нудист хренов, – ржу я над Баззом. – Ты бы и без батончиков согласился.

Базз лыбится:

– Ты за кого меня принимаешь? Я и бесплатно задницей сверкать? Да ни в жизнь! Но тебе могу показать и забесплатно.

Он приспускает спортивные штаны, будто на фоне заиграла дешевая музыка из стриптиз-бара. Я хватаю кухонное полотенце и смачно луплю его им под зад. Потом стягиваю его штаны до щиколоток, чтобы Базз не смог меня догнать, и даю деру в коридор.

– Ах ты, мелкий выхухоль! – орет он мне вслед.

Я несусь прочь, хохоча во все горло, а Базз спотыкается, натягивая штаны. Справившись с задачей, он бежит за мной, но я успеваю захлопнуть дверь своей комнаты прямо перед его кривым носом. Затем отклеиваю выцветший постер с фильмом «Пятый элемент» и посылаю воздушный поцелуй в дыру:

– В другой раз, чумба⁸!

Это отверстие Базз оставил кулаком в первые месяцы нашей притирки, и таких отпечатков его гнева по мотелю немерено. Я возвращаю плакат на место и щелкаю кнопкой настенного светильника, который – естественно! – пару раз с треском мигает и только потом тускло загорается под потолком моей конуры.

У меня есть время перед вылазкой, и я планирую отдаться сну. Кровать не заправлена со вчера. Надеюсь, она хотя бы не воняет, как моя одежда в мешке для мусора рядом. Еще немного – и придется клеить у входа виниловую наклейку «Зона биологической опасности». Эту идею подал Кензи, когда зашел в комнату Базза и чуть не задохнулся.

Базз бегает каждое утро. Каждое, ей-богу. Знаю, он делал это и до болезни, пока брат не уехал в горячую точку и… не вернулся. И хоть этот дурень не признается, я уверен: именно наворачивая круги вокруг кладбища, он чувствует себя по-настоящему счастливым. В солнечные дни мне даже кажется, что вместо одной фигуры я вижу две, будто братья бегут плечом к плечу. Но потом протираю глаза – и иллюзия рассеивается.

А с грязным бельем у нас сложности. Приходится раз в неделю таскать барахло в прачечную, а это недалеко от центра города, где постоянно ошиваются фантомы. В такие моменты я проклинаю нежизнь особенно рьяно. Тем более в паре с Кензи, который то мою белую рубашку постирает с черной одеждой, то устроит пенную вечеринку, не рассчитав количество моющего средства.

«Почему никто не выдумал нам стиралку?» – хоть раз размышлял любой из мальчишек. Но потом мы вспоминаем, как поколение до нас притащило из супермаркета целый генератор. Они обеспечили мотель и заправку перебойным светом, и я благодарен им за это. Но не от всего сердца, поскольку таскать канистры – то еще удовольствие.

Спасибо, хоть вода есть. Ржавая, но мы не жалуемся. Не знаю, сколько сменится поколений, прежде чем мальчишки с кладбища лишатся и этого. Поэтому мы своего рода счастливчики.

Стянув через голову толстовку, я подхожу к заляпанному зеркалу в углу конуры и смотрю на свое отражение, напрягая и расслабляя пресс. Свет от лампы подсвечивает витающие в воздухе пылинки и все те недостатки, которые я в себе так ненавижу.

Бока заплыли, хотя стараюсь держать вес. Бицепсы подсдулись вопреки новой белковой диете. А грудные мышцы? Я похож на игрушечного кена, лежащего в корзине «Все за доллар» на гаражной распродаже в самом захолустном районе города.

Бросаю штаны на зеркало – лишь бы это разочарование не видеть – и плюхаюсь на матрас. Под моим весом он с протестом поскрипывает. На комоде лежит батончик, оставленный, видимо, Уиджи. Постоянно пытается меня откормить, аж бесит.

Ничего он не понимает. Никто не понимает.

Рот наполняется слюной при мысли о шоколаде, и я сглатываю.

«Дорогой, пришли результаты твоего взвешивания, – сказала мать, обеспокоенно вглядываясь в экран смартфона, когда мне было четырнадцать. – Ты поднабрал. Давай я и тебе закажу тех овощных смузи?» А я кивал и улыбался, словно болванчик на присоске на передней панели пикапа.

Не подумайте, будто я кукла без своего мнения. Моя мать была помешана на фигуре и внешности. Мне же ничего не оставалось, и я подстраивался, ведь некрасивого сына она принять не могла. Так оно на подкорке и отложилось: любовь нужно заслужить.

Спасибо отцу. Он относился ко мне как к пустому месту – собачке, подаренной своей жене, которой к сорока годам внезапно наскучила роскошная жизнь. И чем бы я ни пытался заслужить отцовское внимание – без толку. Зато стоило стать разочарованием – и даже холодный папаша меня замечал. Прикладывал, что называется, руку к воспитанию.

И свой жестокий нрав он обосновывал взращиванием во мне мужчины, а мама ласково называла его методы «требовательными». С детства отец вбивал в меня мысль: «До тех пор, пока ты живешь в моем доме, будешь подчиняться моим правилам». Поэтому каждый раз, приходя в гости к Кензи, я чувствовал дурноту. Его мама лучезарно улыбалась и говорила: «Будь как дома, милый». А это последнее, чего мне хотелось.

В животе урчит, и я переворачиваюсь на бок. Через стенку доносятся приглушенные всхлипы Кеплера. Бедолага. Таким тут бывает тяжелее всего. Хрупким. Ему бы поскорее смириться с реальностью – и сразу станет легче. Всем нам. Проблемных мальчишек никто не любит.

«Не расстраивай маму, а то ведь знаешь, что будет, – вырываются из воспоминаний отцовские слова перед тем, как я проваливаюсь в сон. – Непослушных щенков выбрасывают на помойку».

Глава 3. Дисквалифицированный человек

Базз

Twenty One Pilots – Stressed Out

Всю ночь не могу уснуть, ворочаюсь. Новобранец то и дело хнычет в конце коридора, а я еле сдерживаюсь, чтобы не настучать ему по башке. К утру – на радость всем – силы его иссякают, и сон, видимо, берет свое. Из-за прошлой вылазки весь мой режим опять насмарку, а период перестройки я ненавижу. Днем на нас, мертвых мальчишек, накатывает сонливость, и способности слабеют, поэтому мы так любим ночь.

Из-за горизонта выползает солнце, и розы лениво, точно с недоверием, раскрывают перед ним свои бутоны. Лепесток за лепестком. На красоту я редко обращаю внимание. В нежизни и до нее вернее всего подмечать плохое. Вот вы решите, будто я пессимист, и будете правы. Лучше быть заранее готовым, что на дороге насрал барсук, чем наступить в его говно с улыбкой, натянутой до ушей.

Верить в лучшее – это про мечтателей типа Кензи. Наивных птенчиков, витающих в облаках. Обычно они не замечают ни орла, следящего за ними свысока, ни охотника, целящегося из ружья с земли. Я же предпочитаю сразу настраиваться на самое ужасное, потому что, если оно не произошло, ты ощущаешь себя так, словно выиграл в лотерею. А надеяться и проиграть – вдвойне обидно.

Таким я был не всегда. Пока брат не уехал, в нашем доме царила идиллия, как из дурацкого каталога со счастливыми семьями, который мама получала каждый месяц по почте. Семья у меня обычная. Не идеальная, зато родители всегда поддержат и выслушают. Все поменялось с его уходом, а потом… покатилось под откос, собираясь в огромный снежный ком. И этот ком – так себе представляю – наше гнездышко и разрушил. Образно выражаясь, конечно.

Даже сравнения у меня не шибко радужные, заметили?

Но вернемся к череде дерьма, преследующего меня в жизни.

Потом я заболел. Долбаная лейкемия. Нежданно-негаданно подвела к плахе в самом расцвете лет. А начиналось все безобидно. Сперва появилась усталость. За ней пришли кровотечения из носа – и люди на улице стали внезапно на меня оборачиваться. К этому прибавились инфекции, которые я был вынужден глушить антибиотиками. А бегать уже не мог, поэтому спорт пришлось бросить.

Трансплантация костного мозга мне нужна была позарез. Брат, узнав о моем несущемся в задницу здоровье, тут же взял увольнительную. Мне повезло: мы оказались совместимы для донорства. Он героически появился на пороге моей палаты. Мелькнул вспышкой фотоаппарата и пропал. Оставил от себя пару снимков, теплые слова поддержки и зияющую пустоту в груди.

После возвращения брата в горячую точку я о нем слышал мало. Паршивое чувство, но в тот приезд во мне зародилась надежда: и на выздоровление, и на воссоединение семьи разом. Представлял, как мама будет снова заказывать те дурацкие каталоги и ругаться с соседом, когда его пес предпримет очередную попытку оставить от посылки клочья. Что папа будет бегать за порванными страницами по всей улице и потом радостно трясти ими перед мамой: «Посмотри, целехонько. Сейчас в гараж схожу и склею. Будет как новенький».

Я думал, раз брат победил смерть однажды, то сможет проделать это вновь. Надеялся до последнего. Знать бы еще, где оно, это «последнее», – возможно, мне легче и стало бы… А так я сам себя чувствовал разорванным каталогом.

Радость от появления возможного донора быстро охладила суровая реальность. Оказалось, чтобы что-то пересадить, нужно освободить – грубо говоря – место под это «что-то», то есть разрушить имеющиеся стволовые клетки. И понеслась изнуряющая химиотерапия…

Слышали про фильм «Парень из пузыря»? Вот это я. Стерильные условия, как в операционной, и до тошноты белые стены. Изоляция двадцать четыре часа в сутки: ни войти, ни выйти. Врачи снуют туда-сюда, постоянные анализы, таблетки и контроль, контроль, контроль. Полное ощущение, будто ты отдан на растерзание системе и себе больше не принадлежишь.

Не подумайте, я врачам благодарен. Они-то сделали все возможное, а вот мне…

Мне чего-то да не хватило.

Я останавливаюсь у ворот кладбища и вытираю с лица пот, пытаясь отдышаться. Икры ноют, легкие горят, а все скачущие, как мяч, мысли исчезают за пределами воображаемого поля, оставляя за собой только рев толпы на арене.

Дурацкое кладбище часто со мной играет. Подкидывает образы, которые уже не станут реальностью. Или это я сам смириться не могу? Не-не-не, проще обвинять нежизнь, чем себя. На этом и сойдемся.

В позиции квотербека я отыграл пару сезонов. Тренер говорил, я молодец, подаю надежды. В росте и силе мне уже тогда не было равных, хотя у некоторых с моим переходным возрастом смириться не получалось. В школьном коридоре моя пергидрольная макушка-еж сверкала издалека, раздражая особо консервативных преподавателей. После тренировки, когда мы с пацанами из команды проходили мимо церковного прихода, взрослые косо на нас смотрели и раздосадовано качали головой.

Слишком шумные.

Слишком молодые.

Слишком… живые.

Город у нас своеобразный. Законсервированный настолько, что напоминает сухпаек с давно истекшим сроком годности. Всем тут и найдется место, и не место вовсе. Такой интересный парадокс. Раньше мне казалось: вот оно, счастье, – найти своих среди чужих и плевать, как про вас подумают. С тех пор многое изменилось. Изменился и я.

Солнце бьет в глаза, поднимаясь все выше над горизонтом, и тень от билборда следует за ним по пятам. Сделав растяжку, я направляюсь вглубь кладбища, маневрируя между надгробиями. Дуб по имени Генри встречает меня шорохом листвы на ветру. Этому дереву лет столько же, сколько и Гровроузу. В детстве я любил представлять его корни, тянущиеся отсюда до каждого дома, будто удерживающие наш город от разрушения. А однажды…

Однажды все жители устроили забастовку, когда администрация захотела его срубить. Видите ли, для похорон бывшего мэра в самом центре кладбища. Уму непостижимо, до чего люди способны опуститься, чтобы показать свою значимость. Я привык размышлять так: если тебе этому миру, помимо денег, дать нечего – задумайся, ты сам хоть чего-то стоишь?

К счастью, побороть сопротивление горожан у администрации не вышло. И тогда, поджав хвосты, все семейство уехало отсюда с позором, а могила их деда стоит тут по сей день. Никому, кроме смотрителя, не нужная. А сейчас и его нет.

Помню самые яркие дни лета. В ту двухнедельную забастовку взрослые разбили неподалеку от кладбища лагерь: с палатками, костром, барбекю. Не протест, а хиппи-фестиваль какой-то. Жара удушающая, комары и мошки норовят залезть в штаны, а музыка из колонок затихает глубоко за полночь.

Мне шесть. Брат еще не уехал по контракту в армию. О лейкемии никто и помыслить не мог. И я – счастливый до одури – ношусь вдоль ограды с другими ребятами, словно нас привели не на социальный протест, а в парк аттракционов. Генри – в чем я глубоко убежден – наше внимание нравилось. То гирляндой его обвесим, аж с конца поля видать, то взберемся по толстому стволу и сядем на ветку, кидая во взрослых бумажные самолетики.

Мертвецы под землей нас тогда не смущали. И сейчас, положив ладонь на прогретый солнцем ствол, я ощущаю себя рядом с Генри как дома. А где-то в его коре прячется застрявшая пуля, которую каждый из мальчишек хоть раз да пытался отыскать, изрядно раздражая этим Уиджи, мистера Не-люблю-бездельников. Один Ромео в этом соревновании предпочитает не участвовать.

– Мйау, – доносится из-за могилы, которая принадлежит основателю города – мистеру Гроуву⁹. И появилась она на кладбище одна из первых. Надгробный камень местами пошел трещинами, а между ними порос густой мох. Как-то раз Грейнджер рассказывал о бактериях с заумным названием, которые ученые обнаружили на Китайской стене. Выяснилось, именно благодаря тем крохотным созданиям ей и удалось выстоять. Так, мне кажется, память и устроена. Мы не можем ее увидеть, но она скрепляет живых и мертвых, как те бактерии удерживают от разрушения камень. И для каждого из мальчишек этот мох всегда свой.

Я выглядываю из-за дуба с опаской. Если эти придурки прознают про мою аллергию на котов, они ведь сразу притащат мохнатую задницу в мотель. Натрут ее мехом все мои простыни, чтоб я не храпел ночью, а наверняка откинулся от отека. С ними надо быть начеку и свои слабые стороны держать при себе, а чужие – выискивать. Только так среди проблемных мальчишек выжить и можно.

– Эй, – подхожу я к пурпурному шерстяному мешку, сидящему на надгробии. – Ты тут откуда? Раньше тебя не видел. Потерялся?

Он мурлычет.

– Понимаю. Все мы тут потерянные, приятель.

Кот поднимает хвост и с любопытством изучает пролетающую мимо бабочку. Я тянусь к нему вопреки здравому смыслу, но кот тут же ощетинивается, делает сальто в воздухе и, распушившись, скачет от меня боком.

– Вот и познакомились.

– Его зовут Блэксэд¹⁰.

Писклявый голос Бога звучит прямо над моей головой, и я хватаюсь за сердце.

– Погодите, – я поднимаю руки к небу, – мне рано уходить!

– Так останься.

– А, это ты, – я угрожающе замахиваюсь кулаком на новобранца, который смотрит на меня с ветки дуба. – Чуть до инфаркта не довел!

– Прости, я уснул, – зевает Кеплер. – Блэксэду не нравятся люди. В этом мы с ним схожи.

– И давно ты тут?

– Пару часов или больше. Не спалось.

– Твой кот?

Кеплер слезает с дерева и отступает подальше.

«Да сдался ты мне, паршивец!» – думаю я, но чтобы лишний раз не нервировать мальчишку, сажусь на надгробие в паре ярдах от него.

Под моей задницей захоронена миссис Ле-ван-дов-ска-я, польская эмигрантка. Ни разу ее имя без запинки выговорить не получалось, поэтому все звали ее мисс Лаванда. Она не обижалась. Летом каждое воскресенье пожилой мужчина приносит ей букет полевых цветов – строго по часам и не изменяя себе. Ведет светские беседы, поглаживает могильный камень и с теплотой улыбается выгравированным на нем буквам.

– Кот мой, но… Умер он год назад.

– Понятно. – Я чешу затылок с пробившейся после недавней стрижки щетиной. – Тут такое дело… Это место умеет всякое. Сильные воспоминания способны возникать без нашего желания. Чаще они безвредные, не переживай. Как любимая рыбка или твой кот, а порой… – Я невольно цепляюсь взглядом за пикап Ромео, скрывающийся за рощей. – Порой мы тянем в нежизнь то, что отчаянно хотели бы забыть.

Кеплер облокачивается на ствол дуба и вглядывается в постепенно просыпающийся город. Если постараться, то отсюда можно рассмотреть точно игрушечные машины, в которых местные направляются кто куда: везут детей в школу, засыпая на ходу; едут на работу в казино, надеясь проскочить пробку на шоссе, или хотят успеть в супермаркет, пока не разобрали по акции вчерашнюю выпечку.

Где-то там стоит – как ни в чем не бывало – родной дом Кеплера. И возможно, в нем уже горит свет. А те, кому он дорог, скорбят настолько сильно, что голод съедает его изнутри. Всем нам это чувство по-своему знакомо – разрывающая нутро, словно прожженная дыра, жажда крови.

Хуже только застрять в черте Гровроуза до рассвета.

Никому такой участи не пожелаю. Даже пронырливому Уиджи, который сможет пролезть в любую щель в голове и выворачивает мысли, будто ты дамская сумка с ключами, а не человек вовсе.

Я на него обиды не держу. Он не виноват, что такая поганая способность ему досталась в нежизни. С этим тут согласны все, включая самого Уиджи. Не зря он от нас отселился в трейлер, где раньше жил смотритель кладбища. Лишь бы не подслушивать грязные сны Ромео о девчонках и бесконечный поток букв и символов в башке Грейнджера.

– Это… пуля? – нащупывает Кеплер отверстие в коре. – Мне Кензи рассказал.

Я подскакиваю к дубу. В центре ствола и впрямь странная выемка.

– Обалдеть!

Кеплер таращит глаза и смотрит в сторону билборда:

– Значит, мне пора?

– О! Да нет. Это дурацкое суеверие. Ты тут, скорее всего, надолго.

Он опускает взгляд, явно расстроившись.

Вот же успел понабраться!

Дверь трейлера приглушенно хлопает, и я – сам этому не рад – невольно напрягаюсь и выпрямляю спину. Есть в Уиджи что-то такое, заставляющее всех затыкаться, когда он громко молчит, изучая нас, точно под лупой.

Странно опасаться того, кто почти на голову ниже тебя, не находите?

Конечно, он не тянет на хичкоковского психопата… Максимум на Скайуокера до превращения в Вейдера. Не по накалу истерии, а по внутренним противоречиям.

Будь мальчишки франшизой «Звездных войн», то Уиджи непременно стал бы «Мандалорцем»: говорит по делу, думает быстро, подрабатывает нянькой, но чем дольше общаешься, тем сильнее желание отстраниться, как с последними сезонами. Умеет ткнуть в болевую точку, а ты о ней и не догадывался; будто шаолиньский монах или хмурый, вечно пьющий саке сенсей.

Грейнджер у нас типичный «Изгой-один»: отличается от остальных, а после некоторых его хлестких фраз хочется вздернуться. Потом еще неделю ходишь, размышляя о пыли в космосе, и, впечатлившись, чихаешь. У меня эта часть в любимых. Грейнджеру об этом знать необязательно.

Ромео – однозначно новая трилогия. Позер. Внешне красивый мальчишка, а в башке сидит мелкий Кайло Рен, разносящий все и вся, потому что кто-то съел (ну, допустим, я) последний протеиновый батончик. И чего орать-то?

А вот Кензи… Кензи тот самый Джордж Лукас. Вечно уткнется носом в свои заметки, а в последовательности его каракуль без таблеток от мигрени не разберешься.

А если про меня говорить, то тут выбор очевиден – «Праздничный спецвыпуск». Когда ты вышел настолько корявым, что даже создатель пытается тебя стереть и не вспоминать. Возможно, я драматизирую, но таким уж себя порой ощущаю – неуместным.

У всех тут свои таланты, а мне досталась физическая сила. Ску-ка. «Базз, передвинь то», «Базз, притащи это», «Базз, давай ты будешь сдерживать у двери фантомов, пока мы тут ржем». А я человек. У меня чувства есть. И поесть я тоже люблю, чего уж скрывать.

– Да понял я, понял, – пролезает через дыру в ограде Уиджи. – Я же попросил прощения. Трижды. И свои батончики, раз обещал, тебе отдам.

Я довольно улыбаюсь тому, что он прочитал мои мысли, и шаркаю ногой, будто пинаю невидимый камушек.

– Получу плату – и выдам прощение, а до тех пор планирую обижаться.

Уиджи улыбается и – в своем стиле – многозначительно молчит.

«Сам себе на уме» – так говорят про похожих на него людей. Мне же больше нравится другое выражение: «Молчи, за умного сойдешь». Я прочищаю горло, ловя неодобрительный взгляд Уиджи, и мысленно себя поправляю: «Конечно, к нашему лидеру это никакого отношения не имеет. Точка».

В тихом омуте – сами знаете… тараканы хорошо приживаются и вырастают гигантскими.

Это я вспомнил, как на биологии нам показывали фильм про жутких тварей из глубины океана. После просмотра я вынес хороший урок: если подкармливать своих тараканов загонами, они настолько разрастутся, что потом ни один мозгоправ не поможет вывести.

В последнюю вылазку мы все изрядно поругались. Это бывает, когда ситуация выходит из-под контроля. Что же приключилось? Фантомы загнали нас в тупик, и пришлось перелезать через забор, а я зацепился штанами и повис. Как в дурацких мультфильмах, на которые Ромео постоянно тратит наше электричество.

Вишу. Барахтаюсь. Эти придурки гогочут. Стянули меня еле-еле, и мы закрылись в магазине. Фантомы пустились за нами и стали ломиться в дверь. Я из последних сил схватился за ручки и с голой задницей их сдерживал, а мальчишкам смешно.

Между нами, девочками: мне было не до смеху, но показывать испуг я умею плохо. И вроде никто не внушал, будто страх – признак слабака. Только это убеждение прочно засело в моих мозгах.

Страх – сложная эмоция. И в себе я научился глушить его с того дня, как узнал о смертельном диагнозе. Хочешь или не хочешь, а приходилось в этой шкуре смертника жить. Постепенно этот комок из чувств вытеснило безрассудство. Это я сейчас понимаю, а раньше не особо догонял.

Когда завтра может не настать, берешь от жизни все, а что не дают, пытаешься отнять силой. Сломать тоже выход. Особенно если ломаешься сам. Помогает похлеще терапии, на которую меня затащили в хосписе.

Костный мозг не прижился, и мне настолько снесло крышу, что даже вспоминать стыдно. Разворотил мужскую раздевалку и сломал в ней пару раковин. Произошло это после того, как реальность проехалась по мне катком, а потом решила вернуться, чтобы не расслаблялся. Я-то наивно думал: пересадки будет достаточно, а потом чао, долбаная лейкемия.

Если бы.

Со спортом пришлось завязать, а я – настоящий зависимый – продолжал о нем думать. Принять этот факт и отпустить прошлое было почти так же сложно, как и смириться со смертью любимого человека. В напоминание о брате нам осталось лишь «Пурпурное сердце»¹¹, привезенное его лучшим другом вместе с личными вещами и письмами. А от спорта – пара бутс да дыра в груди…

Вы знали, что в ходе операции «Буря в пустыне» своими же были убиты около семнадцати процентов от общего числа погибших? Во Вьетнаме цифры разнятся от десяти до четырнадцати, а на Второй мировой войне эти значения колеблются от десяти до двенадцати. Я заучил их до дыр, и ничем их теперь не вывести.

Когда тебе сообщают, что гибель брата произошла по вине сослуживцев, а командование прикрыло свой позор наградами для пострадавших, то многое переосмысливаешь. Спасибо хоть «Пурпурное сердце» нам прислали не в помятой и отсыревшей коробке.

Два трагических события в жизни подростка – сами понимаете – уже слишком.

Навалилось все разом и разом обесценилось. Надежда на выздоровление и возвращение к футболу¹² блекла с каждым днем. «Зачем карьера, – крутилось в голове, путая мысли, – если на трибуне не будет того, кем дорожишь сильнее всего?»

Того, кто в трудную минуту находил нужные слова.

Того, кто поддерживал, даже обижаясь.

Того, кто принимал меня неидеальным.

К тому же я и так пропустил целый сезон, пока мотало по больницам, – то-се. Форму растерял, и, признаться, желание бороться тоже куда-то без предупреждения ушло. Наверное, у всех свой предел. К своему я тогда не приблизился. Бежал от него сколько мог, но он, будучи хорошим нападающим, вскоре меня нагнал и смачно приложил о газон.

– Сегодня ночью вылазка в город, – сообщает Уиджи, пока мы идем вдоль рощи.

Я моргаю несколько раз, прогоняя воспоминания о жизни, и кошусь на новобранца:

– Ты, должно быть, голоден.

Кеплер пожимает плечами:

– Да не особо.

Уиджи склоняет голову, прям как тот пурпурный кот:

– Ты тихий. Мало думаешь? Не слышу твоих мыслей.

– Эм, – мнется Кеплер. – Да… Наверное.

– Лев нашел свою овечку? – улыбаюсь я придурковато, передразнивая Уиджи.

Кеплер смотрит на меня с непониманием, и Уиджи хлопает его по плечу, еле сдерживаясь от смешка:

– Не обращай внимания на этого придурка. Покажем тебе кое-что захватывающее – и сразу полегчает.

– Эй! Ты кого придурком назвал? – запрыгиваю я на спину Уиджи, и мы вдвоем валимся в розы, приминая их. Колошматим друг друга, катаемся и ржем. Больше, конечно, смеюсь я. Уиджи хватает меня за капюшон, а я оттягиваю ему волосы, но не сильно. Жалею. Как вдруг…

Кеплер, запрокинув голову и схватившись за живот, смеется настолько звонко, что мне сперва даже не верится. Он потирает глаза, смахивая слезы, и улыбается нам. Солнце подсвечивает его волосы цыплячьего цвета, а я, словно мячом по башке огретый, застываю с открытым ртом.

Уиджи отходит от шока первым и шутливо меня отпихивает:

– Отвали. Воняешь, как барсучья задница.

Я встаю, предварительно ткнув его носом в свою подмышку, и в знак временного перемирия протягиваю ему руку:

– «У меня нет сил держаться от тебя подальше», – продолжаю я говорить цитатами из «Сумерек», чем еще сильнее всех веселю.

Возможно, я и не такой уж бесполезный.

Уиджи

Cavetown – Boys Will Be Bugs

До линии билборда мы доходим, болтая о всяком. То вспоминаем общую учительницу, которая все так же плюется на детей с первых парт, когда отчитывает их за плохую успеваемость или безнравственность современного поколения. То пускаемся в ностальгию о вечерах после матчей, объединяющих весь город в клубок из радости, досады и – вопреки любому исходу – чувства общности.

Даже если наша команда проигрывала соседям, люди искренне радовались друг за друга: обнимались, пожимали руки и поздравляли идущих по соседней улице болельщиков. Целое событие, а за ним – два законных выходных.

Неважно, какой ты веры и веришь ли вообще. Никто не смотрел ни на цвет кожи, ни на разрез глаз. Было плевать и на достаток, и на марку тачки, припаркованной на стоянке. В забегаловке «Горячий Билл», куда мы набивались битком, все были равны. И даже мы, мальчишки, могли остаться с отцами допоздна. Жаль, моего папашу к тому времени давно депортировали в Японию, но для того, чтобы стать частью компании, отец не нужен. Одобрительный кивок от «своего» легавого, и можно притвориться, будто ты такой же, как и все.

Меня спорт никогда не интересовал. Зато Базз в хорошем настроении способен говорить о нем столько, что не заткнуть. А иногда… лучше за ту линию с ним даже не заходить – огребешь. Поболтать по душам – это переменная опция.

Вот идем мы по роще, словно плывем в океане, а Базз никак не успокоится. Подпрыгивает, демонстрируя силовые приемы. Бросается терминами, из которых многие мне незнакомы. Даже не уверен, смогу ли я объяснить разницу между тачдауном и тачбэком без подсказки. Вечно путаю. Главное – кивать и вставлять короткие комментарии, чтобы Базза не занесло туда, где он оказаться не хочет, – в период после болезни.

Помнится, лежим мы с ним в роще. Духота стоит даже в тени. Насекомые стрекочут, точно переговариваются на незнакомом языке. Потоки ветра то и дело опускаются к земле, приводя бутоны в хаотичное, почти броуновское – как сказал бы Грейнджер – движение. И тут Базз выдает: «Не нежизнь, а мертвая зона¹³».

Сам не знаю, зачем я посещал те шумные матчи. Бывало, сяду в центре трибуны, заткну уши музыкой и наблюдаю за людьми. Наверное, нравилось ощущать сопричастность. И конечно, никуда без чувства зависти.

Взять того же Базза. Бежит он по полю после удачного броска. Улыбается, сверкая идеальным прикусом, и машет болельщикам. А ему в ответ такая отдача, словно он уже суперзвезда, которая об этом еще не догадывается. Неподалеку от меня держатся за руки его родители. Одеты как полагается: фирменные футболки с символикой команды и кепки, а над головами задран плакат, нарисованный с особым усердием. Счастливые и гордые.

Этот мальчишка меня восхищал. Своим усердием и тягой к жизни. Если он ставил перед собой цель, то непременно ее достигал. Помню, взбрело ему в башку научиться играть на барабанах. Догадайтесь, кто освоил их за полгода?

Баззу всегда было тесно в нашем маленьком городе. Это знали все. Думаю, понимал и он сам, только из вежливости вслух не произносил. Жаль, жизнь обошлась с ним сурово… Со всеми нами.

Каждый из нас «мертвый» мяч вне поля. Некоторые ощущали себя так и до попадания на кладбище, а я, кажется, с этим чувством родился. Моя мама в корне со мной не соглашалась. Она была уверена: все во мне потухло с уходом отца. А до этого – ребенок как ребенок. Смеялся громче всех. Плакал, если разбивал коленки. И настолько часто тянулся за лаской, что остальные матери моей завидовали.

Возможно, мама была права. Возможно, я запер ту часть себя, которая вызывала у окружающих взрослых бесполезное сочувствие и жалость у самого себя. Возможно, мне было легче стать кем-то иным – тем, кого не бросали. Притвориться, если в груди колет, что совсем не больно.

Знакомо ли вам чувство одиночества и страха, когда гуляешь с родителями по парку и внезапно твою ладошку отпускают? И ты стоишь посреди огромного мира, а родительский силуэт отдаляется. Я этим воспоминанием разве что не обмазываюсь. Постоянно вертится в голове, к месту и не к месту.

Помню, поделился этим с мамой, а она отмахнулась. Сказала, никто меня в тот день не бросал. Отец всего-то отошел на пару метров за сладкой ватой, а мое детское воображение – якобы – дорисовало страшную картину.

Если вы еще не поняли, мама мастерски умела обесценивать. Ей нравилось отвечать на любые мои проблемы стандартно: «Это ерунда, Уиджи. Поверь мне, в жизни бывают вещи и похуже». А после обязательно добавляла: «Я и сама была в твоем возрасте. Понимаю твои чувства». И эти два противоречия постоянно бились друг об друга в моей черепной коробке. Ведь если плохо прямо сейчас, как мне поможет мысль, что мои проблемы – это не проблемы в далеком мире взрослых?

Со временем я и вовсе перестал делиться переживаниями. Толку от них? Все решаемо, если это не конец света. И начал я это понимать в день похорон дедушки. Меня привели на кладбище, где я был единственным ребенком. Мама плакала навзрыд. Я пытался ее подбодрить: то принесу игрушку, то нарву одуванчиков. И день стоял настолько солнечный, точно издевательство. А она плачет и плачет, совсем не обращая на меня внимания…

Мне четыре года, и я ничего о потере знать не знаю. Когда стало особенно скучно, я взялся отрывать лепестки у цветов с гроба и подбрасывать в воздух. Хотел изобразить салют – порадовать угрюмых взрослых. Да только всех разозлил. Мама тогда меня больно оттащила от гроба, и я упал на землю.

Ревел долго: сначала от души, а потом ей назло. Сам не понимал, почему она так со мной обошлась. А мама – это я узнал годами позже – игнорировала мои чувства, поскольку ей, смею предположить, было стыдно. И вот с тех пор у меня на подкорке и отпечаталось: твои переживания никому не сдались, поэтому зарой их поглубже и не показывай. Да только кто же знал, что и положительные эмоции померкнут следом.

– А зачем мы здесь? – спрашивает Кеплер.

Мы останавливаемся в ярдах тридцати от билборда.

Базз обрывает лепестки роз, явно раздосадованный, что разговоры о футболе подошли к концу:

– Этим вопросом тут все задаются.

– Покажи ему, – я киваю Баззу.

Улыбка тут же прилипает к его лицу, а глаза загораются, как у ребенка на Рождество. Он прикрывает веки и в нетерпении проводит ладонью над рощей, оставляя рассеивающийся фиолетовый след. Затем выставляет правую ногу вперед, отводя левую назад. В руке у груди материализуется вытянутый мяч – пурпурный и полупрозрачный.

Базз делает замах и бросает. Мяч летит к билборду, но, преодолев невидимую границу, распадается, точно фейерверк, и падает искрами к земле.

Кеплер в изумлении охает:

– Как ты это сделал?

– Силой мысли, – указывает себе на лоб Базз и выглядит при этом таким довольным, словно вот-вот лопнет от счастья.

– В поле особая концентрация чего-то… – Я замолкаю, пытаясь подобрать слова, будто не рассказывал об этом десяток раз. – Мы не знаем, но здесь особое место, где мы можем проецировать любые предметы из прошлой жизни, а те обретают физическую форму. Закрыв глаза, мы представляем их. И можем оживить. При условии, что чувствовали положительные эмоции. Неболезненные.

– А за пределами рощи?

– Не-а, – я ладонью прикрываю глаза от слепящего солнца. – Магия вне Хогвартса не работает. Вытаскивать предметы можно только тут, и то небольшие.

– Вытаскивать? – сводит он брови.

Базз вновь материализует мяч и перекидывает его из одной руки в другую:

– Доставать из башки. Так называем.

Ветер раздувает мою футболку и ерошит волосы. Со стороны мотеля до нас долетает голос Кензи:

– Эй, придурки! Вы чего без нас сходку устроили?

За ним, сонно улыбаясь, плетется Ромео. А на крыше мотеля виднеется силуэт, который, стоит приглядеться, приобретает очертания Грейнджера. Наш умник уже проснулся, но предпочитает соблюдать дистанцию.

Базз срывается с места, поднимая пыль:

– Это ты нас придурками назвал?

Глаза Кензи расширяются, и он предпринимает бесполезную (к гадалке не ходи) попытку удрать. С Баззом и его длинными ногами соперничать не могу даже я. Когда он настигает глупца, то наваливается на него всем весом и применяет свою секретную тактику, годами оттачиваемую на брате. Щекотку.

Кензи то ли смеется, то ли плачет, умоляя о помощи. Ромео, долго не думая, запрыгивает к этим двоим придуркам на спины с криком «Кавабанга!», а мне только и остается, что идти их разнимать и быть готовым отхватить тумаков.

Вот все и в сборе.

Мертвое утро в нежизни такое же утро, как и все предыдущие.

Глава 4. Пурпурный туман

Кензи

LØREN – NEED (ooo-eee)

В пурпурном тумане наши травмы бродят, точно призраки в поисках острых ощущений. Вы простите за это сравнение. Гонка за адреналином – тот еще прыжок в пропасть. Вы бы видели, чем это заканчивается. Сегодня ты крутой парень в кожанке, а завтра повис на заборе и светишь голым задом на всю округу, словно прожектором. К таким ни одна порядочная девчонка не подойдет. И ничем хорошим это на моих глазах никогда не заканчивалось. Забавно, наверное, слышать проповеди от мертвого мальчишки… Но вы послушайте!

В позапрошлом году – насколько же сложно тут ориентироваться! – к нам попал тот еще адреналинщик. И самое интересное: перемкнуло его в нежизни, а до того – держался с переменным успехом. Отправились мы как-то все вместе на рядовую вылазку. Туман плотно висел в воздухе, поэтому мы особо не переживали и разделились два на три. Я пошел с тем мальчишкой на бензоколонку. Она похожа на нашу у мотеля, только рабочая и на другом конце города.

Мальчишка тот с нами жил всего ничего, и как же его ломало! Ни разу не видел, чтобы кто-то столь безбашенно подходил ко всему, не боясь ничего и никого. То залезет на крышу машины и снимет штаны перед прущими на нас фантомами, а перед этим – сам их и активирует. То замахнется пурпурной битой с гвоздями, и потом мы даем деру зигзагами, роняя на ходу припасы. Если б душа существовала на самом деле и сколько-то да весила, я бы ее со страху в тех вылазках всю и растерял.

Придурок он, согласитесь?

В ту ночь ох как я пожалел, что меня с ним связал жребий. Вы б знали!

Нам всего-то нужно было сделать несколько вещей: набрать канистры, приготовить на всех хот-догов в забегаловке «Горячий Билл» (это, считай, наш ритуал) и важнее всего – постараться не сдохнуть.

Все шло строго по плану, как я и люблю. До того момента, пока из-за стеллажей со снеками до меня не долетела фраза: «Оп-па, смотри чё!» А за ней последовал запах гари и подозрительно радостный гогот. Я, естественно, заверещал (не по-девчачьи, прошу отметить!) и побежал искать огнетушитель. Еле нашел. Что вам еще рассказать? С тех пор предпочитаю им не пользоваться. Даже не спрашивайте!

И вот будто кадр из кино Тарантино: стоим мы возле закусочной, два балбеса, прижавшись к багажнику чьей-то тачки, и наблюдаем пожар на бензоколонке, жуя остатки чипсов Doritos. Я весь в белой пене, глаза жжет от слез, а на роже у того мальчишки одна эмоция – детский восторг.

Повезло нам, что Гровроуз, точно заколдованный злой королевой, стирает все наши действия с восходом солнца. И хорошие и плохие. Иначе бы мать достала меня с того света и наказала за испорченную одежду. На заправку ей, скорее всего, было бы плевать. Моя мама из тех родителей, которые любимому ребенку помогут спрятать даже труп, но стоит не позавтракать – пощады не жди.

А что до мальчишки… Про его семью известно было мало. Наши компании до нежизни толком не пересекались. Так, столкнулись пару раз в школьном коридоре, и я сразу об этом пожалел. Слышал всякое, как это обычно бывает, но выводы держал при себе.

Здесь, на привязи у кладбища, мальчишка разрушался на глазах, и в итоге… За него взялся Уиджи. И видимо, своим занудным упорством и спас. Сближение этих двоих шло с сопротивлением – проще было гнуть металл. Мотель от их перебранок стоял на ушах, аж стены тряслись.

В общем, если вы еще не догадались, имя того придурка Базз. С тех пор за ним и закрепилось звание пустоголового.

Мы вшестером тормозим у черты города для инструктажа. Паркуем велики у обочины ярдах в двадцати от тумана и собираемся в круг, точно игроки перед важным матчем. Я говорю о последнем вслух, и Базз отдается фантазиям:

– Недостает только чирлидерш и забитого стадиона. Чирлидерш особенно.

Нам не до смеха. Вылазки – та еще нервотрепка. Никогда не знаем, чем все обернется. Хоть ты в первый раз в город въезжай, хоть в сто первый. Внешне по мальчишкам не скажешь, но меня не обманешь. Я их страх хорошо чувствую, но Кеплер будто ускользает…

Он спотыкается о педаль, чуть не падая, и ойкает. Смотрю на него с неприкрытым сочувствием. Тяжело быть новичком. Даже одежда на нем сидит странновато. Лямка рюкзака то и дело спадает, а он ее неловко поправляет. Шнурок развязался. Свисток под одеждой, а не над, что может кому-то из нас стоить жизни.

Уиджи кладет ладонь на плечо Кеплера и говорит с видом, полным ответственности:

– Повтори два основных правила, которые я тебе объяснял накануне.

Кеплер кашляет в кулак и, запинаясь, начинает перечислять:

– Мертвые мальчишки не ходят поодиночке.

Уиджи одобрительно кивает, а Базз без стеснения – громко и во весь рот – зевает.

Не знаю, как остальные, но я бы один и шагу не ступил в этом треклятом городе. Предпочитаю вписываться в группы по двое. Так безопаснее. Меньше мальчишек – меньше травм. Меньше травм – меньше фантомов. Меньше фантомов – целее будешь.

– Мертвые мальчишки не разговаривают с живыми, – увереннее вспоминает Кеплер.

Не то чтобы мы не можем. Во время пурпурного тумана люди пребывают почти под гипнозом. Твори всякое – они не заметят. Для большинства из них мы призраки. Мимолетное дуновение ветра, отворяющее входную дверь.

До полуночи город нас не пускает. Хоть убейся – бесполезно. Но если кто заглянет на кладбище, до них можно и достучаться. Только за это потом прилетит от Уиджи, поскольку мертвые мальчишки не разговаривают с живыми и цветы девчонкам не дарят. Насколько бы Ромео это ни печалило…

Все равно наутро живые нас забывают, но их страхи витают в воздухе на радость прожорливым фантомам, делая их опаснее и проворнее. Мучаются люди, наводняя разум необъяснимой тревогой. Будь иначе, я сидел бы на пороге своего дома до рассвета и наблюдал, как мама то розы в саду высаживает ни свет ни заря, то смеется над ситкомами. Лишь бы к ней поближе быть.

– Эй, сэр Маккензи Берд, – щелкает мне по лбу Базз и садится на велосипед, – ты чего застрял? О девчонках замечтался?

Я смахиваю наваждение и тоже запрыгиваю на сиденье, пытаясь поскорее всех нагнать:

– Да нет, о мамке твоей фантазирую.

Базз даже не обижается, а только громко гогочет, отдаляясь от меня, и кричит:

– Давай шустрее, а то твоя меня заждалась!

Что за придурок… А ведь я могу и обидеться.

Въезжая в пурпурный туман, мы тут же невольно притормаживаем, включаем налобные фонарики и во все глаза смотрим по сторонам: нет ли кого. Уиджи показывает двумя пальцами в разные направления, будто прошаренный спецназовец, – и мы разъезжаемся парами по заранее обговоренным маршрутам. Даже если кто прозорливый нас и заметит, скорость прибавим да скроемся. Такое редко случается. Обычно жители по ночам не шляются. А туман они, по всей видимости, совсем не замечают. Как и фантомов в нем.

На Уиджи и Кеплере – прачечная, а затем они поедут утолять жажду Кеплера. Мальчишки, нагруженные мешками, сворачивают налево, а там несколько улиц – и приехали. Мне с ними сегодня нельзя, потому что по пути стоит мой дом, а через дорогу подальше – Грейнджера. Не хотелось бы столкнуться с моими лавандерами – теми самыми неактивированными фантомами. Меня частенько поджидает у дороги рыжий Дрю, а Грейнджера – пурпурная мама, копошащаяся в саду. Поэтому без надобности такие места лучше объезжать.

Травмы, если увяжутся, могут потащить за собой и другие. Надо действовать умнее. У нас в мотеле висит карта с отметками. Постоянно ее обновляем. Иначе не выжить. Суматоха приводит к хаосу, а хаос потом неделями разгребать, а я б лучше в кровати повалялся или за книгой посидел.

Думаю о рукописи и неосознанно потираю куртку, во внутреннем кармане которой запрятан мой блокнот. Стараюсь с ним не расставаться. Кто знает, где настигнет вдохновение? Оно, подобно жизни, бывает непредсказуемо.

Базз и Ромео, бренча канистрами, уезжают в направлении заправки – пополнить запас бензина. Мы с Грейнджером стараемся не шуметь, даже зная, что объезжаем все травмы стороной. Лавандеры хорошо слышат. И на глаза им тоже лучше не попадаться, хотя на свет они не реагируют – проверено. Вот мы и передвигаемся, держа в уме обходные пути. А чем плотнее туман, тем нам безопаснее: не видим мы, но и не видят нас.

Грейнджеру проще всех. Он ничего не забывает, и карта в его голове точно отсканирована. Такая ему способность досталась в нежизни: помнить всё. С ним безопаснее всего, поэтому жребий и придумали. Чтобы никому не было обидно.

С моей гиперэмпатией одни сложности. Толку от нее, как от чтения мыслей Уиджи. Всех мы только раздражаем. Но я поступил хитрее – соврал (не осуждайте), будто могу это контролировать, а на самом деле нет. Правду знает только Уиджи. А порой я ощущаю чужие эмоции настолько остро, что вынужден уходить подальше – в рощу или на кладбище.

Сбегать.

Считаю, мне повезло больше, чем Уиджи. Чувства не голоса в башке. Когда в ней собираются несколько мальчишек, наверное, можно сойти с ума. А мне налипшие эмоции потерпеть несложно. Главное – соблюдать дистанцию. Так, на подъезде к городу мне стало не по себе. От беспокойства, которое нас окружило, росло и преумножалось по мере приближения. А оно мне надо?

Помню, то ли из-за Базза, то ли по вине Ромео словил паническую атаку. При жизни со мной подобных фокусов не случалось, а тут – здрасьте… Кому-то приснился такой страшный сон, аж до меня добрался. Но я никому не рассказал. Не хотел жаловаться.

С Уиджи относительно комфортно. Он сухарь, и эмоции свои на меня, как одежду на стул, не скидывает. Зато Грейнджер – с виду нейросетка в коже – иногда улетает в депрессивные стратосферы, и находиться с ним рядом становится невыносимо. Сегодня иначе. Он едет впереди, подсвечивая влажный от дождя асфальт, а мне хорошо. Изредка долетает тревожность и тут же рассеивается.

Пахнет свежескошенной травой. За забором одного из домов тявкает пес. Видимо, чтобы остальные собаки на районе не забывали, кто тут главный. А чуть дальше, вверх по улице, орут коты, перебивая приглушенную ругань за первым горящим окном на пути.

С развитием казино Гровроуз сильно изменился. Раньше после захода солнца отпускать детей гулять родители не боялись. Мы слонялись до водохранилища, лазили по заброшенному заводу и бродили по кладбищу, прячась от смотрителя с сачком. Те дни прошли. Город обеднел, а там, где царит бедность, отхватывает кусок и криминал. И количество закрытых замков на дверях постепенно выросло.

У нас в запасе пара часов. Здесь сложно уследить за временем. Оно скачет или обманчиво тянется, поэтому приходится ставить таймер на наручных часах. До супермаркета один поворот направо, проехаться по прямой – и цель достигнута.

Школу мы все стараемся объезжать. Нет ни одного мальчишки, кому она не оставила бы шрама. Впрочем, церковь напротив тоже отличилась. Есть там люди хорошие и плохие, как и везде. Но поскольку однажды я потерял в ней сознание из-за духоты, мне, проезжая мимо, неосознанно хочется жать на педали сильнее.

Я бы так категоричен не был, если б не слова священника в тот день: «Не выносите мальчика на улицу! Раз ему тут дурно стало, то за стенами святой церкви и умереть может!» А я – ребенок, у которого недавно скончалась бабушка. Подумал, это она решила меня забрать на тот свет: не хотела скучать по любимому внуку. Испугался до икоты, но верить не перестал. Сам только не знаю, во что именно.

С Ромео иначе. В церковь он заезжает при любой возможности и заходит туда всегда один. Сидит там на коленях у алтаря и выпрашивает у Боженьки хорошенькую девчонку. Что же еще? Ума не приложу. Ладно, это всё мои фантазии. Уверен, он просит не сидя, а стоя, чтобы не испачкать моднявые рваные джинсы.

Как вы поняли, в пару с ним я встаю с неохотой. Особенно если его снедает жажда, хотя бывает это – по моим наблюдениям – реже, чем у остальных мальчишек. Объяснений этому два: родители не убиваются из-за смерти сына или сын не убивается в разлуке с родителями. В случае Ромео оба утверждения верные. С виду не скажешь, но травм у него не меньше, чем у Базза. И долго находиться с подобным мальчишкой в одном помещении мне сложновато. А с моей гиперэмпатией тем более.

За кровью мы выбираемся несколько раз в месяц. В первые полгода нежизни бывает и чаще. У всех по-разному. Происходит оно следующим образом: один караулит снаружи дома, второй – пьет. Часто покормиться не получается: то травма выскочит, то штаны за забор зацепятся. Вот и преследует чувство голода нас по пятам, словно тень, которую отбрасывают фонари вдоль дороги.

Супермаркет располагается на перекрестке в центре. Недалеко от школы, поэтому затариваться продуктами мы ходим с осторожностью. Куда ни плюнь – везде поджидают опасности. Вы не думайте, будто я невежда. Это устоявшееся выражение. Я бы плеваться не стал. Воспитательный подзатыльник от матери за выкинутый на дорогу фантик мне запомнился хорошо. С тех пор стараюсь не мусорить.

Припарковав велики, мы снимаем шлемы, подхватываем рюкзаки и, чуть присев, пробираемся к стеклянным витринам. Поблизости никого не слышно. Охранник наверняка спит, даже проверять не нужно. Но туман здесь больно редкий, поэтому лучше подстраховаться.

Дверь открываем без проблем: ключ тут не менялся годами. Один мальчишка из прошлого поколения стащил у директора магазина связку, и мы ей до сих пор пользуемся. За столько лет у нас собрался целый арсенал от всех дверей и замков в городе. Пока Грейнджер стоит на стреме – вернее, ковыряет в носу, – я открываю панель безопасности и замечаю, что товара на полках стало больше.

– Кажется, довезли твой любимый мармелад.

– Кислый? – оживляется он, вытягивая шею.

Я направляю на кассы свет выкрученного на минимум ручного фонарика и приглядываюсь к стеллажам, а затем прикрываю луч рукой. На всякий случай. Хоть лавандерам на свет и плевать, чувствительным к миру мертвых людям – нет. И с улицы мы для них как на ладони: «Смотрите, грабители!» Правда, сам я таких никогда не встречал.

– Ага, разноцветный, – подсвечиваю я знакомую упаковку.

Грейнджер улыбается, явно предвкушая, как будет увлеченно раскладывать мармелад по цветам. Раньше ему категорически нельзя было сладкое из-за диабета, но в нежизни есть свои плюсы. Я хватаю пару пачек и закидываю в рюкзак. На подкуп сойдет. Кислые конфеты завозят нечасто, поэтому иногда они становятся своего рода валютой. За одну упаковку Грейнджер вне графика и посуду помоет, и постирает. А мне запах порошка в кошмарах снится!

Я набираю на панели комбинацию «1997». Сигналка пиликает, и мы с Грейнджером радостно переглядываемся.

Сработало!

Мистер Робинсон – установщик сигнализаций и отъявленный любитель старья, как и я, поэтому он подрабатывает в магазине видеопроката и иногда, когда его выгоняет жена, остается там на ночь.

Раньше видеопрокатом владел сын четы Квинси. После гибели родителей в пожаре парень совсем расклеился и сразу после похорон решил выставить бизнес на продажу, чтобы на вырученные деньги свалить подальше от города.

Выяснилось, что из-за игр в казино у него скопилось немало долгов, а семейное дело ничего не стоит. Мистер Робинсон, узнав о возможном банкротстве, предложил погасить задолженность и выкупить все за бесценок. Он тогда влез в приличный кредит, зато спас бизнес, ведь, в отличие от предыдущего владельца, оказался более сговорчив и пошел на сделку с «Эдемом».

А позапрошлым летом я напросился в прокат консультантом, поэтому свистнуть в нежизни блокнот мистера Робинсона труда не составило. Благо предметы, забранные нами, возвращаются на прежнее место – у нас остаются копии. Поэтому если пропажа и обнаружилась, то вскоре о ней позабыли.

Мне нравится гадать, какой же фильм зашифрован в ту или иную комбинацию цифр, поскольку в них всегда скрывается год. Конечно, иногда они меняются. Тогда мы их попросту вычеркиваем и пытаемся проникнуть в здание другим способом. Например, выламываем замок с помощью суперсилы Базза или пропихиваем Уиджи, точно Санту, в вентиляцию. Ладно-ладно, о последнем я лишь грежу. С тех пор как Уиджи рассказал, что в детстве грабанул с отцом дом через трубу камина, я не унимаюсь, как Грейнджер, требуя эксперимента.

«1997, 1997…» – верчу я в голове комбинацию.

Вряд ли «Титаник». И для «Достучаться до небес» мистер Робинсон больно жизнерадостный мужчина. Фантастику он не ценит, чем меня неприятно поразил. Запрятал ее в дальний угол, где нет ни указателей, ни уважения к жанру. Меня это так расстроило, когда я оказался в прокате впервые, что я не заглядывал туда месяц. Но как только диски закончились, пришлось свое занудство перебороть и вернуться.

Вспоминаю на прилавке заляпанную кофе кружку с мистером Бином и делаю ставку, что 1997 – это «Лжец, лжец» с Джимом Керри, а если нет, то правды и не узнать. Интереснее всего сам процесс, а не результат… Результат всегда один – кладбище. Хоть ты в лотерею выиграй, хоть джекпот сруби.

Подхожу к Грейнджеру и заглядываю ему за спину:

– Дверь закрыл?

– Закрыл.

– Ловушку положил?

– Положил.

– Уверен?

Он вздыхает.

– Уверен. Так и передай своему ОКР.

Ничего не могу поделать с этим треклятым неврозом. Прилип ко мне, точно жвачка к подошве, и всячески о себе напоминает. А ловушка – это петух с пищалкой. Пес мой, Чоко, сошел бы с ума от одного только вида этой игрушки. Мы крепим ее на изоленту прямо на пол, и если кто из людей зайдет, то сразу узнаем. Лавандеры двери открывать не умеют, а активированные фантомы их попросту выламывают.

– Расходимся, – вытягиваю я ладонь.

Грейнджер натужно тянется, затем застывает с протянутой рукой, явно довольный сделанным над собой усилием, и говорит:

– Расходимся.

Никогда он не идет на прямой контакт первым, поэтому мне ничего не остается, как отбить его ладонь самому и слиться с тенями коридора.

Грейнджер

Полгода назад мы с мальчишками запоем посмотрели несколько сезонов «Агента времени». Даже мне понравилось, хотя чаще всего я предпочитаю в одиночестве отдаться «Геншину» в надежде выбить легендарного персонажа. И с того момента у нас вошло в привычку вот так расходиться, как Чэн Сяоши и Лу Гуан. Хотя в это сомнительное взаимодействие я упорно не хотел вписываться и предпочитал делать все по-своему.

Касания – вещь неприятная. Да и незачем тараканов Кензи подкармливать ритуалами, но что есть, то есть. В плохие дни этот жест подбадривает даже меня, и мотонейроны сразу оживают. Чего не сделаешь ради друга…

Дру-га.

Хорошее слово. Оно мне нравится, если вспоминать о Кензи.

Хотя о черничных йогуртах думать не менее приятно.

Я отвлекаюсь на знакомый гул, доносящийся из дальней части супермаркета, и иду на свет от холодильных камер со стеклянными распашными дверцами. В голову тут же лезут непрошеные характеристики: динамическое охлаждение, светодиодная подсветка, независимый термометр, максимальный уровень шума, габариты, энергопотребление. Значения всплывают, словно навязчивый белый шум, и становятся тише, когда я ощущаю приятное снижение температуры.

В отделе с молочными продуктами всегда прохладно и светло, поэтому мне сразу становится спокойнее. Не то чтобы я боялся темноты, но иногда – подсказывает опыт – в ней и правда прячутся монстры.

Наши монстры.

Я прыгаю по подсвеченным плиткам на полу, точно по островкам безопасности, стараясь не попадать на линии швов. Стоит мне увидеть за запотевшим стеклом свои любимые йогурты, как забываю об игре и тороплюсь так, будто они могут растаять на глазах.

Открываю холодильник. Лицо обдает морозным воздухом. Следом по спирали раскручивается раздражение. Опять все отсортировано не по цветам. И, теряя связь с реальностью, я берусь их переставлять, попутно проверяя сроки годности.

В дальней части у отдела с хлопьями насвистывает мелодию Кензи. Что-то из «Металлики», я не ценитель. Обычно меня его пение сильно нервирует, но здесь, в окружении неизвестности, придает смелости.

Я не один.

Мелодия отдаляется. Уходит на задний план, настолько я увлекаюсь цветами и вкусами: персиковый, клубничный с ванильными шариками, мой любимый черничный…

Но вернемся к поджидающим нас в темноте монстрам.

Мертвые мальчишки подобны частицам. А фантомы – анти. И если мы сталкиваемся, то случается взаимное уничтожение и превращение в нечто совсем иное – то есть происходит аннигиляция. Нет. Выражаясь языком Базза, случается полный мертвяк. Поэтому от фантомов лучше держаться на расстоянии.

К тому же у любой сложной динамической системы есть два пути: кануть в хаосе или перейти на новую ступень упорядоченности. Человеческая травма – это точка бифуркации, из которой мертвые мальчишки и выбираются. А события квантового мира и всей Вселенной, согласно принципу неопределенности, представляют из себя набор из разных возможностей, поэтому предсказать их и нельзя.

Внезапно недалеко от меня что-то падает – и я дергаюсь, будто сама смерть дохнула мне в затылок. Из тени прямо к моим ногам выкатывается металлическая банка.

Тушенка.

Мясо я не ем, поэтому на меня тут же накатывает тошнота и во рту появляется неприятный привкус оливок. Однажды, когда мне было семь, мама вычитала о вреде животного белка – и вся наша семья стала вегетарианцами. Ровно на год. Родителям быстро надоело, а я продолжил соблюдать диету по привычке, поскольку избавляться от затертой до дыр рутины и пробовать новое мне всегда было сложно.

Луч от моего фонаря проходит вслед за траекторией банки.

Ничего.

И никого.

– Кензи? – мой голос звучит уверенно, чему я очень рад. – Это ты?

– А? Что говоришь? – слышу я на приличном от себя расстоянии.

Я закрываю дверцу и осознаю свой промах.

Запотевшее стекло.

Кто-то здесь был, и совсем недавно…

– Код красный, – кричу я Кензи, подхватив рюкзак и сумку с набранными припасами.

Шаркая по полу, из темноты появляется фиолетовая от лица до одежды фигура ребенка. Он трет глаза под очками и озирается по сторонам – напуганный, прям как я, и совершенно потерянный. На голове – оленьи рога из магазина «Все по 50 центов», а в руке зажат пакет с йогуртами.

Кензи появляется за спиной ребенка, резко притормаживая, и почти неуловимо шепчет:

– Лавандер…

– Ш-ш, – торможу я его, взмахнув рукой. – Мой.

Мальчик разражается плачем, и его истерика разносится по всему магазину, отскакивая от стен и впиваясь инсулиновыми иглами мне под кожу. Я сокращаю расстояние между нами, стараясь не спугнуть.

– Эй, маму потерял, приятель?

Узнаю травму. Перед Рождеством в магазине народ толпился и мельтешил с полными тележками еды. Мама на минуту отошла в соседний отдел, но для меня, как обычно бывает, прошла целая вечность. Покупатели смеялись и громко разговаривали, стараясь огибать молчаливого мальчика, а кто-то – не нарочно – налетал, не глядя под ноги. Я зажался в угол и стал плакать.

Мама все не возвращалась, а затем я услышал по громкой связи объявление о пропаже ребенка и свои приметы. Оказалось, тревога увлекла меня за собой в отдел с овощами – и с мамой мы разминулись. Но вскоре ко мне подошла добрая женщина-продавец. Она разговаривала спокойным тоном, и ее монотонная речь помогла мне прийти в себя. Я отказался взять ее за руку, но женщина не стала настаивать и связалась с кем-то по телефону. А затем между полок показалась раскрасневшаяся мама.

Травма незначительная, поэтому я о ней и позабыл. С такой разобраться – задачка несложная, особенно если на кону йогурты и кислый мармелад. Опустившись на колени перед лавандером, я не испытываю чувство страха. И все же бдительность не теряю.

Мало ли.

– Привет. – Я протягиваю ему пачку кислых конфет, которые успел распихать по карманам. – Не бойся. Мама просила передать, что вот-вот вернется. Надо только подождать. Не уходи, хорошо? Вот, держи. Только всего пару штук можно, сам понимаешь.

Лавандер шмыгает носом и поднимает пустые – без зрачков и радужек – глаза.

Все они выглядят одинаково. До жути реалистичные фигуры, слепленные по нашему подобию. Пустые оболочки, которые никогда – никогда! – не плачут по-настоящему.

Копии.

Подделки.

Проекции наших непроработанных травм, действующие по скрипту – повторяющемуся сценарию.

– Мамы долго нет. – Он забирает мармелад и радостно прижимает его к себе.

– Давай пока посчитаем, сколько штук в упаковке. Как тебе затея?

Он мнет их, явно раздумывая, и едва заметно кивает.

Мои действия продиктованы скорее логикой, чем чувствами, но с травмами, подобной этой, серьезных усилий обычно не требуется. Гораздо сложнее с теми, которые мучают тебя до сих пор. С теми, при одном упоминании которых выворачивает наизнанку. Теми, которые наносят сердцу самые глубокие раны.

Пытаясь открыть упаковку, лавандер начинает нервничать. Я ему помогаю, не касаясь маленьких рук. Понимаю, насколько это неприятно, – контактировать.

– Одна, две, три… – бубнит он под нос, складывая мармелад себе в ладонь.

И тут из-за угла появляется моя мама. Это предсказуемо, но нутро все равно сжимается. Она такая, какой я ее и запомнил. Не хватает лишь одной детали – бьющегося в груди сердца.

– Милый, вот ты где! – подбегает она к моей копии.

– Смотри! – Лавандер протягивает ей мармелад и улыбается. – Меня мистер угостил. Уже одиннадцать зеленых насчитал.

Мама берет лавандера за руку и, поблагодарив меня, уводит прочь. Две фиолетовые фигуры отдаляются, расплываясь в смутные силуэты. А затем они растворяются в воздухе, оставляя от себя туман, следы пурпура в виде отпечатка ног и рассыпанный на полу мармелад.

Передо мной вырастает обеспокоенный Кензи:

– Ты в норме?

– Порядок. – Я поправляю очки на переносице.

– В этот раз постараемся без происшествий. – Кензи вновь протягивает ладонь. – Договорились?

Я поднимаюсь, становясь с ним одного роста, и уверенно протягиваю руку:

– Договорились.

Кензи отбивает пять.

Кензи

Xdinary Heroes – Happy Death Day

На полках со спортивным питанием опять странности. Один вид протеиновых батончиков выделяется среди прочих. Я знаю наверняка, что вкус «черника со сливками» давно пропал из продажи. Еще до того, как меня отправили в школу. И вот он здесь. Лежит аккуратно в коробке, будто так и надо. И ценник отличается. Зато на ощупь – обычный шоколад, и пахнет наверняка какао и маслом.

Беру побольше. В следующую вылазку их может и не оказаться, поэтому закидываю все в мешок, и на их месте из фиолетовой дымки появляются новые – банановые. Почти как тот закон: «Если где-то убыло, значит, где-то прибыло». Мне Грейнджер рассказал. Один умник другому написал письмо, и понеслось. Интересные они люди, эти ученые, только слова выдумывают уж слишком сложные.

Бывает, к нам, подобно батончикам, закидывает мальчишек из прошлого. Но билборд их забирает быстро, будто исправляет косяк невнимательного сотрудника в распределительном центре. Последний раз у нас пару часов пробыл мальчишка из одна тысяча девятьсот девяносто второго. Вот это мы знатно обосрались! Особенно Грейнджер. Он не на шутку словил треклятую перегрузку, поскольку все его выверенные теории и гипотезы тут же разрушились.

Что за паранормальщина тут творится? То ли сбоит система кладбища и надо звонить в небесную техподдержку, то ли оно так и надо. Не баг, а фича.

Помню, узнал, откуда Уиджи получил свое прозвище. Любил он издеваться над новенькими мальчишками. Сядет с ними за спиритическую доску и давай глаза закатывать. Я тогда про его вуду-штучки с чтением мыслей даже не догадывался, и, само собой, когда он стал рассказывать всякое о моей бабушке, чуть не поседел. Отсюда и «Уиджи» – говорящий с призраками. В честь доски и девчонки из древнего сериала. Моя мама смотрела его, затаив дыхание, вечерами у телевизора.

Ладно, только между нами. Я до усрачки боюсь всех этих штук, которые начинаются на «пара» и заканчиваются на «нормальные». Ничего в них нормального, скажу я вам, нет. Только прибавляют в нежизни новые травмы. Кстати, о них.

Травмы – штуки любопытные. Вот ходишь ты по рядам супермаркета, наизусть выучив каждую полку, а потом – бац! И, точно кролик из шляпы, выпрыгивает то, что давно позабыл. Не нравятся мне такие фокусы. Ой, не нравятся. Особенно разгребать их последствия…

Фантомы питаются скорбью наших близких, но если мы накосячим и перебудим половину города, то подкормим их еще и страхом. Поэтому нужно вести себя осторожнее. Такова уж нежизнь: ни к маме на чай не заглянешь, ни девчонку на выпускной не пригласишь. Однажды я попытался…

Это я о чае, конечно. Мама мой порыв не оценила от слова совсем. Неудивительно. Мертвый сын будит тебя среди ночи и орет в лицо. Жуть! Но через принятие безумной реальности проходят все мальчишки. Они некрасиво плачут, бьются в истерике и пускают сопли пузырями. Хорошо-хорошо, не обобщаю. Так было со мной. И естественно, наутро родные все забывают.

Всегда.

Хоть ты лекцию прочти, хоть пробуй пробиться по радиоволне, хоть запиши на бумаге или сними целый фильм… Чего мы только не делали! Вся «Стена Посланий» на кухне пестрит перечеркнутыми идеями. Ничего путного не выходит. Но пытаться нормально. Это означает: ты действительно жил. Ни один мертвый мальчишка не хочет, чтобы его забывали.

Отмотаем назад. Если травму не преодолеть, она, вся пузырясь, превращается в фантома и может тебя сожрать. Это мы называем «активацией». О том, что случается с мальчишкой, поглощенным фиолетовым слизняком, я стараюсь не думать.

Возможно, они и не склизкие вовсе. Я не знаю. Ни разу не попадался им на ужин. Как поймают, обязательно запишу ощущения в блокнот или выставлю в соцсети фотку.

А если видишь фантом на улице, то пора сматываться. Значит, один из мальчишек не справился с лавандером и понеслась голодная травма искать себе жертву – безумная и непредсказуемая. И в этой форме ей уже все равно, кем подкрепиться.

Когда их не видно, страшно тоже. Прячутся где-то, набираются сил и поглядывают на нас из темноты одним глазом – оком. А может, и не поглядывают. Может, и не глаз это вовсе, а клоака или вакуоль какая-нибудь… Так! Чего-то фантазия у меня разыгралась. От нервов, видать.

Утешает, что чаще всего прямую угрозу представляют только свои лавандеры и запрятанные в них травмы. До того момента, пока не превратятся в фантомов, конечно. А уж тем плевать – сожрут любого. Правда, бывает по-всякому…

От агрессивных лавандеров может случайно прилететь любому, если попадешься под горячую руку. Так что лучше не лезть. Вот как я стоял за Грейнджером и выжидал. Мальчишка всегда должен справиться сам. Иногда получается заговорить им зубы или отвлечь, но в целом систему не обманешь. Она за жопу схватит всегда, и умничать потом вряд ли захочется.

Таймер на наручных часах пикает, и я его отключаю.

– Грейнджер?

– Время, – приближается его голос, – слышу.

Я надеваю значительно потяжелевший рюкзак и поднимаю с пола несколько нагруженных канистр с водой. Супермаркет и бензоколонка – самые нелюбимые точки любого мальчишки. Зато Базз на все согласный. Он единственный не ворчит, если приходится делать по два захода, но сегодня обойдемся одним. Ночь предстоит неспокойная, и кто знает, чем она может обернуться…

Погрузив на велик себя и припасы, я замираю, будто испуганный зверек в траве. Темное, затянутое тучами небо в той стороне – где, предположительно, должны находиться Уиджи с Кеплером – разрезает красное свечение сигнального огня, и оно означает лишь одно: «Фантомы активированы».

Глава 5. Короче, план такой

Грейнджер

Когда мы вынужденно делаем крюк и возвращаемся объездным путем к роще, нас встречают встревоженные Базз и Ромео. Велики они побросали у дороги и всматриваются в черту города, словно надеются разглядеть там Уиджи и Кеплера. Мы всю дорогу с Кензи делали то же самое, хотя головой я понимал, что они сильно отстали или могли и вовсе застрять в доме Кеплера.

Проходит час, но граница тумана по-прежнему не выказывает признаков жизни. Базз несколько раз порывается отправиться на выручку. Ромео тянет его за рукав, и Базз оседает тряпичной куклой. Кензи дрожит, точно листья дуба на ветру, и отстраненно глядит в пустоту. Мне бы хотелось его приободрить и похлопать по плечу, но со своей сутью я ничего поделать не могу, поэтому изредка бросаю ему бесполезную фразу, которую он почему-то так сильно любит: «Все будет хорошо. Все будет хорошо».

И слова эти превращаются в мантру.

Базз сидит рядом с мальчишками на накрытых брезентом стройматериалах. В лучшие времена они должны были стать частью нового витка в истории Гровроуза – торговым центром с начищенными до блеска витринами и настолько яркими вывесками, что мы бы могли их разглядеть через всю рощу.

С Баззом мое знакомство при жизни не задалось сразу. Он учился на класс старше и талантливо игнорировал существование таких парней, как я. Умников. В его исполнении это всегда звучало уничижительно, но я привык.

Как-то раз дверь кабинета, где проходил наш кружок по астрофизике, распахнулась, и на пороге появился недовольный своей участью квотербек. Базза наказали за драку на поле, велев выбрать любой факультатив в качестве исправительной меры, потому что отстранение ключевого игрока перед матчем выглядело бы сомнительно.

Подавляющую часть времени он пинал воздух бутсами или спал на задней парте, сотрясая стены храпом, но не возмущался, когда из-за этого в него летели ластики и карандаши. Между корпускулярно-волновым дуализмом и квазарами Базз всхрапывал на несколько децибел выше, а при хоть сколько-нибудь знакомых словах вроде «черная дыра» разлеплял глаза и пялился в окно, чтобы послушать нас хоть немного. Так мне хотелось думать.

По первости я решил, будто интеллектуально Базз не слишком далек от улитки. Чего ожидать от качка-спортсмена? Грубости и бесчувственности. Умозаключение оказалось ошибочным. Не каждый способен понять особенности другого – проявить эмпатию. Базз – единственный мальчишка после Кензи, кто, узнав о моих особенностях, не посмотрел на меня с жалостью. Напротив – начитался в интернете информации и стал задавать выбивающиеся из его образа вопросы. Проявил самое настоящее любопытство ученого.

Мне было приятно, и подопытным кроликом я себя не ощущал. Скорее важным. Той частью системы, без которой не запустится ни один компьютер, – блоком питания. А весной, когда мы выбирались с телескопами в поле, Базз нес самые тяжелые сумки просто потому, что мог. Без нытья или уговоров. Однажды на вылазке в нежизни он вырвал у меня канистру с бензином и сказал: «В футболе не зря распределяют роли, умник. Каждый должен знать свои сильные стороны. Ты думаешь. Я подхватываю».

Так у нас и закрепилось.

Чем ближе мы становились, тем очевиднее казалось то, что с виду грозный и безбашенный мальчишка по-своему сообразителен. Удивительно, как, не посетив и половины занятий по физике, он тем не менее интуитивно понимал ее механизмы быстрее многих, стоило лишь объяснить ему основные принципы.

Шипение на нашей частоте связи возвращает меня к реальности.

Из рации доносится голос Уиджи:

– Прием. Меня слышно?

– Прием, придурок, – нажимает Ромео на кнопку, и все оживляются. – Паршивая ночка?

– Не то слово, – появляется и пропадает Уиджи. – Вы целы?

Ромео обводит нас взглядом:

– Порядок. А у вас там что?

В ответ тишина.

Кензи ерзает на брезенте, а Базз потирает запястье. Нервозность передается от одного к другому, как в электрической цепи, и вскоре мне тоже становится не по себе.

– Кеплер… – Связь вновь прерывается, затем возвращается через несколько секунд со странными звуками: – Мы заперты наверху… в дверь ломятся… активированные фантомы.

Ромео прижимает губы к рации:

– Сколько с округи набежало?

– Два в доме… Еще несколько… снаружи. Возможно, больше.

– Есть шанс выбраться?

Уиджи замолкает, и мы переглядываемся.

– Нет. Окно… заколочено, а… в истерике.

– Приняли, – вскакивает Ромео, а мы за ним следом.

Базз перехватывает рацию:

– Будем через пятнадцать минут. Постарайтесь не откинуться, а то ты мне, придурок, задолжал извинения батончиками.

Из рации сквозь помехи раздается смех и скрежет, будто что-то куда-то двигают.

– План помните?

– Помним, – кивает Базз, точно Уиджи с нами. – Конец связи.

Ромео отводит взгляд от тумана и поправляет прическу:

– Все мы понимали, что такое может произойти.

– Будем придерживаться плана и снизим риски до минимума, – закатываю я рукава клетчатой рубашки.

– Риск сдохнуть, – вставляет Кензи. – Но я готов.

– Один за всех, и все тут придурки, – хмыкает Ромео и протягивает нам ладонь. – Раз, два?

Базз разминает шею и делает несколько выпадов, размахивая кулаками, будто на воображаемом ринге. Затем мальчишки складывают руки башней, и я помещаю свою поверх их, едва касаясь.

– Раз! Два! Три! – выкрикивают они хором. – Сдохнем!

Базз

Kodaline – Brother

Короче, план такой: мы с Кензи попробуем подобраться к дому, а честь отвлечь на себя фантомов досталась Ромео и Грейнджеру. Эти двое проворные, справятся. Наш умник тут каждый угол знает, а если где-то щель есть, Грейнджер – точно свет – отыщет и пробьется. Смышленый он мальчишка, и это я даже не про знания из энциклопедии. Процентов десять на «Стене Посланий» – это его заслуга. И уж поверьте, в масштабах стольких лет цифра выглядит внушительной. Сам-то я не уверен, привнес ли туда хоть что-то полезное.

В старшей школе я ни с кем из мертвых мальчишек, кроме Грейнджера, почти не пересекался. Сталкивался иногда в коридоре, но – как вам сказать? – не замечал. Не потому, что они были в моих глазах незначительные или скучные. Напротив. Мне самому казалось: я не из их лиги. О чем со мной разговаривать – с недалеким громилой? Поэтому я и не пытался завести с ними дружбу.

Мои оценки всегда оставляли желать лучшего, по большей части из-за постоянных внеплановых «каникул» в больнице. Если я не сдавал очередной анализ или не шел на обследование, то старался вырвать время для себя. Считай, прогуливал, прикрываясь лечением. Знаю, звучит так себе. Но вы поймите, я подросток. В больнице – иглы да таблетки, а в классе в меня летит мел, поскольку шумлю и мешаюсь. Посмотрел бы, как они усидели на жопе в ожидании результатов, от которых зависит их жизнь. Вот я и пытался отвлечься. По-дурацки, согласен.

В школе о болезни долго никто не знал. Решение родителей. Проблемы семьи должны оставаться внутри, поэтому неудивительно, что меня до последнего считали – как сказал бы умник – радиоактивным элементом.

Учителя не мучили и спрашивали минимум, лишь бы помочь мне окончить школу. А были и другие. Те, кто в лицо говорили: «Ты мой предмет не закроешь, пока все не сдашь. Понял?» За глаза и похуже выдавали. Пророчили детскую колонию за вспыльчивость. А эмоции порой и впрямь брали надо мной верх и… всякое случалось.

Когда мое состояние скрывать стало невозможно, те вредные учителя сразу засуетились. Только извинений я от них не дождался. «Взрослыми» называли себя. Брехня! Неужели сложно было проявить понимание? Ведь каждый справляется с болезнью по-своему. И поступками многими я не горжусь, но наказание за сделанное и так отбываю.

Все эти неприятности по жизни взрастили во мне неуверенность в себе. Оттого я настолько безбашенный. Убежден, если в этой жизни не тормозить, никто твои шрамы разглядеть не успеет. Это из урока, который мне брат преподал, когда мы на полигоне для пейнтбола отстреливались краской. Правда, его слова звучали иначе. Что-то про «шевели задницей, раз не умеешь маскироваться». Но какая сейчас разница…

Я нажимаю на педали изо всех сил, надеясь добраться до дома Кеплера поскорее, и вспоминаю один паршивый эпизод. Мне тогда тренер после инцидента в раздевалке (о подробностях которого вам знать не обязательно) сказал следующее: «Брат твой – герой. Страну защищал. А ты? Посмотри на себя. До чего докатился».

Я и посмотрел в зеркало и ничего нового там не увидел. В расколотом отражении на меня глядел все тот же поломанный мальчишка, ни на что, кажется, не годный, кроме как разрушать.

Мысли мои возвращаются к Уиджи и новобранцу. Все пошло не по плану, и это страшно нервирует – незнание. Спортивная дисциплина и режим научили меня выдержке и терпению, да и болезнь, чего скрывать, тоже закалила. Иначе бы давно с катушек слетел. А неизвестность пугала всегда. То отъезд брата, то долбаная лейкемия. И жизнь стала как у диабетика на инсулине: от дозы до дозы. То писем ждал, то результатов анализов.

Паршивее чувства, чем ожидание, на ум не приходит. Сидишь у кабинета онколога и ждешь, когда доктор, точно судья, пригласит для оглашения вердикта. В коридоре трое: булькающий кулер да мы с матерью, едва не засыпающие, поскольку успеваем проскочить только на последний прием.

Страховка не покрывала всех затрат на медицинские счета и экспериментальное лечение, вот родители и пахали круглыми сутками. Забавно и весьма иронично выходит: пока один борется за жизнь, двое других ради него гробят свое здоровье. Наверное, это есть та самая безусловная любовь.

Так, Базз, соберись! И хватит витать в облаках, пока не ткнулся носом в асфальт со звуком «дзинь», будто блюдо для фантомов подано. Кстати, о них. Бывало, припрут – два или три, – а мы прошмыгнем в дыру и сбежим: языки через плечо, но самой смерти показываем средний палец.

Грейнджер однажды провел в аптеке ночь, но мы за него не сильно волновались. Металлическая роллета там изнутри опускается. Да и наверняка он это воспринял сродни поездке в Диснейленд – столько баночек с заумными названиями. Разворачивай инструкцию и дрочи на ту часть, где описано действие препарата.

У меня бы на его месте не выдержало сердце. Ненавижу и запах лекарств, от которого воротит, стоит ампуле треснуть, и звук вылетающей из блистера таблетки. И даже яркий флуоресцентный свет в аптеке напоминает о больнице. Но особенно я ненавижу сюрпризы, вылезающие у каждого больного свои. Язвы на слизистых или то, как слезает кожа с ладоней. Сонливость во всем этом хаосе кажется настоящим спасением.

«Бери стойку¹⁴», – мне и в нежизни снится в кошмарах. Порой лечение настолько изматывало, что я отрубался прямо на капельнице в кресле. Так что спящие люди, которые ожидают приема в отделении онкологии на диванах, – явление нередкое.

Читали «Бесконечную шутку»¹⁵? Увидел ее у Уиджи в трейлере и сразу понял – это про меня. Хотя постойте… Просто я ж… не буквально выражаясь, а как оно… Сообразно. Ой, образно, хотел сказать. А то вдруг в той книге главный герой – мажор, который занимается теннисом и бегает по корту в коротких шортах с такими же мажорами. Я не из этих.

Приближаясь к дому Кеплера, притормаживаю и смотрю в оба. На асфальте еще не просохли лужи после дождя, а пурпурная мгла застилает улицы и, кажется, заглядывает прямо в окна. Тихо… Слышу тяжелое дыхание Кензи позади себя. В зеркале заднего вида периодически отражается свет от его налобного фонарика, и когда его луч пересекается с моим, то я вздрагиваю, поскольку понимаю: в этот момент мы оба думаем об одном и том же.

Если не слышен шум, то, возможно, спасать уже некого.

Вот вы спросите: а чего мы на машинах не гоняем? Хорошо, наверное, сбивать фантомов направо и налево. А я отвечу: «Еще как!» Только почему-то жителям не нравится, когда их тачки угоняют и носятся в них по городу. Сам не знаю, чего они такие душные.

Мы оставляем велики в ярдах тридцати от забора. Выжидаем. Я приглядываюсь к дому и понимаю, что он похож на мой. Более дряхлый – явно давно не ремонтировался, – но даже расположение окон такое же. Чердака, судя по всему, нет. И туман собирается в округе, будто ограждая от нас участок. Видимость ухудшается.

– Эй, – я тереблю Кензи за рукав. – Знаешь сериал «Бесстыжие»?

– Пару сезонов смотрел. Когда девушка Липа залетела, моя мама велела найти более полезное занятие. Я включал втайне, но потом Фрэнка увезли в больницу, и мне стало тяжело продолжать, – тараторит он. – А там и отец Йена…

– Притормози! Помнишь их дом?

Кензи поднимает глаза к небу:

– Помню диван…

– И это всё? – Он по-дурацки улыбается, и я хватаюсь за голову. – Так. Понял. Слушай внимательно. Планировка схожа. – Я выглядываю из-за кустов и тяну с собой за шиворот Кензи. – Гляди. Обойдем дом и сразу на второй этаж по внешней лестнице.

– Вижу, – кивает Кензи. – А если не выйдет?

– Попробуем через первый. От двери на заднем дворе попадем сразу на кухню, а если ломанемся с главного входа, то уткнемся в крохотную прихожую. Справа от нее – проход в гостиную.

Кензи оживляется:

– Где стоит зеленый диван!

– Какой еще диван, дурень?

– Ты же сказал, как в «Бесстыжих»! – оттопыривает он нижнюю губу, разобидевшись.

Я легонько щелкаю ему по лбу:

– Планировка хоть сходна, а не один в один.

– Понял.

– Так, слушай дальше. Гостиная. Слева – одна из двух внутренних лестниц, а рядом с ближайшей – туалет. Если пройти прямо, то дальше находятся кухня и выход во двор. Второй подъем будет с кухни тоже слева. Запомнил?

– Базз, ты меня извини, но я ничего из сказанного тобой в стрессе применить не смогу.

– Дурень! – Я хватаю его за толстовку и встряхиваю. – Случится что-то, ты там один останешься. Повтори планировку первого этажа. Ну!

Он закатывает глаза.

– Прихожая, от нее направо – гостиная. Где-то там лестница…

– Налево, – подсказываю ему я.

– Слева лестница. Потом кухня и еще один подъем наверх.

Я хлопаю его по плечу, и Кензи лыбится, довольный собой.

– Дальше второй этаж. Четыре комнаты и ванная, а между ними – коридор. Но главное – это выход на внешнюю лестницу, с которой, в случае чего, сможем спуститься во двор. Сперва проверим ее. У меня в доме она ведет в гостевую спальню, над кухней. Не знаю, чья там комната у Кеплера, но ориентируемся на нее.

Таймер показывает минуту до начала спасательной операции, и сердце в груди срывается с катушек. Укрытия искать смысла нет, поэтому мы выглядываем из-за хилых зеленых насаждений, будто из халтурного укрепления.

У фантомов две формы – паршивая и совсем уж звездец. Ладно, давайте посерьезнее. Мы их зовем «активированными» и нет. Если перед нами человекоподобный вид – это неактивированный фантом. Их бывает две вариации – лавандер и прыгун. Внешне различаются наличием рожек на лбу, а приколы у каждого свои. Суть сходна.

Выглядят оба точь-в-точь как люди, только фиолетовые от макушки до пяток. Существуют так, словно им некуда спешить – жертва и сама придет к ним в пасть. Возможно, поэтому не бегают, хотя в замкнутых пространствах это преимущество выручает нас не сильно.

Обе формы реагируют на шум и замечают наши малейшие передвижения. Лучшая тактика – двигаться в плотном тумане или найти укрытие. Зато свет им безразличен, поэтому сияющая корона Ромео нас не выдает. Ха-ха! Ладно, отвлекся.

Активированных раздражает и одновременно притягивает ультразвук. И страшна активация тем, что такие фантомы, в отличие от лавандеров и прыгунов, чувствуют скорбь живых, а мальчишек они находят то ли по запаху безнадеги, то ли по колебаниям их сжатого очка. Спасибо, хоть не за сотню ярдов, а так… максимум двадцать пять, но мы всегда для уверенности берем запас в тридцать. А еще они могут нас сожрать. Сам не видел, но и желанием лицезреть не горю.

В общем, понимаете, почему активацию лучше не допускать? От неактивированных можно спрятаться, затаиться и не высовываться. Активированные же схватят за жопу, едва почуяв мертвого мальчишку, стоит ему попасть в зону досягаемости твари.

И это я пока о пурпурных псах не рассказал, но погодите! Не все сразу.

Все эти теории утомляют. Понимаю. Грейнджер в них хорош. Я же предпочитаю действовать по ситуации, но почему-то остальные зовут мою тактику «самоубийственной».

– Три, два, один… – шепчет Кензи, сидя рядом на корточках.

Собаки в районе стадиона поднимают вой, и он разносится над крышами, как сигнал. Значит, Ромео и Грейнджер рядом и подключили свистки. Результат не заставляет себя ждать. Раздается глухой удар, затем еще несколько. Похоже, фантомы выбили дверь. Из тумана, снося металлический забор и уронив мусорный бак у дороги, выплывает первый фантом. За ним – еще несколько.

Все активированные одинаково жуткие – черные субстанции с длинными человекоподобными руками. Их сгорбившиеся тела укрыты самой смертью, словно накидкой, а под капюшоном не разглядеть ничего, кроме темноты и единственного светящегося белым глаза. Или того, что им только кажется.

От фантомов исходит опасность, и я внутренне съеживаюсь, будто мой причиндал между ног на холоде. Они клубятся, и завихрения эти, точно живые, покрывают фантомов снизу доверху, а за ними на асфальте остаются следы переваренной скорби и страхов – пурпур.

Туман скрывает их фигуры, но я слышу звук, приходящий ко мне в самых жутких снах. Всем нам снится одно и то же. То, как фантомы трансформируются в пурпурных псов, завывая и сбрасывая на ходу черную дымку. И именно это сейчас и происходит. Теперь они быстрее, сильнее и проворнее, чем обычные. Охота началась.

Какая же беда произошла с тобой до нежизни, Кеплер?

Я слышу шарканье.

– Базз? – Кензи дергает меня за край толстовки.

– Да. Полный мертвяк.

Минутка про ультразвук. Тот самый, который недоступен человеческому слуху. Именно для этого мы носим на вылазку собачьи свистки и обязательно вешаем поверх одежды. Если произошла активация, важно вовремя успеть их достать. Уиджи мне как-то раз этим спас жизнь. В первый месяц моего пребывания на кладбище. Но проще сказать, чью задницу он не спасал…

Если на тебя прет активированный фантом, другой мальчишка может отвлечь его на себя свистом, а потом снова ты. Переманиваем их, словно перекидываем мяч. Это крайняя мера. Вернее всего сваливать, не оборачиваясь. Вот поэтому мы ходим парами, а не поодиночке, чтобы быть друг у друга на подхвате.

Свист, к сожалению, решение временное. У нас есть ограниченное количество минут, пока пурпурные псы не подобрались слишком близко к Ромео и Грейнджеру. Всегда проходит по-разному. Никогда нельзя предугадать, как долго мальчишки их смогут гонять по городу, прежде чем запахнет жареным.

Грейнджер мечтает создать переносную станцию и уже собирает детали то тут, то там. С такой штукой мы сможем приманивать псов на значительном расстоянии, и это куда безопаснее, чем гнаться со всей дури на велосипеде по улицам, где из каждого переулка на тебя выпрыгивают твои разъяренные травмы. А пока имеем, что имеем, или оно имеет нас.

– Прием, придурки, – переключаюсь я на нужный канал.

Ромео выходит на связь спустя слишком нервный промежуток времени:

– Прием. Мы уматываем. Как вы там?

Я выглядываю из-за кустов:

– Держитесь границы города. Псы вышли на охоту.

Ответа нет.

Я киваю Кензи в сторону дома, и мы выдвигаемся.

– Понял, – возвращается Ромео, тяжело дыша, явно прибавив скорости. – Конец связи.

– Конец связи, – отвечаю я, хоть он уже и не слышит.

Уиджи с Кеплером заперты, и у меня возникает резонный вопрос: почему они там застряли? Догадки лезут в голову, но я понимаю, что смысла в них ноль. Смысл всегда в действии. Делов-то: пробраться внутрь и вызволить их. Проще, чем выйти в овертайм победителем¹⁶.

– Держи дистанцию, – бросаю я через плечо Кензи и достаю свою крошку из-за спины.

Пурпурная бита с гвоздями лежит в моей руке как родная. Сколько ей фантомов размазано, не счесть. Жаль, убить их нельзя, а лишь замедлить. Так бы я даже трико согласился напялить, лишь бы город очистить от травм. Хотя насчет трико, возможно, я и погорячился…

Кензи отстает от меня на пару шагов, пытаясь выйти на связь.

– Прием. Прием?

– Прием, вы на месте? – шепчет Уиджи.

– Да, будем обходить по периметру. Где вы?

Рация издает треск.

– Наверху… Внутри…

– Чего он в конце сказал? – понижаю я голос следом за Уиджи.

– Не разобрал.

Мы отключаем наши рации. Не хватало еще так глупо себя выдать.

В доме темно. Туман во дворе, точно живой, стягивается все плотнее. Клубится настолько, что свет от наших фонариков в нем будто застревает. Мы подкрадываемся к участку почти на ощупь, ориентируясь по очертаниям. Кензи натыкается на невысокую металлическую ограду, и та издает скрежет. Мы замираем. Прислушиваемся, не привлек ли звук гостей.

Кажется, пронесло.

Я зову Кензи за собой, стараясь не терять его из виду. Вытягиваю руку и не спеша иду вперед. Дыхание держу ровное, а бита придает уверенности. Наконец силуэт дома становится отчетливее. Двигаясь максимально бесшумно, я подкрадываюсь к окну.

В доме подозрительно спокойно. Кензи присаживается на корточки, а я прикладываю ладони к стеклу в попытке рассмотреть хоть что-нибудь значимое. Замечаю слабое свечение в гостиной, видимо, от оброненного фонарика, как вдруг… На одной из стен мелькает человекоподобная тень, и я отшатываюсь, чуть не поскользнувшись на влажном газоне.

– Твою ж…

– Кто там? – подхватывает меня под локоть Кензи.

– Похоже, лавандер или прыгун. Не разглядел.

Видимо, одного Уиджи и Кеплер все же не активировали, и теперь он снует туда-сюда, точно заблудившийся в стенах школы призрак. Есть у нас тут свои легенды… Но сейчас не об этом. Дело плохо, ведь разбираться предстоит самим. И одновременно хорошо, поскольку активируйся все фантомы разом, возможно, спасать стало бы некого.

Мы могли бы связаться с Ромео и Грейнджером, но мальчишки явно далеко. Вряд ли этот фантом услышит свисток, даже если мы его активируем, потому что радиус действия ультразвука примерно девяносто ярдов, а это охренеть как мало в масштабах города. Да и проблем пацанам добавлять не хочется. Им и так не позавидуешь. Удирать от псов – полноценная кардиотренировка, и у нас здесь действует своего рода правило: «Один мертвый мальчишка двоих не стоит, но два за одного постоять должны».

Однако риски есть всегда, и мы их стараемся учитывать. Они стараются. Я-то к анализу совсем не склонен. И – между нами, девочками, – свою жизнь на жизнь любого мальчишки я обменяю не раздумывая.

Мы обходим дом по периметру, для ориентира держась у стен. Влажность высокая, и я шмыгаю носом. Неприятный холодок гуляет по открытым участкам кожи – пощипывает и забирается под одежду. Мы подходим к лестнице во дворе, и я оставляю Кензи на стреме, а сам поднимаюсь по ступенькам. Преодолеваю несколько пролетов, и наконец я у двери.

Ручка не поддается.

Заперто.

– Уиджи? Кеплер? Вы там? – шепчу я, прижимаясь лицом к щели в дверном проеме.

В ответ тишина.

Прорваться внутрь силой не проблема, но я не знаю, в какой из комнат находятся мальчишки и почему они не могут выбраться. К тому же лишний шум нам ни к чему. Можно попытаться влезть на второй этаж по трубе, но этот дом старый – ветхий и пахнет плесенью. Выдержит ли? Сейчас такие не строят. Вот и мой скрипит настолько, что ночами слышат соседи. Придется обойти лавандера, не активировав до фантома, а для этого надо действовать хитрее.

Я спускаюсь, и Кензи вздрагивает.

– Это я, не ссы. Наверху не пройти.

– За задней дверью слышны шаги, – указывает он себе за спину.

– Придется через главный вход.

Он потирает руки, озирается и нерешительно кивает.

– Мне тоже это не нравится. – Я хлопаю его по плечу: – Пошли.

Мы возвращаемся к деревянному крыльцу, поднимаемся и прислоняемся к стене. Входная дверь практически выбита и висит на петле. Так активированные фантомы и выходят – напролом. А лавандеры, на радость нам, запертые двери открывать пока не научились.

Я заглядываю в пронизанный светом моего фонарика мрак, придерживая рукой Кензи, и осматриваю прихожую. Жаль, этим тварям плевать на свет. Увидеть, как они сгорают, словно вампиры на солнце, было бы наверняка приятно.

Туман уже пробирается внутрь, но видимость сохраняется. Если тут бродит агрессивный лавандер или прыгун, то мы в заднице. А чтобы узнать, так ли это, придется проверить на своей шкуре.

Кензи понимает с полуслова и достает из кармана крутящийся с писком мяч. Затем закидывает в просвет гостиной, будто гранату. Шагов фантома не расслышать, поскольку где-то на соседней улице разрывается автомобильная сигнализация. Видимо, мальчишки все еще гоняют псов по городу, и это меня воодушевляет. Они справляются. Остальное за нами.

Переступаю через порог прихожей и высовываюсь в дверной проем, ведущий в гостиную. Так тесно, что мне в бок упирается вешалка с верхней одеждой. Пахнет сальной кожей, потом и – на удивление – мятной жвачкой.

Над мячом стоит, точно забаговался, лавандер. Не прыгун, и этот факт приносит мне облегчение. Судя по габаритам, крупный мужчина. Возможно, отец или дед. Кеплер перевелся в нашу школу в тот период, когда часть моих воспоминаний съедали лейкемия и побочки от лекарств. Помню, меня постоянно терзало чувство, будто бегаю один на поле, а счет на табло идет не в мою пользу. И игра следует не тем правилам, к которым привык. Знаете, как пытаться играть в футбол в бассейне с помощью теннисной ракетки. Сплошное безумие.

Мяч затихает. Косяк, в который я упираюсь, издает под моим весом треск, лавандер поворачивает голову в мою сторону. Резко отшатнувшись, я вжимаюсь в стену и задерживаю дыхание. Спустя минуту решаюсь проверить, потому что движения совсем не слышно. Лавандера не видать. И это паршиво. Уиджи и Кеплер наверху, поэтому нам предстоит прошмыгнуть мимо, оставаясь незамеченными, а цель лучше всегда держать на прицеле.

Вероятно, этот лавандер, в отличие от тех других, не смог добраться до новенького, чтобы отработать скрипт. Или же появился позднее, и только это удерживает его от активации. На глаза ему лучше не попадаться, а если он еще и злющий, то нам не позавидуешь. Я бы мог заговорить ему зубы, но это их злит куда сильнее, чем промелькнувшая за секунду до столкновения с рожей бита.

К чужим травмам нос лучше не совать. Этот урок тут усвоили все.

Я подсвечиваю бледного Кензи на крыльце и показываю ему большим пальцем вверх: пора выдвигаться. Он кивает и идет следом. Прохожу в гостиную и внимательно вслушиваюсь. Гулкий, неспешный топот едва уловим шагах в десяти от меня. Прикидываю, что лавандер ходит в районе кухни, поэтому ступаю дальше, предварительно проверяя доски на прочность слабым касанием пятки.

Луч от моего фонарика натыкается на диван, и Кензи за спиной тихо выпускает носом воздух, явно гордясь собой. Так и вижу его детское ликование: «Смотри, Базз, как в “Бесстыжих”!» Закатываю глаза и двигаюсь дальше. Одна из лестниц должна быть слева. Направляю фонарик в темный угол. А вот и она!

За время в нежизни я заметил особенность: лавандеры запоминают расположение в доме иначе, чем мальчишки. Им не нужно нащупывать в темноте предмет, поскольку для них он там, где и был всегда. Поэтому порой передвигать мебель или скидывать вещи – неплохой способ на время сбить лавандеров с толку, но шум – наш враг.

Кензи подсвечивает кухню, и силуэт лавандера попадает в поле зрения и тут же, будто видение, исчезает. Я сглатываю, покрепче сжимая биту. Туман играет нам на руку и одновременно против нас. Не будь его, мы бы давно попались, но идти почти вслепую тоже непросто.

Шаги приближаются и отдаляются. И от этих эмоциональных качелей мои ладони моментально потеют, поэтому приходится вытереть их о джинсы с полным пониманием того, что, если спровоцируем лавандера, спасти никого не сможем.

Я ставлю ногу на первую степень. Вторую. Третью. Половица подо мной издает скрип. Мы застываем, а я пытаюсь побороть первобытный порыв бежать. На лавандера, а не прочь. Нанести удар первым. Но остатки разума твердят сдержаться. Насилие часто приводит к активации, чего мы не можем себе позволить.

Страх передается Кензи, и он стискивает мой локоть. Его частое дыхание щекочет мне затылок, и я ощущаю его как множество насекомых, запущенных мне за шиворот. Звуки пропадают. И даже сигнализация за окном отключается, словно город внемлет тому, что происходит здесь. Видимо, лавандер остановился в тумане, и, кажется, ближе, чем до этого. Явно прислушивается к нам так же, как и мы к нему. Кензи медленно сглатывает.

В свете фонарика, валяющегося на полу, мы точно мишени в тире, а сердце так гулко стучит в ушах, будто одновременно находится на дне темного бассейна.

По дому разносится пропитый и прокуренный мужской голос:

– Хэй, это ты, паршивец?

Лавандер приближается, и я практически вслепую тяну за собой Кензи, двигаясь вдоль лестницы. Надо спрятаться внизу. Переждать. На втором этаже такой возможности может не быть.

Ох, давно я не испытывал настолько зудящего волнения. И оно меня отрезвляет похлеще, чем рисковый пас команды противника, когда счет на табло сравнялся, а каждое действие может стать решающим.

Под лестницей я нащупываю ручку кладовки и с облегчением ее проворачиваю. Внутри много вещей и коробок, и Кензи с трудом поместится даже в одиночку. Мне места не хватит.

Полный мертвяк!

– Базз, – шепчет Кензи, хватая меня за руку с зажатой битой, как раз в тот момент, когда во мгле появляется силуэт крупного мужчины.

– Вот ты где, паршивец, – еле ворочает языком лавандер.

В душе я ликую и в предвкушении скалюсь.

Придется побегать. Идея вызывает новый всплеск адреналина, и дом превращается в воображаемое поле, на котором лавандер – невидимый мяч. И мне нужно донести его в зачетную зону.

Я вырываю запястье из хватки Кензи, толкаю его в кладовку и захлопываю дверь, едва не ломая рейки. Его расширенные от ужаса глаза – последнее, что вижу, прежде чем срываюсь по лестнице вверх…

Глава 6. План Б

Кензи

KANDANIEL – PARANOIA

Проходит пара минут, прежде чем мне удается выровнять скачущее, словно по горкам, дыхание. Наверху гремело и падало, а теперь… мертвецки тихо. Настолько, что я слышу, как сглатываю и втягиваю носом воздух.

Надеюсь, Базз цел.

Надеюсь, он смог выбраться или спрятаться.

Наверняка знаю одно: лавандер не активирован, иначе давно бы меня нашел.

Я прислушиваюсь к звукам. На улице лают собаки. Ветер наседает на деревья, и ветки поскрипывают, поддаваясь ему. Представляю раскачивающихся висельников: черные птицы выклевали им глаза – пустые, точно два темных колодца.

Кажется, лавандер ходит прямо надо мной или рядом, и от этого мое треклятое воображение слетает с катушек. Дорисовывает картинку, будто он паукообразный пришелец-лицехват, который выпрыгивает на меня из темноты, присасывается, а я барахтаюсь, не в силах ничего сделать.

Страх просачивается под кожу и завладевает разумом. Сердце колотится, стуча по барабанным перепонкам и отдавая в висках. Стены вокруг меня сжимаются. Дышать становится труднее. За пределами дома слышится завывание, но вскоре оно рассеивается – теряется в коридорах и застревает в трещинах, но я продолжаю держать его уме, как в клетке.

Псы… Они совсем рядом?

От этой мысли накатывает тошнота. Я сминаю рукава куртки и закусываю губу, чтобы унять подкрадывающуюся панику. Мне мерещится запах стирального порошка, но это отголоски прошлого. В кармане лежит еще один мяч – последний. Использую впустую – и потеряю преимущество.

Возможно, Ромео и Грейнджер выдохлись, гоняя псов по городу, и тот вой – предзнаменование, что они несутся сюда. Озлобленнее и ненасытнее, чем прежде. И почему Уиджи и Кеплер молчат? Вероятнее всего, не хотят спровоцировать лавандера, навредив нам с Баззом. Да, определенно дело в этом, а не в том, что их сожрали и отрыгнули.

Есть у лавандеров важная особенность – заскриптованность. Они, как любит говорить Грейнджер, напоминают отлаженный код и действуют по выверенной схеме. В мужчине – судя по всему, это папаша Кеплера, – прошит ряд действий, и он должен их выполнить. И чуйка мне подсказывает, что одно из них – найти сына.

Очевидно, травмы Кеплера оказались слишком сильны, раз даже Уиджи попал в передрягу. А мы? Мы все идем одной с ним дорогой. И если та ведет в обрыв, то и падать нам тоже вместе. Один за всех, и все тут придурки.

Лавандеры, проявляющие агрессию, опаснее всего. Одно дело – мои родители, которые снова и снова, точно в зацикленном кошмаре, сообщают мне о болезни папы. Совсем иное – чокнутый папаша Кеплера, моделируя фильм про маньяка, бегает за тобой по дому.

Как преодолеть столь глубокую травму?

Дать отпор?

Если так, надеюсь, Базз его поколотил. Но не сильно. Не хотелось бы активировать.

Постепенно приходит понимание: засиживаться нельзя. Время играет против меня. Не выйду, пока по дому снует лавандер, – застряну тут до рассвета и вряд ли выживу, когда вернутся псы. И все бы ничего, но Уиджи и Кеплер ждут помощи на втором этаже, а в кармане мой блокнот… Останусь в черте города до утра – и он исчезнет, а там, где я впервые его нашел, будет лежать полупустой – мертвый кусок бумаги. Сотрется все, написанное за время нежизни: сюжетные повороты, наметки конфликтов и арки персонажей.

Нет, потерять записи страшнее смерти. Они единственное, что держит меня на плаву. Заставляют бороться и двигаться дальше. Без рукописи нет меня. Нет и папы.

Вспоминаю его голос в тот последний вечер. Тогда я не знал, чем все обернется. Не знал, что отцу станет хуже и наутро за ним приедет скорая. Когда он, сидя в инвалидном кресле, пролистывал мои заметки, написанные о нем и нашей семье, то тепло мне улыбнулся и сказал: «Кензи, ты талантливый. Не бросай это дело. И пока частичка меня есть в твоих буквах, значит, буду жить и я».

Не могу избавиться от ощущения, что папа стоит за моей спиной, когда воображение рождает образы и переносит их на страницы. Глупо цепляться за прошлое? И, кажется, я выбираю быть глупым. Выбор – это то, что нежизнь не сможет у меня отнять.

Допустим, мне удастся проторчать в кладовке еще какое-то время, но сколько? На моих глазах озверевшие фантомы ломали двери, выбивали оконные стекла и сносили заборы на своем пути. Жуткое зрелище. Один пес оставил вмятину в металлической роллете, и с той ночи загнать себя в угол стало моей личной фобией.

Вдоль позвоночника бегут мурашки. Я вздрагиваю от каждого скрипа и шороха, и откуда-то сверху, наложившись на первую, доносится вторая пара шагов. Еще один лавандер? Или это Базз? Во мне мгновенно вспыхивает надежда, которая подталкивает открыть кладовую и выглянуть в гостиную.

Первый шаг требует силы воли, второй – смелости, а взяться за перила – значит одержать победу в борьбе с собой. Дверь на улицу совсем близко, искушает сбежать… Мне стоит вернуться в прихожую, выйти на крыльцо, пока не поздно, – и моя жизнь спасена. Пробраться до оставленных на дороге велосипедов – меньшая из проблем. Мальчишкам всегда можно сказать: «Простите, появился новый лавандер, и мне пришлось думать о себе». Все хоть раз да попадали в рисковые ситуации. Никто не осудит.

Никто, кроме меня…

– Трус, – произношу я одними губами и качаю головой.

Соберись, Кензи, и вспоминай слова Базза! Гостиная, а за ней – кухня. Справа… Нет, слева вторая лестница. Лучше поднимусь по ней. Надеюсь, она не скрипучая. Не хотелось бы вновь выдать себя столь же нелепо.

«Риск сдохнуть, но я готов», – вылетело из моего рта перед всеми мальчишками с такой уверенностью, что я и сам поверил.

Но то – показная бравада.

Мне страшно. И умирать совсем не хочется.

Внезапно на втором этаже раздается грохот, будто кто-то выбил дверь или уронил мебель. Затем что-то тащат по полу. После – непонятный шум, и вот уже снова шаги, но теперь вниз по лестнице. Я резко перевожу свет фонарика в сторону ступенек, очерчивая силуэт в тумане.

– Это я, без паники, – Базз подходит ко мне вплотную, и – какое же счастье! – я не верещу во все горло, поскольку, кажется, у меня случился сердечный приступ.

– За мной, сэр Маккензи. – Запыхавшись, Базз вытирает со лба испарину и уверенно тащит меня за собой. – Пропустишь все веселье.

– Постой, – я понижаю голос до шепота. – А лавандер?

– Заперт. Поспешим.

Мы поднимаемся на второй этаж и оказываемся, судя по всему, в коридоре, снедаемом тьмой. Я хлопаю по моргающему в моей руке фонарику – и тот вновь освещает нам путь. Тумана практически нет, он лишь слабо стелется по полу ковром. Должно быть, не успел подняться с первого этажа.

В шагах пяти-шести перед нами дверь. Она истерзана попытками фантомов проникнуть внутрь и выглядит так, будто зверь оставил на ней следы своих когтей. Справа от нее еще одна. А левее коридор уходит вглубь; там дверь одной из комнат подперта стулом, и из-за нее доносятся размеренные шаги.

Базз довольно кивает в ту сторону и подсвечивает фонариком.

– Я забежал вон в ту, выломал окно и вылез по трубе. Чуть без штанов не остался. И хорошо хоть землю в тумане не видать, иначе бы не спустился.

«Да уж, – думаю я, – со страхом высоты в нежизни несладко».

Базз проходит в соседнее крыло и переводит луч света на дальнюю дверь:

– Там гостевая спальня и выход на лестницу во двор, где мы с тобой не смогли пройти. Поднялся и выломал. А эту комнату с лавандером пришлось подпереть стулом. – Он невинно пожимает плечами. – Переусердствовал и чуть с петель случайно не сорвал. Не запиралась.

Лавандеры не гении мысли. Удастся их поймать в закрытом помещении – считай, спасся. Защелки они открывать пока не научились. Но если не запереть дверь, могут и выбраться. Например, подергав за ручку. Видел своими глазами. Теперь понимаете, почему я тут в параноика превратился и постоянно перепроверяю замки?

За подпертой стулом комнатой копошатся и бормочут: «Выходи, трус. Сюда иди, паршивец!» И пускай чокнутый лавандер адресует слова сыну, это не помогает. Я надеваю их на себя, как тяжелое от дождя пальто, и несу…

«Трус», – отражается эхом мой собственный голос в голове и разносится в те уголки сознания, которые я привык ото всех прятать.

Меня терзают сомнения. Не появись Базз, поднялся бы я по лестнице, чтобы спасти Уиджи и Кеплера? Боюсь, этого уже не узнать. «Трус? Неправда», – звучит уверенность. «Кого ты обманываешь?» – спорит с ней противный голос, и я заталкиваю его поглубже. И уже не отделить – где реальность, а где самообман.

– А ты хорош, – говорю я Баззу, пытаясь натянуть улыбку. – А где его родители?

– Понятия не имею.

Я оглядываюсь:

– Ты в норме?

– Не уверен, что вообще когда-то был, – он подгоняет меня битой в поясницу.

– Действительно, – бурчу я в ответ.

– Уиджи! – громко зовет Базз. – Кеп!

Слышу возню за дверью с отметками когтей и направляю туда свет. Базз крадется к ней, прислоняет ухо и трижды стучит. На нашем языке это означает: «Вы в порядке, придурки?»

– Эй, вы там? – спрашивает он в зазор.

Через секунду я слышу, как по ту сторону двигается мебель. Пол протестующе скрипит. Щелчок замка – и перед нами появляется Уиджи в изрядно потрепанном спортивном костюме.

– Долго же вы, придурки, – фыркает он, пропуская нас внутрь. – Думал, за дверью лавандер. Не разобрать было, вот мы и притихли.

– А где новобранец? – вытягивает шею Базз.

Луч от моего фонарика проходится по ковру и натыкается на сгорбленную за кроватью фигуру. Кеплер, не поднимая глаз, обнимает себя руками и дрожит, аж зубы стучат.

– Он… – сглатываю я свой страх. – Не в порядке.

По комнате прошелся ураган. Плакаты на стенах разворованы, одежда из комода вывернута наружу, а сам комод выглядит так, будто его много раз чинили наспех.

– Надо уходить, – моментально собирается Уиджи, словно ничего из ряда вон вовсе не случилось.

Через стенку доносится завывание, и его уверенность, на мгновенье откликнувшаяся во мне, тут же раскалывается, как хрупкая ваза. Это не псы, а нечто иное. Кеплер закрывает уши руками и раскачивается, ударяя себя по голове, пока Уиджи не перехватывает его запястья.

Я, точно завороженный, иду в соседнюю комнату на звук. И, подойдя к двери вплотную, понимаю, что оттуда доносится женский плач, который отскакивает от всех поверхностей и бьет в мою грудную клетку, сжимая сердце до боли.

На стене коридора развешаны семейные фотографии в рамках. Одна из них треснула и съехала, портя идиллию. Я возвращаю ее на место, будто это могло бы исправить произошедшее с Кеплером, но рамка снова съезжает.

До чего наивно…

Базз отодвигает меня в сторону:

– Давай-ка лучше я.

Уговаривать не приходится. Он толкает дверь битой, и я захожу в спальню следом. У туалетного столика справа сидит всхлипывающая женщина. На ней – легкая сорочка с кружевными оборками. Тонкие, как у ожившей скульптуры, плечи трясутся. Женщина замазывает синяки на шее и вытирает платком дорожки из слез на впалых щеках, но нас совсем не замечает, словно заперта в своем горе, где нет ни окон ни дверей, только она – пленница своего кошмара.

В кровати напротив входа сопит мужчина. На нем дырявая футболка в пятнах, оголяющая пузо, и штаны с расстегнутой ширинкой. Многодневная щетина покрывает оплывшее лицо, а рука свисает к бутылке на полу в извращенной инверсии «Сотворения Адама». Он продолжает спать, пока жена плачет, и это кажется мне настолько сюрреалистичным, что я не сразу отхожу от увиденного.

Сотворение зла.

Опустив взгляд, замечаю сжатое в его руке горлышко разбитой бутылки, которым – как тут же представляется – идеальные всего перерезать яремную артерию… угрожая жене.

Пахнет разлитым пивом, пропитавшим ковер, и, кажется, пары алкоголя въелись теперь и в меня. Они проникли без приглашения и превратились в воспоминания, отпечатавшиеся под веками навсегда.

Мужская туша переворачивается, и женщина с опаской оглядывается. Лунный свет неестественно выбеливает ее черты, делая их искусственными. Как у тех манекенов, которые торчали из мусорных баков, когда очередной магазин обанкротился. Никому не нужные и однажды забытые на свалке.

По всей видимости, это родители Кеплера.

Не лавандеры. Живые.

Из приоткрытого окна рядом с кроватью пробирается сквозняк. Женщина сжимается и вздрагивает, но, видимо, страшится даже с места сдвинуться, чтобы прикрыть створку.

Я снимаю с себя куртку и делаю к ней шаг.

– Кензи, – останавливает меня Базз, но я вырываюсь. – Через день она твой благородный жест и не вспомнит.

– Но помощь ей нужна сейчас.

Накрыв ее посиневшие от синяков плечи, я пячусь и врезаюсь в Уиджи.

– Что за… – он прикладывается лицом о мой затылок и на секунду замолкает, а потом вцепляется мне в плечо: – Сваливаем. Сейчас же!

С улицы доносится вой.

Уиджи

Our Last Night – Same Old War

– Соберись, – встряхиваю я Кензи, и его пустые глаза наконец находят мои.

Он отрешенно кивает и следует за мной в комнату к Кеплеру, как промокший бездомный котенок. Доверяет моим решениям, хотя я сам в них уверенности совсем не чувствую.

Вдалеке раздается завывание пурпурных псов. Мы трое на мгновение замираем в узком коридоре и тут же приходим себя. Желание жить – оно такое, быстро приводит в чувство.

– Надо найти способ выбраться, не спускаясь на первый этаж. – Я прикусываю щеку изнутри.

– В гостевой комнате есть выход на уличную лестницу, – говорит Базз. – Я выломал дверь.

– Проверь ее. Если псов нет, спустимся там. – Поворачиваюсь к вжавшемуся в угол Кензи и щелкаю пальцами перед его остекленевшими глазами. – Очнись! Следи за лестницами.

Базз бросается выполнять приказы, а Кензи заторможенно хлопает ресницами и так же медленно выходит в коридор. Я приближаюсь к Кеплеру и сажусь перед ним на корточки. Он смотрит перед собой и покачивается, точно кукла-неваляшка.

– Приятель, надо выбираться.

– Это моя вина, – его слова путаются, натыкаясь друг на друга. – Моя. Моя. Моя. Надо было спустить курок… Надо было…

– Нет тут твоей вины, – я кладу руку ему на предплечье и слегка сжимаю, пытаясь ободрить.

Кеплер отбрыкивается, пихая меня, и я заваливаюсь назад, ударившись о комод. На улице ревет сигнализация. Совсем близко. Буквально через стену. Значит, псы подобрались к дому.

В комнату влетает Базз:

– Они внизу. Во дворе. Поднимаются сюда.

Следом появляется Кензи:

– Один или два на первом этаже.

Снизу слышится грохот. Мы втроем переглядываемся. В глазах Кензи и Базза красной строкой мигает слово, начинающееся на «П». И это не псы.

Базз указывает битой на коридор:

– В комнате с лавандером открыто окно. Пока он трансформируется, успеем выбраться по трубе, но выдержит ли…

Лестница скрипит от топота лап, и я хватаю Базза за толстовку:

– Не успеем. Баррикадируй дверь и ломай окно! Спустимся по крыше.

Кензи освещает коридор. Луч фонарика вздрагивает, когда на лестнице появляются пурпурные псы. Их единственный правый глаз упирается в нас, а ноздри выпускают пар.

– Понял. – Кензи захлопывает дверь, закинув псам мяч.

Базз с легкостью перекрывает проход шкафом.

– Они ведь не смогут… – дом сотрясается, и Кензи отшатывается, – …сломать ее.

– Смогут, малыш, – похлопываю его по спине, надеясь вывести из ступора. – Тут все хлипкое, как твоя самооценка.

Он закатывает глаза, но уголок его рта дергается:

– Очень смешно.

Бегу к Кеплеру, а Базз рывком срывает штору с карниза и обматывает ею кулак. А после выбивает окно. Осколки от удара осыпаются на ковер вместе с деревянной рамой. Кензи бросает на них одеяло, чтобы никто не поранился, вылезая наружу. Псов не наградили высоким интеллектом, но силы им не занимать. Они уперто будут долбиться в дверь, пока не проломят ее или не прогрызут в ней дыру.

– Эй! – я встряхиваю Кеплера, наплевав на бережное отношение. – Нужна твоя помощь. Сейчас. Ты с нами?

Он поднимает на меня замыленный взгляд. Губы трясутся.

– Надо уходить. Мы тебя тут не бросим, но придется подняться. Понимаешь?

– Вы… не бросите меня?

– Говорю же, нет! Ты теперь один из нас – мертвый мальчишка.

Кеплер моргает, туго соображая. Мое сердце вот-вот проломит грудную клетку, а игнорировать ходящую ходуном дверь становится все труднее. Не могу же я сказать, что если он не соберется, то превратится в труп?

В доказательство моих мыслей по двери идет трещина.

Похоже, пробили.

Нас и псов разделяет лишь хлипкий шкаф. На счастье, дрожь Кеплера отступает. Он сглатывает, а затем предпринимает попытку встать. Его лицо в красных пятнах, а ноги точно ватные. Я поддерживаю его за пояс и подбадриваю на ходу:

– Облокотись. Ты молодец. Отлично справляешься.

Мы пробираемся к окну. Постепенно шаги Кеплера становятся увереннее, и я его отпускаю. Он горбит спину, весь сжавшись, но держится. Под моими ногами хрустит стекло. Я выглядываю на улицу и вслушиваюсь в звуки снаружи между ударами псов в дверь. Затем сообщаю:

– Все чисто. Спускаемся.

Первым на крышу выбирается побледневший Базз. После я подталкиваю к окну Кеплера и оттягиваю рукава его толстовки, будто ребенку, чтобы он их зажал в кулаках и не порезался. Следом идет Кензи, а я замыкаю процессию.

Псы продолжают рваться в комнату, и это прибавляет мне оптимизма. Их увлеченность дает нам шанс выбраться отсюда живыми. Главное – не шуметь, и доберемся до велосипедов целыми. Пока мы будем стоять под стеной, псы не поймут, что в комнате нас больше нет. Начнем отдаляться, и они побегут за нами. Надо действовать быстро. И сообща.

Мы спускаемся по деревянному столбу козырька, и Базз помогает каждому из нас не расшибиться о землю.

– Наши велики во дворе. – Я киваю Кензи и указываю ему на ориентир: – Верхушку дерева в тумане видишь? Они под ним.

– А наши у дороги со стороны главного входа, – шепчет Кензи. – Вы с Кеплером езжайте, а мы с Баззом обойдем дом и за вами.

– Нет. – Я отрицательно качаю головой. – Мы с Баззом уходим первые, бери наши. Они ближе. А мы отвлечем их свистом и поедем к границе города через стадион. Услышите, как псы выбегают, переждите. А после уходите к бензоколонке и держитесь окраины, чтобы мы не пересеклись. Встречаемся у главной дороги.

– Почему это вы с Баззом? – возмущается Кензи, чем вызывает во мне прилив раздражения. – Это твой велосипед, ты и садись.

В доме гремит мебель, и на мгновение я перестаю дышать.

– Нет времени на споры, малыш. Скоро рассвет.

– Я не маленький, – надувает он губы. – Не опекай меня.

– Раз не маленький, – я подхожу к нему вплотную и почти шиплю, стиснув зубы, – делай как велено.

Кензи мерит меня взглядом, затем отталкивает и отворачивается:

– Засунуть бы тебе твое геройство в задницу, да я пацифист.

Я игнорирую колкость, и мы с Баззом скрываемся во мгле.

Кензи

NF – Paralyzed

Небо светлеет, а туман отступает прочь. Утро подкралось незаметно, и я надеюсь, что все мы успеем выбраться, пока город не превратил нас в тыкву.

Меня одолевает гнев. Я зол так сильно, что даже страх отходит на второй план. Вот всегда Уиджи так поступает: лепит из себя героя, хотя никто не просил. Базз, если вдуматься, ему под стать. Им бы под руку и в Marvel. Такие спасатели гибнут от щелчка Таноса, пробивая весь зал на слезу, а потом возвращаются под шквал аплодисментов. Таких, как я, даже паук не укусит, потому что при виде него я бы бежал к канадской границе.

Боже, зачем про пауков вспомнил…

Я поглядываю на часы. Псы, снеся забор и кусты, убежали. И теперь, по моим прикидкам, они уже на приличном расстоянии от нас. В моменты озлобленности их встроенный радар, улавливающий мальчишек, будто сбивается, иначе бы нас с Кеплером сразу схватили за задницу.

Не пойму, от чего бешусь сильнее: оттого, что Уиджи в меня не шибко верит, или из-за его треклятой опеки. А я ведь и сам мог добраться до великов и по-геройски отвлечь на себя фантомов. Нет, Кензи, езжай с новеньким, ведь только в няньки ты и годишься!

– Идем, – тормошу я осевшего на траву Кеплера. – Пора ехать.

Он поднимается, и мы без проблем добираемся до великов под деревом, взбираемся на них и едем в сторону, противоположную от той, где скрылись Уиджи и Базз. Я пытаюсь отстраниться от своих же эмоций, но они, словно в гонке, настигают меня и бьются о бампер.

Смотрю в зеркало. Кеплер не отстает, и мне становится стыдно за свой ребяческий эгоизм. Мое пубертатное нытье – пустышка в сравнении с тем, что произошло с ним в том доме. Хоть триллер пиши.

Пиши…

Я резко торможу, разбрызгивая воду в луже. Кеплер чуть в меня не врезается, но успевает сбавить скорость. Мой блокнот остался в кармане куртки. Той самой, которой я накрыл его мать.

Каждая буква, впитавшаяся чернилами в бумагу.

Каждая строчка, отпечатанная на обратной стороне листов.

Каждая точка, поставленная ради того, чтобы дать жизнь новому предложению.

Все это сотрется раз и навсегда.

Кеплер нарушает молчание, голос его звучит сипло, с надрывом:

– Ты в порядке?

– Нет. – Я слезаю с велосипеда и начинаю ходить по кругу. – Одна важная для меня вещь осталась в твоем доме. Не заберу сейчас – с рассветом она сотрется.

– Мы можем пойти вместе.

– Плохая затея. – Я отмахиваюсь и пытаюсь связаться по рации с Уиджи или Баззом. – Непонятно, сколько твоих травм там еще вылезет. И светает. Нельзя медлить.

– Могу доехать до границы сам.

Я прекращаю нервно метаться, и мы встречаемся взглядами.

Все знают: мертвые мальчишки не ходят поодиночке. Если довезу Кеплера до черты города, то за блокнотом вернуться уже не успею. Отправить одного означает нарушить правило, которое ведь не зря придумали. Верно? Накосячу, и Уиджи никогда не сможет относиться ко мне как к равному. Без шансов.

– Не переживай, – наигранно улыбается Кеплер, и меня одолевает неумолимое предчувствие беды. – Буду гнать быстро. Обещаю.

– Уверен?

Он кивает.

Во мне идет борьба. На воображаемых весах я взвешиваю за и против и пытаюсь просчитать риски, но рассуждать здраво выходит со скрипом. Мгла почти рассеялась, а мысли мои все так же туманны. Все они о блокноте. Я блуждаю в них, точно потерянный. Вернуться – глупость и эгоизм, но могу ли я поступить иначе…

Да и что может случиться, правда ведь? Вернусь – туда и обратно. Мигом, будто за спиной развевается супергеройский плащ. Кеплер будет в порядке, а блокнот цел. Уиджи и Базз делают крюк, и я успею раньше них. Никто о моей шалости даже не узнает.

Кажется, решение давно принято…

– Гони. – Я поднимаю свой велосипед и перекидываю ногу через раму. – Срезай, где сможешь, и не останавливайся. Понял?

– Да.

Мы разъезжаемся, и беспокойство растет вместе с расстоянием между нами. Застревает где-то у горла, а затем опускается тяжелым грузом в распаленные скоростью легкие. Щеки горят. Икры требуют передышки, но, как говорится, отдохну – сдохнув.

И нравится мне, что слова эти – «отдохнуть» и «сдохнуть» – иронично сходны. Будто в детстве тебе не просто так дают кубики с буквами: чуть ошибешься в своем выборе, перепутаешь комбинацию – и пиши завещание. Вместо отпуска на Бора-Бора билет в один конец – гроб с вельветовой обивкой по акции и сырая земля.

В любую другую ночь я бы проявил осторожность. Без четкого плана и выверенной стратегии в туман меня не загонишь. Но даже перспектива застрять в кладовке до рассвета не страшит так, как исчезнувшие навсегда записи.

Правилам я привык следовать – без преувеличения! – с самого появления на свет. Мама рассказывала, что при рождении медсестра меня перевернула, похлопала по спинке и взглянула со всей строгостью, когда я не издал ни звука. Сказала как отрезала: «Плачь». Я и заплакал. Видимо, испугался. Грейнджер – кто бы сомневался – с этим не согласился и уверил, что мама в состоянии шока попросту перепутала слова «плачь» и «мальчик», поскольку не плакать сразу – вариант нормы, и никто в здравом уме такое не сказал бы. Я несколько дней с ним после этого не разговаривал. Умеет же он заумностями своими разрушить всю магию.

Я подъезжаю к дому Кеплера с заднего двора для экономии времени и бросаю велик в траве. Поблизости никого. Только свет загорается в редких окнах соседей. Я вбегаю по внешней лестнице внутрь, перепрыгивая через несколько ступенек, и проскальзываю в выбитую Баззом дверь прямиком в гостевую спальню. Из нее попадаю в темный коридор.

Перепрыгиваю через подпирающий дверь стул, цепляясь носком кед. Лечу вниз со стремительным притяжением, ударяюсь лбом и локтями об пол. Да так, что из глаз летят искры. С трудом нахожу в себе силы подняться и кое-как через боль в теле, держась за стену, бреду дальше.

В спальне родителей Кеплера приоткрыта дверь. Я захожу внутрь в надежде, что картина, въевшаяся мне в память, стерлась, но все на своих местах. Стараюсь не думать о том, сколько мать Кеплера пережила под этой крышей, но мысли – они без намордника – кусают больно и оставляют следы. Надеялась ли она, что с переездом в новый город все изменится, или давно потеряла веру? Об этом тоже не думаю. И о том, как будут развиваться события после моего ухода. Завтра и послезавтра. Совсем не думаю.

Чужие травмы всегда чужие.

Пусть так оно и остается.

Возможно, вы решите, будто мне никогда не доводилось видеть подобного, вот я и впечатлился, но это не совсем правда. Я наблюдал похожую трагедию одной семьи – прикрытую жаккардовыми занавесками под заказ и пропитанную ароматизатором для дома за пятьсот баксов. Настолько приторным, что находиться рядом было невыносимо.

Есть среди нас один мальчишка, которого мне отчаянно хотелось спасти. Мать его по-своему любила. Ядовитой любовью – отравляла, разъедала и оставляла шрамы, похожие на оспины. Не снаружи, а глубоко внутри – там, где увидит не каждый, спрятанные под восковой улыбкой и сияющим взглядом. Отец его… тут я не уверен, любил ли он хоть кого-то, кроме себя. Такие люди давать не умеют, а если и дают, то взамен всегда просят непосильную для человека плату.

С виду благополучная семья с гаражом на три машины, а на деле… Так уж сложилось в умах людей, что за идеально подстриженным газоном и низким забором проблем не спрячешь. Красивая картинка красива под любым углом. Мне же давно очевидно: сколько газон ни стриги, скелеты под ним никуда не денутся.

Всхлип матери Кеплера вырывает меня из воспоминаний. И я, слегка смущаясь, снимаю с нее куртку, достаю блокнот и вновь накрываю ее плечи. Она даже не вздрагивает. Лишь переводит на меня опустошенный взгляд и заторможенно моргает.

– Это все дурной сон, – внушаю я ей, и из моего рта вылетает облако пурпурного дыма. – Но просыпаться рано.

Снаружи завывают псы, а значит, Уиджи и Базз выехали за пределы города. Сердце уходит в пятки. Я отхожу назад и выбегаю из спальни. В конце коридора стоит лавандер отца Кеплера, которого я умудрился выпустить, споткнувшись о стул.

Браво, Кензи!

От осознания своей глупости пульс подскакивает; первая реакция – бежать, но резких движений лучше не делать. Двигаюсь по стене в сторону ближайшей лестницы в гостиную, и по какому-то нелепому стечению обстоятельств все происходит так быстро, что от неожиданности я застываю, будто олень перед светом фар.

Никаких игр в гляделки или фраз-прелюдий. Лавандер не мешкает. Шагает ко мне, шатаясь, и ухмыляется. Туша наваливается на меня, припечатывая к двери, а я едва уворачиваюсь от удара. Фонарик выпадает из моих рук, и луч света, как мячик, скачет по обоям, пока не останавливается.

Драки я всю жизнь обходил стороной.

И вот, поглядите-ка! Отхватываю за свой выбор.

Лавандер сжимает ворот моей толстовки, и его кулак летит мне в лицо. Перед неизбежным столкновением я зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи.

– Пап! – звенит знакомый голос.

Разлепляю веки и оборачиваюсь на крик. Слева у лестницы стоит Кеплер, сжимая в дрожащих руках пистолет, и тут я вспоминаю, что его отец – коп.

Лавандер отпускает мой ворот, разворачивается к сыну и, заплетаясь, движется к новой цели. Мое оцепенение оттесняется негодованием.

Зачем ты вернулся, глупый птенчик?

С первого этажа и улицы доносится грохот. Мое внимание рассеивается. Я верчу голову, глядя то на Кеплера, то на выбитую дверь в гостевой спальне. Псы уже в доме и вот-вот окажутся наверху. Во рту пересыхает. Руки и ноги немеют. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность, но в мыслях только стук лап, скребущих по лестнице.

– Пап, – Кеплер снимает пистолет с предохранителя и направляет дуло на лавандера в шаге от него, – я тебя обыграл.

Затем одними губами Кеплер произносит «Пау» и нажимает спусковой крючок. Только выстрела нет. Глаза Кеплера в ужасе расширяются, и в этот момент на него сзади набрасываются пурпурные псы, а лавандер начинает менять форму, превращаясь в фантома. Он пузырится, становясь черным. Конечности хрустят и видоизменяются до бесформенных. Кто-то кричит. Возможно, это делаю я.

Псы вцепляются в лодыжки Кеплера, и их головы меняют форму: превращаются в пурпурную жижу, которая поглощает его ноги и поднимается выше. Пистолет выпадает из рук Кеплера, но тот даже не сопротивляется. И я трясусь так, что до крови прикусываю язык, но боли нет.

Оцепенение чуть отпускает, и я шарю по груди, нащупывая свисток, и хватаю его губами. Выпускаю воздух из легких в отчаянный свист. Когда фантом набрасывается на голову Кеплера, а жижа из лап и хвостов словно переваривает его, я снова и снова издаю свист, но это не помогает.

Из другой части коридора долетает рык. Я резко поворачиваюсь к гостевой спальне. В проеме, куда уже добираются предрассветные лучи, стоит еще один пес. Из его пасти стекает фиолетовая слюна. Он шагает в мою сторону и клацает зубами в предвкушении.

Я прижимаюсь к стене, будто хочу в нее провалиться, и пытаюсь заставить окаменевшие ноги двигаться – мелкими и неуверенными шагами. Ощущаю, что иду по стеклянному мосту, который вот-вот обрушится подо мной, но справа единственный для меня шанс спастись – комната, откуда мы до этого выбрались с мальчишками через окно. Дверь туда разломана. В ее центре зияет дыра, сделанная псами, и я не могу здраво оценить, получится ли у меня протиснуться через нее.

Всего лишь резко открыть дверь и протиснуться через дыру в шкафу, Кензи.

Открыть и протиснуться.

Проще простого.

Слышу мерзкие булькающие звуки. Бросаю взгляд в сторону Кеплера и тут же жалею. Он полностью поглощен пурпуром. Его фиолетовая рука тянется ко мне, словно прося о помощи. А на том месте, где раньше было лицо, образуется глаз.

Око фантома…

Кеплера не спасти.

Ком отчаяния встает в горле. Делаю шаг в противоположном направлении вдоль стены и ощущаю затылком рамку с фотографией. Я хватаю ее и бросаю в пса, срываясь к дыре в двери. Не знаю, попал ли, но пес издает рык, и его когти царапают деревянный пол за моей спиной.

Тяну за ручку с невиданной силой – и она чуть не отрывается. Наплевав на острые выступы в дыре шкафа, я пролезаю в нее, цепляясь одеждой. Толкаю свое тело вперед, чувствуя внезапный прилив энергии вопреки впивающимся в кожу щепкам и кровоточащим порезам на ладонях.

1.Groverose – вымышленный город, дословно переводится как «Роща роз». Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2.Glenloss – вымышленный город, дословно переводится как «Потерянная долина».

3.Одно из самых дорогих кладбищ в Америке, которое известно ухоженным газоном, озерами и скульптурами.

4.Музыкальный фильм режиссера Рэндала Клайзера, созданный в 1978 году по мотивам одноименного сценического мюзикла. В фильме показана Америка 1950-х годов, где еще нет ни нефтяных кризисов, ни войны во Вьетнаме, ни панк-рока, преобладают длинные авто с открытым верхом, а мужчины носят зализанные бриолином прически.

5.Приблизительно 3,78 км.

6.Гетерогенный – неоднородный.

7.Гомогенный – однородный.

8.От афроамериканского сленга chombatta или choomba, что означает «близкий друг». В русский язык слово пришло из игры Cyberpunk 2077.

9.Английская, шотландская и англо-нормандская фамилия, произошедшая от нормандско-французского Le Groux, имени человека, жившего в роще или чаще.

10.«Блэксэд» (фр. Blacksad) – популярная серия нуарных комиксов, созданная испанскими авторами Хуаном Диасом Каналесом (сценарий) и Хуанхо Гуарнидо (рисунки), которая публикуется французским издательством Dargaud.

11.Военная медаль США, которую вручают американским военным в результате их гибели или получения ранения.

12.Здесь и далее будет подразумеваться американский футбол с мячом-дыней (регби), где игроки бегают по полю в экипировке. В Америке по популярности он занимает лидирующие позиции, сильно опережая регби или тот футбол, в который играют в России и Европе. Сами американцы привычный для нас футбол с круглым мячом зовут «соккер». Поэтому Базз и остальные мальчишки, используя термин «футбол», говорят именно об американском его варианте, а не европейском.

13.Американский футбол состоит из серии коротких по продолжительности отдельных попыток, за пределами которых мяч называют «мертвый» или «не в игре».

14.Имеется в виду стойка с капельницей.

15.Роман американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса, написанный в 1996 году. Объемное и сложное произведение, повествующее о событиях, происходящих в полупародийной версии будущей Америки, затрагивает множество тем: теннис, программы избавления от наркомании, депрессию, жестокое обращение с детьми, семейные отношения, рекламу, популярные развлечения, теорию кино и квебекский сепаратизм.

16.Матч в американском футболе длится 60 минут: 4 четверти по 15 минут. По истечении 60 минут при равном счете команды играют дополнительный 15-минутный отрезок. Если и после него происходит ничья, то в матчах регулярного сезона больше не играют и засчитывают ничейный результат, а в плей-офф дают овертаймы, пока не определят победителя.

Bepul matn qismi tugad.