Kitobni o'qish: «Психология человеческой жизни»

© Г. С. Абрамова, 2018

© Издательство «Прометей», 2018

* * *

Посвящаю моему любимому мужу Børge Hansen

Короткое предисловие к переизданию книги

В наше торопливое время надо писать коротко и о самом главном.

Пишу.

В программах высших учебных заведений России, где осуществляется подготовка специалистов для работы с людьми, есть курсы «Психология личности», «Психология развития» и «Психологическое консультирование». В этих курсах обязательны темы, в которых рассматриваются понятия о базовых характеристиках личности, личности как субъекта жизни, анализируются динамические образующие личности.

Мой текст даёт возможность наполнить эти понятия конкретным содержанием, он представляет собой один из вариантов психологического анализа жизненного пути людей в конкретных исторических условиях.

Все ключевые понятия этого текста сверены с действующими государственными программами и программами некоторых университетов Российской Федерации.

В предлагаемом мною тексте можно узнать о материале, необходимом для психологического анализа жизни личности, овладеть способами исследования фактов жизни личности, научиться исследовать этими способами личность в конкретных исторических условиях.

Текст написан мною с позиции культурно-исторической психологии, в нём имплицитно (что естественно) представлена моя личная и профессиональная позиция в понимании проблем и задач изучения жизни человека как целостного предмета. В тексте каждой главы есть ссылки на необходимую литературу. Возможен поиск информации по ключевым понятиям.

Дания 2017

Об истории этой книги

В Варшаве был невероятно жаркий летний день. Трамвай оказался тем местом, где случилось событие. Обычное событие из числа тех, которые создают нашу жизнь.

На эту пожилую женщину нельзя было не обратить внимания – среди нас, изнемогающих от жары и необходимости быть в это время на этом месте, она была единственной, кто чувствовал себя здесь и теперь с полным присутствием духа и тела. Худенькое ладное тело не мучило душу, а душа была открыта всему ясным взглядом и грацией движений. Описанию изящной одежды и ажурных перчаток можно было бы посвятить не одну страницу дамского романа. Среди нас – буднично отягощенных существованием своих душ и тел – находился человек, которому были явно по силам и собственная душа и собственное тело.

Я видела таких пожилых женщин и мужчин в разных жизненных ситуациях, они всегда вызывали чувство радости от одного взгляда на них. В них была та сила настоящей жизни, которая создается и сохраняется самим человеком как признательность Творцу за данность жизненного дара. Слова, которыми хотелось говорить о впечатлении, производимом этими людьми, звучали бы очень неуместно и чересчур сентиментально в бурное время перемен, которое вовлекает людей в водоворот новых возможностей для самоопределения и самоутверждения.

Рядом с этой женщиной, дамой из варшавского трамвая, возникали лица и голоса других прекрасных людей, которые хотели и умели жить своей жизнью, не претендуя на исключительность, но обладая тем секретом целостности и ценности жизни, который пытаются разгадать ученые, изучающие человека.

В геронтопсихологии, в известных мне работах, пожилой возраст описывался в характеристиках количества, где слова о том, что какая-то функция стала снижаться в своих проявлениях, наводили только на грустные размышления о несовершенстве науки и неизбежности конца жизни. Сама жизнь говорит другое – в пожилых людях есть много того, что никак не связывается с угасанием функций: определенность ценностей, которая редко приходит в молодые годы, бесстрашие перед неопределенностью жизни, которое называют светом мудрости… В них есть то обоснование ежедневных жизненных усилий, которое наполняет мир присутствием в нем мысли.

Мне представляется, что современная наука, стремясь анализировать и обобщать, немного абстрагируется от того, что составляет индивидуальную целостность жизни, а в ней есть много из того, что описывается (возможно, только сегодня) бытовыми словами. Это – заброшенная деревенька в России, где бабушка стучит из окна своего дома и просит поговорить с ней. Просит меня, незнакомого человека, которого обстоятельства жизни привели к ее дому. Это – золотая кожура луковиц в руках у другой женщины, которая любуется ими и ласкает прикосновением каждую из них, благодаря за то, что выросли красавицами. Я слышу это случайно. Теперь знаю, что не случайно.

Я пишу о них, потому что они – воплощение жизни и ее оправдание, они – боль и надежда на прощение всех нас, кто причастен к ним, кто может быть причастен, кто должен быть.

Эта книга написана в жанре романтической психологии. В ней – очерки о людях, анализ и интерпретация психолога, в ней то, что называют психологией пожилого человека. Это попытка рассказать моим читателям – коллегам-психологам и студентам, изучающим психологию, – что есть возможность не только измерять и констатировать, но и понимать. Это не разные ценности – это жизнь науки, которая, как любая жизнь, может изменяться до пределов смерти. В книге описаны реальные люди, живущие в России, Польше, Дании, имена которых изменены, так как не все они хотели быть «представленными на всеобщее обозрение». Каждому из них и всем вместе я бесконечно благодарна за событие встречи с ними и возможность общения.

Дания, 2000

Глава 1. Такая разная психология

Все явное настолько дальше наших догадок, что догнать и доглядеть случившееся мы не в состояньи.

Р. М. Рильке

Ключевые понятия: позиция исследователя, предмет психологии личности, множественность определений личности, характеристика общих подходов к личности в отечественной и зарубежной психологии.

В результате изучения главы студенты должны:

знать основные исследовательские позиции;

уметь формулировать свою исследовательскую позицию;

владеть знанием о различии бытового и научного психологического знания.

Сегодня, когда научное психологическое знание становится неотъемлемой частью бытовой культуры, когда профессия психолога начинает влиять на течение индивидуальной жизни людей, многие вопросы, связанные с получением и использованием психологических знаний, приобретают значение не только для людей науки.

Проблемы познания – его цели, средства и способы – становятся актуальными в обосновании воздействия на человека психологов и психотерапевтов при осуществлении практической профессиональной работы. Теория познания неизбежно транслируется в способах интерпретации человеческого поведения, в понимании закономерностей его развития и общего направления прогресса.

Само понятие прогресса становится содержанием наших будничных отношений, определяющих восприятие чужой ли беды, своих ли собственных усилий по осуществлению жизни, своего ли места среди людей и в целом мире.

Мир, в котором мы живем, с каждым днем становится все более зависимым от наших мыслей о нем, от наших чувств к нему и друг к другу. Это может не восприниматься как личная озабоченность, но обязательно присутствует в личной жизни как ее опосредованность присутствием других людей.

Психологическая информация, полученная в науке, приобретает иное звучание в контексте бытовой жизни. Она лишается существующей в науке зависимости от содержания интеллектуальных усилий конкретного человека, получившего ее, и приобретает безличный характер возможной ценности.

Мышление исследователя, в котором было рождено обоснование (для него самого) его интеллектуальных усилий, не интересует людей, использующих научную информацию, отвлекаясь от неизбежного присутствия в ней момента относительности истины и личных интеллектуальных возможностей человека. Это создает уникальную ситуацию, которая порождает особые образования индивидуального и общественного сознания. Уникальность состоит в том, что продукты индивидуальной интеллектуальной деятельности ученого могут стать целостными, ценностными знаками, опосредующими отношения людей. Так произошло с психоаналитическими идеями З. Фрейда, которые определили способы мышления людей о собственной жизни во многих странах мира. Оказалось, что как будто забыто, как, когда и почему были высказаны идеи о вытеснении и сублимации, о комплексах (особенно об Эдиповом), о сознательном и бессознательном, о страдающем Я и т. д.

Сами идеи стали одним из обоснований возможностей воздействия людей на течение собственной жизни. Это одна из возможных демонстраций того, что интеллектуальные усилия одного человека, ориентированные его собственными целями и задачами, превращаются в формы сознания других людей.

Присутствие в мире психической реальности каждого человека – это возможность порождения новых форм сознания за счет Я-усилий человека, которые прежде всего проявляются в его интеллектуальной деятельности. Породить эти формы сознания человек может, встречаясь с задачами, которые он не может решить существующими способами. Это те жизненные ситуации, о которых говорят, что в них надо жить своим умом.

Иначе об этих ситуациях можно сказать так: в них нельзя использовать чужой опыт, нельзя применить готовые (уже существующие) интеллектуальные решения. Это ситуации, которые можно было бы в общем виде назвать ситуациями встречи с собственным Я, с его данностью как качеством своей жизни. Именно они порождают интеллектуальные усилия человека и их обоснование. Чем обосновываются интеллектуальные усилия? История психологии как науки позволяет говорить о том, что интеллектуальные усилия исследователей обосновываются их философией жизни, собственной Я-концепцией, которые задают интеллектуальную позицию в понимании закономерностей психической жизни.

Интеллектуальная позиция в исследовании человеческой жизни неизбежно связана с пониманием развития человека и прогресса общества, средств и способов собственного мышления в отношении конкретной человеческой жизни и психической реальности как данности жизни.

Современная наука демонстрирует множество примеров того, как можно проявлять интеллектуальную позицию в исследовании психической реальности. Фиксируется она в содержании основных понятий, которые обосновывают для исследователя его интеллектуальные усилия в постановке и решении познавательных задач. Думаю, достаточно привести несколько примеров, чтобы показать существование различных интеллектуальных позиций и присутствие в них индивидуальных ценностей исследователей. Так, человека понимают как биокомпьютер, как семантическое поле сознания, как механизм, как высшее животное, как живой организм и т. п.

Возможность иметь фиксированную интеллектуальную позицию и мыслить в соответствии с ней, возможность изменить интеллектуальную позицию или отказаться от нее связаны с тем, что Я человека обладает относительной независимостью от предмета мышления. Эта независимость проявляется в том, что человек может зафиксировать предмет своего мышления как целостность и выделить свое отношение к нему как к целостности. Целостность задается границами, которые обозначаются с помощью знаков. Знаками же обозначается и наличие Я.

Таким образом, интеллектуальная позиция становится доступной для восприятия как самому мыслящему человеку, так и другим людям. Это можно увидеть прежде всего в научных текстах, где используются специальные научные термины для обозначения целостных характеристик предмета мышления и есть знаковое обозначение авторского присутствия, которое читатель воспринимает как мнение или чувства автора.

Воспринимая научные тексты, читатель должен проделать специальную работу по разделению авторской мысли и чувства, которые отражают разные качества Я-усилий исследователя. Эту работу читатель может проделать тогда, когда сам владеет достаточными средствами мышления о целостных предметах, т. е. обладает жизненной философией. Проблемы, возникающие при этом, заставляют обсуждать вопросы профанации науки, которая может стать (и стала) зловещей тенью человеческого стремления к познанию. Общество требует от науки не только новых средств и способов жизни, созидания, но и новых способов разрушения, уничтожения жизни. Наука отвечает этим требованиям. Создание бактериологического оружия – одно из доказательств этого.

Одно из самых сильных противоречий современной интеллектуальной жизни людей состоит в том, что меняется отношение к идеалу познания. Меняется представление об истине как идеале познания и способах постижения истины. Можно согласиться с мнением И. Хейзинга, который писал о том, что «культура, в наше время желающая задавать тон, отворачивается не только от рационального, но даже от интеллигибельного, и ради чего-то инфрарационального, ради инстинктов и влечений… она предпочитает волю к земной власти, «бытие», «кровь и почву» вместо «познания» и «духа» (Хейзинг И. Homo ludens. – М., 1992. – С. 292).

Мне думается, что понимание того, что в получении психологической информации исследователь оказывается зависимым от своей интеллектуальной позиции, позволяет анализировать факт существования множества психологических идей, теорий, методов как неизбежное проявление Я-исследователей, без которого невозможна была бы познавательная активность человека. Его познавательные усилия были бы бессмысленны и в том случае, если бы предмет мышления не был фиксирован как целостность, а Я не выражено в соответствующей ему форме. Формы, наиболее распространенные в современной науке, – это слова, понятия, термины, которые отражают исторически сложившуюся логическую аргументацию процесса познания. Однако известно, что они не являются единственными формами выражения жизни, рядом с ними существуют поэтическая, метафорическая формы.

Существование научной формы породило проблему соотношения поэтической и логической аргументации в познании. Так, в современной психологии это может проявляться в существовании, часто в одном тексте, как научных, так и поэтических способов мышления. Цитирование поэтов становится одной из наиболее распространенных форм аргументации, проявления интеллектуальной позиции автора научного текста. Часто научное, логически аргументированное изложение воспроизводится в виде поэтической метафоры, которая, естественно, по своему происхождению не может быть продуктом логического мышления.

Это можно понимать как стремление авторов научных текстов показать свою ориентированность на целостность психической реальности как предмета их мышления. Необходимость такой ориентации осознается все в большей степени, так как уже очевидны последствия недостаточности специализированного, часто одностороннего (в виде какой-либо концепции) подхода к пониманию человека. Одним из самых явных последствий этого можно считать распространение специализированных знаний как универсальных, когда частной закономерности через ее интерпретацию приписывается универсальное, всеобщее значение. Это явление широко известно в науке как редукционизм, который в одном из предельных своих выражений отождествляет человека и его жизнь с жизнью предметов.

Редукционизм – это не только упрощение или стремление к упрощению, это еще и стремление придать любому знанию всеобщий, универсальный характер. Последний присутствует не только в сознании людей науки, но и в бытовом сознании как стремление обобщать по принципу: «Все люди…» Примером такого обобщения может быть самое распространенное в быту: «Все люди на меня будут смотреть, как на…», «Каждый человек хочет иметь…» и т. п. В научном познании редукционизм особенно опасен тем, что закрывает возможности поиска истины, делает бессмысленным существование иных интеллектуальных позиций, возможность которых задается существованием целостного предмета. Понимание предмета мышления как целостности особенно важно, так как дает возможность двигаться к истине, отражающей существование предмета в пространстве и во времени.

В отношении психической реальности это тем более важно, что она как предмет мышления, как предмет изучения обладает специфическими свойствами, требующими от исследователя усилий по их проявлению, фиксации и сохранению в своей интеллектуальной деятельности.

Представление о целостности психической реальности и ее сохранение в процессе мышления – это ориентация на существование специфических человеческих качеств, того единства человека, которое множество раз было предметом осмысления в разных философских и психологических школах. Мне представляется необходимым сослаться на идеи димензиональной онтологии (науки о бытии), которые В. Франкл использует для понимания человеческой реальности. Он демонстрирует эти идеи проекциями предметов, называя свой способ изложения геометрическим доказательством.

Суть димензиональной онтологии состоит в том, что жизнь предмета рассматривается в проекциях, разных по отношению к времени и пространству его бытия. Один и тот же предмет, проецируясь в низшие по отношению к нему измерения, может иметь противоречащие друг другу проекции. Это легко демонстрируется на примере проекции стакана в форме цилиндра в двумерное пространство из трехмерного, в котором он существует. При этом в плоскости, соответствующей его продольному сечению, он будет выглядеть как прямоугольник, а в плоскости, соответствующей его поперечному сечению, – как круг. Несоответствие и противоречивость проекций будут проявляться и в том, что они – замкнутые фигуры, тогда как стакан – фигура открытая.

Другой закон димензиональной онтологии говорит о том, что разные предметы, спроецированные в одно и то же, низшее по отношению к ним, измерение, отображаются в последнем не противоречивыми, а многозначными проекциями. Так, тени, спроецированные от цилиндра, конуса и шара, могут быть многозначны – это эллипс. По ним нельзя точно восстановить предмет, который эту тень отбрасывает.

В отношении человека, изучения специфически человеческого в человеке эти идеи позволяют увидеть последствия редукционизма как потерю предмета мышления. Если человеческое сводится только к плоскости биологии или социологии, представляется только как физиологическое или лингвистическое, то теряется возможность увидеть единство человеческого в человеке. При этом становится очевидным и тот факт, который позволяет утверждать, что единство человека бессмысленно искать в той плоскости его изучения (измерения), на которую мы сами как исследователи его спроецировали.

Обнаружить единство человека мыслящий о нем может только тогда, когда занимает трансцендентальную позицию, позволяющую выйти за пределы предмета мышления и осознать возможное соответствие или несоответствие различных проекций этого предмета как проявление его целостности. Для этого ученому, занимающемуся проецированием человека на одну (или несколько) плоскость измерения, приходится постоянно отдавать себе отчет о той целостной реальности, с которой он имеет дело. Обычно целостная реальность проявляет себя при интерпретации данных исследования.

Димензионалъная онтология позволяет доказать существование различных интеллектуальных позиций, обоснованных способами проецирования целостного предмета. Одновременно с ее помощью можно показать один из наиболее распространенных путей появления ошибок в мышлении, когда многозначные результаты интерпретируются как равные, сходные, подобные, однозначные. Это путь, на котором игнорируется целостность предмета как специфического, не равного сумме своих проекций.

Для психологии эта ситуация осложняется историческим опытом функционального исследования человека, когда предметом научного исследования были различные функции (память, мышление, воображение, ощущение, восприятие, внимание) как различные проекции целостного человека. Опыта трансцендентального изучения человека значительно больше в области психотерапии, чем в собственно психологии как науке.

Психотерапевт с необходимостью должен занимать по отношению к другому человеку трансцендентальную позицию (это необходимо хотя бы на время, так как является одним из условий его профессиональной работы). Именно трансцендентальная позиция (оформленная в виде научной теории) позволяет психотерапевту обосновывать свое воздействие на другого человека.

Теория психотерапевта – это способ его мышления о целостности и специфичности человека, позволяющий занимать и осуществлять трансцендентальную позицию. Думаю, неслучайно все наиболее значимые психологические теории были созданы специалистами, которые занимались не только научной, но и практической работой.

В современной психологии попытки продемонстрировать ориентацию на целостность человека выражаются в названиях тех способов мышления, которым при этом отдается предпочтение. Приведу несколько примеров, явно не претендуя на полноту всего перечня. Думаю, что в эту минуту, может быть, оформилась еще одна специфическая психология. Какие есть психологии? Например, такие: экспериментальная, когнитивная, прикладная, практическая, теоретическая, сравнительная, эгопсихология, социальная, этническая, аналитическая, синтетическая, гуманистическая, экзистенциальная, индивидуальных различий, гештальт, описательная, понимающая.

Думаю, пока довольно примеров.

Почему каждое из этих научных направлений стремится подчеркнуть свое существование даже названием? Разве не изучают все они человека, его психическую жизнь, закономерности этой жизни?

Чтобы ответить на эти вопросы, надо обратиться к жанру интерпретации, попытаться понять людей, которые используют эти понятия для… В сущности, я уже сказала, что они используются для удержания целостного предмета мышления, для сохранения через это обозначение своей интеллектуальной позиции, своего Я как источника интеллектуальных усилий.

Таким образом, через интерпретацию я обозначила и свою позицию, в которой, надеюсь, явно присутствует стремление к сохранению целостности человеческого в человеке при его понимании, при его изучении.

Все изложенные выше варианты названий психологии показывают, в частности, тот факт, что мы живем во время дифференциации науки, которая в то же время осознает необходимость интеграции, сохранения специфичности своего предмета. Мне думается, что в отечественной психологии есть традиция, может быть, неявно выраженная, осуществления интеграции научного знания в форме романтической психологии. Пока не выделяю этого слова, чтобы оно не воспринималось как нечто экзотическое в этом тексте, а было необходимым следствием обозначения моей позиции и причастности к отечественной научной традиции.

Работы Б. М. Теплова «Ум полководца», А. Р. Лурии «Маленькая книжка о большой памяти», «Потерянный и возвращенный мир», Д. Б. Эльконина и Т. В. Драгуновой «Возрастные и индивидуальные особенности младших подростков», Н. С. Лейтеса «Способности и одаренность» можно, по-моему, отнести к области романтической психологии. Все их объединяет нескрываемая в подтексте авторская позиция в виде оценок, чувств и отношений к тем людям, о которых они пишут, которых изучают. Всех их объединяет стремление увидеть и описать проявления живой психической жизни в ее противоречивости и целостности, соотнести в самом тексте – для читателя и для автора – научную, трансцендентальную позиции и позиции участия, воздействия, содействия человеку в его жизни.

Это романтическая психология, так как тексты не только читаются как романы, но в них есть все, что отличает роман от повести или рассказа. Это «все» можно выразить житейским языком: в них есть целая жизнь, авторская позиция и отношение автора к героям; есть сами герои, которые типичны в своей индивидуальности, о ней можно сказать, что она отражает целостность психической жизни в том ее проявлении, которое описано В. Франклом как единство, несмотря на многообразие.

Способы получения информации о героях – способы научного исследования – становятся доступны для читателей благодаря тому, что автор текста рефлексирует на их содержание.

Романтическая психология – это вариант интерпретации психологической информации с целью проявления целостности предмета научного мышления. В той или иной мере ею занимаются все пишущие психологи, но у этого жанра описания есть свои секреты, которые, как думается, можно обозначить словом «пристрастность» – пристрастность автора к героям описания. Может быть, эту пристрастность можно назвать любовью или восхищением, но эти слова были бы не очень уместны в исследовании, хотя именно они, скорее всего, отражают самое существенное в романтической психологии. Любящий видит в предмете своей любви самое главное, существенное и неповторимое одновременно. Такими видятся люди авторам работ, о которых я упоминала выше.

Хотелось бы написать о пожилых людях, выстраивая мозаику впечатлений в логике исследования и интерпретации, которые позволили бы выразить и мою позицию и неповторимость встреч, в которых было так много существенно важного для… Для кого? Думаю, для нас, читатели и коллеги, которые чаще всего исследуют безличные закономерности, следуя выбранной теме, или углубляются в индивидуальные переживания людей, которые не могут жить самостоятельно и требуют профессиональной помощи психолога или психотерапевта. Мне хотелось написать о людях, которые умеют жить, любят жизнь и не боятся ее, для которых как повседневная реальность существует та целостность человеческой жизни, которая часто ускользает от исследователя, когда он стремится зафиксировать ее существующими в науке способами.

Мне думается, что мою работу можно отнести к области научной, так как я буду стремиться объяснить в ней то, что требует объяснения, – источники человеческих сил жить с любовью к жизни. В психологии в разных теориях их фиксируют разными научными понятиями. Назову только несколько, которые чаще всего используются для решения аналогичных научных задач: «возрастные особенности», «тип личности», «ценностности», «мотивация», «потребности», «картина мира», «уровень притязания», Я-концепция, «идентификация», «сознание», «самосознание», «переживания» и т. п.

Думаю, что несмотря на великое разнообразие психологических исследований, наука еще только приближается к пониманию источников человеческих сил жить с любовью к жизни, поэтому любое усилие на этом пути может быть оправданно и целесообразно само по себе. Утверждать это можно уже потому, что вопрос о цели науки в современной философии науки остается не менее острым, чем на заре появления науки как особого вида человеческой деятельности.

Мне ближе всего точка зрения К. Поппера, который считал, что цель науки состоит в том, чтобы найти объяснение тому, что требует объяснения. Эту идею я и использовала абзацем выше, формулируя задачу этого текста как задачу научной работы. То, что требует объяснения – источники человеческих сил для жизни с любовью к жизни, – заявляет о себе бесконечным разнообразием фактов, которые показывают обратное. Не буду занимать читателя их перечислением, думаю, что он имеет глаза и уши и видел обычное – искалеченные стены подъезда, изрезанные сиденья пригородного поезда, слышал нецензурные выражения там, где была бы уместна другая форма общения, видел реку, в которую опасно войти, и лес, где уже никогда ничего не вырастет…

Цель науки и состоит в том, чтобы найти удовлетворительное объяснение всего того, что заявляет о себе как нуждающемся в объяснении.

К. Поппер писал о том, что причинное объяснение представляет собой совокупность положений, одно из которых описывает положение дел, требующее объяснения, а другие объяснительные положения представляют собой объяснение в собственном смысле этого слова, так как отвечают на вопрос «Почему?» Научное объяснение является объяснением неизвестного через известное.

В данном тексте неизвестное (возможно, только с точки зрения автора) уже сформулировано как задача. Остается обозначить известное, которое будет применяться в объяснении, что и будет сделано в последующих главах. Пока же есть смысл остановиться на том, что объяснение с той или иной степенью успешности должно удовлетворять ряду условий. Для демонстрации этих условий сошлюсь на слова К. Поппера: «Экспликанс, с одной стороны, является объектом научного поиска, он, как правило, не известен, его приходится открывать…

Во-первых, экспликандум (подлежащее объяснению. – А. Г.) должен логически из него следовать. Во-вторых, экспликанс по своему статусу должен быть истинным, хотя, вообще говоря, может быть не известно, что он истинен; в любом случае даже после самой критической из проверок не должно быть выяснено, что он ложный. Если не известно, что экспликанс истинен (так обычно бывает), должны существовать независимые доказательные свидетельства в его пользу. Другими словами, он должен быть независимо проверяемым, и было бы еще лучше, если бы он выжил при независимых проверках возрастающей строгости…» Эти слова написаны в работе К. Поппера «Реализм и цель науки», которая опубликована в хрестоматии «Современная философия науки» (М.: Логос, 1996. – С. 98–100).

Далее в этой работе К. Поппер пишет о том, что, по его мнению, не существует окончательных объяснений, а законы природы постигаются скорее как описания (предположительные описания) скрытых структурных свойств нашего мира. В том случае, когда наука приступает к объяснению предположительного закона или теории более высокой степени универсальности, она все глубже проникает в секреты мира. Самые важные открытия совершаются в науке тогда, когда удается фальсифицировать теорию этого рода. В процессе этой фальсификации происходит главное – рождается неожиданность, а именно она – верная спутница открытия. Она показывает, что все теории созданы самим человеком, что они – его собственные изобретения. В то же время в теориях содержатся подлинные утверждения о мире, так как благодаря им люди сталкиваются с тем, что никогда не создавалось людьми, а существует как мир.

К. Поппер считает, и его мысль мне представляется очень важной, что законы и теории, создаваемые в науке, должны быть универсальными, т. е. должны содержать утверждения о всех пространственно-временных областях мира. В теории содержатся утверждения о структурных или реляционных свойствах мира, которые выражены с разной степенью глубины. Свойства, которые описывает и объясняет теория, должны быть более глубокими, нежели те, которые объясняются. При этом понятие глубины теории непосредственным образом связано с ее простотой и богатством содержания. Это положение К. Поппера доказывается им самим ссылками на интуитивную идею. Он считает, что в большем и нет нужды, так как на глубину теории, ее когерентность и эстетическую привлекательность обычно смотрят с точки зрения метода исследования. Эти качества теории – глубина, красота – стимулы интуиции и воображения.

Мне эти идеи кажутся необходимыми для обоснования существования романтической психологии как типа теоретизирования, позволяющего построить такое объяснение, которое, естественно, по мнению его автора, может быть, по крайней мере, неложным. Это объяснение, думается, можно проверить: найти независимые доказательства в его пользу. Такими независимыми доказательствами «за» или «против» могли бы быть, в частности, и суждения читателей.

Однако необходимость романтической психологии прежде всего обосновывается тем, чтобы сделать человеческую жизнь предметом психологического исследования, построив его как теоретический объект. Для этого в науке есть соответствующие процедуры, которые связаны с созданием теоретического объекта и его функционированием. Они подробно рассматриваются в методологии научного познания и связаны с процедурами обоснования, среди которых особое место занимают процессы выбора этой процедуры. Речь идет об ориентации на критерии, которые существенно влияют на выбор параметров теоретического объекта и его обоснование. Такие критерии выглядят как максимы, которыми человек пользуется, обосновывая свой выбор. Они относятся к области ценностей и составляют то, что принято называть субъективным фактором в науке.

Кроме того, для обоснования своего теоретического объекта исследователь выбирает парадигму – систему существующих теоретических знаний, позволяющую использовать их для обоснования нового теоретического объекта. Эти идеи широко представлены в работах Т. Куна и позволяют проследить процесс выбора исследователем теории как его особую интеллектуальную активность.

В индивидуальной научной работе исследователь может отрефлексировать, осознать ту часть работы, которая связана с выбором обоснования для построения теоретического объекта, эта работа связана с формулировкой исходных теоретических положений, которые будут влиять на выбор метода. Именно это я попробую сделать в двух последующих главах.

Глава 2. О методах исследования

 
Казалось мне, что в жизни
повсюду только я
просвечиваю в призме
земного бытия.
 

Р. М. Рильке

Ключевые понятия: исследование, факт, метод исследования, целостный подход к личности.

В результате изучения главы студенты должны:

знать способы реализации целостного подхода к исследованию личности;

уметь осуществить выбор способа исследования;

владеть конкретными понятиями теорий личности: Я, Я – усилие, методом включённого наблюдения и методом анализа продуктов деятельности.

Выбор метода исследования во многом зависит от свойств предмета исследования, зафиксированного как целостный объект. Метод – это всегда способ, путь, идя по которому можно что-то найти (или не найти). Сам по себе метод не может быть ни плохим, ни хорошим, как не может быть плохой или хорошей погода. В отношении метода относительность оценки его качества еще более высокая, чем в отношении оценки погоды. (Эта попытка метафоры, может быть, не самая удачная.)

Если продолжать пользоваться метафорическим языком, то описание метода как пути, по которому идет исследователь, будет связано с характеристикой качества этого пути и тех находок и потерь, которые его сопровождают. Последние, в свою очередь, будут зависеть от свойств предмета исследования. К описанию его и приступаю.

Как уже было сказано выше, хотелось бы сделать предметом исследования жизнь человека как целостность и найти в ней источники сил для жизни с любовью к самой жизни. Говоря научным языком, эти источники и будут объектом исследования – частью целостного предмета. Чтобы их выделить и описать, надо построить целостный предмет исследования.

Естественно, в психологии и психотерапии есть богатый опыт построения этого предмета, однако обращает на себя внимание тот факт, что жизнь (возможно, в силу универсальности явления) как целостное образование подменяется каким-то ее проявлением. Чаще всего говорится о психической жизни, или психике, хотя давно и доказательно исследовано, что кроме психической человек имеет еще много других форм жизни (и смерти тоже). Попробую перечислить некоторые из них: духовная жизнь, сексуальная, общественная, экономическая, историческая, физическая, физиологическая, биологическая жизнь и т. п. Где она, жизнь человека как целостность, какое из ее проявлений можно считать главным, определяющим все остальные? Есть ли оно вообще? Это вопросы, которые, как думается, надо обсудить, прежде чем приниматься за описание методов исследования и формулировать структурные качества возможного объекта исследования.

Думаю, что в возрасте около четырех лет в сознании человека складываются первые контуры жизни как целостного предмета. Это тот момент, когда ребенок встречается с существованием смерти и переживает ее отнесенность с собой и близкими. Жизнь как предмет приобретает границу смерти. Занимаясь творчеством, человек переживает другую границу жизни – вечность. Идеи бессмертия (возможности исторической жизни) очерчивают еще один контур границ жизни как целостности. Еще один вариант границ предмета – жизни как целостности – задается идеей происхождения человека. Знаменитые детские вопросы о том, кто родил маму первого человека, показывают именно этот контур.

Можно наметить следующие качественные параметры жизни как целостного предмета: ограниченность – бесконечность времени, неравномерность плотности пространства бытия, которое разворачивается во времени. Ограниченность времени сама себя отрицает в его бесконечности, а неравномерность плотности пространства отрицается полным ее исчезновением. Это самые общие свойства жизни как целостного предмета, благодаря которым человек обнаруживает в своем сознании ее существование.

Эти свойства жизни как целостного предмета можно найти в разных философских и психологических работах, посвященных феномену человека. В данный момент изложения для меня важна ссылка на работы М. К. Мамардашвили, который говорил о том, что, казалось бы, жизнь – самое неточное из того, что есть на свете. Парадокс жизни, писал он, состоит в том, что свободное действие, жизненное свободное действие может быть точнее логического мышления. Он писал о точной жизни, считая ее условием событие мысли или событие чувства, которое называл мыслением условия мышления. В его текстах многократно подчеркивается существование свободы как условия свободы или высвобождения. Приведу цитату из работы «Психологическая топология пути» (СПб., 1997. – С. 209): «Я говорю: свобода свободы, мысль мысли. Закон закона. Закона, который есть форма и условие любых законов. Какие будут – неизвестно. Свобода свободы – это можно понять, а вот что в свободе будет сделано, этого никто предсказать, определить или предопределить не может. Будет то, что есть, – чувство. А поди его сфабрикуй. Но есть условие свободы. Свобода – как условие свободы. Или высвобождения».

Какие бы качественно иные свойства жизни как целостного предмета ни пытались задать, всегда есть то неуловимое для точного описания превращение одного свойства в другое – часто противоположное, что говорит о их потенциальном присутствии в целостном предмете. Это та ситуация, которая сознанием воспринимается как возможность присутствия в жизни смерти и наоборот.

В своем индивидуальном сознании человек встречается с целостностью предмета жизни в раннем возрасте, и он становится одним из оснований его картины мира. Каждый ученый, исследователь несет этот предмет в своем сознании как собственную картину мира, поэтому можно сказать, что жизнь как целостный предмет существует в сознании любого исследователя. Чтобы высвободить его, нужна та свобода о которой писал М. К. Мамардашвили.

Напрашивается невольный вопрос о том, присутствует ли такая свобода в научном исследовании, должна ли она там присутствовать и в какой мере? Мне думается, что при изучении человека невозможно не использовать представление о жизни как целостности, так как это – составляющая сознания самого исследователя. Целостность же этого предмета будет задаваться, если так можно сказать, степенью свободы – возможностью свободы – в мышлении исследователя. Как она проявляется и чем измеряется? Возможно, глубиной открытия как отражением возможности мышления, наличием самого акта творчества, той свободой свободы, о которой говорил М. К. Мамардашвили. Это только предположение, позволяющее ввести в характеристику жизни как целостного предмета, представление о творчестве как проявлении Я-усилий человека по выявлению и сохранению свойств самой жизни как предмета.

Возможность Я-усилий обеспечивается данностью Я как качества человеческой жизни, которое самообосновывает ее существование в пространстве и времени. Одна из важнейших особенностей этого качества состоит в том, что оно (Я) обладает потенциалом не только созидания самого себя, но и разрушения. В этом состоит та обусловливающая жизнь серьезность, о которой пишут многие авторы. Сошлюсь только на А. Шопенгауэра: «На языке природы смерть означает уничтожение. И что смерть есть нечто серьезное, это можно заключить уже из того, что и жизнь, как всякий знает, тоже не шутка. Должно быть, мы не стоим ничего лучшего, чем эти две вещи». Так писал А. Шопенгауэр в своей работе «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа» (цит. по: Шопенгауэр А. Избранные произведения. – М., 1992. – С. 83).

Итак, можно сказать, что жизнь как целостный предмет открывается человеку и в понятии смерти, позволяя рассматривать смерть как явление в разных качествах жизни. Так, можно говорить о социальной смерти человека, психологической, физической и т. п.

Жизнь человека как целостный предмет существует в пространствах и временах, которые интегрируются его Я как данностью в систему координат, позволяющих дифференцировать дискретность, прерывность и непрерывность бытия, его разную плотность. Эта дифференциация осуществляется через свободное творчество человека, которое обладает обратимостью, и само создает, проявляет качества человеческого Я как данности.

Можно выделить и описать пространства, в которых существует человеческая жизнь, например физическое пространство планеты, космическое пространство, пространство тела, культурное пространство, а также пространство дома, географическое пространство страны и т. п.

Можно описать времена, в которых протекает жизнь человека: историческое, физическое время, время суток, психологическое время и т. п.

Можно описать интегративные качества Я и специфику их проявления в преодолении плотности бытия, например при планировании режима дня или конкретного вида работы, при написании романа или письма, при строительстве дома или дороги, при переживании обиды или при принятии решения об изменении стиля своей жизни и т. п.

Можно выделить и описать направленность Я-усилий человека в их общей ориентации на жизнь или на смерть, т. е. на созидание или на разрушение жизни в целом или какого-то ее проявления.

Все эти возможности в той или иной мере представлены в психологических теориях, построенных для объяснения различных явлений, относящихся к феномену человека. Эти теории широко представлены в современной литературе, и читатель при желании может познакомиться с наиболее популярными из них, прежде всего с психоаналитическими теориями, ориентируясь на работы З. Фрейда, А. Фрейд, К. Юнга, А. Адлера и других авторов. Мне думается, что большинство современных теорий в психологии рождены под влиянием психоаналитических идей, где впервые в контексте психологических интерпретаций были представлены важнейшие составляющие феномена человека – данность его Я, его активность и изменчивость, смерть с ее стремлением к постоянству, а значит, самоуничтожению, зависимость активности Я от других людей и отношений с ними – то, что составляет одно из пространств жизни.

В феномене человека, как писал Т. де Шарден, присутствуют такие важнейшие составляющие его жизни, как трансцендирование, или обретение трансцендентальной позиции. Такую возможность Я получает вследствие своей интегративной активности, суть которой буднично проста и связана с переживаниями человека по поводу конечности своей жизни и возможности существования бесконечности вне ее. В этой позиции Я как данность обретает полноту своего проявления и воплощает возможности своей интегративной функции в обозначении места человека в картине мира.

В индивидуальной психической жизни человека описанные выше качества жизни как целостного предмета воплощаются в структурные образования, придающие ей динамическую устойчивость, позволяющие человеку иметь и сохранять психическое здоровье как чувство реальности своего бытия в мире и мира в себе.

Последнее является отражением в индивидуальном сознании человека его трансцендентальной позиции, которая воплощается и в других качествах психической реальности, несущих в себе проявления интегративной активности Я. Это – самообоснование бытия мира и собственного бытия, или жизненная философия. Она проявляется в жизненных правилах человека, в его кредо, в той аксиоматике ценностей, критерием значимости которых является смерть. Самообоснование – это продукт интеллектуальной активности, воплощающей ориентацию Я на созидание или разрушение жизни. Наличие выраженных ориентации на жизнь или смерть в активности людей многократно доказывалось в психологических работах. Думаю, что есть смысл сослаться на работы Э. Фромма, в частности на его работу «Душа человека» (М.: Республика, 1992), где доказательство разных форм ориентации людей описывается через проявление любви к живому или мертвому как в мире, так и в самом себе.

Самообоснование бытия в мире помогает человеку направлять усилия по преодолению плотности бытия во всех видах своей активности, которая может осуществляться в различном пространстве и времени его жизни. Думаю, можно сказать, что самообоснование – это процесс, в котором Я обнаруживает свою данность для самого себя, это то проявление реального трансцендирования, которое создает идеальные объекты, отражающие наличие Я-усилий как особого качества жизни.

Кроме того, самообоснование бытия в мире позволяет человеку выделить и наличие мира бытия как особой реальности своей жизни, способной к трансформации, относительно независимой от бытия в мире. Так, человек встречается с миром своего воображения, фантазии, с миром продуктов мышления и труда, с тем, что в общем виде называют неорганической природой человека, или знаковыми, искусственными образованиями. Последним понятием подчеркивается существование естественных образований в человеческой жизни (выше я пыталась говорить о Я как данности, т. е. как естественном природном свойстве человека).

Все эти рассуждения – я позволю себе ограничить их – дают возможность описать, зафиксировать для возможного исследования существование человеческой жизни как целостного предмета в таких ее существенных, на мой взгляд, проявлениях как: наличие данных свойств Я, обусловливающих интегрирование пространств и времен в единую целостность; самообоснованность Я, выражающаяся в концепции жизни и смерти, Я-концепции, создающих и разрушающих границы жизни как предмета; наличие Я-усилий (творчества) в их свободном проявлении по преодолению плотности бытия, созданию картины мира и бытия мира в Я, которые воплощаются в различные продукты, приобретающие знаковый характер.

Конечно, я понимаю всю относительность этого описания жизни как целостного предмета, но оно – только момент обоснования методов – способов получения информации, необходимой для объяснения существования источников сил, позволяющих человеку жить с любовью к жизни.

Этот момент возникает как следствие ограничений, которые с неизбежностью надо вводить в интеллектуальную деятельность, чтобы не превратить ее в бесконечное обоснование обоснования.

Вводя описание жизни как целостного предмета, я использовала факты и закономерности, позволяющие анализировать феноменологию психического развития человека так, как она представлена в доступных мне источниках информации. Думается, что они могут быть основанием для интерпретации в научных понятиях интересующих меня качеств человеческой жизни.

В тех разделах психологии, где обсуждаются вопросы психического развития, открыто в тексте или косвенно (в контексте) присутствуют представления самих ученых о нормальной человеческой жизни, о прогрессе и силах, его реализующих, идеи об эволюции. Без этих идей сложно обсуждать существование психической реальности и человеческой жизни в пространствах и временах бытия. В предлагаемом читателю тексте эти идеи тоже будут присутствовать. Попробую сформулировать их по возможности кратко.

Понятие нормальности применительно к психической реальности и ее качествам можно рассматривать как средство интеллектуальной деятельности людей, позволяющее находить в жизни закономерности и формулировать их. В культуре можно выделить два понятия нормальности. Одно – житейское, а другое – научное, или научные, так как в науке может быть несколько критериев, на основании которых построено понятие. Для меня житейское понятие нормальности связано с отсутствием у человека психических заболеваний, что дает ему возможность самому заботиться о своей жизни, т. е. как-то относиться к ней.

Использование научного понятия нормальности представляется мне правомерным в том случае, если дает возможность человеку обосновывать самому себе самого себя. Этот процесс называется идентификацией и описывается в различных теориях. Мне думается, что он является определяющим в интерпретации фактов, характеризующих человеческую жизнь как целостность.

Идентификацию можно определить как возможность для человека соответствовать своему Я. Можно обсуждать условия и факторы, влияющие на процесс соответствия, можно обсуждать параметры соответствия и степень их выраженности, можно выделять качества Я как данности и т. п. Это уже проблемы существования научного знания, научного понятия, структурирующего это знание в тот или иной момент существования науки. Проблема идентификации часто представлена в поэзии, которая позволяет людям переживать их жизнь как целостность. Это может звучать, например, так, как написал Э. М. Рильке:

 

Взрослая

Она несла все это – мир забот,
мир милости и страха, и все это,
как дерево в саду, тянулось к свету,
вне образности, как ковчег завета,
как образ славы, вышедшей в поход.
 
 
И вынесла все это до вершин летящее, —
огромное, чужое,
угадываемое лишь порою —
спокойно, как несущая кувшин,
налитый до краев. Но в некий миг,
ее обрекший на преображенье,
впервые белый плат нависшей тенью
спустился на открытый светлый лик
почти непроницаемым покровом.
 
 
И вот на все вопросы о судьбе
дает один ответ туманным словом:
«В тебе, о бывшее дитя, в тебе».
 

В дальнейшем тексте я буду использовать представление об идентификации как о процессе, позволяющем в науке описать течение нормальной человеческой жизни.

Кроме психологии понятие нормальной человеческой жизни существует в этике, где оно связано с понятиями добра и зла, добродетелей. Они известны, и я перечислю их как главные ценности человеческой жизни – любовь, труд, знание. Нормальная, правильная человеческая жизнь предполагает наличие в ней этих ценностей как безусловного обоснования Я-усилий.

Прогресс можно рассматривать как итог объединенных Я-усилий людей. Он не имеет других источников и другого обоснования. Думаю, можно сказать, что у прогресса всегда есть лицо – это лицо человека, который своими Я-усилиями создал такой продукт, который стал необходим многим людям для осуществления их жизни как целостности.

Эволюция — самое загадочное понятие, мне сложно его использовать применительно к человеку вообще. Кажется, что оно больше соответствует индивидуальной истории человеческой жизни, так как в ней нет поступательного и равномерного движения, а присутствует та неравномерность, гетерогенность психической реальности, которая создает разные типы напряжения, реализующиеся в кризисах, конфликтах, переживаниях, чувствах и других проявлениях движения, являющегося признаком психической жизни. Эволюция как изменение в соответствии с качествами данности Я может характеризовать индивидуальную человеческую жизнь. Такая эволюция описывается следующими понятиями современной психологии: «решение жизненных задач», «переживание», «структура Я», «структура психической реальности» и т. п. Подробно они представлены в возрастной психологии, психологии развития, психологии личности.

Итак, в общем виде предмет и объект исследования обозначены. Можно описывать выбор метода – способа получения информации для объяснения того, что требует объяснения.

Метод должен соответствовать качествам предмета, в котором с его помощью будет фиксироваться объект исследования. Иначе это называют конгруэнтностью (соответствием).

Далее мне необходимо зафиксировать источники сил, которые позволяют человеку жить с любовью к жизни. Чтобы это сделать, надо найти ситуацию, которая как исследовательская позиция будет конгруэнтна предмету исследования – целостной человеческой жизни. Как найти такую ситуацию?

В психологии существует великое многообразие методов исследования, позволяющих обосновать возможность поиска такой ситуации и адекватного ей метода.

Очевидно то, что предмет исследования диктует главное условие – мне как исследователю надо быть (стать) его элементом. Надо быть в жизни тех людей, у которых я хочу узнать то, что соответствует моему объекту исследования. Быть в качестве кого?

В психологии как науке можно выделить несколько позиций исследователя, характеризующих степень его воздействия на предмет через возможное присутствие в последнем. Перечислю самые главные:

– экспериментальная позиция (отстраненность от предмета, по возможности большая);

– позиция наблюдателя (присутствие рядом – без воздействия);

– позиция включенного наблюдения с заданной целью (присутствие в предмете в качестве его элемента);

– позиция направленного воздействия при беседе или интервью (присутствие рядом) и т. п.

Из перечисленных позиций больше всего предмету нашего исследования соответствует позиция включенного наблюдения с заданной целью. (Заданная цель необходима, так как это метод научного наблюдения.) Эта позиция позволяет присутствовать в предмете и быть конгруэнтной ему, соответствовать его свойствам как объекту исследования. Возможность такого соответствия связана с взаимодействием с другим человеком по поводу его жизни как целостности, как предмета. Она открывается прежде всего в разговорах, которые так и называют: разговоры «за жизнь» (подчеркнуто использую грамматическую ошибку). В этих разговорах, возникающих спонтанно, можно спросить «про главное». Этим главным и будет то, что является объектом исследования. Разговор можно записать, запомнить – это и будет протокол включенного наблюдения, который можно анализировать, прибегая к научным понятиям. Итак, путь найден, метод определен и имеет название – включенное наблюдение с интервью о главном в жизни.

Включенное наблюдение как метод исследования предполагает, что, присутствуя в жизни другого человека, исследователь не нарушит, не изменит, не деформирует ее течение. Осуществить это для решения задач исследования, по-моему, можно в том случае, если, по возможности точно, соблюдать ту психологическую дистанцию, которую естественно задает ситуация встречи с исследователем как с чужим человеком, проявляющим профессиональный интерес к жизни другого человека. Именно эта естественная ситуация – встреча с незнакомым человеком, имеющим профессиональную задачу общения, – становится ситуацией включенного наблюдения. Она воспроизводится во всех встречах с пожилыми людьми, наблюдение организуется с точки зрения задач исследователя, его результаты фиксируются в протоколе после общения.

Естественность ситуации исследования состоит в том, что она не требует от исследуемого никаких дополнительных усилий по воздействию на свою психическую реальность или на другие параметры жизни как целостного предмета. При восприятии другого человека – в данном случае исследователя – естественно актуализируются все психологические механизмы, обеспечивающие воздействие на другого человека и взаимодействие с ним.

Предмет взаимодействия, который в ходе моего общения становился темами различных высказываний, задавался содержанием интервью. Ход интервью специально не контролировался исследователем, т. е. в нем не было жесткой логики в последовательности вопросов, хотя всем исследуемым – их было 132 человека в возрасте от 60 до 83 лет – задавались в ходе интервью одни и те же вопросы. Но логика этих вопросов соответствовала логике спонтанного, естественного общения, тем темам, которые в нем возникали. Думаю, что этот вид интервью можно назвать проективным, так как проекция присутствует в нем как естественный защитный механизм, обеспечивающий взаимодействие: каждого участника интервью с незнакомым человеком.

Исследователь осуществляет проекцию при выборе и построении вопросов (в определении самого главного в жизни), а человек, которого изучают, – в ответах на вопросы интервью и в спонтанных высказываниях. Мне представляется уместным вспомнить слова К. Юнга о проекции, когда он писал: «Человек не может понять лучше самого проецирующего то, чем на самом деле являются проекции этого человека. Мы можем разобраться в наших предубеждениях и иллюзиях только тогда, когда обретем более глубокие психологические знания о самих себе и других, и будем готовы поставить под сомнение абсолютную правильность наших убеждений и тщательно и честно сравнивать их с объективными фактами» (Юнг К. Синхронистичность. – Лондон, 1997. – С. 113–114).

Материалом для анализа и интерпретации становились тексты высказываний и другие продукты созидательной активности человека, в которых реализовывались его Я-усилия.

В психологии есть метод исследования, который называется анализ продуктов деятельности. Его в полной мере можно применить к анализу высказываний как продукту речевой деятельности (или деятельности общения) и к анализу продуктов трудовой или любой другой деятельности.

Включенное наблюдение давало возможность фиксировать продукты различных видов деятельности исследуемого человека как проявление его усилий, поэтому с полным основанием можно сказать, что оно применялось как метод исследования.

Думаю, что есть смысл остановиться подробнее на характеристике интервью и анализе продуктов деятельности как методах исследования.

Сначала об ограничениях, которые возникают в мышлении исследователя, когда он фиксирует метод как способ своего мышления. Эти ограничения возникают при рефлексии на содержание материала, позволяющего объяснить неизвестное. Рефлексия дает возможность ввести меру относительности, точности нового знания, что делает его доступным для проверки другими исследователями.

Рефлексия как самообоснование исследователем способа своего мышления обеспечивает введение критериев мышления, которые можно обсуждать с точки зрения их соответствия или несоответствия предмету и объекту исследования. Критерии мышления связаны с обозначением известного и нового в предмете его интеллектуальной деятельности. Это обозначение, осуществляемое в форме научных понятий, метафорических образов, житейских понятий и т. д., позволяет исследователю владеть предметом мышления как целостностью.

Рефлексия – своеобразная гарантия продуктивности мышления. С ее помощью исследователь, обосновывая свои интеллектуальные усилия, отвечает на вопросы (как во внутреннем, так и во внешнем диалоге): что я делаю? как я делаю? почему я делаю так, а не иначе?

Отвечая на эти вопросы, исследователь обосновывает свои интеллектуальные усилия, т. е. фиксирует ограничение, связанное с выбором метода и объекта исследования.

Применительно к интервью как методу исследования эти ограничения можно, думаю, показать, отвечая на рефлексивные вопросы: что я делаю? (Профессионально общаюсь с другим человеком); как я это делаю? (Задаю вопросы о самом главном в жизни, выделяя это главное в доступной мне научной и житейской информации, понимая ее естественную ограниченность, что выступает проявлением моего ценностного отношения к жизни как к целостному предмету. Задаю вопросы как чужой человек, который соблюдает психологическую дистанцию, стремясь сохранить от преобразующего воздействия психическую реальность другого человека).

Среди вопросов интервью в разной конкретной формулировке присутствовали такие:

Расскажите, что хотите, о себе.

На сколько лет вы себя чувствуете?

Расскажите о своей мечте, реализованной в жизни.

Есть ли у вас мечта, которую еще не успели реализовать? Расскажите о ней.

Чувствуете ли вы, что ваша жизнь зависит от вас?

Какие самые большие огорчения и самые большие радости были в вашей жизни?

Были ли и почему глубокие разочарования в людях, в жизни, в себе?

Какие эпизоды вашей жизни вы часто вспоминаете?

Какими жизненными правилами вы руководствуетесь?

Что было самым страшным в вашей жизни?

Как отразилась на вашей жизни история вашей страны?

О чем вы чаще всего думаете?

Чего больше всего боитесь?

Как переживали взросление детей?

Кого считаете своими учителями?

Кого считаете своим учеником?

Что значит природа в вашей жизни?

Какие качества людей сближают вас с ними?

Какие качества людей отталкивают вас от них?

Если бы можно было что-то изменить в жизни, что бы вы сделали?

Где вы бывали, что из увиденного больше всего поразило?

Где и почему хотелось бы побывать?

Что значит любовь в вашей жизни?

Чему вы не научили ваших детей?

Как переживали выход на пенсию, чему научились на пенсии?

Чему хотелось бы научиться, но еще не научились?

Когда я задавала эти вопросы, я не выступала в роли профессионального психотерапевта, моя роль – исследователь, который по условиям включенного наблюдения может обнажать собственную психическую реальность, собственную жизнь в той мере, в какой это естественно предполагают условия общения. Мои вопросы возникали в той последовательности, которую, по моему мнению, требовала ситуация общения с другим человеком. Они отвечали спонтанной логике той или иной темы, поэтому не было их жесткой последовательности, хотя все они присутствовали в общении с каждым человеком.

Вопрос о том, как это делаю лично я, т. е. насколько я естественна в роли чужого человека – исследователя, обсуждать сложно, так как это вопрос к самой себе о своей собственной идентичности. (При желании его любой из читателей может задать сам себе.) Хотя думаю, что идентичность в общении проявляется как бесстрашие в проявлении своих чувств и мыслей, которые рождаются от воздействия другого человека. Бесстрашие как отсутствие страха быть кем-то, кроме самого себя.

Почему я так делаю? Потому что научное психологическое и философское знание позволяет выстроить теорию – идеальный целостный предмет, названный выше предметом и объектом исследования. В этих науках есть идеи, принимаемые за известное в объяснении неизвестного, – того, что, по мнению исследователя, требует объяснения.

Какие это идеи? Кратко перечислю главные:

• психическая реальность – одно из проявлений жизни человека;

• психическая реальность обладает целостностью, организованностью в пространстве и во времени;

• жизнь человека связана с проявлением качеств его Я как природой обусловленной данности;

• одно из важнейших качеств Я проявляется в Я-усилиях;

• за счет Я-усилий создаются структурные образования психической реальности, которые обеспечивают ее целостность на разных уровнях функционирования;

• Я-усилия осуществляются с помощью знаков, создаваемых самим человеком или заимствованных у других людей;

• взаимодействие с другими людьми выявляет наличие Я как данности.

Эти положения в той или иной форме присутствуют во многих психологических теориях и используются разными психологическими школами для организации научных исследований. (Подробнее с этим можно познакомиться в литературе по истории современной психологии.)

Смысл интервью как метода исследования можно кратко обозначить как выявление качеств Я и их фиксацию в словесных высказываниях, обладающих подтекстом и контекстом, без понимания которых интерпретация высказываний всегда будет неполной.

Метод исследования продуктов деятельности – один из наиболее широко представленных в психологии. В отличие от интервью, которое порождает продукт – высказывание, этот метод связан с изучением уже существующих продуктов, чаще всего материальных предметов или идей, которые имеют свое функциональное назначение. Последнее и является основанием для их интерпретации. Понимая, для чего создан тот или иной продукт человеческой деятельности, т. е. определяя его функции, можно анализировать и другие его свойства. К числу других свойств можно отнести строение продукта деятельности, качественные особенности его как целостности. Для понимания этих свойств наиболее часто прибегают к операциям анализа и синтеза, сравнения и обобщения, которые позволяют выстраивать ряды классификаций по разным основаниям, например, стандартности – оригинальности; образности – рациональности; инертности – вариативности; динамичности – статичности; гармоничности – хаотичности; открытости – закрытости; завершенности – неопределенности и т. п.

В анализе продуктов деятельности человека можно осуществлять все аналитические действия как по отношению к времени его собственной жизни, так и в сравнении с временем жизни других людей, используя для этого понятие возрастных периодов и возрастных особенностей. При анализе индивидуальной жизни человека применяются классификации типов личности, чтобы таким образом точнее зафиксировать существование индивидуальных вариантов на фоне общих или типичных закономерностей. В этом смысле можно говорить, например, о типичных особенностях продуктов деятельности людей с различными типами жизненных ориентации – биофильной и некрофильной, о которых в свое время писал Э. Фромм в работе «Душа человека».

Чтобы увидеть и зафиксировать в продукте человеческой деятельности особенности Я-усилий, надо осуществить тот вид аналитической и синтетической работы, который основывается на представлениях о возможности овеществления способностей человека, о преобразованиях его усилий, направленных на предмет.

По сути дела, в предмете человеческой деятельности можно видеть превращенную форму его сознания, которое обладает свойствами глубины и высоты, рассматриваемыми в психологии соответственно как проявление бессознательного и духовного начала в человеке. Как это увидеть, применяя метод анализа продуктов деятельности? Думаю, что в этом могут помочь рефлексивные вопросы, которые были описаны выше. Вернусь к ним.

– Что делаю, когда занимаюсь анализом продуктов человеческой деятельности? (Выделяю в продукте те качества, которые не являются природными качествами предмета, а отражают результат Я-усилий человека.)

– Как делаю это? (Сопоставляю природные качества предмета с продуктом деятельности человека, выделяя в продукте его главное человеческое качество – назначение, функцию.)

– Почему делаю именно так? (Согласно психологическим теориям, важнейшей функцией человеческого сознания является символическая, которую человек может осуществить, используя предмет в замещающем действии. Возможности замещения предметов опираются на функциональные свойства последних, которые в принципе могут быть бесконечными как бесконечно число свойств предметов, раскрывающихся во взаимодействии с другими предметами.)

Чтобы выделить в предмете результат Я-усилий человека, для обоснования аналитического процесса есть смысл рассмотреть природные свойства предмета. Тогда в отношении «были даны свойства предмета – стали существовать свойства предмета» можно найти результат Я-усилий человека. Так, камень, благодаря своим природным свойствам, может стать скульптурой или декоративным украшением на лужайке перед домом в зависимости от Я-усилий людей, направленных на эти свойства.

Сами предметы, уже созданные другими людьми, – предметы культуры – могут использоваться человеком либо в соответствии с их назначением либо как-то иначе. Через действие замещения они будут отражать структуру сознания человека и качества его Я как принципы для самообоснования его активности в любом виде деятельности, где используется тот или иной предмет. В общем виде, думаю, можно сказать, что в использовании предметов культуры в соответствии с их назначением или иначе можно увидеть ориентацию человека во времени, определить степень актуальности для него исторического времени как времени его индивидуальной жизни. Любая форма вандализма в этом смысле – показатель отсутствия в жизни этих людей исторического времени.

Возможность использовать разные свойства предметов в действии замещения создает предпосылки для появления тех свойств психической жизни, которые позволяют говорить о ее знаковом, искусственном характере, об отчуждении человека от природных свойств предметов, в том числе и от собственного Я, от его данности. Человеку нужны бывают специальные усилия, чтобы обрести естественность, целостность, аутентичность. Эти усилия часто бывают вызваны присутствием другого человека, воздействие которого способствует появлению потерянных или не обретенных качеств.

Все эти идеи в той или иной форме присутствуют во многих психологических теориях и позволяют, на мой взгляд, обосновать анализ продуктов деятельности человека как превращенных форм его сознания. Естественно, что в этом анализе определяющим будет понятие сознания, которое наполняется предметным содержанием в ходе аналитической работы с продуктом человеческой деятельности. Варианты такой работы наиболее подробно представлены в психологических работах, посвященных проективным методам, которые связаны с анализом продуктов деятельности воображения.

Итак, методами исследования стали включенное наблюдение, интервью, анализ продуктов деятельности. Полученные с их помощью данные, представленные в виде протоколов интервью, описания продуктов деятельности, дневников наблюдения надо было обработать, т. е. проанализировать, описать и проинтерпретировать. Когда возникла эта задача как одна из задач исследования, стало понятно, что можно выделить относительно устойчивые типы данных, полученных с помощью разных (перечисленных выше) методов. Можно говорить о типичных источниках жизненных сил людей, любящих жизнь. Эти люди были настолько узнаваемы в протоколах, что при выборе варианта описания данных я выбрала жанр романтической психологии, так как он позволяет, как мне думается, более полно представить типичные варианты проявления любви к жизни. О них и их психологическом содержании речь пойдет в следующей главе.

Глава 3. Своя человеческая жизнь

 
Жизни пути… Пеший путь обернулся полетом к вершинам.
Вот этот взлет над медлительным краем возник.
Мы еще плачем над нашим разбитым кувшином,
но уже в праздной ладони трепещет родник.
 

Р. М. Рильке

Ключевые понятия: жизнь, жизненный путь, субьект жизни, рефлексия жизни.

В результате изучения главы студенты должны:

знать происхождение понятия «нормальная жизнь;

уметь анализировать жизненные смыслы и понятие жизни;

владеть понятием переживание.

Задачу этой главы можно было бы сформулировать как описание нормально прожитой, проживаемой человеческой жизни. Если оставить задачу в такой формулировке, необходимо будет объяснять каждое понятие и прежде всего понятия «нормальность», «жизнь», «человек». Их можно было бы назвать ключевыми понятиями многих (а возможно и всех) наук о человеке.

В психологии есть понятия нормального психического развития, возрастной нормы. В той или иной психологической теории они имеют различное содержание. О разнообразии психологии уже говорилось выше, поэтому кратко повторю: главная идея той или иной психологической школы – определять видение человеческой жизни как целостного предмета, влиять на саму возможность понимания и исследования этого предмета как реальности, как сферы научной деятельности.

Психологические тексты часто вообще не содержат понятия «жизнь», а используют понятия «активность» или «деятельность», которые характеризуют изменения, происходящие с человеком в пространстве и во времени его психической реальности. Мне думается, что сегодня существует выраженный и обоснованный интерес многих людей к понятию «жизнь», поэтому беру на себя смелость говорить о ней как о предмете научного исследования.

Как можно доказать существование выраженного интереса людей к понятию «жизнь»? Можно прибегнуть к нескольким вариантам доказательства: возрастающий спрос на профессии в сфере человеческих отношений (в частности, психолог – это уже не экзотическая профессия, а бытовая реальность); растущая социальная незащищенность людей, связанная с изменением социальных условий жизни; возрастающий объем информации о существовании разнообразных форм человеческой жизни; возрастающая зависимость индивидуальной жизни человека от отношений к жизни других людей (гуманитарные катастрофы, войны) и т. п.

Интерес людей к понятию «жизнь» выражается в поиске идей для обоснования жизни как целостного предмета, что порождает спрос на все виды информации, где эти идеи обсуждаются, например в астрологии, магии.

Кроме того, интерес к понятию «жизнь» выражается в том, что появилась необходимость создания социальных технологий – особого вида инструкций по осуществлению жизни. Такие технологии существуют в виде различных программ и сценариев воздействия на разные качества человека с целью создания идеальных целостных образований, например творческого мышления, воображения, произвольной памяти и т. п. Идеи человека позволяют обосновывать воздействия на него при реализации этих технологий.

Можно было бы привести и другие доказательства актуальности осознания содержания понятия «жизнь» как обобщенного идеального образования, обосновывающего человеческие отношения во всех их частных проявлениях. Эта работа была отдана философии, но, думается, что наступило время, когда философия, так же как и психология, стала практической. Это означает, что идеи – слово – порождают отношения, формы и способы воздействия людей друг на друга, на самих себя, на природу. Материализация идей о человеке и его жизни в нормы и правила отношений, взаимодействия людей друг с другом и с природой при современных производственных и информационных технологиях становится очень коротким в историческом времени процессом.

Построить концентрационный лагерь и уничтожить миллионы людей, обосновав это идеей человека и его жизни, можно очень быстро. Взорвать атомную бомбу и погубить все вполне возможно, если обосновать необходимость этого высокой идеей человека и жизни. На это потребуются минуты. Простое сопоставление времени, которое надо затратить, чтобы вырастить ребенка, и времени, которое необходимо на выстрел, чтобы оборвать его жизнь, говорит о том, что материализация идей о жизни и человеке становится практикой реальных воздействий человека на человека.

Данные психотерапии и психиатрии позволяют говорить о том, что для современных людей возникает и становится актуальной проблема целостного восприятия жизни, что породило, например, такие направления, как онтологическая психотерапия, гуманистическая психотерапия, экзистенциальная психиатрия. В названных направлениях практической деятельности главным моментом становится понимание жизни как целостности, и это только один из множества аргументов о необходимости изучения человеческой жизни как целостности.

Необходимость построения целостных идеальных предметов осознается людьми на бытовом уровне как потребность в ежедневном существовании и обосновании Я-усилий. Ради этого выстраиваются различные относительно замкнутые системы человеческих сообществ, которые позволяют, пусть в ограниченном времени и пространстве бытия, пережить наличие таких целостных объектов. Примерами таких систем могут быть традиционные и новые религии, объединения людей по профессиональным интересам, объединения по национальным интересам и т. п. Любой тип сообщества людей, где присутствует целостный идеальный объект как основа объединения, позволяет использовать его для обоснования всей жизни как целостности. Оперируя с этим объектом, можно выделять его границы и относительно устойчивые качества, сопоставлять их с другими качествами и другими предметами, проявлять отношение как к предмету в целом, так и к отдельным его характеристикам.

Существование целостностей, или целостности, обеспечивающей многообразие конкретных идеальных объектов, обычно в философии связывают с существованием той реальности, которую М. К. Мамардашвили называл невербальным корнем бытия. Думаю, что этой целостности можно найти множество описаний в понятиях разных философий, психологической аналогией которых в индивидуальной жизни человека является ощущение себя живущим, имеющим силы и реализующим их в соответствии с назначением. Возможно, на бытовом языке это называется радостью от жизни, жизнелюбием, оптимизмом, реализацией жизнеутверждающей этики, творчеством жизни и т. п.

Психологи, особенно психологи-практики, работающие с современными людьми, стремятся выстраивать теоретические модели, обосновывающие их воздействие на жизнь человека как целостность.

Описание жизни как целостности помогает обосновывать необходимость и целесообразность Я-усилий по ее преобразованию, что и соответствует профессиональным задачам автора. Жизнь как целостный предмет присутствует не только в профессиональном мышлении психолога, она является естественным содержанием психической реальности, к которому психолог обращается как к данности при организации взаимодействия с другим человеком. Вопрос о том, насколько это содержание может быть представлено как предмет их совместной деятельности, относится уже к вопросам организации профессиональной работы психолога.

Сложно описать целостный предмет, обладающий такими уникальными свойствами как психическая жизнь. В нем присутствует и данность Я, и воздействие другого человека, и проявление Я-усилий, и наличие Я-усилий, не контролируемых сознанием, постоянные и мимолетно изменчивые качества, создающие то, что можно назвать тканью человеческих отношений, тканью самой жизни. Остается только повторить, что владение этим целостным предметом дает людям то, что можно считать ключом к их собственному психическому здоровью. Он – этот целостный предмет – дает возможность обосновать формы и способы самовоздействия и воздействия на других, воплощается в бытовой философии как набор жизненных правил, ориентирующих человека в пространстве и времени его жизни.

Можно приводить очень много разных вариантов описаний жизни как целостного предмета, которые встречаются в психологической и философской литературе как обоснование различных вариантов воздействия человека на самого себя и на других людей. Для моей работы существенно важным является то, что выделение жизни как целостного предмета (при решении любых интеллектуальных проблем или конкретных задач) связано с описанием радости как особого качества жизни. Думаю, что читатель обратил внимание на то, что это качество присутствовало и в описаниях жизни авторами, которых я цитировала выше. Я не знаю специальной психологической литературы, посвященной радости жизни, но из той, что мне доступна и известна, можно понять, что радость практически всегда рассматривается как проявление жизненной силы человека.

Качество радости, которое можно оценивать этическими и нравственными критериями, тоже фиксируется разными понятиями. Так, можно говорить о злорадстве как проявлении разрушающей, но существующей в жизни силы, которая реализуется в особой форме отношения к жизни как целостности. Злорадство может быть торжествующим и бессильным, открытым и замаскированным, изощренным и тупым, постоянным и мимолетным и т. п. Сама радость тоже может быть истинной и фальшивой, вызывающей и скрываемой, внезапной и ожидаемой, окрыляющей и земной, яркой и тусклой, духовной и животной, интеллектуальной и мышечной и т. п. Все эти и множество других качественных характеристик, которые можно дать радости, позволяют еще раз показать существование жизни как предмета, имеющего неоднозначные проявления.

Антипод радости – уныние, и оно недаром относится к числу смертных грехов человека. Уныние отрицает жизнь в самом главном проявлении – в наличии силы для осуществления ее замысла, того замысла, который дан жизни человека ее Создателем.

У человека всегда есть соблазн впасть в уныние, т. е. отказаться от осуществления своей жизни, обесценить ее во всех проявлениях и этим показать себе и другим возможность своего воздействия на жизнь как явление. Противоречивость переживаний, вызванных унынием, состоит в том, что они одновременно показывают человеку наличие у него источников сил для жизни и уничтожают эти источники.

Человек, впавший в уныние, поддавшийся унынию, не перестает осознавать, что он, отказываясь от усилий по осуществлению замысла жизни, потенциально обладает возможностью реализовать эти усилия. По сути дела он отказывается от творческого начала в себе, которое воплощается (может и должно воплотиться) в осуществлении замысла его жизни.

Радость как особое переживание, вызываемое сопричастностью к живому, к жизни как целостности, открывает человеку наличие у него самого качества жизни. Чувство единения с миром, которое естественно несет радость, приобщает человека к таким проявлениям пространства и времени, как бесконечность и вечность. В радости человеку открывается наличие у него творческих сил, усилий и их назначение – созидание жизни.

Я пытаюсь найти ответ на вопрос о том, как и почему человек может, хочет и умеет сохранять свою радость от жизни, не прельщается унынием, в котором можно найти путь к нигилизму во всех его вариантах – от атеизма до варварства. Понимание радости как явления представляется мне необходимым для ответа на этот вопрос. Осознавая всю его сложность, беру на себя ту долю ответственности, на которую способна, и предпринимаю попытку анализа.

Исходные теоретические положения для этого анализа, думаю, можно найти в концепции или концепциях человека, которые есть в философской и психологической литературе. Я не буду прибегать к обширному литературному обзору, что само по себе могло бы составить предмет исследования, а попытаюсь сформулировать те идеи, которые позволят проанализировать радость человека как переживание, обусловленное его отношением к жизни как целостному предмету. Итак, основные идеи:

• переживание можно анализировать как единицу психической реальности;

• переживание всегда опосредовано свойствами воздействующего предмета и естественно включает механизм обратной связи, т. е. это не только реагирование, но и изменение реагирующей системы;

• наличие переживаний можно рассматривать как одну из существенных характеристик человеческой психики, так как они создают и структурируют индивидуальное психологическое пространство и время;

• содержание переживаний обусловлено свойствами как воздействующего предмета, так и воспринимающей системы, которые можно рассматривать как проявление природной данности человека;

• переживания имеют пространственно-временную организацию, опосредованную пространственно-временной организацией предмета переживаний, т. е. переживания имеют начало, протяженность и завершение, которые можно рассматривать как жизнь идеального объекта;

• пространственно-временная организация переживаний возможна на основании фиксации Я как данности психической реальности, организующей и ориентирующей жизнь идеальных объектов;

• возможность фиксации данности Я связана с существованием знаков, выполняющих помимо других и номинативные функции, которые позволяют человеку создавать специфические функциональные органы своей психики, обеспечивающие возможность проявления активности в разных пространствах и временах его жизни, объединяя или разделяя эти пространства и времена, например историческое пространство и время, психологическое, биологическое и социальное;

• фиксация данности Я позволяет человеку осуществлять движение в психологическом пространстве и времени, что связано с существованием различных позиций по отношению к Я; среди этих позиций важнейшим проявлением человеческой сущности является трансцендентальная позиция, позволяющая человеку выделять и переживать предельные понятия как предметы (например, Вселенная, Бог, Смысл и т. п.);

• Я способно обосновывать все виды своей активности, осуществляющейся на разных уровнях организации психической реальности в пространствах и временах проявления Я,

• возможности проявления Я обусловлены присутствием других людей, которые своим воздействием востребуют различные проявления Я как специфического образования, нетождественного другим предметам;

• в переживаниях человека в превращенной форме присутствуют другие люди, их воздействие;

• содержание переживаний – наличие предмета переживаний и отношение к нему – позволяет понять относительную независимость интеллектуальной позиции человека и его чувства;

• чувства человека как одно из проявлений содержания его переживаний конституируются наличием границ различных семантических пространств, создаваемых знаковыми системами, в которых фиксируются особенности активности функциональных органов психики; например благодаря им человек переживает пустоту, смысл, относительность, предельность, вечность, конец и т. п.;

• возможность выделения в переживании границ семантических пространств показывает человеку как наличие самих этих пространств, так и возможность отношения к ним с позиции как самого пространства, так и вне пространства; это проявление данности Я, создающей и преобразующей собственное бытие;

• за счет активности Я в границах семантических пространств у человека возникают чувства, обусловленные предметным содержанием семантических пространств как целостностей;

• предметность чувств – отличительная характеристика этого качества психической реальности от других проявлений эмоциональной жизни человека; именно ее наличие позволяет утверждать, что различные семантические пространства, оформляясь в своих границах, вызывают у человека переживания, адекватные их качествам;

• переживание наличия границ входит в жизнь человека в раннем детстве с понятием смерти; одновременно – это возможность обретения трансцендентальной позиции как стремления преодолеть смерть, бороться с ней силами Я, той данностью, которая обращает человека к поиску источников собственной жизни, начала начал;

• радость как содержание переживания возникает у человека при встрече с источником или источниками сил Я, которые позволяют ему ощущать себя неотделимым от начала начал, преодолевать любые границы предметов и семантических пространств;

• в радости человек преодолевает существование формальных логических отношений, где есть начало и конец, качество и количество, сложение и вычитание, причины и следствия и т. п.; где есть разделение бытия на предметы, не обладающие достаточной степенью прозрачности, чтобы быть единым миром;

• в радости человек достигает единения себя с миром, недаром рядом с предельным проявлением радости стоит смерть (помните, у А. С. Пушкина: «Восхищенья не снесла и к обедне умерла») или восторг, о котором говорят, что он делает человека сумасшедшим;

• радость возвращает человеку его бытие, его жизнь как целостный предмет;

• человек может испытывать радость, если обладает достаточной целостностью Я, позволяющей в момент переживания сохранить идентичность Я с самим собой как с данностью, воплощающей и осуществляющей замысел своего существования, замысел сотворения того Я, которое в радости узнает о своем предназначении;

• в радости человеку дана его жизнь как целостность и он дан жизни как воплощение замысла существования своего Я.

Конечно, это только попытка описать идеи, позволяющие, на мой взгляд, понимать существование множества конкретных вариантов проявления радости: тихой, просветляющей человека, или бурной, разрушающей его привычный образ, мгновенной, как ожог, и длительной, непреходящей радости откровения, которое становится основой всего бытия, и т. д.

Среди вариантов радости найдется место и злорадству, так как оно порождается границами (это могут быть границы любых семантических систем) и напряжением, связанным с воздействием на эти границы. Это напряжение тоже выявляет силы Я, но только в одном их качестве – в качестве сил, разрушающих семантические границы. У Г. Иванова есть строки:

 
…я верю не в непобедимость зла,
а только в неизбежность пораженья…
 

Мне думается, что эти строки точно отражают существование злой радости как неизбежного атрибута бытия, где силы созидания и разрушения присутствуют как законы; проявление этих сил связано с переживанием связи Я с этими законами, с тем началом начал, о котором говорилось выше.

Силовое воздействие на границы семантических пространств избавляет человека от Я-усилий по изменению своей позиции в различных временах и пространствах жизни, но в то же время дает переживание наличия самой силы Я. Это можно увидеть во многих проявлениях как индивидуальной, так и общественной жизни. Приведу несколько примеров: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем…» или «Нам не надо ждать милости от природы, взять от нее все – вот наша задача», или «Пятилетку – за четыре года», или «Я его, гада, на порог не пущу и к ребенку не подпушу», «Я тебя породил, я тебя и убью», «Его убить мало», «Я ему такое устрою – жизнь немила будет» и т. п. Во всех этих примерах есть та ориентация на разрушение, которая отражает один из существующих и достаточно распространенных способов воздействия на предмет при необходимости иметь дело с границами этого предмета или с его целостностью как качественно своеобразным семантическим пространством. Это воздействие дает ту злорадную радость, когда мгновенное переживание наличия силы сужает пространственно-временные рамки жизни до мгновения разрушения. Жизнь лишается самых главных своих свойств, которые воспринимаются при трансцендентальной позиции и переживаются в радости, – это свойства вечности и беспредельности, которые реализуются человеком в его творчестве как стремление к гармонии с миром, к красоте. Это можно будет увидеть в жизни конкретных людей, которым посвящены последующие главы, а пока я продолжу свою попытку описать нормальную человеческую жизнь, где радость – ее естественное свойство.

Итак, пока получается, что радость возможна тогда, когда, сталкиваясь с границами семантических пространств, с Другим, человек проявляет силу своего Я как понимание, изменение своей позиции, а не разрушение другого. Это очень краткий итог предыдущего рассуждения, позволяющий перейти к описанию других психологических характеристик нормальной человеческой жизни.

В общем виде эти психологические характеристики представляются мне как функциональные психологические органы, обеспечивающие устойчивость психической реальности как целостности. Они являются гарантией необходимой изменчивости, но смысл их функций воплощается в том, что Я-усилия человека реализуются в соответствии со свойствами Я как данности. Другими словами, человек живет жизнью, которую можно охарактеризовать как полную и полноценную, где он идентифицирован с собой, и целостность его Я – основа психического здоровья и возможности жить с другими людьми, не разрушая ни себя, ни других.

Эти функциональные органы появляются в истории человеческой жизни как переживания при встрече человека с предельными проявлениями жизни, с теми началами начал и концами концов, которые есть у вещей, предметов, самого человека, но нет у жизни. Среди них надо выделить религиозные чувства человека, которые связаны с переживанием наличия Творца и Создателя. Эти чувства определяют границу воздействия Творца на созданное им, обосновывают необходимость следования в усилиях замыслу творения, открывают путь к осуществлению нравственных действий и показывают необходимость этих действий. Именно из этих чувств возникает потребность и возможность любить сотворенное, содействовать воплощению в сотворенном замысла творения. Именно из этих чувств возникает обоснованность усилий по преодолению и принятию боли как свойства живого, которое в своей жизни уже содержит смерть.

У взрослого человека этими функциональными органами могут быть совесть, внутренняя свобода нравственного человека, сила его Я, естественная ответственность, для которой не существует невротической угрозы. Все это можно описать в понятиях удовлетворения базовых потребностей и формирования иерархии мотивов, рассмотреть как реализацию ценностностей, а также выделить множество других характеристик. Но мне представляется, что при всем возможном многообразии психологических описаний будет возникать то, что на бытовом языке давно названо жизнью с чистой совестью. Эта жизнь не предполагает мрачности и обреченности; она окрашена светом и теплом радости жизни. В ней присутствует та серьезность, которая является гарантией заботы о сохранении жизни, и та шутливость и способность смеяться, которые избавляют от страха одномерности и расширяют мир до бесконечности, вводя в него понятие относительности как возможности самоопределения границ любой вещи и предмета, в том числе и самого себя. В ней не надо специально обсуждать проблему ответственности, – она решается естественно, как дыхание. В каком бы варианте слова или Дела она не проявлялась, в ней обязательно будет то чувство полноты присутствия в жизни, которое выражается словами буднично и однозначно: «Я отвечаю за себя».

Локус контроля, возможность самоопределения собственной жизни не распространяются на другую жизнь, какой бы близкой и родной она ни была, другому дается право на существование в той же мере, что и самому себе, границы предметов воспринимаются как необходимость, как данность, в равной степени это относится и к собственному Я.

Свобода быть собой, возможность осуществления этой свободы в творчестве себя и своего мира воспринимаются как естественная данность жизни. Свобода, при всех вариантах осуществления жизни, – это творчество любви к жизни. Эти слова по сути тавтология, так как творчество жизни невозможно без любви к ней, а любовь невозможна без творчества. Придется только добавить, что речь идет об истинной любви и истинном творчестве.

Это добавление для читателей, чтобы вместе с ними еще раз уточнить позицию – не всякий живущий живет живой жизнью, где есть творчество и любовь. Можно приводить множество доказательств того, что такое возможно, и понятие психологической смерти, например, актуально для современной психологии ничуть не менее, чем такие ее традиционные понятия, как «личность», «поведение», «внимание», «воображение» и т. д. Я приведу только одно доказательство из многих – потеря себя является одним из симптомов, который осознается многими людьми, нуждающимися в психологической помощи. Эта потеря выражается в невозможности принимать решения, выполнять принятые обязательства, концентрировать усилия и иметь их как проявление данности Я.

Потеря Я связана с ориентацией на других людей, которые взяли бы на себя ответственность за принятие и осуществление жизненных решений. Это путь, по которому человек может прийти в любую относительно замкнутую группировку людей, где переживание общности с другими будет заменять ему переживание данности своего Я.

В живой человеческой жизни другие люди и общение с ними позволяют выделить данность Я и обозначить ее как собственное своеобразие, которое ценно как качество, существующее и в других людях.

Обусловленность этого качества как данности, переживание его ценности как данности являются основой той этики отношений с жизнью, которую А. Швейцер называл жизнеутверждающей этикой. Она вводит те критерии и меры воздействия на жизнь, которые позволяют утверждать, что целью жизни является сама жизнь. В живой человеческой жизни это переживается как безусловная ценность данности собственной жизни.

Своя человеческая жизнь – это жизнь, в которой присутствуют все и всё, потому что в ней присутствует создавший ее Творец, чей образ и подобие воплощаются в человеческих усилиях, когда они соответствуют замыслу творения. Тогда человек открывает в себе жизнь, и сам открывается жизни как существо бесконечное и бесстрашное.

Психологи это называют идентификацией человека с собственным Я. Человек может обнаружить свое бесстрашие в актах мысли и действия, в доверии своим чувствам, в проявлении Я-усилий как данности – так он открывает в себе замысел и смысл своего существования.

Когда, как и почему это происходит? Если не происходит, то почему? Может быть, и на эти вопросы я смогу дать ответ, пытаясь проанализировать жизнь моих героев.

Глава 4. Нина

 
Что нужно сердцу моему,
чтоб быть счастливым? Так немного…
Люблю зверей, деревья. Бога,
и в полдень луч, и в полночь тьму.
И на краю небытия скажу: где были огорченья?
Я пел, а если плакал я – так лишь слезами восхищенья…
 

В. Набоков

Ключевые понятия: жизнь, жизненный путь, рефлексия жизни.

В результате изучения главы студенты должны:

Знать содержание понятия рефлексия.

Уметь находить факты рефлексии, структурообразующие и динамические свойства личности.

Владеть понятием личностный смысл, переживание.

Героиня этой главы скоро будет праздновать свое восьмидесятилетие. Она небольшого роста, о себе говорит в шутку, что она та самая маленькая собачка, которая до старости щенок. Не наделенная от природы силой, она обладает удивительным упорством и выносливостью, которые позволяют ей справляться с самыми разными жизненными задачами с той обстоятельной неторопливостью, которая приносит свои долговечные плоды в виде неповторимого качества сделанного, чем бы оно ни было: письмо, рисунок, пирог, выстиранная рубашка мужа, беседа с соседкой…

Конечно, время не щадит никого, но оно и проявляет главное: пристальность умного взгляда, готовность слушать, естественность проявления внимания (да и любого отношения), четкость речи, ясность выражения мысли, которые не нарушаются естественными и плавными движениями. Она говорит хорошим литературным языком, всегда может выразить свои чувства и оценки, не прибегая к разрушающему душу мату или другим формам ругани. Сказала как-то, что на всю жизнь запомнила слова матери о том, что грешно не то, что в рот кладут, а то, что изо рта выходит. В ее семье никто не ругался матом, как не ругались им и в деревне, где она выросла.

Семья была крестьянская, дружная, отец грамотный и умелый человек. Его авторитет среди односельчан был настолько велик, что и после десятилетий, прошедших с его смерти, в разговорах можно было услышать, как люди ссылаются на его возможную оценку: «Вот бы Михаиле встал, да сказал…» Мать не владела грамотой, но ее жизненная сила, расторопность, умение наладить быт так, чтобы в доме все было для жизни, то чувство дома – уверенности и обустроенности – были той практической философией жизни, когда принадлежность к семье становится определяющей на всю жизнь в отношениях с другими людьми. Что скажут мама и папа? Этот вопрос возникал у моей героини и тогда, когда их уже не было рядом, и возможный ответ определял принятие решений. Два старших брата и две сестры. Братьев унесла Великая Отечественная война, младшую сестру – болезнь, старшая сестра долгие годы оставалась единственным членом большой семьи, где беззаботно и счастливо начиналась жизнь Нины.

Психологи часто говорят о социальной ситуации развития человека, пытаясь найти в ней те определяющие факторы, которые влияют на психическое развитие человека. На долю Нины выпали такие факторы, которые только в кратком перечислении представляют собой целый список факторов, вызывающих жизненный стресс человека. Каждый из этих факторов сам по себе способен вызывать сильнейший жизненный стресс, а здесь целый список и все в одной судьбе. Это типично для поколения русских, советских людей, родившихся в первой четверти XX в. Вот эти факторы – социальная ситуация развития:

• гражданская война – отец призван, вернулся контуженным;

• смена социального строя – изменение всего уклада жизни;

• коллективизация – обнищание семьи, потеря экономической самостоятельности; обесценивание труда и усилий по организации жизни;

• уход из семьи – учеба в школе и жизнь у чужих людей;

• Великая Отечественная война – потеря близких, эвакуация из оккупированного города;

• непосильная и неоплачиваемая работа в колхозе, торфозаготовки и лесозаготовки;

• поиски работы по специальности;

• смена места жительства;

• потеря ребенка;

• смена социального строя в стране;

• инфляция, угроза голода, потеря экономической самостоятельности семьи.

За каждым из этих факторов – живые человеческие отношения, переживания сначала маленькой девочки, потом девушки, женщины, жены и матери, бабушки и всегда дочери. Переживания, о которых сегодня не всегда хочется вспоминать, вспоминается только хорошее. Среди этого хорошего – совместная работа семьи на сенокосе, первые и единственные стихи, которые были посвящены любимому брату. Так хотелось быть похожей на него, что долгие годы вся семья вспоминала серьезность, с какой маленькая Нина говорила: «Я, как Паня». Все вопросы выбора (что бы это ни было) решались именно так. Он был всегда рядом – самый, самый, с которым делила все. Нет, не поровну, а по принципам детского братства. Вот здесь у читателя и есть возможность увидеть, что в жизни моей героини были (и будут) люди, которые помогают проявиться данности Я.

Она говорит о себе: «Меня никогда не обижали дома, никогда. У нас вообще детей не обижали словами, не били, с нами разговаривали. Я не помню, чтобы мама и папа ругались между собой, не помню».

Девочка росла умная, училась охотно и очень хотела учиться. Прошу читателя заметить это. Ей было одиннадцать лет, когда ее отдали в школу-десятилетку далеко от дома; девочка могла видеть семью только в выходные и каникулы. Практически с этого времени и началась ее самостоятельная жизнь «в людях», как писал когда-то М. Горький. Помимо учебы на ней лежали все бытовые заботы, и при этом она была всегда ответственная и добросовестная. «Я очень хотела учиться, очень хотела стать учительницей», – вспоминает Нина.

Замечу для читателей, что желание учиться – одно из важнейших проявлений силы Я, его данности, так оно дает о себе знать – желание учиться свидетельствует о наличии потенциала, ищущего адекватное воплощение. Мне думается, что в этом переживании есть то, что можно назвать чувством собственной бесконечности, тем прикосновением к вечности, которое не выражается высоким стилем, а проявляется в неуемной любознательности. Сегодня моя героиня посещает кружок по плетению из лозы, на свое семидесятилетие купила себе в подарок гармонь и научилась сама играть на ней по нотам.

Учеба в школе была непрерывным ожиданием похода (за семнадцать километров по лесу пешком) домой. В это историческое время коллективизации семья из обычной, зажиточной, работящей превращалась в экономически ослабленную, а позднее и совсем в обессиленную. Ребенку давали с собой (на учебу) все более и более скудную пищу и все реже покупали обновки. Ремесла, которыми владел отец, были практически запрещены и все, что он делал (как и все другие) в колхозе, уносило силы и не приносило в семью достатка.

Когда Нина училась в институте, посылки из дома и вообще стали редкостью, а деньги были посланы только один раз – на последнем курсе. Это были деньги, полученные родителями за убитого брата Паню. Об обновках не было и речи, юбка из его пиджака и блузка из его рубашки – это было гардеробом долгое время. Последний государственный экзамен сдавала, когда в город уже входили фашисты, дипломы студентам выдавали буквально на ходу, соблюдая все необходимые бюрократические правила. Выпускники разъезжались по домам уже из оккупированного города, путь до дома занял два месяца. Это был в основном путь пешком, без денег, без хлеба, под бомбами, иногда подвозили, но чаще – пешком. Домой. Об этом вспоминается редко, помнится студенческое время как светлое, беззаботное, когда вся семья была вместе, все были живы и здоровы – это было счастье. Так оно понимается сейчас.

Начало работы подарило дружбу, которая продолжается и сейчас: письма, редкие телефонные звонки; к счастью, еще существующая, но трудно реализуемая возможность встречи. «Мы даже блузки шили одинаковые». Вот так другой человек встал рядом и шел, идет вместе по жизни, не разрушая ее. Это и есть друг. Быть другом, иметь друга – это естественно для живого человека, так как дружба – тот вид отношений с чужим человеком, когда главным становится сам факт его существования. Не так важны пространство и время реального общения, как возможная и реально существующая значимость этого человека как своего чужого.

За время войны семья понесла утраты, которые так трудно описать и так легко выразить в цифре – два брата не вернулись с фронта. Недолго их пережил и отец. Семья осиротела, но еще больше сблизились те, кто остался. Взаимопомощь – такая естественная в семье – позволила сохранить детей, которые появились у Нины вскоре после войны. Бабушка и тетушки всегда были готовы поделиться последним и принимали на лето всю молодую растущую семью. Позднее эта новая семья и для них – уже очень немолодых людей – будет тем домом, где они проведут свои последние годы.

Читателя прошу обратить внимание на то, что семья всегда стремилась сохранять и поддерживать отношения, несмотря на все обстоятельства места и времени жизни. Письма из дома и домой, поездки домой и приезд родных – важнейшая часть жизни, дающая чувство спокойствия и уверенности. Это называют еще корнями человека, или, на научном языке, идентичностью с группой, но с группой не чужих людей, а близких, которые самим фактом своей жизни избавляют человека от чувства космического одиночества, от той пугающей пустоты автономности, которая делает его беззащитным и зависимым от каждого сильного воздействия. Близкие люди своим охраняющим воздействием создают те необходимые границы Я, которые позволяют осуществлять самообоснование усилий с ориентацией на эти границы. Это – то необходимое условие внутренней свободы, которое связано с возможностью реализации усилий не в пустоте неопределенности, а в системе жизненных координат, которые своим наличием вносят в жизнь ту необходимую степень определенности, которая нужна для реализации качеств данности Я.

Сегодня психологам больше известно о том, что и как происходит в неблагополучных семьях, которые заявляют о своем неблагополучии заказами на разные виды психологической и социальной помощи. Меньше известно о семьях, которые вырастили людей, любящих жизнь. Моя героиня дает возможность рассказать о такой семье – это ее родительская семья. Семья, которая на многие десятилетия стала для окружающих людей тем, что можно назвать нравственным образцом.

Можно восстановить – пусть приблизительно – всю глубину переживаний людей, которые потеряли все нажитое честным трудом, здоровье на непосильной и обесцененной работе, сыновей и даже название страны, но сохранили то, что сильнее всех «факторов» социальной ситуации развития – уважительное отношение друг к другу, те добродетели жизни, которые составляют ее непреходящую нравственную основу. Они известны и сохранены в заповедях, они пропадают в жизни под оправдание ее сложностью. В связи с этим мне хочется сказать, что такие психологические реальности, как концепция жизни, концепция человека, Я-концепция отражают содержание отношений, в которых люди проявляют меру своего воздействия на себя и на других людей. Даже физически мертвый человек может веками определять жизнь живых людей, если он присутствует в их отношениях (воспоминанием, образом, представлением).

Отношения, основанные на нравственных добродетелях, приносят человеку переживание глубины и бесконечности жизни; они вырастают из обоснования его жизни в родительском доме, который становится домом души. «Дом» – это психологическое понятие, не только образ или символ, а реальное (часто предельно точно фиксируемое географически) место, где у человека возникает то переживание своей идентичности с миром, с бытием, в котором нравственные и религиозные чувства дополняют и создают друг друга в виде экзистенциальной наполненности человека, которую можно назвать его сущностью. Дом содержит в себе необходимую для обоснования Я-усилий ограниченность и определенность и одновременно ту потенциальную полноту идентичности, которая доступна экзистенциальным переживаниям.

Моя героиня говорила об этом просто: «Дома побудешь совсем недолго, поговоришь со своими, просто на них посмотришь, и сил прибавляется и дальше живешь и снова ждешь, когда домой придешь». Родительский дом (в прямом географическом смысле) остался тем местом, которое в семье всегда и называли домом, где бы кто бы из ее членов ни жил реально. О тяге домой известно всем, моя героиня говорила о том, что долго (очень долго) пришлось жить по общежитиям, снимать квартиры у чужих людей, это всегда было неудобно, неуютно своей временностью, невозможностью сделать то, что хотелось. А хотелось простого – цветов у дома, в доме, лужайки, чтобы дети могли играть. «Мечты, как в кино, правда?» Осуществить позднее, когда уже был свой настоящий дом, оказалось не так-то просто. «Они – чужие люди – все испортят, вытопчут или вырвут. Мы много раз сажали цветы, но так и не видели их по-настоящему». Чужие безжалостны к труду – они не столько украдут из сада, сколько испортят, вытопчут, разбросают на дороге разбитые овощи и вырванные цветы. «Это варварство так больно видеть, я не могу это переживать, словно меня саму топчут. Лучше не сажать». Это я слышала много раз в разных вариантах – слова о том, что лучше не делать то, что легко и бездумно уничтожат другие. Ведь убили щенка, котят, украли все, что можно было украсть за день отсутствия в доме. Кто? Те чужие, которых знаешь в лицо, с которыми живешь рядом не один десяток лет, которые знают твою беспомощность и беззащитность, но не знают, что ты, моя героиня, сильнее их всех тем, что не питаешь ненависти и не говоришь о них их языком, а уповаешь на тот суд и то наказание, которые неизбежны для каждого живущего.

Очень горько слышать слова о том, что в войну было лучше, чем сейчас: люди были добрее и участливее, такого воровства бессмысленного не было – крали от голода, а не для того, чтобы испортить. Но это чужие, и их место в концепции человека, которую Нина, сама того не подозревая, воплощает в жизнь каждым своим действием, каждым своим чувством.

В этой концепции отражаются относительно устойчивые представления о том, как строятся человеческие отношения. Выделю те из них, которые любой, кому приходилось общаться с Ниной, переживал как проявление ее доброты, терпимости и участия. Думаю, одним из важных компонентов ее концепции человека является открытость к людям – та готовность к общению, которая отличает любознательность от любопытства. В этой открытости сосредоточено умение установить с другим человеком ту психологическую дистанцию в общении, которая выявляет его качества: умение слушать другого без назойливости расспросов и рассказов о себе; умение услышать другого человека и проявить участие в той форме, которая не связывает человека необходимостью следовать заботе, а создает условия для собственного осмысления ситуации жизни. В психологии это называют умением вести диалог, психотерапевты говорят в таких случаях о разных видах соответствия клиенту. Суть подобных отношений в том, что оба участника взаимодействия получают новые переживания, которые не разрушают их психическую реальность, а проявляют ее новые свойства. Умение соответствовать другому человеку без разрушения собственного Я, без растворения его в другом человеке, чувство границы психической реальности другого человека и своей собственной – это проявление в общении концепции человека моей героини. За этой концепцией стоят и те жизненные правила, которые не формулируются и не декларируются, а присутствуют естественно как живая ткань отношений. Я попробую их сформулировать для читателя, понимая, что все мои формулировки не смогут передать теплоту и свет, которые рождаются от присутствия среди людей Нины. Есть в этом человеке то, что нельзя выразить словом. Однако я пишу словесный текст и поэтому пробую формулировать: человек понимается как существо, потенциально обладающее разумом, который ему надо обрести. Предполагается, что дорога к собственному разуму у каждого человека своя и за него никто ее не пройдет. Считается, что есть хорошие и плохие люди, это существует как данность, и с плохими людьми надо жить, стремясь держаться от них подальше. Людей надо изучать, постоянно стремиться к новому общению, чтобы больше знать. Чтение – один из путей познания людей. Существует убежденность в том, что руганью и критикой человека не направишь на путь к разуму, а только озлобишь. Подробности чужой частной жизни не представляют самостоятельного интереса, они обсуждаются только тогда, когда другой человек сам заинтересован в этом. Считается, что самостоятельность человека – главное проявление его Я. Есть мнение, что у человека есть типичные для его фамилии черты, которые обязательно проявятся в его жизни. Типичные индивидуальные качества человека можно увидеть уже у ребенка. Долгая жизнь среди людей показала, что люди со временем меняются: «Одно поколение учеников не похоже на другое. Это можно видеть даже по успеваемости класса. Нельзя сказать, чтобы лучше или хуже, – они другие по интересам, по поведению». Изменение характера людей связано с общественной жизнью, с тем «насколько человек чувствует себя связанным с другими людьми, со своей семьей».

Другие люди в течение всей жизни вызывают чувство удивления тогда, если отказываются от естественных нравственных добродетелей и считают нечеловеческое истинным. Именно удивление, связанное с появлением в жизни неожиданно нового и не соответствующего ожиданиям. Такое чувство вызывает, например, сообщение о продаже еще не родившихся детей, объявление о покупке мужа для дочери, информация о драках девочек из-за мальчиков на городской дискотеке. Все это принимается с тем отношением («Чуден мир!»), в котором собственная способность понять и принять происходящее не является абсолютной. Но эти сообщения не пугают своей бесчеловечностью, они лишь обостряют интерес к жизни, к людям, к себе. Обобщения от встреч с одними людьми не переносятся на других, каждого человека «надо понимать как человека». Пережитое не породило предубеждения к людям, не создало того, что психологи называют социальными стереотипами: встреча с немцами, детьми тех фашистов, которые убили братьев и долгие годы морили голодом всю семью, породила только глубокую взаимную симпатию и дружбу на долгие годы. Когда молодой немец пытался объяснить, что они – его поколение – не виноваты, что они – другие, ему просто сказали, что война кончилась, а живым надо жить по совести. Это так очевидно и просто. К ним, немцам, не было никаких претензий, не было желания унизить или проявить свою непреходящую боль от потери. Нет. Были вопросы о жизни, об устройстве их государства, о родителях и работе – то общение людей, когда люди интересны друг другу как разные. Рождественской открытке от «наших немцев» в семье рады, как и весточкам от детей.

Запрет на религию, официальная ориентация на атеизм не мешали моей героине крестить детей и читать молитвы перед сном, обращаясь к Всевышнему за поддержкой и помощью. Слова молитвы, упование на милость и милосердие Бога не суесловие, а та необходимая основа отношений с миром, которая дает силы и поддержку во всех испытаниях. Это осознается как главное правило жизни, как сама ее суть. Религиозные праздники всегда отмечались и отмечаются так, как это было принято в родительской семье.

Профессиональная работа с людьми – педагогическая деятельность – была тем жизненным призванием, где складывалась концепция человека; проявлялась она в ежедневных отношениях с учениками, «каждого из которых хотелось научить мыслить самостоятельно». Предмет – математика – давал для этого возможности, силы и время. Усилия не пропадали бесследно – ее ученики знали предмет и могли сдавать вступительные экзамены в главные вузы страны. Как говорят сегодня, они были конкурентоспособны. Она учила их добросовестно, потому что не могла иначе, – это была ее жизнь, их жизнь, где ложь в отношениях – главный порок. Учить плохо – значит лгать себе и им, ученикам. Это было недопустимо, это было то, что обосновывало ее отношение к ученикам, которое они чувствовали и принимали с детской признательностью. Будучи детьми, они делились с ней сладостями, а став взрослыми – выпускниками, – говорили слова благодарности и через десятилетия узнавали при встрече, не избегая взглядом и не скупясь на приветствие. Ее работа в школе не ограничивалась предметом. Школьные стенгазеты размером в несколько квадратных метров, конкурсы стихов и шахматные олимпиады, карнавалы, лыжные соревнования – это неполный перечень того, что она могла и хотела делать с чужими детьми – своими учениками. Зачем надо было тратить на это силы? «Это была моя жизнь, я любила школу, детей, свою работу, я и сейчас все это люблю», – простые слова о главном, о соответствии человека своему сознанию, своему делу, своему Я. Философский язык позволяет сказать, что это слова человека, преодолевшего отчуждение от собственной жизни. Я бы добавила: и не имевшего этого отчуждения, и не имеющего его сейчас. Одна из причин отсутствия отчуждения состоит в том, что концепция человека, которая реализуется в отношениях с другими людьми, задает высокую степень свободы для осуществления жизни как собственного Я, так и жизни других людей. В ней нет примитивного стремления отождествлять других с собой, нет стремления упростить многообразие жизни до одного варианта, нет страха перед многообразием проявлений человеческой сущности и неизбежным риском в условиях высокой неопределенности человеческой природы. Всего этого нет, потому что есть обоснование своего бытия Создателем, своей сущности как его дара, своей семьи как основания своей сущности, своего Я как осуществления Я-усилий по его проявлению.

Думаю, что моя героиня это сформулировала короче и точнее: «Мне всегда хотелось жить, даже когда было невыносимо тяжело». Жажда жизни – это еще одно из переживаний, которое характеризует данность Я, его силы как потенциал нереализованных возможностей. Они открываются человеку в осознании того, что его жизнь зависит от него самого, его усилий, его чувств, как зависит от него решение о выборе спутника жизни, об организации семьи и ее сохранении в изменчивых социальных обстоятельствах. Более чем пятидесятилетний опыт семейной жизни моей героини – еще одно свидетельство того, что у нее нет отчуждения от собственной жизни, она живет в каждом ее дне, не повторяясь в привычках и шаблонах, «учась всю жизнь у самой жизни».

Тяжесть усилий, затраченных на осуществление жизни, отсутствие бытового благополучия не воспринимаются как жизненное наказание или поражение. «Мне папа всегда говорил, что завидовать – большой грех, надо уметь радоваться тому, что люди могут сделать хорошее и самому стремиться делать лучше». Это тоже из вечных ценностей, из заповедей. Это то, что делает ценными собственные усилия, те Я-усилия, которые осуществляются с помощью собственных же обоснований – тех самообоснований, которые проявляет Я.

В концепции человека, которую осуществляет в жизни Нина, ее собственное Я проявляется в тех ситуациях, когда на нее пытаются оказать воздействие: она не принимает решения об изменении своей жизни, если считает это недопустимым с точки зрения тех нравственных обоснований жизни, которым следует. «Я знаю, что я упрямая: если считаю, что так нельзя, то меня почти невозможно заставить…» Это упрямство, я бы сказала, устойчивость структуры Я, сочетается с его пластичностью и динамичностью, которые позволяют быть открытой собственным чувствам, быть захваченной потоком изменений, которые они привносят в психическую реальность. Бабушка, она так заигралась с внуком, что они вместе забыли о режиме дня для младшего школьника. Мне думается, что это одно из проявлений Я как данности, тех его свойств, которые не могут воплотиться в осознанных формулировках, отражающих отношения к людям, к себе. Эти свойства – больше, чем структура сознания: они раскрывают сущность данности Я, его самодостаточность как природного образования.

Редкое умение играть с детской увлеченностью, любовь к проявлениям детского восприятия мира, сама возможность такого восприятия как готовность к удивлению и восхищению говорят, по-моему, о наличии у моей героини того качества Я, которое больше всего соотносится с эпитетом «живой». Живое восприятие, живой ум, живое воображение, живые чувства, свежесть впечатлений и переживаний – это все о ней. За ними – ранимость, повышенная сензитивность, позволяющая чувствовать то, что мало доступно другим людям, поражая их порой той восприимчивостью к событиям жизни близких людей, которой нет объяснения в рациональном мире.

Сама она неохотно рассказывает о своей нетипичной сензитивности, считая ее естественным проявлением связи с близкими, родными людьми.

Эта чувствительность сочетается с постоянным стремлением сохранить красивое, чем бы оно ни было, – рисунком ребенка, репродукцией, открыткой к празднику. Эти вещи остаются перед глазами – для радости. Она и сама любит рисовать или раскрашивать черно-белые рисунки, превращать их в цветные, нарядные. Делает это красиво, аккуратно, доводя каждый свой рисунок до полноты узнавания. Так рисуют дети и люди, которые не могут не рисовать. Все рисунки для этой книги сделаны ею. Рисование для людей, которые не делают это предметом профессиональной деятельности, является формой экстериоризации того чувства полноты жизни, которое связано с существованием невербального корня бытия. Рисунки делаются не для кого-то и не для чего-то, они самоценны, и в самом процессе рисования важнее всего то, что может быть внесено в него другими людьми, даже самыми близкими и родными.

Отношения с другими строятся как проявления безусловной любви и заботы, которые позволяют любимым чувствовать себя в полной безопасности рядом с любящим. Эти любовные отношения лишены и тени манипулирования или потребительства, стремления использовать силы и время другого человека в собственных интересах. В них есть все, чтобы проявить свою силу и обрести ее в самостоятельной активности. Эти отношения прекрасны тем, что вопрос о долге и ответственности друг перед другом близких людей никогда не был предметом спекуляции. Ответственность и долг – это нравственные категории сознания человека, т. е. те целостные (гештальт) образования, которые придают сознанию определенность, обозначают и проявляют Я для человека и для других людей. Если в сознании человека присутствуют нравственные категории, то их наличие естественно сказывается на всех проявлениях психической реальности. Любовные отношения нравственного человека пронизаны ими так же естественно, как и другие проявления его Я. Эти отношения дают другому человеку и себе ту необходимую свободу для проявления данности Я, и ту защищенность от разрушающих воздействий, которые могут гарантировать только нравственные обоснования самой жизни. В современной психологической литературе чаще всего представлены конфликты и коллизии несостоявшейся жизни. Поэтому, может быть, читателю мое описание покажется лишенным динамики и сюжетного напряжения, но динамики в осуществлении нравственной ответственности и долга значительно больше, чем в уходе от ответственности или игнорировании долга. Это та динамика переживаний, которая с возрастом просветляет лицо человека, оберегая его от обреченности застывшей маски. Я бы назвала динамику этих переживаний абсолютной человеческой ценностью и пыталась описывать ее как качество живого, проявляющееся в способности к изменению при соблюдении тождественности с данностью Я. Это – одна из задач бытия живого – постоянное обновление при сохранении жизни как целостности.