Kitobni o'qish: «Мифы майя. От жертвоприношений и священного какао до книги «Пополь-Вух» и подземного царства Шибальбы»

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Галина Ершова, 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

* * *

Введение. Как появляются мифы

МИФЫ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

Хорошо известно, что в Европе обязательный набор занятий культурного человека включал зазубривание греческих мифов, чередовавшихся с древнеримскими. Так в западном коллективном представлении о культуре сохранялся древний подход к точной передаче знаний, которые даже на рубеже нашей эры уже воспринимались как оторванные от реальности рассказы, где героями становились многочисленные фантастические существа. Их традиционно так и называли «героями», иногда пытаясь привязать к окружающей действительности и отдельным законам природы. Причинно-следственные связи чаще всего были крайне условны, что со временем и привело к выводам о «мифологическом мышлении» древнего человека.

Тем не менее каждый из нас прошел свой «мифологический период». В раннем детстве, с понимания первых слов, ребенок с упоением погружается в пространство сказочного мира, который ему становится близок, понятен, радостен и бесконечно дорог до конца жизни. Обычные «разговоры» младенца с родителями очень долго продолжают оставаться всего лишь называнием предметов и выражением желаний. И только текст сказки погружает ребенка в удивительное целостное пространство, где каждая вещь обретает свой смысл. Реальное и ирреальное переплетаются причудливым образом – но дети быстро научаются понимать разницу и удивительно тонко на самом деле ощущают грань между событиями настоящей жизни и «ненастоящей». Незатейливые ситуации вокруг сказочных героев объясняют ребенку важные правила. По ним маленький человек входит в общество и строит отношения с другими людьми. Обучается понимать, казалось бы, такие разные и сложные вещи, как правила поведения, запреты, мораль, справедливость, трудолюбие, героизм, самопожертвование, честность, вера, смысл жизни, доброта, любовь, долг, служение обществу. И, кстати, очень быстро ребенок начинает замечать чуждое ему в «чужих» мифах или в неких авторских интерпретациях мифологических текстов. Чуждое – это то, что противоречит «своей» картине мира, складывающейся с первыми воспринятыми целостными сюжетами, которые и формируют полноценное мышление. Неслучайно ребенок запоминает сказочные тексты до малейших деталей и просит повторять особенно значимые для него фрагменты. И обязательно поправляет оговорки рассказчика, а также со временем пытается исправить негативные ситуации с позиции уже своих собственных, приобретенных знаний.

Русский ученый Ю. В. Кнорозов, дешифровавший в середине XX в. иероглифическую письменность древних майя.

ТАСС

Именно этот теплый мир глубинного опыта, завещанного многими поколениями предков в бесконечных сказках и мифах, формирует в человеке то, что становится культурным кодом народа.

С точки зрения научного понимания этого процесса речь идет о становлении левополушарного мышления. Оно эволюционно молодое и развивается у ребенка только под влиянием окружения. Вячеслав Всеволодович Иванов, подмечая «социальную» функцию левого полушария, писал: «Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности. В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внутренняя словесная речь, на этом языке основанная. ‹…› Иначе говоря, в левом полушарии находятся те обусловленные культурно и исторически программы поведения, которые общество вводит в человека»¹. И не будет преувеличением заметить, что именно миф с самого раннего детства формирует его личность.

Возможно, поэтому миф долгое время никак не вписывался в науку, продолжая считаться некой культурной данностью, которую лишь следовало отделить от официальной религии. И только со становлением гуманитарных наук в XVIII в., когда начали выделять различные направления научных знаний, миф оказался в сфере интересов ученых. И неслучайно. Происходят открытия, трансформируются религии и идеологии, меняется жизнь. При этом миф, архаически неизменный и современный, сочетающий несочетаемое, мистический и приземленный, понятный и необъяснимый, остается неотъемлемой частью культуры каждого человека, живущего в обществе.

В системе европейского миропознания мифология вплоть до окончания Средневековья была неотделима от религии. Однако уже Джамбаттиста Вико, автор вышедшего в 1725 г. труда под названием «Основания новой Науки об общей природе наций», задумался о сущности мифа. Именно он первым заговорил об особенностях, характерных для мышления древнего человека. И совершенно логично сравнил этот тип умозаключений с мышлением ребенка, более чем на век опередив биолога Эрнста Геккеля. Тот же, будучи дарвинистом, в 1864 г., по сути, завершил формулировку «закона рекапитуляции», согласно которому историческое развитие вида отражается в истории его индивидуального развития.

Однако, каким бы ни было «мифологическое мышление», очевидно, что оно подводило события мифов к созданию некой не очень логичной, с точки зрения современного человека, картины мира. Особое значение придавалось мифам космогоническим, то есть тем, что концентрировались на создании мира, с переменным успехом заселяемого людьми.

Миф, отражая определенную и постоянно устаревающую модель мира, со временем становится менее понятным с точки зрения носителей «прогрессивного» знания. Это уже в XIX веке подметил Макс Мюллер – европейский филолог, сторонник натуралистического языкознания. Он даже создал вполне логичную концепцию «болезни языка»: согласно ей, первобытный человек выражал абстрактные понятия через метафорические эпитеты. При этом, когда система образов устаревала, первоначальный смысл метафор забывался или вовсе не понимался. Тогда текст и обретал свойство «мифа», то есть становился условным объяснением некогда всем понятных, но уже забытых явлений.

Еще один исследователь мифологии, французский антрополог и философ Люсьен Леви-Брюль, исходил из собственного видения, деля все культурно-исторические явления на «понятные» и «непонятные», «естественные» и «сверхъестественные». Подобный взгляд, конечно же, в первую очередь приходит в голову всякому, кто пытается объяснить содержание мифа. Исследователи XX века торжественно пришли к толерантному, но малопонятному мнению о том, что мифотворчество – древнейшая форма, своего рода «символический язык», в терминах которого человек моделировал, классифицировал и объяснял мир, общество и самого себя. Неслучайно «мифологическая» картина мира предшествовала, а то и совпадала с ранней религиозной.

Глиняная голова с двумя одинаковыми лицами. Гватемальское нагорье, раннеклассический период. Частная коллекция «Сан-Хорхе».

Частная коллекция / Фото Г. Борисовой

Однако возникали и другие мнения. Этнограф Джеймс Фрэзер, публикуя в 1890 г. знаменитую работу «Золотая ветвь: исследование магии и религии», сделал упор на то, чтобы установить аналогии между явлениями, существующими в совершенно разных культурах и на весьма удаленных и изолированных одна от другой территориях. Как бы то ни было, связь основ мифологических построений и религиозного поведения с психикой человека представлялась очевидной уже в XIX веке.

По той же причине в 1900 г. русский этнограф Лев Штернберг, открывший миру явление шаманизма, отмечал: «Сравнительное изучение религии (вернее, наука о религии) – позитивная наука, занимающаяся историей эволюции религиозных явлений в связи с другими факторами психической и социальной жизни человечества. Главные науки, из которых наука о религии черпает материал для своих исследований, – история религий, история культуры, этнография, антропология и социология. Метод ее – метод точных наук: индукция с последующим конструктивным синтезом, приводящим к установлению законов, общих принципов и феноменологии религиозных явлений»². Примечательно, что Штернберг был, пожалуй, первым, кто оценил глубину и сложность духовных представлений «даже низших племен». Он полагал, что эти верования «настолько сложны и представляют такую цельную и глубокую систему, возникшую путем сложной работы мысли, что о первичности их, если судить по аналогии с медленным прогрессом мысли в других областях культуры, и речи быть не может»³.

А Карл Юнг, публикуя в 1937 г. лекции под названием «Психология и религия»⁴, уже совершенно официально привлек к своим исследованиям описания Дж. Фрэзера и других этнографов. Понять проблемы современной ему психиатрии было невозможно, не задействовав такие области знания, как антропология, мифология и религиоведение.

Самый верный рациональный путь к решению этих универсальных и, главное, всем интересных загадок предложил гениальный русский ученый Юрий Валентинович Кнорозов, дешифровавший в середине прошлого века иероглифическую письменность древних майя. Во всех своих открытиях Кнорозов, начиная с 1950-х гг., уже использовал междисциплинарный подход, сочетавший системный анализ, методы истории, психофизиологии, биологии, кибернетику (то, что сейчас торжественно именуют «искусственным интеллектом»), психиатрию и многое другое. Миф для Кнорозова тоже стал своеобразной системой, в которой не могло быть случайных компонентов.

В представлениях майя умерший оказывается в пещере – преисподней, где «высвобождается» его бессмертная душа. Она-то и представлялась в виде «мертвого глаза» или «лика» покойника. Сцена высвобождения души в Мадридском кодексе, с. 34.

Museo de América, Madrid. Fotografía: Joaquín Otero. CER.es (http://ceres.mcu.es), Ministerio de Cultura, España

Кнорозов, следуя позиции Штернберга, создавал собственную теорию культурно-исторического развития, где за основу взял эволюцию коммуникации. Мифы и религиозные практики, в его понимании, выступают способами передачи информации. А конечной задачей было то, чтобы коллектив реализовал общую цель. Таким образом, создавалось единое информационное пространство, отражавшее представление о мире, а также о том, какое место в нем занимают сами носители информации. Чтобы она выглядела убедительно и закреплялась, использовались мнемонические приемы, гипнотические практики и, прежде всего, фасцинация (завораживание)⁵. Особое место Кнорозов отводил личности того, кто генерирует важную информацию и, по всей видимости, составляет мифологические тексты. По его определению, этим занимался «специальный контингент» – шаман, жрец и т. д.

КОГДА И ЗАЧЕМ ПОЯВЛЯЮТСЯ МИФЫ?

Итак, все упомянутые подходы подводят к интересному и непростому вопросу: о каких временах мы можем говорить, рассуждая о мифах? То есть: когда мы даем «переоценку» актуальности текста и когда он превращается в миф? Ведь очевидно, что речь идет вовсе не о хорошо известном периоде «мифов Древней Греции», которые зазубривались европейцами как обязательная часть образования. И даже не о «индоевропейских истоках» евразийских культурных явлений – к тем автоматически сводят все необъяснимое в качестве истины, не требующей доказательств. Все гораздо древнее, сложнее и на самом деле увлекательнее.

С формальной точки зрения мифы, по сути, – разрозненные тексты, описывающие картину мира, начиная со времен возникновения человеческого сообщества. Постепенно эти сведения о мире и о себе систематизируются, обретая форму религий, которые, особенно на ранних этапах, тоже крайне схожи между собой. Тем не менее в науке обычно отделяют мифы с их разрозненным и на первый взгляд невзаимосвязанным набором сюжетов от более или менее целостных религиозных систем, где присутствует определенная, хотя и очень условная, логика. При этом древние религиозные системы в обязательном порядке включают в себя множество разновременных мифов. Для примера достаточно обратиться к Ветхому Завету, собравшему ближневосточные мифы разных времен и народов, которые кочуют, в свою очередь, от иудейской религии до христианства и ислама.

Истоки мифов и религиозного сознания относятся к мустьерскому периоду⁶, когда только происходило становление человека разумного. Активно развивалась речь – сложная коммуникативная деятельность, с помощью которой оказалось возможным передавать не только сиюминутную конкретику, но и универсальные абстрактные понятия. Рациональный подход к пониманию мифа предполагает, что в каждом отдельном случае коллектив создает собственный комплекс абстрактных понятий и научных знаний, отражающих то, как человек воспринимает мир, вне зависимости от региона обитания. А совпадение таких картин реальности происходит благодаря тому, что наш головной мозг изначально биологически и психически универсален. А ориентируется он на восприятие окружающей среды, выявление закономерностей, позволяющих прогнозировать собственную деятельность, а также на передачу знаний и обучение молодежи.

Проще говоря, отвечая на вопрос, когда появились мифы, следует отталкиваться от давности в 40–50 тысяч лет – тогда человек активно осваивал земные и водные пространства, у него появилась речь, произошел качественный сдвиг в его мышлении за счет бурного развития левого полушария головного мозга. Благодаря этому он смог систематизировать пространство и время, помнить прошлое и строить планы на будущее.

Первые человеческие коллективы должны были выживать в достаточно сложных природных условиях, а для этого следовало познавать мир и передавать друг другу и новым поколениям накапливающиеся знания и технологии, учиться взаимодействию, ставить общие цели и достигать их. И все эти знания и правила, описывающие мир, передавались в виде рассказов. Текст их должен был воспроизводиться предельно точно, ошибки не допускались. Совсем не случайно в некоторых древних обществах, живших с устной традицией, такая ошибка могла караться даже смертью. От точности текста зависело выживание коллектива – для этого надо было знать законы астрономии, климата, географию, понимать принципы устройства общества. Собственно, вот почему в разных регионах Земли при возникновении государств и стало появляться письмо. Но, как ни странно, миф продолжал и продолжает существовать в любом обществе и сегодня.

Однако современный человек не всегда может увидеть реальность, скрывающуюся за мифом. Так, например, на Юкатане у современных майя до сих пор есть миф о Летучей Мыши. Точнее сказать, Летучем Мыше, ведь пол млекопитающего в данном случае имел существенное для майя значение. Суть мифа, казалось бы, совсем проста.

Пришел однажды Летучий Мыш к зверям и говорит: «Братья, я такой же, как и вы. Я вскормлен молоком матери, у меня есть причинное место, совсем как у вас. Возьмите меня к себе». На что звери отвечают ему: «О чем ты говоришь! У тебя есть крылья, и ты летаешь ночью! Ты залетаешь в пещеру и поднимаешься в небо. Ты – не наш брат!» Обратился тогда Летучий Мыш к птицам: «Птицы, смотрите, у меня есть крылья, как у вас! Я умею летать, как вы. Я – ваш брат!» На что птицы возразили: «Как ты можешь такое говорить, когда у тебя есть причинное место, как у зверей. Убирайся отсюда! Ты нам никто!» Заплакал тогда совсем грустный Летучий Мыш и повис на гнилой веревке…

На первый взгляд суть истории сводится к некой морали – не стоит пытаться усидеть на двух стульях, а каждому сверчку следует знать свой шесток. Собственно, так этот миф и понимается современными майя. Однако в реальности ему не менее двух тысяч лет, и он не имеет ни малейшего отношения к нормам общинных взаимоотношений. В нем содержится изложение древних астрономических знаний, согласно которым Летучий Мыш – это воплощение тринадцатого зодиакального созвездия, расположенного на полосе Млечного Пути, или «Небесной веревки». Подробно речь об этом пойдет в специальном разделе. Уже пять веков как древняя астрономия майя прочно забыта. Но повествующие об астрономической картине тексты живы до сих пор и продолжают воспроизводиться в общинах майя в качестве своеобразных сказаний. И таких примеров много.

Любопытно, что в свои мифы, явно восходящие к древности, майя иногда вводят условно современных персонажей. Так, в колониальные времена появился каштлан, то есть кастилец (castellano), чужеземец, который совершает глупости, нарушает древние законы и получает наказание. Например, это происходит в другом мифе, где также фигурирует веревка.

Однажды каштлан зашел в пещеру и обнаружил там сундук. Охваченный алчностью, он открывает его и видит в нем длинную веревку, которую, конечно же, желает забрать себе. Он начинает тянуть ее, но та все не кончается и не кончается. Тогда каштлан решает забрать себе хоть часть веревки – он достает острый мачете и пытается отсечь кусок. И тут из разрубленной веревки начинает хлестать кровь, которую невозможно остановить! Каштлан в ужасе бросает все и бежит прочь из пещеры.

Забавно, что рассказчик, современный индеец майя, делает неожиданный вывод: по его мнению, речь здесь о том, что на Юкатане много длинных и прямых, как веревка, шоссе, где машины сбивают людей, и те гибнут, проливая кровь. В реальности же миф излагает совершенно другой сюжет, также связанный с веревкой, но та не символизирует Млечный Путь в качестве астрономического объекта, а воплощает символ прапредков, от которых произошли люди. Млечный Путь в мифологии майя считался Творцом и двойственным прародителем. Причем веревка выступала в качестве символа пуповины, по которой течет и передается потомкам кровь предков. Совершенно очевидно, что этому чрезвычайно древнему мифу, восходящему к археологическим ольмекам, явно не меньше пяти тысяч лет. Кроме того, он был еще и подправлен, но уже после конкисты – чтобы показать, что только глупый чужеземец каштлан может совершить подобное святотатство.

МИФ ИЛИ НАУКА?

Итак, повторимся: сложные, абстрактные понятия излагались через доступную для всех систему образов и символов. Однако ясной она оставалась, лишь когда создавался текст и не слишком долго после. Со временем менялся язык, слова приобретали новые значения, появлялись новые понятия, одни образы уходили в прошлое и возникали другие. Менялись условия жизни и характер деятельности людей, что, конечно же, вносило в тексты свои коррективы. Так, старые описания мироздания постепенно превращались в почти магические заклинания и чаще всего обретали характер маловразумительной или весьма условной истории – то есть переходили в категорию так называемого «мифа». Возникали новые, более современные, тексты, которые также затем утрачивали актуальность. Поэтому «мифы», можно сказать, создаются отчасти непрерывно – даже в современной науке данные постоянно пересматриваются и уточняются, а устаревшие каноны, переходя в разряд утративших актуальность, зачастую начинают именоваться «мифами». Неслучайно уже в XIX в. большинство ученых, таких как Огюст Конт, Герберт Спенсер, Эдвард Тайлор, сходилось во мнении, что философия и наука возникают из мифа.

К слову, о научных мифах. Мы ранее упоминали зодиак, а некоторые из читателей от незнания полагают, что это нечто «мифологическое», относящееся к астрологии и магии. И даже могут искренне недоумевать, почему вдруг мистический «круг животных», как его назвали греки, позаимствовав знания у ближневосточных астрономов, появляется в древней майяской картине мира? На самом же деле зодиакальный круг – это базовое понятие научной астрономии, к которому самостоятельно приходили наиболее продвинутые ученые ранних цивилизаций, а вплоть до XVII в. астрология и астрономия были практически единой наукой.

На полной Луне на широте северного тропика можно разглядеть фигуру зайца. Поэтому майя и считали зайца спутником Луны и, соответственно, женских репродуктивных циклов.

Фото из личной коллекции автора

Итак, первый вывод: мифы возникают вместе с человеческим коллективом, отражают реальность своего времени и продолжают существовать вплоть до современности.

Важно вспомнить еще одну позицию Ю. В. Кнорозова, связанную с уже упоминавшимся законом рекапитуляции. Кнорозов полагал, что этот закон (напомним: согласно ему, развитие особи повторяет развитие вида) относится не только к биологии, но и к интеллектуальному развитию. Так и миф отражает становление собственной картины мира у каждого конкретного народа. И с этой точки зрения полностью опровергается столь любимая многими идея о том, что сходные у разных народов мифы обязательно свидетельствуют о контактах, «учителях» и «заимствованиях». Именно поэтому исследования этнокультурной истории Нового Света имели для Кнорозова особое значение: они давали примеры самостоятельного развития цивилизации, не зависимого от Старого Света. При всей схожести культурных процессов, для того, что происходило на американском континенте, нельзя было применить знакомый и долгое время неоспариваемый тезис об «общих индоевропейских» корнях всех одинаковых явлений. И никакие чужие «культурные герои» не могут повлиять на развитие общества. Кнорозов всегда напоминал в этой связи, что даже практически трехсотлетнее присутствие общины викингов в Гренландии не оставило ни малейшего следа в местной культуре эскимосов. Они жили в собственном мире, выстроив его картину и используя свои же знания и технологии. Все эти аргументы лишь подтверждают, что в изолированных регионах нашей планеты базовая часть мифов, несмотря на типологическое сходство, возникала совершенно самостоятельно!

То есть видение окружающего мира обретало некие общие для человека свойства, независимо от того, где он живет. И главной характеристикой этой универсальной для ранних времен картины, сохранившейся в мифах, становится антропоцентризм и, соответственно, антропоморфизм. Человек – центр и объект для подражания в окружающем мире, создаваемом им самим же. И потому все сущие и не сущие, но воображаемые объекты так или иначе обретают то, что свойственно ему: руки, ноги, чувства, поступки и т. д. Эти производные от человека объекты по-человечески вступают во взаимодействие с человеком, творя, с его точки зрения, зло или добро по отношению к нему. Все сущее может заболеть, прийти в негодность и даже умереть, а также, соответственно, вылечиться, обрести годность и даже возродиться. Жизнь – это особый объект для осмысления. Это абстрактное понятие, и обойти его в вечной картине мира невозможно. И потому все оказывается наделенным душой, которая чувствует и выражает свое отношение к происходящему через эмоции.

Сам человек становится обладателем множества душ, причем их количество может варьироваться в разных культурах, доходя до десятков. Но всегда присутствуют основные: душа-тень, душа-отражение, душа-двойник, душа-дыхание, душа-кровь, души-дублеры. Именно они становятся важными персонажами мифологического ряда любой культуры, в том числе и майя.

Кстати, именно версия их мифов о душах-двойниках (нагуалях) послужила основой для возникновения в современном западном пространстве такого литературного жанра, как магический реализм. А еще появились различные «эзотерические» псевдоучения с немалым количеством последователей. Наиболее удачливым и прибыльным во второй половине ХХ в. оказался литературный проект антрополога Карлоса Кастанеды с его персонажем – индейцем майя «Доном Хуаном».

Однако вернемся к исходному для мифов антропоцентризму древнего наблюдателя, основанному на том, что живыми существами являются не только вообще все объекты окружающего мира, но и даже возникающие по их воле явления. Сюда же вписывается и все то, что обитает в обоих мирах, включая многочисленных духов. Эти сущности и явления во всем подобны реальному человеку, взаимодействующему с окружающим пространством.

У майя есть целая серия мифов, где самостоятельным существом выступает пещера: она говорит, пугает и заманивает путников. Любопытно, что некоторые объекты природы воспринимаются человеком как обладающие большим опытом, разумом или силой, нежели он сам. Из чего логично следует, что сама природа исходно вовсе не является благодетельницей, а представляет постоянную опасность и даже угрозу жизни для него и общества. Чтобы противостоять ей, люди объединяются и создают систему защиты. Именно такие конфликтные ситуации и способы их решения очень часто становятся сюжетами мифов. Так, у майя при наступлении засухи появляется жертвующая собой юная девушка, которая, ни о чем не догадываясь, вступает в сексуальный контакт с представителем потустороннего пространства и получает оттуда необходимую поддержку. В результате благодаря ей вся община избегает голодной смерти.

Отождествляя себя с животным-предком, оборотень-нагуаль стремился полностью в него преобразиться.

Музей археологии и этнографии, Гватемала / Фото из личной коллекции автора

Древний человек не только строит мир по своему образу и подобию, но и уподобляет себе богов, хотя заявляет обычно обратное. Неспроста боги выглядят примерно так же, как он, – с руками, ногами, головой, органами чувств и физиологическими потребностями. Они чувствуют так же, как и человек, – радуются и грустят, злятся и обижаются, наказывают и прощают, обманывают и подшучивают. Это вовсе не случайно: у индейцев майя, как и у большинства народов, первыми богами становятся легендарные божественные предки или «бабушки-дедушки», от которых ведется вполне реальная, социально и биологически обоснованная система родства. Связь обеспечивается через передачу души по материнской крови. Именно поэтому легендарными героинями-спасительницами становятся юные девушки, наследующие чистую душу-кровь по женской линии. Таким образом, древний миф, при всей своей «непонятности» с точки зрения современного человека, обладает очень четкой логикой, основанной на древних представлениях о мироустройстве.

Итак, задолго до того, как стать «человеком разумным», наш далекий предок осваивал природные просторы. Он шел вслед за дающим пищу Солнцем, отождествляя его с самой жизнью. Он видел рождение и смерть всего сущего, переплетающиеся в постоянный цикл появления и уходы всех и вся. Он оставлял позади, в холодном прошлом, своих умерших соплеменников. И ждал их возвращения в будущем оттуда, откуда приходит Солнце. Оно неизбежно рождается каждый день, а каждые двадцать восемь Солнц рождается новая Луна, а каждые десять Лун рождается Человек. Это были основные законы мироздания для любого, в любой точке Земли.

И еще. Мифы как описание элементов мироздания возникли повсеместно на планете в те времена, когда вовсе не существовало таких понятий, как «миф» или «верования». Это скорее были «правила», по которым следовало жить и которые требовалось непреложно соблюдать. Они были так же неотделимы от материальной жизни, как дыхание или речь. Даже древние греки-философы, например Гераклит и Эмпедокл, воспринимали абстрактные знания отнюдь не как плод собственных размышлений. Для них это были «откровения божеств», которые доносились в качестве знаний в головы избранных людей – «мудрецов», к коим греки себя и причисляли. И потому эти откровения не подвергались никакой критике.

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ МИФОТВОРЧЕСТВО?

Когда возникает целостный образ мироздания? Нет сомнений в том, что это происходит в момент, когда произносится слово – слово как название объекта, как послание в качестве элемента триады сигнала, согласно определению Ю. В. Кнорозова. Человек становится человеком. И не просто человеком, а членом коллектива – иначе кому это слово нужно?

Звучит слово – и из небытия возникает сущее, иначе говоря, материя. Насколько удалены друг от друга человек и сущее? Определение этого привело к осознанию пространства. А перемещение между двумя обозначенными объектами сущего предопределило возникновение категории времени.

Пернатый Змей – Кецалькоатль. Мексика, ок. 1325–1521 гг.

The Cleveland Museum of Art

Именно такая последовательность наблюдается при анализе так называемых «мифов о сотворении», универсально относящихся к наиболее ранним. И это еще раз подтверждает то, что древние были суровыми прагматиками без иллюзий и фантазий, которыми никого не прокормишь.

Подход Ю. В. Кнорозова отталкивался от форм и эволюции коммуникации, унаследованной человеком от животного сообщества и преобразованной им в сложную, мощную систему. Главным объектом здесь становится созданная головным мозгом информация, которую стремится передать ее носитель, а уж затем рассматривается то, как именно он это делает. Такой подход исключает традиционные, хорошо известные теории мифа, основанные на внешних, описательных формах выражения абстрактных или духовных представлений.

В изучении мифа есть еще и «археологический» подход, который строится на анализе материальных источников. И тут мы предпринимаем реконструктивную и несколько произвольную попытку понять исходный посыл мифа, созданного «доисторическим человеком»: что бы это могло значить в древности, если основываться на нашем современном опыте и понимании культуры?

Все основные научные школы так или иначе изучают абстрактные конструкции, создаваемые человеческим мозгом. Никто не оспаривает той истины, что психика личности находит отражение во всех сферах коллективной деятельности. В основе подобной связки индивидуального и коллективного есть еще один универсальный для человека механизм: эмоции. Именно через них каждый член сообщества оценивает и корректирует результаты не только своих обыденных действий и решений, но и результативность коллективной деятельности в целом.

Кстати, эмоциональный аспект в обязательном порядке закладывается во все мифологические сюжеты. Противоположные оценки, между которыми по шкале размещаются все эмоции, всем хорошо известны. Это «рай» и «ад». Более поздние религиозные системы представляли их в виде материальных, но невидимых пространств, оторванных от реального времени человека. Любопытно, что событийный «рай», согласно религиозным текстам, существует в прошлом, а ожидаемый «рай» – только в будущем. А вот событийного «ада» (с древнегреческого «ад» так и переводится – «невидимый») как такового не существует, он всегда в ожидаемом будущем и противопоставляется «раю». И это логично. В мифе «ада» нет. Предполагается лишь наличие зеркального «потустороннего», эмоционально позитивного или возможно опасного мира, тождественного реальному, что больше соответствует понятию «рай». А вот «ад» возникает как средство психического устрашения, ориентированного только на неизбежное будущее.

Итак, эмоции. Они связаны с тремя уровнями самовыражения человека – физическим, социальным и интеллектуальным (духовным). Схема проста: на каждом из них человек стремится к «раю» и избегает «ада». Физическому «раю», подразумевающему здоровье, сытость, комфорт и удовлетворение прочих физиологических потребностей, противопоставляется свой физический «ад», где всех этих радостей нет. «Рай» социальный включает защищенность, поддержку, отсутствие агрессии, стабильные связи с обществом, реализацию социальной роли, успешность, признание. А полная недостижимость этих состояний приводит в состояние «ада». Если первые два «рая» и «ада» присущи человеку по определению, то с духовным «раем» несколько сложнее. Стремление к постижению гармонии мира в любом ее фрагменте, открытие законов Вселенной, творчество оказываются чаще всего уделом немногих. Мифы отводят эту сферу так называемым «мудрецам», показывая особую и специфическую для человеческого коллектива значимость подобной деятельности. Неудача в ней обеспечивает самый страшный «ад» на индивидуальном уровне, так как пусть неявно, но затрагивает интересы коллектива в целом. Неслучайно не только героям мифов или «мудрецам» ранних государств, но и современным «духовным лидерам» приходится расплачиваться смертью за свое интеллектуальное бессилие.

ОБЩЕЕ И ЧАСТНОЕ В МИФАХ МАЙЯ

«Мифологическое» сознание обычно приписывают носителям «дофилософских» знаний, то есть представителям так называемых «племенных» коллективов. На этот ранний тип общества приходится самый длительный период в истории человечества – более 40 тысяч лет. И все это время люди жили, постоянно развивая и усложняя свои представления о мире, которые излагались в виде мифологических сюжетов, относимых обычно к проявлениям «ранних религий». Особенность этих сюжетов состоит в том, что многие из них не утрачивают актуальности и в наше время, благополучно сосуществуют с более поздними и даже чужими религиозными догмами. Возникают особые приемы, когда за «современными» религиозными канонами прячется древнее содержание, что получило название синкретизм.

Особенно отчетливо это явление прослеживается в современной мифологии индейских народов Латинской Америки, где христианство было не принято населением, а навязано ему силой в очень короткие сроки. Результатом стало появление у индейцев особого мифологизированного христианства, а параллельно происходила доработка традиционных мифов: в сюжеты вводились новые негативные и глупые персонажи или же такие, кто обладал какими-то необычными свойствами.

Что находит отражение в мифах в первую очередь? Индейцы майя в своих подходах мало чем отличались от всех остальных, включая греков. В сюжетном плане мифы отражают универсальные схемы, перекочевывающие не только в ранние, но и в развитые верования. Как уже упоминалось, классическим примером могут служить древние ближневосточные мифы, которые вошли в иудейскую Тору и оттуда плавно переместились в такие – впоследствии мировые – религии, как христианство и ислам.

Л. Я. Штернберг в ставшей классической работе «Первобытная религия в свете этнографии» выделил главные основополагающие элементы, формирующие миф или, системно, «первобытные религии». В этот набор входят такие важные понятия, как табу, тотемизм, анимизм, теротеизм, фетишизм, шаманизм, репродуктивные культы, сакрализации родства, идея «хозяина» и ряд других. Эти общие для всех мифов атрибуты становятся, по сути, тем признаком, по которому обычно в литературе или исследованиях выделяют группы мифов. Вот почему следует разобраться с ними отдельно.

Теротеизм («культ животных», анимализм, зоолатрия) подразумевает неразделение мира людей и мира животных. В мифах это одна из самых распространенных характеристик: люди и животные взаимодействуют как единое сообщество. Все говорят и договариваются между собой, предъявляют друг другу претензии и помогают, проводят совместные обряды, где у каждого своя роль.

Тотемизм можно считать производной частью теротеизма. Он подразумевает самоотождествление человека с животным. Обычно он определяется как «вера в животного-предка» или «нагуализм», что всегда относится к категории «мифов».

Любопытно, что Л. Я. Штернберг представлял схему того, как возникали подобные мифы, основываясь на том факте, что «воображаемые сексуальные отношения с животными были частью некой реальности доисторического человека»⁷.

В мифах культовые или тотемные животные до сих пор сохраняются у всех народов, неся память о далеком «прапредке». В этом качестве Медведь почитается у многих народов от Евразии до Северной Америки и поныне. Кошка Бастет сумела сохранить свой божественный статус у египтян-государственников. В андских культурах особое место занимает Пума, в Европе – Волк и Лиса, в Океании – Акула, во многих частях Африки – Леопард, в Индии – Корова, и т. д. А вот главным героем мифов майя до сих пор считается могучий Ягуар. И еще фигурирует в них Пернатый Змей.

При слове «тотем» обычно представляют деревянные резные и расписные столбы североамериканских индейцев. На них вертикально изображены человеческие лица и головы животных, что должно передавать некую временную и родовую преемственность. Термин предложил Эндрю Лэнг для описания традиции, существовавшей на севере Америки у племени оджибве. Там ему и объясняли «тотем» как животное, символизирующее род, то есть так схематично представлялась племенная система родства, служившая основой социальной организации. По сути, это был прообраз будущих фамилий, с указанием родового имени отца и матери. Понятно, что таким родовым тотемом мог стать местный зверь с завидными качествами: «быстрый олень», «зоркий орел», «хитрый лис», «толстый вепрь» и т. д. Иногда первопредком могло оказаться и растение или даже природное явление, наподобие «яркой молнии» или «свежего ветра», – ведь все объекты природы в одинаковой степени обладали душой. Тотемное животное обретало статус священного, будучи воплощением первого предка, прародителя рода, клана или племени. А имя тотема становилось родовым. С практической точки зрения это было чрезвычайно удобно для выстраивания системы родства и отслеживания родственных или социальных отношений внутри племени или группы. Так, например, в кросс-кузенной системе родства майя главы-предки восходили к мифологическим близнецам.

В результате племя формировалось из четырех родовых линий, две из которых были мужскими, а две другие – женскими. Главами племени выступали архаические тотемные животные, соответствовавшие периодам в хозяйственной деятельности племен, которые были предками майя. Ю. В. Кнорозов полагал, что главным покровителем пищи во времена собирательства (десятки тысяч лет назад) был старенький Бог-Улитка. В период охотников им стал уже более молодой и активный Бог-Олень. Притом в мифах мы встречаем лишь истории взаимоотношений тех или иных зверей, но не понимаем всей глубины и значимости этих исторических «памяток», зашифрованных в тексте.

Ритуальная курильница майя в виде Бога-Улитки. Ок. 350–500 гг. н. э.

The Walters Art Museum

Мифы часто повествуют о том, как человек, умирая, обретал внешность своего тотема. Как, например, миф майя, где после гибели раненого соперника сгорал его дом, а там находили труп тотемного животного с характерными следами смертельного ранения. А вот индейцы зуни (штат Нью-Мексико, США) еще недавно, принося в дом черепаху, считающуюся у них тотемом, приветствовали ее, но вместе с тем устраивали несчастной форменный допрос, чтобы выяснить, кем именно она им приходилась: бедным умершим отцом, сыном, братом, сестрой или дедушкой.

Миф не просто существовал в качестве устного текста – он еще воспроизводился в реальной жизни, поскольку его нельзя было забыть. Поэтому у многих народов издревле практиковалась традиция самоуподобления родовому животному при помощи соответствующих нарядов и украшений. В Перу инки и их предшественники покрывали лица металлической маской, изображающей морду пумы, – с усами, носом, клыками. В Мезоамерике в древности даже подтачивали и инкрустировали зубы, а на тело наносили соответствующую раскраску – тоже чтобы стать более похожим на животное. Кроме того, при проведении обрядов использовали хвосты, лапы, маски, имитировали движения животных и воспроизводили их звуки. В особых случаях надевали целиком шкуры и даже намазывались их кровью. Основной формой коммуникации с тотемом-предком становилось ритуальное поедание его плоти или крови (или даже родственника с тем же именем, что довольно часто встречается в мифологических рассказах).

Казалось бы, тотемизм присущ именно древним мифам. Но нет – он проник и во все последующие развитые религии в виде таких сюжетов, как родство между божеством и человеком; поклонение тотему; табуирование запрещенных и священных животных; принесение жертвы и поедание плоти принесенного в жертву священного животного или его символа. Так, например, в иудаизме жертвенное животное – агнец (молодой козлик или барашек). Именно он становится символическим посланником к богу. Христианство напрямую отождествляет Иисуса с жертвенным агнцем. В исламе барашек становится символической заменой, своеобразным воплощением сына Ибрахима, которого отец готов был принести в жертву. У перуанских инков главным жертвенным животным традиционно считалась морская свинка – куй. И потому в христианской иконографии именно она стала иногда заменять агнца божьего. Древние мифы майя повествуют о том, что плотью человека был маис, а кровью – напиток какао. И потому, спустя 500 лет присутствия христианства, индейцы в некоторых селениях Гватемалы, приходя с процессией в церковь, по-своему проводят литургию, причащаясь в полной тишине какао с кукурузными пирожками… Причем они сами вряд ли смогут объяснить, почему поступают именно так. Но твердо знают: так делали предки. И знают они это из древних мифов, продолжающих жить и секретно передаваться из поколения в поколение вот уже более двух тысяч лет.

Единство реальности. Сновидения. Видение. Всякий, кто сталкивался с традиционными культурами и внимательно читал мифы, знает, что сновидение (видение) – один из важнейших способов спрогнозировать будущее. Этот специфический источник информации выступает тем главным условием веры в нереальное, без которого миф не является мифом.

Древние считали, что воображаемое так же реально, как и все остальное. То, что виделось во сне, не отделялось от реальности бодрствования. Все, что представлялось неосуществимым в обычной жизни, вполне могло реализоваться в сновидениях. И потому сон – это один из значимых атрибутов мифа. Неслучайно в фантазийном «Учении Дона Хуана» Карлоса Кастанеды «искусству сновидения» отводится ключевое место, а доверчивые адепты до сих пор изо всех сил пытаются обрести дар «видящих», основываясь на собственных детских сказочных фантазиях. Сон допускает самые невозможные действия, включая сексуальные отношения между тотемными животными и людьми, между людьми и призраками, которые дают могущество и силу, как это происходит у шаманов.

Кстати, подобное отношение к сновидениям разного типа (снам, галлюцинациям, просоночным состояниям) было характерным и в христианском Средневековье. Именно тогда расцвели расправы над ведьмами и колдунами, которые «видели будущее» и даже ощущали в своих особых состояниях реализацию сексуальных отношений с «дьяволом». И совершенно очевидно, что в подобное верили не только несчастные жертвы, но и те, кто их судил и посылал на казнь. То есть на уровне коллективного сознания никто не сомневался в истинности происходившего во снах, полностью доверяя при этом архаическому мифу. Собственно, и в современном мире вера в сновидения не утратила актуальности – если судить по множеству так называемых «сонников», где многие толкования имеют явную мифологическую основу.

Любопытно, что в мифах время обретает разное течение в разных пространствах, например в реальном мире и потустороннем. Примерно так происходят события во сне. Существует немало мифов майя, в которых охотник следует по каплям крови раненого оленя и оказывается в «холодной пещере» – она обозначает потусторонний мир или своеобразный рай, с изобилием пищи и чистой воды. Там его встречают умершие предки, дают советы и через три дня отпускают домой. Человек возвращается в свою деревню и обнаруживает, что на самом деле прошло уже десять лет. Его дети выросли, и никто его не узнаёт, считая, что он давно покойник. После этого охотник вскоре действительно умирает. Олень – одно из наиболее важных и архаических для индейцев майя тотемных животных, племенной предок, который наказывает охотника за нарушение неких правил. Несовпадение временной длительности событий дает особую логику в построении единства реальности в мифе. Однако следует заметить, что миф в этом случае отражает особенности физиологического восприятия, непонятного, но всегда нами подмечаемого: длительность происходящих во сне событий намного превышает время самого сна.

Как и всякое культурное явление, видение и сновидение имеют вполне земную физиологическую основу. Известный русский психиатр и гипнолог Л. П. Гримак, изучавший взаимодействие сна и бодрствования, сумел выделить несколько универсальных для человека физиологических особенностей сна, послуживших базой, на которой возникли религиозные верования: «В психофизиологии естественного сна, как известно, различают две его разновидности: быстрый сон и медленный. Первый соответствует фазе генерации сновидений, в которых, как считают, осуществляется функциональное моделирование актуальных задач личности посредством механизмов самогипноза. Запись биопотенциалов мозга в этот период практически не отличается от таковой, полученной в состоянии гипноза. Следовательно, быстрый сон представляет собой проявление первичного, филогенетически обусловленного гипноза.

Чаша в виде оленя. Мезоамерика, ок. 250–900 гг. н. э.

The Cleveland Museum of Art

Медленный сон предшествует быстрому. И в его задачу входит своеобразная “подготовка материалов” для переработки в “горниле” быстрого сна. Медленный сон ответственен за сравнительную эмоционально-логическую оценку ранее воспринятой информации и ранжирование проблем, ее составляющих, что дает основание говорить о большем участии функции интеллекта в этом процессе. Это значит, что медленный сон – это результат биологических наработок уже самого Homo sapiens»⁸.

А вот как рассказывает о природе сна индеец майя и писатель Хорхе Коком, вспоминая то, как ему объяснял мир дедушка, деревенский шаман:

«…А я ничего не помнил о моих снах и чувствовал себя чужим и отторгнутым этим сообществом сновидящих. Однажды, когда мы дедом отправились в Чания, я рискнул обратиться к нему с вопросом:

– Дедушка, почему я не помню моих снов?

Дед, в этот момент срезавший своим кривым мачете раздвоенную верхушку деревца чукун, остановился и сказал:

– Во Вселенной все является сновидением, и все мы видим сны. Но не все помнят о своих снах. Сны помнят только люди, чистые сердцем и чистые духом…

Когда вязанка резко пахнувших смолой дров была связана, он продолжил:

– Человек, рождаясь на земле, попадает на пространство спящих существ. Можно сказать, что человек живет во сне. Когда же ты видишь сны и вспоминаешь их, ты можешь восстановить картину твоего изначального происхождения – и вернуться к жизни…»⁹

Получается, что объяснения специалиста и деревенского шамана майя, едва умеющего читать, совпадают по своей сути? На заре цивилизации люди уже улавливали некую суть психофизиологических процессов, что и закладывалось в самые ранние мифы. То, как человек воспринимает окружающую действительность, включая ощущение «потустороннего», подчиняется законам психофизиологии. И потому оно тоже едино в самых разных культурах. Это и есть универсальное единство реальности, которое накладывает свой отпечаток на ранние картины мира, отражаемые в мифах.

Крокодил, живущий рядом с руинами древнего города Такалик-Абах на Тихоокеанском побережье Гватемалы. Главный персонаж мезоамериканских мифов, воплощающий Млечный Путь. Именно он – Ицамна – считался у майя Творцом всего сущего.

Фото из личной коллекции автора

Фасцинация, или гипноз при коммуникации в мифе. Такой атрибут в определенном смысле также относится к единству реальности. Персонажи мифов часто действуют вопреки своим намерениям, следуя некому внушению. Иногда это воздействие извне приводит к позитивным результатам, а иногда и наоборот. В любом случае человек как бы делегирует принятие решения высшим силам. Потому кажется, что происходит борьба «на небесном уровне», а человек – всего лишь исполнитель воли богов. На самом деле все не так просто и однозначно. Такой важный для мифов сюжет, как индукция, или внушение, имеет вполне научную основу. Л. П. Гримак отмечал: «Считается, что каждому человеку от рождения присуще “умение бодрствовать”, и никаких вопросов здесь не возникает. Между тем, как показывают многочисленные факты, проблема бодрствования входит составной частью в проблему гипноза…»¹⁰ Он приходил к парадоксальному выводу, что «бодрствование» является, по сути, «гипнотическим состоянием». В эволюции именно гипноз, присущий только человеку, приводит к возникновению слаженного взаимодействия между людьми, достижению согласия для реализации общей задачи. И в этом процессе именно речь становится самым древним способом оказать гипнотическое воздействие. То есть «вся повседневная психическая деятельность человека есть не что иное, как осуществление многообразных гипнотических взаимовлияний между субъектами, находящимися в различных стадиях транса. С этой точки зрения жизнь каждого человека – есть бытие в непрерывном гипнотическом состоянии, меняющем лишь свою глубину»¹¹.

И с такой позиции становится понятна сама структура многих мифов, в которую закладываются приемы гипноза. Это изобилие ритмических повторов как прием фасцинации, это постоянные диалоги, подводящие героев к принятию правильного или ошибочного решения. А в устной передаче текстов это еще и ритмическое исполнение с особыми интонациями. Не будет преувеличением утверждать, что все древние тексты буквально «пелись», а не рассказывались. Неслучайно даже в колониальные времена хранители репертуара ритуальных текстов в общинах майя назывались «певцами», причем уже по-испански.

Можно привести в качестве примера фрагмент мифа майя о пещере:

 
Шел мимо человек.
Пещера вдруг сказала.
«Вомвом», – сказала.
Заманить хотела.
Мимо шли люди.
Говорят, там был родник.
«Тут есть вода», – сказал человек.
«Пещера говорит!» – изумился он.
Сказал он другу.
«Пойдем, посмотрим!» – сказал другой.
Они проникли внутрь…
 

В конечном счете путники обнаруживают воду, но погибают¹².

Дуальная целостность мира – важный атрибут мифа и логичное следствие единства реальности. Эта дуальность в случае мифа включает две зеркальные части: территорию живых и территорию мертвых. Между ними постоянно перемещаются вечные души, связники между мирами, посланники, а также заблудшие (чаще всего случайно) герои. Мир мертвых представляет зеркальное во всех отношениях отражение мира живых. Территория делится на «верх» и «низ» – на земле и под землей. Время тоже зеркально: когда у живых день – души спят в ночи. Живые засыпают, а страна мертвых просыпается. Отсюда и мифологическое представление ночи как места опасностей и страха. Тем не менее и в селениях живых, и у мертвых все должны работать, жить в семье, отмечать праздники, помнить о родных. И там, и там люди болеют и, как ни странно, гибнут. Есть одно различие – в потустороннем мире не рождаются дети. Современные мифы иногда даже вносят некую зеркальную социальную справедливость: бедных в потустороннем мире ждет богатство, а богатых – бедность.

Проводники и пункты перехода между мирами – самые опасные темы в канве мифа. При этом особенно частым сюжетом выступает именно взаимодействие миров, когда живые посещают мертвых при помощи проводников, а покойники самостоятельно объявляются среди живых. Оба мира не могут существовать друг без друга, поскольку обязательно предусматривается, что мертвые вернутся в мир живых, когда пройдет определенное время.

В Ветхом и Новом Заветах неоднократно говорится о «всеобщем грядущем воскресении» и возвращении тел из праха, при этом дискуссии ведутся до сих пор: неясно, как каждая где-то блуждающая вечная душа вновь найдет свое тело и соединится с ним. Древние майя были уверены, что души умерших проходят «большой путь» и возвращаются оттуда на землю, чтобы оказаться в готовом к рождению ребенке. Именно это взаимодействие между мирами – основа сюжета знаменитого мифа майя-киче «Пополь-Вух», о чем речь пойдет отдельно. Согласно разным мифам, очищенные души умерших появляются среди живых в виде птичек, мух, именуемых «глаза погребенных», а также падающих звезд. Души прилетают с неба на землю, чтобы возродиться в младенце – конкретном потомке умершего родственника. Эти, как бы мы сказали, «мифологические» представления лежали в основе даже государственной религии майя вплоть до появления испанцев.

Подобные верования предполагают присутствие в мифах особых участников – множества духов из зеркального мира, с которыми люди вынуждены вступать в контакт и договариваться. Это души всех объектов реальности, живой и неживой природы, и потому отношения с ними всегда крайне сложны. Но нет народа, у которого не было бы памяти об этих духах: всевозможных домовых, кикиморах, леших и прочей «поганой нечисти», как их высокомерно определяют мировые религии. У индейцев майя Юкатана эти функции принадлежали и поныне принадлежат проказливым алушам, маленьким человечкам, шныряющим по кукурузным полям и хулиганящим в домах крестьян. Об алушах и правилах их задабривания существует огромное множество мифов и постоянно появляются новые истории, в силу современного антуража похожие скорее на былички.

Хозяин, обязательный герой мифов, – это изначально более сильный претендент на те же пищевые ресурсы, на которые рассчитывает человек. Потому от правильного поведения при общении с ним напрямую зависела жизнь всего коллектива. В наиболее ранних мифах этот персонаж предстает владельцем-хозяином тех или иных промысловых животных или съедобных растений. Потому-то у него есть право «делиться» своей собственностью – примерно так, как человек распоряжается личным имуществом. Очень часто в качестве него выступает могущественный пищевой конкурент или представитель промысловых животных, самый сильный и крупный. Хозяин по определению должен быть самым мощным физически и духовно, а также самым опытным и мудрым. Эти качества присущи лишь старейшим особям – именно они сумели победить всех и выжить. Со временем Хозяин обретает статус абстрактного божества.

В Мезоамерике, еще до майя, в период собирательства, главным хозяином считался Дедушка-Улитка, или Дух-Улитка, который в майяской религии классического времени занял место старого мудрого божества преисподней. Еще в качестве такого «хозяина» издревле выступал Ягуар – мощный, хитрый зверь, до сих пор считающийся нагуалем или предком самых древних родов.

Ягуар до появления европейцев был абстрактным божеством. После конкисты его культ обрел новый, отчасти измененный под влиянием христианства статус, который находит свое отражение в многочисленных мифах. В них Ягуар выступает в качестве вездесущего и опасного оборотня, держащего под контролем сельские общины майя. Забавно, что иногда его функции современные майя делегируют обычным котам, которые появились на континенте лишь в XVI веке. Способность котов сосуществовать с человеком и даже подчинять его себе расценивается как особая изощренная хитрость оборотня с недобрыми намерениями. А это вполне подходит под описание нагуалей в качестве колдунов, от которых можно ждать любой пакости. Потому котов всячески задабривают и сохраняют видимость хороших с ними отношений.

Близнецы-ягуарята на фрагменте крышки погребальной урны майя позднеклассического периода. Горная Гватемала.

Музей Пополь-Вух, Гватемала / Фото из личной коллекции автора

Однако классический «хозяин» в мифе всегда отличается великодушием, поскольку готов поделиться собственностью с людьми. Точно так же поступает и старый вождь племени или общины, который заботится обо всех и от которого зависит всеобщее благополучие. В результате «хозяин» неизбежно приобретает черты сильного руководителя и вместе с тем всеми уважаемого доброго патриарха, носителя мужской власти – такому подчиняются все безоговорочно. Но и сам «хозяин» уже не имеет права выходить из своего образа, продолжая соответствовать ожиданиям общества. Любопытно, как не без влияния государственной религии в мифах современных общин майя эта сложная проблема архаичного образа предка-хозяина в результате трансформировалась в комбинированный тандем. Функции грозного хозяина, контролирующего людей, остались за Ягуаром, а великодушная забота неожиданно отошла Дедушке-Солнцу¹³.

Хозяйка так же важна в мифе, как и хозяин. Причем, в отличие от него, она предстает чаще всего весьма недоброй и даже вредной. От нее зависело плодородие и размножение – как самих людей, так и растений и животных, которые служили им пищей. Хозяйка часто сочетала черты женщины и соответствующего животного-хозяина. Такими признаками у древних майя обладала Богиня Луны – свирепая старуха с лапами ягуара.

Богини майя доколумбова периода вообще вырисовываются крайне недобрыми, о чем свидетельствуют тексты рукописей и иконография. Позже отголоски этих представлений можно найти, в частности, в распространенном мифе о прекрасной богине-веревочнице Ш-Табай, которая заманивает мужчин на погибель.

Табу, или запреты, – удивительно живучее явление, уходящее корнями в глубокую архаику. Если мы говорили, что картина мира начинает возникать с произнесения слова, то табу, напротив, прячет на ней особо важные объекты, чтобы не нанести им никакого, даже случайного вреда. К спрятанным, или табуированным, объектам относятся, как правило, тотемы – животные, растения или явления, связанные с родом. Причем это касается как самого объекта, так и его изображения или символа. Для тотемов изобретались специальные имена, чтобы не упоминать их прямо. Классический пример для русских – это название для главного Хозяина «медом ведающий», или Медведь.

И даже имя для древнего человека также выступало своего рода тотемом, который следовало скрывать от посторонних. В результате табуирования имени изобреталась его замена. Особо опасным периодом считалось младенчество. Так было и у древних майя, у которых имя менялось несколько раз за жизнь человека. Первым давалось «детское имя», больше походившее на прозвище: «Маленький цветочек», «Красивый камушек». И только после первой инициации, тождественной «крещению», ребенок, окончательно обретя душу, получал и свое имя, то есть мог называться «отцовским именем». А когда он становился мужчиной, к имени отца добавлялось «материнское имя» – оно выполняло роль фамилии. С ним человек мог вступать в брак и занимать должность. Кроме того, у каждого индейца майя было свое животное наподобие alter ego – личный табуированный хранитель, который полностью разделял судьбу своего хозяина. Его тщательно скрывали, чтобы недруги не наслали порчу на зверя и, как следствие, на хозяина. Эти «настоящие» имена нередко оберегают и сейчас.

В мифах в обязательном порядке оговариваются пищевые табу, о которых нельзя забывать. Часто у индейцев майя встречается сюжет, когда охотник проливает кровь оленя, самого важного тотемного животного, в недопустимый сезон и расплачивается за это смертью. Впрочем, в обязательном порядке практиковалось ритуальное поедание животного-тотема, что символизировало единение с ним и обретение его качеств. Л. Я. Штернберг подчеркивал, что вкушение тела тотема – главный способ общения с ним. Обычно это совершалось раз в год: члены рода убивали тотемное животное (растение) и торжественно, соблюдая целый ряд обрядов и церемоний, съедали его без остатка, с костями и внутренностями. А иногда сам процесс больше походил на то, будто убиваемое животное или растение совершает акт самопожертвования и желает быть съеденным своими «потомками». В современном мире к таким тотемам относится традиционная пища на рождественском празднике или на поминках. Иногда тотемное животное убивают, чтобы похоронить специальным образом. Так, например, уже упоминавшиеся индейцы зуни раз в год торжественно ловят черепах («родственников»), убивают их, но не едят, а отправляют мясо и кости по реке, таким образом обеспечивая им вечную жизнь.

Мифы выступают самой подходящей площадкой для того, чтобы хранить память о всевозможных табу, относящихся к человеческой деятельности: к половым отношениям, одежде, коммуникации (жестам, взглядам, речи, определенному языку), стереотипам поведения (посещению определенных мест, наблюдению определенных предметов или явлений). Причем эти табу часто продолжают соблюдаться в современном обществе как устойчивые суеверия. Так, например, свинья в ближневосточном регионе в древности считалась глубоко табуированным тотемным животным, поедать которое можно было по исключительным праздникам. Евреи, а именно еврейские рабы, пустившиеся в странствия, от соседей по региону вынесли отрывочные знания о мироздании, положив их в основу иудаизма. А по сути, уже в 7-м тыс. до н. э. в ближневосточном регионе, включая Месопотамию и Египет, свинья-вепрь в качестве символа фертильности ассоциировалась с Богиней-матерью – ей и приносились в жертву свиньи по исключительным праздникам. Евреи-рабы, которых египтяне на праздники не допускали, переняли во многом им непонятные традиции – от них остался лишь запрет на поедание свинины. Так же поступили и последователи ислама, переняв запрет у иудеев. А вот христиане в том же регионе, по всей видимости, прекрасно понимали истоки традиции и не стали ей следовать. Зато теперь отказ от свинины, как и архаическое региональное подношение крови – обрезание, превратился в главный признак идентичности евреев и арабов.

Как бы то ни было, нарушение традиционных для общества табу, существующих пусть даже в форме никому не понятного обычая в культуре, неизбежно приводит к размыванию идентичности и даже разрушению самого этноса. Как ни странно, табу отражают ценности, консолидирующие конкретное общество, и, кроме того, формируют специфическое этнокультурное пространство.

Фетиши помогают в общении миров, что обязательно находит отражение в мифах. Подобное подспорье совершенно необходимо, когда знаний и объективной информации не хватает, а принимать решение нужно. Сведения, «являемые» духами или богами человеку, доходят до него в виде разного типа «знаков». Они могут проявиться во снах, неожиданных событиях, возникающих в природе образах, необычном поведении животных. Все эти знаки, так или иначе, являются. У каждого шамана обязательно существует собственная система, как их интерпретировать, – чаще всего она индивидуальна и никому не передается, поскольку представляет собой прямой договор конкретного человека с его духами-помощниками. Многие мифологические исторические тексты майя даже в колониальном периоде прямо указывают на «ожидание знака», без чего невозможно строить планы на будущее:

«Мы придаем значение тому, что нынче видим, тому, что нам известно, – ведь каждый день мы видим посредине неба знак указанья свыше. Все потому, что наши предки, что раньше жили здесь, нам сообщают твердость духа, чтоб можно было прочитать все то, что открывает бездна неба, когда наступит ночь от края своего до края»¹⁴.

Помощь в контактах с представителями потустороннего мира оказывают магические предметы, обладающие собственной душой и нравом. У каждого народа есть свои названия для подобных объектов, при этом даже дифференцируются две основные функции: защитника и помощника. Речь идет о разнотипных оберегах. Фетишизм также появляется на заре цивилизации и означает поклонение определенным предметам – контактерам.

Для современных индейцев майя понятие оберега заключено в испанских словах – «узелок», «сокровище» или «секрет». В древние времена, согласно традиции, восходящей к глубокой архаике, племя хранило сакральные предметы в завязанном узелке, скрывая от посторонних. Однако на языке майя на Юкатане это звучит как к’ааба, то есть «имя». Имя, которое произносят «в молчании». Само звучание выступает живым существом и считается табуированным¹⁵. Вот почему майя в колониальные времена стали называть этот предмет по-испански «узелком» (исп. bulto). В мифах, где фигурирует оберег, а также в разговорах между своими его еще называют «секретом». Если между собеседниками есть доверие, не исключено, что они продемонстрируют друг другу то, что завернуто в мешочке или завязанной узелком салфеточке. А возможно, они даже обменяются отдельными предметами из «секрета».

Латинским термином фетиш португальцы обозначали католические святыни, реликвии, которым следовало поклоняться. Средневековый католицизм доходил в этом до абсурда. Так, например, у почитаемого при жизни священника или монаха после смерти, еще до похорон, пытались успеть не только порвать на фетиши всю одежду, но и срезать пальцы, волосы и прочие доступные части тела. В Мексике сохранилась история о францисканском монахе, умершем в XVII веке, на чьих похоронах особо рьяные верующие прихожане попытались отрезать у него палец в качестве фетиша. От боли монах вышел из летаргии и сел в гробу – что сразу было объявлено, естественно, чудом¹⁶. Собственно, в христианстве, да и во многих других конфессиях, фетишизм давно превратился в массовый и весьма доходный промысел – повсюду продаются частицы мощей святых, их гробов, крестов и предметов туалета. Спрос на них не уменьшается, что свидетельствует о живучести этой древней традиции.

Целитель майя ах-мен за работой. Главным до сих пор продолжают оставаться молитвы, обращенные к тринадцати владыкам преисподней – ошлаху.

Фото из личной коллекции автора

Как свидетельствуют мифы, поклонение вызвано тем, что человек верит в магическую силу предмета, в то, что он может защитить его от напастей и даже при необходимости чудесным образом ему помочь. Так и получается, что фетиш, будучи связником с потусторонними силами, переходит в категорию священного объекта.

Фетишем могут объявить что угодно: камень, фрагмент тела (человека или животного), странное растение, украшение или даже рабочий инструмент. Самое сложное – правильно определить знак, подтверждающий, что рассматриваемый предмет действительно является оберегом. Этим знаком могут стать, например, необычные обстоятельства, при которых предмет появился. Кроме того, должно быть убедительное подтверждение, что предмет приносит удачу или же несчастье. Так, на полуострове Юкатан, в селении Шкан, у одного из местных «священников майя», как теперь себя именуют традиционные целители ах-мены, фетишем была медаль за победу в беге в начальной школе, которая помогала ему лечить людей и которую он показывал с большой осторожностью. По всей видимости, любой предмет может превратиться в к’ааба – молчаливое имя связника.

На самом деле ритуальные действия, связанные со страхами перед вредным влияниям из параллельного мира, могут выглядеть по-разному: обязательно коснуться оберега, просить разрешения у духов или святых, двигаться по определенной траектории, избегать каких-либо действий и т. д. Но если открыть учебник психиатрии, мы увидим, что все они сходны с навязчивыми действиями людей с неврозоподобными расстройствами в начальной стадии шизофрении. Это может стать ритуалом, носящим нелепый характер, – как, например, безобидное, но обязательное потирание носа у бронзовой скульптуры собаки на станции метро «Площадь Революции» в Москве. У майя, скажем, следует обходить дом колдуна по особому маршруту – и не приведи бог наступить на порог!

РЕПРОДУКТИВНЫЕ КУЛЬТЫ

Мифы о половых отношениях и рождении детей занимают отдельное место у майя. Причиной тому отчасти стало то, что в древности мощны были их верования о реинкарнации. Но и сама тема воспроизводства потомства никогда не утрачивала актуальности. Ей даже посвящались отдельные специальные мифы, как, например, повествование индейцев майя-канхобаль о тильтиках – злодеях, которые пожирали родившихся детей и которых жестоко уничтожил герой Пелиш при помощи отвара из сосны. Считается, что это дерево связано с потусторонним миром.

Конечно, в репродуктивные культы вписывается большой комплекс традиций, связанных с самыми разнообразными обрядами. Возникает он одним из первых, и ряд его проявлений у многих народов сохраняется и сейчас. Наиболее известным считается фаллический культ. И действительно, самые древние наскальные изображения, в том числе и в пещерах древней Мезоамерики, начиная с ольмеков, часто содержат так называемые сексуальные или фаллические мотивы. Характерна одна из росписей в пещере Оштотитлана (штат Герреро, Мексика). В той сцене мы видим Ягуара, причем его длинный пятнистый хвост прикасается к стоящему рядом молодому, полному сил мужчине. Все тело мужчины, кроме лица и неимоверно увеличенных половых органов, покрыто черной краской. Ягуар считался нагуалем и одним из важных божеств преисподней, где он занимался очищением призраков – обдирал их когтями, поглощая плоть. Так он высвобождал душу умершего для нового рождения. А в древнем городе Ушмале есть даже «Храм фаллосов», правда, эти каменные скульптуры больше напоминают толстенькие грибы-боровички.

Один из устойчивых сюжетов с классических времен майя – мистическое совокупление старика и девушки. Он так или иначе присутствует в немалом количестве мифов. Сопровождаемый иероглифическими текстами, воспроизводится он и в пещере Нах-Тунич в Гватемале. Как и везде, у майя фаллический культ был привязан к пещере как к месту, где обитают божественные предки, с которыми поддерживается кровная связь. Суть сюжета сводится к тому, что юная девушка ради спасения народа идет на брак с нагуалем-прапредком, прикинувшимся красивым юношей. Пещеру Нах-Тунич выбрали отнюдь не случайно – у самого ее входа есть естественное скальное образование, напоминающее гигантские фигуры обнявшихся девушки и старика. На стенах внутри пещеры тот же сюжет воспроизводится в росписях.

Среди росписей на стенах глубокой пещеры Нах-Тунич обращает на себя внимание повторяющийся у майя сюжет: совокупление с мифическим стариком-предком. Рисунок воспроизводит удивительную скальную фигуру обнимающейся пары, которая некогда сформировалась у входа в пещеру.

Фото из личной коллекции автора

В любом случае сексуальные мотивы и в иконографии, и в мифах у майя связаны с культом пещер. Они служили местом, где проводились обряды, чтобы обеспечивать рождаемость и подтверждать родовую связь по крови. Традиции у бездетных пар зачинать детей в пещерах живы и по сей день, то есть мифы продолжают выполнять свою информационную функцию.

Мужские персонажи с гипертрофированными половыми органами стали характерным элементом мезоамериканской культуры. На территории майя они появлялись не только в виде рисунков, фигурок, но и даже в виде многочисленных фаллических монументов, как, например, в древнем городе Ушмале.

Млечный Путь майя воспринимали как первых «мать и отца». Он подходил на эту роль, так как с виду будто состоит из двух «потоков» – майя ассоциировали их с мужским и женским началом (семенем и кровью). Что, собственно, вполне соответствует мировой практике. Древние общества, как отмечал Штернберг, повсеместно придавали особое значение органам воспроизводства, наделяли их самостоятельными свойствами и даже душой: как мужские, подразумевающие семя (fallos), так и женские, порождающие новую жизнь (kteis). Фаллос воспринимался как самостоятельный живой индивид, такой же разумный, имеющий волю и действующий, как и весь организм…¹⁷ В мифах майя Млечный Путь появляется и в качестве «небесной веревки – пуповины», по которой течет кровь предков, кровь рода.

У разных народов практиковались специфические операции на мужских половых органах. Кто-то до сих пор практикует обрезание, символизирующее переход юноши в статус мужчины. Майя же извлекали из пениса кровь, протыкая его шипами. Собственно инициация проходила в виде весьма сурового обряда «нанизывания». В нем участвовали все мужчины и юноши одного рода. Они выстраивались в круг, а сквозь проколотые половые органы каждого продевалась веревка, объединяя всех по крови. Те, кто пытался избежать этого, сурово осуждались и практически становились изгоями. Так через связь с предками проходила инициация – переживание ритуальной смерти и смена социального и возрастного статуса. Участие в обряде сопровождалось получением полного имени, а также означало для мужчины майя возможность вступать в брак и иметь детей.

Проявления половых культов выражаются особым обрядовым поведением – оно подразумевает как аскетизм и воздержания, так и особые традиции. Все это присутствовало в мифах и обрядовых текстах майя, а также описывалось испанцами в период ранней колонии.

Итак, мы перечислили немало универсальных атрибутов мифов, характерных и для мифологии майя. Все они сочетают, с одной стороны, формы ранних верований, а с другой – являются описаниями картины мира, которую пытались создать, сохранить и передать своим потомкам индейцы.

Теперь обратимся к наиболее знаковым сюжетам и персонажам мифологии майя.

Глава 1. Майя: от начала до конца света

О том, кто такие майя, человечество вдруг вспомнило ближе к 2012 году. Тогда в средствах массовой дезинформации начался страшный шум по поводу так называемого «конца света», который якобы эти самые майя предсказали в «своих мифах» перед тем, как таинственно «исчезнуть». Человечество едва успело забыть страхи на тему миллениума, как на смену той несостоявшейся беде пришло ожидание новых ужасов. Перед грядущим «концом света» трепетали все. Все, кроме самих индейцев майя. Они и ведать не ведали ни о каких древних предсказаниях и календарях. Но внезапный интерес к их культуре со стороны иностранных туристов дал им возможность хорошо заработать. Грех было не воспользоваться случаем.

Примечательно, что по интернет-пространству бродят не столько «мифы майя», сколько «мифы о майя». Самый старый миф, периода конкисты: индейцы майя являются «тринадцатым коленом израилевым». Второй миф, распространенный, любимый простыми людьми: майя – чьи-то родственники (китайцев, тюрков, финнов, австралийцев и т. д.). Третий миф, фантастический: в городе майя Паленке изображен космический корабль с механической коробкой передач. Четвертый миф: майя таинственным образом куда-то исчезли. Пятый миф: майя очень любили кровавые жертвоприношения. Шестой миф: астекский¹⁸ круглый камень и есть «календарь майя». Седьмой миф: майя предсказали «конец света».

Этот список можно бы пополнить, но остановимся на главных мифологемах. А для начала вспомним то, что уже достаточно хорошо известно науке.

СОВСЕМ НЕМНОГО ИСТОРИИ, ИЛИ ОТКУДА ПОЯВИЛИСЬ МАЙЯ

Очень далекие предки современных индейцев майя около 40 000 лет назад перешли высохший из-за оледенения Берингов пролив, перебравшись с Камчатки на Аляску по вдруг проступившему мосту суши – Берингии. Это были группы примитивных охотников и собирателей, которые шли вслед за живностью в поисках пропитания. Переселение проходило тремя волнами. Ю. В. Кнорозов сумел найти этому доказательства, основываясь на анализе мифов.

Как открыл русский биолог Николай Вавилов, кукуруза была одомашнена древними мексиканцами около пятого тысячелетия до н. э., что и позволило возникнуть великим цивилизациям. Майя знали огромное количество разных сортов маиса.

Фото из личной коллекции автора

Предки индейцев майя относились к первой волне мигрантов, представители которой еще не знали лука. Они пользовались дротиками, копьеметалками, а также выдувными трубками – сербатанами, с чем не были знакомы их более северные соседи по Американскому континенту. Известно, что лук древние обитатели Евразии изобрели около 12000 лет назад, то есть через много тысячелетий после того, как предки майя и их ближайшие попутчики с Камчатки начали осваивать просторы нового континента.

Итак, переселенцы обживали обширные незаселенные земли, развивали свои языки, познавали мир, двигаясь сначала на восток, а затем и на юг, в сторону солнца и тепла. В конце концов они пересекли северный тропик и оказались в Мезоамерике – так называется культурно-историческая область от Мексики до Никарагуа. Случилось все задолго до появления земледелия – более 20 000 лет назад. От этих странствий по богатой пищей зоне прибрежной полосы не осталось следов. И причина тому – таяние ледников, спрятавшее под водами океана шельф. Однако сохранились отдельные легенды, и по их особым деталям Юрий Кнорозов пытался восстановить некоторые события прошлого. Он расценивал их как первоклассный источник для особого метода междисциплинарного анализа. Так, например, тот факт, что легенды сохранили память о падении аризонского метеорита, приключившемся 25 000 лет назад, позволил сделать вывод о высоком уровне развития языков в те верхнепалеолитические времена.

Как бы то ни было, примерно в седьмом тысячелетии до н. э. климат в Мезоамерике поменялся в лучшую сторону. Население росло, что, конечно же, заставляло заботиться о пропитании. В результате примерно в пятом тысячелетии до н. э. пришлось одомашнить дикую кукурузу.

А во втором тысячелетии до н. э. на исторической сцене возникают первые протогородские центры. Среди ранних цивилизаций мы видим ольмеков, затем сапотеков, расцветают великий Теотиуакан и города Тихоокеанского побережья, и наконец наступает время блистательных майя. Мифы майя в той или иной форме вспоминают их предшественников и соседей, именуя их и глупыми великанами, и умными карликами, и даже не совсем людьми. Это тоже было своего рода мифотворчество, подчеркивавшее величие самих майя.

В вопросе заселения земель майя остается много неясного, что тоже находит отражение в мифах. Некоторые данные позволяют предполагать, что предки майя пришли с севера, следуя вдоль побережья Мексиканского залива, конфликтуя, как водится, с местными народами. Тем не менее между 2000–1500 гг. до н. э. они расселились окончательно, распадаясь на самостоятельные группы со своими языками.

В начале нашей эры воздвигаются и стремительно развиваются первые города майя. По всей территории растут города-государства – они включают обширные подчиненные территории, в радиусе не более 30 км от центра. Такое расстояние объясняется тем, что в регионе не было тягловых животных. Население самых крупных городов-государств, таких как Калакмуль, Караколь, Тикаль, достигало 100 тысяч человек. Вожди больших царств носили титул ахав, а подчиненные им центры находились под властью местных правителей. В городах работали жреческие школы. Одни жрецы были идеологами, иногда претендовавшими на власть. Встречались и жрецы-ученые, занимавшиеся астрономией, математикой, письмом и историей. Отдельное место отводилось врачевателям и прорицателям. Любопытно, что нет данных о правовой системе майя в период цивилизации. Это означает только одно: преобладали общинные нормы поведения, сохранявшиеся в устной традиции. И мы видим их в соответствующих мифах, которые учили «не убивать», «не прелюбодействовать», «не лгать», «не воровать», почитать предков, хранить веру дедов и т. д.

Беда пришла, откуда не ждали. В IX в. на земли майя вторглись голодные варвары из Центральной Мексики, убивая их правителей и жрецов. Города-государства опустели… Тактический расчет захватчиков строился на том, чтобы уничтожить правящую элиту, связанную с родовыми предками, чьи захоронения находились в пределах акрополей и пирамидальных комплексов. Без такой связи между живыми и мертвыми город переставал быть символом власти, превращаясь в величественные руины.

Простое население вскоре покинуло свои земли, возвращаясь к общинной, сельской форме существования. Майя ушли на Юкатан, утратив научные знания, забыв астрономию и точный календарь. Чудом стало то, что в удаленных уголках Юкатана удалось сохранить иероглифическое письмо. Еще одним последствием вторжения тольтеков в Х в. стало вынужденное появление нового оружия – того самого лука.

Новые хозяева принесли и свою идеологию, потеснившую древний культ царских предков. Он потерял первоочередное значение, и власть правителя стала основываться на его происхождении от «легендарных тольтекских завоевателей» и почитании Пернатого Змея. Таким образом, совсем не случайно тольтекский Кецалькоатль (он же майяский Кукулькан) стал одним из главных героев новых мифов в постклассическом периоде. Причем Пернатым Змеем начали именовать еще и правителя – в результате разные мифологические сюжеты, где есть этот персонаж, уже не отличали бога от человека.

Но время идет, и к XII веку на Юкатане укрепляются государства майя нового типа. Это уже не города-государства, а конфедерации городов, с мобильной властью, централизованным подчинением, укрепившейся армией, новой идеологией и обновленной религией. Однако науку пришлось создавать практически заново. И в этих условиях мифы стали главным источником сведений о мироздании и правилах жизни.

При неизбежном переделе территорий расцветают междоусобные войны, что в XVI веке трагически облегчило задачу для испанских конкистадоров. Их появление было катастрофой для майя и окончательно разрушило их собственный мир. Индейцы оказались во власти колонизаторов, под идеологическим давлением христианства, без какой-либо возможности продолжать развиваться самостоятельно. Именно тогда у папы римского тоже возникла проблема: как быть с официальным разъяснением, кто же они такие, эти индейцы? Объявить их животными, как африканцев, и на том основании превратить в рабов не получилось – высокий уровень цивилизации был очевиден, да и индейцы отказывались работать как подневольный скот. Они предпочитали смерть, нанося непоправимый ущерб хозяйственным проектам испанцев. И тогда было принято высочайшее постановление: считать индейцев потомками «тринадцатого колена израилева», переместившимися странным образом – пешком по морю – в Новый Свет. Но такого объяснения не приняли даже монахи-миссионеры – уж больно нелепой показалась эта версия. Тем не менее папская булла, объявлявшая индейцев людьми, сделала доброе дело, спасая аборигенов от беспредельной жестокости испанцев. Раз индейцы не считались животными, то могли быть обращены в христианство и по закону требовали человеческого отношения.

Пирамида Кукулькана в Чичен-Ице. Движение тени вдоль лестницы в дни равноденствий выглядит как спуск гигантского змея.

Фото из личной коллекции автора

Между тем древнюю науку в общинах майя напрочь забыли, а европейским знаниям индейцев никто не обучал, за исключением представителей элиты – их детей готовили в монастырях для службы в новой администрации. Неудивительно, что в этих условиях майя с особой ответственностью хранили и передавали следующим поколениям свои древние сказания. Втайне от испанцев они организовывали праздники, где мифы обретали вид театрального действа. Специальные хранители мифов и правил проведения таких праздников назывались певцами. Кроме того, создавались и новые мифы, в которых находила отражение уже иная, колониальная реальность.

В любом случае появление в XVI в. испанцев положило начало формированию религиозного и культурного синкретизма. Вот почему в нашем распоряжении несколько пластов мифологии майя: общий мезоамериканский, архаический, древний, колониальный, современный. При этом многие индейские мифы, начиная с колониального периода, неизбежно содержат элементы евро-христианских традиций.

МАЙЯ НИКУДА НЕ ИСЧЕЗЛИ

Не будет преувеличением сказать, что именно культура мифа и помогла индейцам майя выстоять, сквозь века пронести самобытность, традиции и культуру. В настоящее время в лингвистическую семью майя входит более 30 языков. А говорящие на них группы насчитывают суммарно более шести миллионов человек, которые проживают на территориях нескольких стран: в южных штатах Мексики (Чьяпас, Табаско, Кампече, Юкатан, Кинтана-Роо), в Гватемале, Белизе, на севере Гондураса и в Сальвадоре.

Сама территория, освоенная индейцами майя, включает три сопредельных региона, которые отличаются друг от друга климатом, особенностями хозяйства и историческим прошлым.

Центральная область, где и зародилась майяская цивилизация, включает южный мексиканский штат Чьяпас, гватемальский департамент Петен, а также территорию страны Белиз. Эта область в основном охватывает низменности, изобилующие естественными водоемами и пересекаемые полноводными реками. Высокая влажная сельва богата разнообразными съедобными растениями и плодами. В ней водится множество животных, птиц и рептилий.

Северная область включает совершенно плоский, расположенный на известняковой платформе, покрытый низкой сельвой полуостров Юкатан, с засушливым, несмотря на моря вокруг, климатом, бедной почвой и отсутствием рек. Зато здесь есть сеноты – карстовые колодцы, источники пресной воды.

Южная область отличается горными цепями с вершинами до 4000 метров в высоту. Сюда входят часть мексиканского штата Чьяпас и Гватемальское нагорье. Климат здесь умеренный, а территория покрыта хвойными лесами, в которых растут самые разнообразные грибы, достигающие огромных размеров и раскрашенные в невероятные цвета. Есть тут и белый гриб, вкус которого несколько отличается от нашего, – он менее ароматен и суховат. В отличие от Центра и Севера, именно эта зона богата месторождениями природных ископаемых. Здесь добывали жадеит, нефрит, обсидиан, пирит, киноварь, цветную слюду даже черного и золотистого оттенков. Все эти минералы высоко ценились самими майя и служили им предметами торговли. Наибольшую ценность представляли зеленые камни – жадеиты и нефрит. А вот золото было привозное и особой роли в жизни общества не играло… разве что хорошо звенели бубенчики из этого металла.

Ласковые и хитрые носухи (саригуэльи) в доколумбовы времена выполняли в домах майя роль домашних кошек.

Фото из личной коллекции автора

Особое место в мифах майя отводилось богатому животному миру, что неслучайно. В сельве водится немало мелких копытных – деловито похрюкивающие кабанчики-пекари, тапиры, некрупные пятнистые белохвостые олени. Лошадей сюда привезли испанцы, и их индейцы майя также стали именовать тапирами. А кабанчиков в мифах вытеснили свиньи. Среди множества кошачьих хищников главными считались ягуар и пума. А вот домашние коты, появившиеся вместе с европейцами, вытеснили из индейских домов ласковых носух. Эти проказливые енотовые легко приручались, жили при хозяйстве и обычно сопровождали женщин, ведь те были ближе к еде. В лесах водятся еноты, зайцы и лисы, а также множество диких обезьян, которые в древности считались неудавшимися версиями человека, созданными богами при сотворении мира. Среди них в сказаниях специально выделяли паукообразную обезьяну и обезьяну-ревуна, предупреждающую о дожде. Собака для майя была не только другом – некоторые разновидности разводились специально для еды. Такуацин, сумчатая крыса-двуутробка, таскающая на себе множество крысят, – важный персонаж мифов, символизирующий деторождение. На юге Мексики обитает наибольшее в мире число змей, которые делятся на ядовитых (к ним относится, например, гремучая змея) и удавов. Птиц в тропической сельве также огромное количество. На верхних ярусах обитает красивый, но пугливый кецаль с двухметровым ярко-изумрудным хвостом. Куда более важное место в мифах отводится лысоголовым грифам, предвещающим наступление сезона дождей. Крикливые черные чачалаки селятся ближе к жилью человека. Прекрасных колибри здесь порхает много, но особого места в мифологии майя им почти не отводилось, в отличие от астекских легенд. Индюки были и домашними, и дикими – их майя очень любили.

Паукообразная обезьяна – герой мифологии майя. В сновидениях является беременной женщине, доставляя душу для ее будущего младенца. Зодиакальное созвездие (Водолей).

Фото из личной коллекции автора

КАЛЕНДАРЬ: НАЧАЛО И КОНЕЦ СВЕТА

Характерная климатическая особенность всех областей, где живут майя, – это смена сухого сезона (с ноября до мая) и дождей (с мая до ноября). В таких условиях важно точно определить начало посева, а это невозможно без астрономических знаний и календаря. В древности существовал чрезвычайно точный календарь, который вел свое начало от 3114 года до н. э., с линейной последовательностью времени. В современной литературе этот календарь именуется «долгим счетом». Но после Х века те сложные и точные вычисления были забыты. На Юкатане стали использовать упрощенный календарь, в котором постоянно повторялись 52-летние циклы. Но когда с появлением испанцев и этот календарь ушел в прошлое, стали работать приметы. Именно они и превращаются в частый мотив мифов. Например, когда рассказывают о лысоголовом грифе, который сел на ветку повыше, чтобы сушить крылья, понимать это следует так: когда в первую неделю мая над горизонтом на юге восходит созвездие Южный Крест, начинается сезон дождей. Что означало очень важное время, которое нельзя пропустить, – время сажать кукурузу. Достаточно сказать, что ждать начала дождей было настоящей ежегодной драмой: если бросить зерно кукурузы на день раньше, то оно сгорит в земле или его выклюют птицы. Если на день опоздать, то зерно опередит трава и сорняки, а само оно сгниет. И то и другое означало голод.

МИФЫ КАЛЕНДАРНЫЕ, ИЛИ «КОНЕЦ СВЕТА» В 2012 ГОДУ

Итак, миф о «конце света майя». Нет ничего неожиданного в том, что на рубеже тысячелетия человечество в очередной раз забеспокоилось о конце света. Но поскольку Нострадамус по этому поводу ничего убедительного написать не успел, то в качестве едва ли не основного аргумента стал активно использоваться долгосрочный календарный прогноз индейцев майя, украшенный деталями из мексиканских мифов. В чем же его суть?

Как известно, в древней Америке на рубеже нашей эры был разработан весьма точный календарь, сочетавший в себе различные астрономические циклы. Биологический аспект человеческой жизни измерялся Луной – ее циклы всегда соответствовали женским циклам и беременности. Но нашу жизнь надо было вписать в бесконечные космические циклы – и тут на помощь пришли обороты Млечного Пути. По представлениям древних индейцев, Млечный Путь, как Творец всего сущего, являлся дуальным воплощением пространства и времени. С одной стороны, он был замкнутой в бесконечном пространстве дорогой, по которой проходят души умерших для последующей реинкарнации, а с другой – отмеривал временные периоды.

Период оборота Млечного Пути по небесной сфере обозначал солнечный год. Своеобразным циферблатом этих космических часов стал пояс из 13 зодиакальных созвездий, к которым мы еще вернемся как к важным объектам мифологии майя вплоть до настоящего времени. Как и в Старом Свете, по расположению солнца, планет и зодиакальных созвездий можно было определять не только суточное время, но и недельные, месячные и годовые циклы. Однако древние майя знали и единицы более высокого, космического порядка – тогда одно деление циферблата соответствовало так называемому «бактуну» или примерно 394 годам (144 000 дней). Эти единицы отмечались круглыми датами длинного счета, формируя блоки по 13 единиц, равные примерно 5125 годам. Надо заметить, что на всю мезоамериканскую цивилизацию от истоков до заката с лихвой хватило и одного блока.

У календаря майя была начальная дата (0.0.0.0.0), приходящаяся на 13 августа 3114 г. до н. э. Этот год взяли неслучайно: он соответствует прецессионному расположению Северного полюса в β (Кохаб) Малой Медведицы в период перехода весеннего равноденствия из зодиакального созвездия Тельца в созвездие Овна. Середина блока (дата 7.0.0.0.0) приходится на 5 июня 354 г. до н. э. и соответствует прецессионному переходу из созвездия Овна (Обезьяны) в созвездие Рыб (Ягуара). Конец блока приходится на 23 декабря 2012 года – то есть соответствует прецессионному переходу из созвездия Рыб в Водолея (Ягуар, в Белку).

Для самих майя та дата отнюдь не виделась «концом света», поскольку, вернувшись к цифрам, можно заметить, что пять блоков по 13 х 394 лет составляют 25 627 лет. А это число достаточно точно соответствует полному прецессионному обороту, принятому в астрономии.

Левая часть большой панели из Эль-Тортугеро, где упоминается дата конца большого цикла и Болон-Йокте – планета Марс.

Реконструкция автора

Пять временных блоков явно перекликаются с хорошо известными легендами астеков о «Пяти Солнцах», где каждое из «Солнц» знаменуется созданием мира и концом света. Астеки, последними из всех перенявшие общую мезоамериканскую научную традицию, уже воспринимали ее именно как некую легенду, не понимая точного астрономического содержания. И потому они воспроизводили ее в виде увлекательного, но маловразумительного мифа. Нет сомнений, что подобный рассказ мог существовать и у майя в собственной версии, следы которой мы видим в знаменитом эпосе майя-киче «Пополь-Вух». Поскольку именно астекская версия мифа повлияла на всеобщую истерию «майя-2012», остановимся на нем чуть подробнее. О чем он повествует?

Когда-то были созданы земля и солнце, то есть пространство и время. Чуть позже, в день 4 Атль (вода), наступило «Первое Солнце» – эпоха воды. В результате катастрофы все исчезло, погрузившись в воду, то есть исчезло пространство.

Затем в день 4 Оселотль (кот-оцелот) наступило «Второе Солнце» – эпоха темноты, когда исчезло небо, а солнцу негде было перемещаться, то есть исчезло время. В ту пору жили гиганты, но, по всей видимости, существовали и люди, которые упоминаются как путешественники. При встрече с ними нужно было пожелать «не упади», видимо, следуя незатейливой логике «если упал, то пропал».

В день 4 Киауитль (дождь) наступило «Третье Солнце», или эпоха огненного дождя, когда горели камни и формировались скалы. Жители не упоминаются, но кто-то все же видел происходящее, раз пересказал это «старикам».

В день 4 Эхеатль (ветер) наступило «Четвертое Солнце», или эпоха ветра, который все унес, а люди превратились в обезьян и разбежались по лесам.

И, наконец, в день 4 Оллин (движение) наступает «Пятое Солнце», или эпоха движения.

На момент повествования мифа она еще не заканчивалась. Однако носители знания, «старики», предсказывали, что наступят землетрясения и голод, отчего все люди и должны погибнуть. И этот конец света должен был произойти в 1402 году, чего, как известно, все же не случилось. Астеки и понятия не имели о разработанной майя (и даже их предшественниками) календарной системе долгого счета. Обитатели центральной Мексики оперировали 52-летними циклами. Сам календарь выглядел как круг с чередующимися недельно-месячными циклами, когда сочетание определенного дня недели, месяца и даты может повториться только через 52 года. Тут и появляется знаменитый астекский каменный круг, именуемый в простонародном интернете «календарем майя»! В качестве искаженного воспоминания о майяской календарной системе в нем оставалось именно 13 календарных циклов. И потому астеки решили составлять циклоблоки по 13 х 52 года. Это произошло неслучайно: свой календарь они приспособили исключительно ко времени существования астеков, охватывая период в 3380 лет, или 65 циклов по 52 года. Впрочем, в разных версиях упоминаются и 2628, и даже 18 018 лет. Однако излишне долгие периоды намеренно игнорировались, поскольку не имели практического значения.

Более того, стремясь к максимальному упрощению календаря, астеки даже сократили пять солнц до четырех. Но любопытно, что в своих мифах они сохранили деление одного из них на два периода – по 7 и по 6 циклов, что с позиций астекского календаря не имеет никакого смысла. А вот в майяской системе это соответствует промежуточной круглой дате 7.0.0.0.0, приходящейся на начало новой эры – 354 г. до н. э. В мифах астеков на ту дату пришлось важное событие: бог Тлалок, при котором люди занимались жалким собирательством, передал правление своей жене, богине плодородия Чальчиутликуэ. Именно при ней потоп окончательно уничтожил Четвертое Солнце, «мост соединил небо и землю», возникло земледелие, и началась полноценная жизнь.

Почему же носители современной европейской культуры вдруг уцепились за индейские мифы? Снова обратимся к истории. Само возникновение христианства связано с ожиданиями в иудаизме Мессии как провозвестника новой эпохи. Она, как и у майя, рассчитывалась астрономически и была связана с переходом к солнечному календарю в момент прецессионного перехода из созвездия Овна в Рыбы. Апокалипсис Исайи содержит эсхатологические пророчества, сделанные в IV в. до н. э., которые, кстати, совпадают с промежуточной датой майя 354 г. до н. э. Пророчества были приурочены к прецессионному проходу относительно β Овна, последней яркой звезды созвездия, расположенной чуть выше зодиакального круга. На эту дату назначался Судный день. До перехода восхода в созвездие Рыб и начала христианской эры, то есть до вероятного первого Богоявления, оставалось около 350 лет.

В отличие от астрономических расчетов, мифологические ожидания на рубеже нашей эры не оправдались. Теологи чуть подправили предположения относительно Судного дня. Но ожидания «конца света» остались, нося по преимуществу милленаристский или прецессионный (астрономический) характер. Причем в Средние века в миф о «конце света» верили даже астрономы. В 1373 г. византийский ученый Исаак Аргир уже понимал, что юлианский календарь и правила расчета пасхалий нуждаются в коррекции, – из-за набежавшего несоответствия весеннего равноденствия 21 марта. Тем не менее он не видел в этом смысла, так как искренне был уверен, что в 1492 г. должно наступить «светопреставление», поскольку исполнится 7000 лет с «сотворения мира», и уточнение календаря уже не имеет для человечества принципиального значения. Предчувствия Аргира частично оправдались, но только для обитателей Американского континента – в 1492 году был открыт Новый Свет, и началась кровавая конкиста, разрушившая мир индейцев. Европейцам потекло богатство, но они с тупым упорством продолжили ожидать очередного конца света в каждый миллениум, включая 2000 год. Поскольку и тогда ничего не случилось, то катастрофу перенесли на майяский миллениум – дату 13.0.0.0.0., или 24 декабря 2012 года.

Таким образом, различные по своему происхождению индейские эсхатологические мифы, отражающие древние календарно-астрономические знания майя, вместе с европейской милленаристской традицией и стали основой для нового, вполне современного мифа о конце света в 2012 году.

Знаменитый владыка Болон-Йокте, о котором вспомнили в связи с «концом света 2012». На самом деле речь идет о планете Марс в его синодическом периоде. Дрезденский кодекс, с. 39.

SLUB Dresden, Mscr. Dresd. R. 310 (Public Domain Mark 1.0)

Впрочем, в древней Америке «конец света» был не только и не столько вселенским. Рождение и разрушение мира как бы переживались каждый год, привязанные к двум солнцестояниям и двум равноденствиям. Согласно одной из наиболее древних традиций майя, солнечный год заканчивался и начинался в зимнее солнцестояние. В каждой общине заново разжигался огонь и изготовлялись новые предметы обихода, затем следовали месяцы бурной хозяйственной деятельности, начиная с подготовки полей, посева кукурузы и заканчивая сбором урожая. Последний из 18 месяцев по 20 дней так и именовался – Шуль, то есть «конец». После него и наступал «конец света» – пять дней без названия. Наступало время духов. Людям не рекомендовалось выходить из дома, запрещалось работать, мыться и причесываться, кроме того, следовало избавиться ото всех старых вещей. Разрешалось лишь жечь копал и делать подношения богам. Именно эти пять дней без имени нашли свое отражение в мифах в качестве некого правила, которое невозможно нарушить.

По всей видимости, «конец света» у индейцев майя вовсе не подразумевал полного конца, а лишь был предпосылкой для возникновения новой эпохи или жизни. Циклы жизни и смерти мира воспринимаются человеком как некие временные отрезки, формирующие циклы высшего порядка. Однако важно помнить, что базовой единицей всех этих величин является самый древний, биологический суточный цикл человека, в котором пробуждение с восходом солнца переживается как рождение, а засыпание – как смерть. И мифы повествуют именно о нем. Сновидения же считаются странствиями души по потустороннему миру.

КАК К НАМ ПРИХОДЯТ МИФЫ МАЙЯ

Мифы майя и других индейских народов вошли в мировую культуру после начала великих географических открытий XV–XVII вв., когда европейцы стали захватывать Американский континент.

В начале XIX в. положение стало меняться: после упорной борьбы страны Латинской Америки обрели независимость. Мексика получила ее в 1821 г., тогда же ее добиваются и страны Центральной Америки, входившие во времена колонии в генерал-капитанство Гватемала. С образованием молодых самостоятельных государств начался процесс формирования наций и, как следствие, национальных культур. Он не мог обойтись без формирования новых общенациональных идеалов у молодежи, что неизбежно привело к созданию национальных литератур. Особое значение придавалось литературе для детей, куда и относят обычно мифы и легенды. Основоположниками детских литератур становились, как правило, политики, бывшие одновременно педагогами-просветителями. Следует заметить, что их собственные произведения всегда отличались излишней дидактичностью и сильной религиозной направленностью и потому популярностью не пользовались.

В Мексике национальная литература для детей появилась одной из первых на континенте благодаря тому, что правительство традиционно ориентировалось на слияние индейской и испанской культур. Совершенно иначе дело обстояло в странах Центральной Америки. Здесь, особенно в Гватемале, до сих пор сохраняется культурное обособление многочисленных индейцев и малочисленных креолов. Творчество центральноамериканских авторов, как правило, удовлетворяло запросы испаноязычного меньшинства и развивалось, ориентируясь на европейские образцы. Главным образом, это были основанные на упрощенных мифах сказки, в которых в то время обыкновенно совмещались чисто европейские сюжеты и правила морали с местным колоритом, как, например, в сказке «Хуан-Туль Злодей» или узнаваемом с полуслова эзоповском сюжете в притче «Цикада и муравей».

Чуть позже возникают и так называемые «авторские» индейские сказки. Литераторы, столкнувшись с необходимостью интерпретировать абсолютно чуждую им культуру, пытались из разрозненных отрывков и малопонятных версий мифов составить более или менее вразумительный, с их точки зрения, текст.

В XIX в. возникло такое движение, как костумбризм. Литераторы-креолы собирались и записывали со слов индейцев-информаторов различные предания, обрабатывали их и публиковали. Индейское и креольское фольклорное наследие нередко служило источником вдохновения в творчестве профессиональных литераторов, например гватемальского писателя Карлоса Самойоа Чинчильи, создавшего целый цикл легенд и мифов под названием «Матушка Мильпа».

Индейское мировосприятие создало и другого гватемальского писателя, наполовину майя, уже упоминавшегося основоположника магического реализма и лауреата Нобелевской премии Мигеля Анхеля Астуриаса.

К магическому реализму относятся многочисленные повторяющиеся мифы и рассказы об оборотнях – нагуалях. Зачастую они сродни такому жанру, как былички – это подлинные, по мнению рассказчика, истории, которые приключаются с обычными соседями и родственниками, иногда при появлении незнакомого персонажа, и не имеют никакого объяснения с точки зрения общепринятой научной картины мира. Однако сюжет следует канонам некой «иной» картины, которая всем известна, но обычно официально не признается. Именно полное отсутствие рациональной интерпретации позволяет отнести эти странные истории к традиционным «мифам». Впрочем, если быть точным, они воспроизводят действия обычного человека, оказавшегося вдруг в некоем «чудном» пространстве. Тем не менее именно эта культурная реальность и стала отличительной чертой современной латиноамериканской литературы, получив название «магического реализма».

Кстати, тот же принцип еще в XIX веке использовал в своих повестях замечательный писатель В. Ф. Одоевский применительно к чудесному миру «иной реальности», в которой живут народы русского Севера. Одно из универсальных правил «иной» реальности – ее неистребимая живучесть: ее понимает и воспринимает большинство, несмотря на самый въедливый скептицизм любого современного общества.

Множество сказок, возникших за последние пять веков, тесно связаны с европейской традицией. И если в индейских версиях мы постоянно встречаем в качестве носителей мудрости жрецов, богов Хунабку, Хуракана, прародителей Ишпиакок и Ишмукане, владык Солнца и Луны, то главными героями, решающими нравственные проблемы, в христианизированных версиях становятся Христос, Пресвятая Дева, Господь Бог, священник и дьявол. Примечательно, что священник – часто персонаж отрицательный и нередко порочный, в отличие от мудрого индейского жреца. Тогда как дьявол иногда предстает вершителем правосудия, поскольку индейцы отождествляют его со своими древними богами, которых запретили католические священники.

Книги, или кодексы, майя представляли сложенный гармошкой длинный лист «индейской» бумаги из коры фикуса. Растягиваясь, эта полоса собой напоминала змея. Бумага покрывалась грунтом, поверх которого наносились тексты и рисунки. Из огромного количества книг майя до наших дней сохранились лишь три.

Фото К. Ямашевой

В XX в. появились этнографы, и они также записывали индейские мифы. Но между ними и носителями информации всегда стоял барьер недоверия, за которым тщательно прятались «сакральные» знания. Особая заслуга принадлежит фольклористу Антонио Медис Больо, собравшему множество замечательных сказок, легенд и мифов мексиканских индейцев. Сейчас формируется особый слой интеллектуалов из индейской среды, которые также записывают предания своего народа, не искажая их, в отличие от костумбристов, литературной обработкой. В качестве примера можно привести творчество уже цитировавшегося Хорхе Кокома – современного юкатанского индейца майя, потомка древнего царского рода.

Существует немало исследований, посвященных и легендам, и мифам, и сказкам, и различаются они между собой лишь тем, насколько рассказчик удален по времени от отраженной в них модели мира, а также тем, насколько сильно упрощается текст для лучшего его понимания аудиторией. Ни мифы, ни легенды никогда не писались специально для исследователей – то были первые научные картины мира, которые в доступной форме распространялись в народе. Первыми их потребителями, естественно, были дети, поскольку им следовало с самого начала знать место, где им предстоит жить. Им надлежало усвоить в доступной форме правила этого мира и научиться их соблюдать. Хранителями такой важной информации, естественно, становились старики, на которых лежала забота передать ее следующим поколениям, дополняя по необходимости новыми, более современными включениями.

Собственно, все это характерно и теперь, поскольку подобная схема универсальна для всех народов и эпох, включая наше время. Примечательно, что некоторые тексты («Как появился огонь», «Пещера Вомвом») написаны с сохранением стихотворного ритма повествования – почти обязательного компонента устного творчества. Это облегчало и запоминание, и воспроизведение. Ритм не считался особым поэтическим изыском – он был обязателен при изложении всякого важного текста, причем не только в глубокой древности. Достаточно вспомнить, что и в Европе научные трактаты писались в виде тяжеловесных стихов вплоть до XVIII века.

В Новом Свете на протяжении более чем двух тысяч лет копился мощный пласт из описаний достаточно сложных религиозных представлений, научных знаний и исторических событий. На них вырастали поколения индейских детей, которые, в свою очередь, передавали и продолжают передавать наследие своим потомкам.

Однако мифы майя складывались не только и не столько для памяти о прошлом. Чаще всего кажется, что они посвящены постижению бытия, – это внешнее, открытое содержание мифа. В чем смысл жизни: в богатстве, могуществе, красоте? А может, в доброте, трудолюбии и преданности? Такой оставшийся без ответа вопрос мы находим в тексте «Грусть индейца», финал которого провоцирует самые разнообразные рассуждения. Из глубины веков индеец майя как бы спрашивает: «Что же несет миру могущество человека?» И что нам ответить на это сейчас, когда человек становится рабом и жертвой своего могущества?

Сказочный мир индейцев Мексики и Центральной Америки… Он чудесен, необычен, непривычен, иногда не до конца понятен нашему рациональному разуму. Но этот мир всегда открывается сердцу, для которого близки и доступны такие человеческие качества, как честность, преданность, доброта, любовь, бескорыстие и отвага – при каких бы обстоятельствах они ни проявлялись и кто бы ни становился их носителем, будь то индейцы, метисы, испанцы или русские…

Глава 2. Сотворение мира

МИФЫ В КОЛОНИАЛЬНЫХ «КНИГАХ МАЙЯ»

Говоря о сотворении мира в представлениях майя, прежде всего, как правило, вспоминают об эпосе народа майя-киче «Пополь-Вух», созданном на территории Гватемалы. Этот текст еще иногда именуют «библией майя». Сама история его появления превратилась в своеобразный миф. Согласно официальной легенде, текст на языке майя, но уже записанный латиницей, был создан в XVI веке. В XVIII веке индейцы киче, доверившись священнику Франсиско Хименесу, отдали ему рукопись, а тот переписал ее, снабдив достаточно поверхностным переводом.

Голова с двойным ликом – мужским и женским. Воплощает единство предков. Раннеклассический период.

Частная коллекция «Сан-Хорхе». Фото Г. Борисовой

После подлинник таинственно исчез, а всюду стала фигурировать лишь версия Хименеса, изданная в виде двух колонок – на языке киче и испанском. Текст повествовал о творении мира, истории (от мифологической до вполне реальной) и включал мифы этого индейского народа. В XIX веке древностями майя начали активно интересоваться европейские просветители диких аборигенов – «путешественники», католические священники, шпионы и прочие приторговывающие украденными ценностями доброхоты всех мастей. В результате рукопись из архива Гватемалы уплыла в Европу, несколько раз перепродавалась из рук в руки, была подредактирована, опубликована, после чего вернулась через океан, но вовсе не в Гватемалу, а осела в одной из библиотек США. Кстати, именно история «Пополь-Вух» послужила основой для гуляющего по всему региону майя пышного мифа о загадочной «древней книге», которую упорно ищут в индейских селениях западные любители таинственного. Чем-то эта заокеанская история напоминает легенду о спрятанной библиотеке Ивана Грозного.

Однако текст «Пополь-Вух» не уникален для Гватемалы. У разных групп горных майя есть аналогичные документы, например «Анналы какчикелей». Существует целая серия типовых хроник, «Титуло», что буквально означает «документ», или Пробанса – «доказательство». Часто названия этих специфических хроник переводят как «Родословная владык…» и добавляют, где они были созданы, например «Родословная владык из Тотоникапана», принадлежащая народу майя-киче. Интересно, что у всех этих текстов не только шаблонные названия, но и схожие структура и содержание.

История происхождения «Анналов какчикелей», несмотря на количество названий («Летопись из Сололы», «Летопись какчикелей», «Мемориал из Сололы», «Мемориал из Текпан Атитлан»), чуть менее запутанна. Текст, аналогичный «Пополь-Вух», был создан близким к киче народом – какчикелями. Также предполагается, что его записали латиницей в XVI веке. При этом в создании документа принимал участие некто Ф. Арана, внук одного из правителей какчикелей. Рукопись неоднократно переписывалась и переводилась, причем при публикациях почти никогда ее не издавали полностью – видимо, из-за «избыточности» деталей, с точки зрения европейцев. Целиком текст на языке какчикель впервые был опубликован в 1934 г. и потом неоднократно переиздавался.

«Титуло из Тотоникапана» – еще одна хроника индейцев майя-киче, из местности Тотоникапан, расположенной в западной части горной Гватемалы. Оригинал рукописи на языке киче, записанный латиницей, датируется серединой XVI века. Однако документ впервые стал известен только в XIX веке, когда индейская община предъявила его в суде, пытаясь защитить свои земли. Тогда же его скопировал и перевел на испанский язык местный священник, после чего эта версия оказалась в Европе, где и была опубликована. В 1950 г. мексиканский исследователь Адриан Ресинос отметил сходства и различия между «Титуло из Тотоникапана» и «Пополь-Вух». Оригинал документа на языке киче долгое время считался утерянным, пока его не обнаружили в селении Йаш.

Подобные исторические свидетельства возникали отнюдь не случайно. В виде устного текста они издревле существовали у различных групп майя, представляя собой «официальные» истории соответствующих племен. Помимо важных для нас легендарных или мифологических сведений, они рассказывали о происхождении разных племен, схему родственных отношений, а также историю странствий и расселения народа на той или иной территории. В период колониального передела земель индейцы вынуждены были представить властям записи этих текстов. Они наивно полагали, что для испанской администрации и обретшей «независимость» креольской элиты документы станут убедительным аргументом в поддержку исторических прав индейцев на общинные территории. Однако реальным результатом попыток аборигенов решить проблему в правовом поле стало то, что они лишились и документов, и земель.

Итак, почему древнее свидетельство на право землепользования, как его представляли индейцы майя, стали вдруг называть библией? Тому есть несколько причин. Во-первых, книга начинается именно с изложения версии сотворения мира и человека. Причем она неуловимо напоминает ветхозаветную и по содержанию, и даже стилистически. Сходство устанавливается по нескольким ключевым сюжетам, связанным в первую очередь с космогонией. И в этом смысле содержание «Пополь-Вух» сходно не только с Библией, но и с аналогичными памятниками, происходящими из самых разных частей Древнего мира и созданными другими народами. Неслучайно множество исследователей занимаются исключительно тем, что составляют группы «мифологем» – сходных сюжетов, существующих в неродственных культурах.

Церковь в Чичикастенанго, Гватемала. Была построена испанцами поверх древней пирамиды майя. Сюда и принесли индейцы киче оригинальный текст «Пополь-Вух», попросив монаха-доминиканца Франсиско Хименеса перевести его на испанский язык.

Фото из личной коллекции автора

Вместе с тем, как и остальные тексты из этой серии, «Пополь-Вух» сочетает в себе несколько исторических и легендарных традиций (общую мезоамериканскую, майяскую, тольтекскую). Было бы неосторожно рассматривать сведения из эпического произведения киче как непререкаемую истину, что порой делают некоторые западные исследователи. Однако памятник предоставляет и немало полезной информации, отражающей исторический, социальный, религиозный и духовный аспекты картины мира у этого народа группы майя.

Но если проанализировать любой набор присутствующих мифологем, то становится очевидным, что они неизбежно отражают вполне материальные реалии древней жизни, которые с точки зрения истории достаточно быстро утрачивают актуальность и переходят в общественном сознании в состояние ирреального – «иной реальности». В результате древний миф обретает удивительную способность сочетать очень конкретные сведения о всевозможных аспектах жизни и мировоззрении народа. А то, насколько похожи схемы возникновения мира в разных культурах, неизбежно приводит нас к выводам об общечеловеческих истоках мировосприятия, основанных на психофизиологии и эволюции мышления.

«ПОПОЛЬ-ВУХ» И СОТВОРЕНИЕ МИРА

«Пополь-Вух» – достаточно сложный, но наиболее полный документ. В тексте изложена последовательность событий, которые как бы следуют одно за другим, но зачастую не связаны между собой. Сюжетные линии в нем и вовсе смешиваются. Промежутки между событиями в повествовании мифа опускаются как не имеющие значения, и это, естественно, приводит к тому, что читатель теряет ощущение достоверности и логичности повествования. Однако ему может помочь особый подход: он заключается в том, чтобы выделять по одной сюжетной линии и избирательно выстраивать в ряд только те события, которые раскрывают единую тему. Это позволяет получить достаточно яркое представление о реальной истории и мироустройстве майя, скрытыми за кажущейся нелогичностью мифа. Так, историю майя-киче начинает тема сотворения мира.

Вступление: древняя история киче, «написанная при христианстве»

Подлинная книга о Прародительнице и Прародителе, о том, как совершилось возникновение всего: «неба и земли; как были образованы и обозначены четыре ее угла и четыре главные точки; как она была расчленена и как было разделено небо; и была доставлена веревка для измерения и натянута в небесах и на земле, на четырех углах, на четырех главных точках, как это было названо Создательницей и Творцом, Матерью и Отцом жизни и всех сотворенных вещей, теми, кто создал дыхание и создал мысль, теми, кто дает рождение детям, теми, кто бодрствует над счастьем народа, детьми света, сыновьями света, теми заботливыми мыслителями, кто размышляет над благополучием всего, что существует в небе, на земле, в озерах и море».

Герои «Пополь-Вух» – первая пара близнецов, которые превратились в обезьян.

Частная коллекция «Сан-Хорхе». Фото Г. Борисовой

Часть 1: сотворение мира и мироустройство

Не было ничего – только Созидательница Великая Мать и Творец Великий Отец (единые Тепеу и Кукумац) в бесконечных водах. В небе – триединое божество Сердце Небес – Хуракан. В некоторых мифах он появляется в качестве одноногого бога ветров. Именно это майяское триединое божество подарило человечеству слово ураган, пришедшее в русский язык через испанский и французский.

От Сердца Небес во мраке приходит слово, и мир начинает поэтапно создаваться. Возникают Великие предки – бабушка Шмукане и дедушка Шпиакок. Они еще в темноте пытаются создать человека. Однако им противостоит Владыка тьмы Вукуб-Какиш, благодаря блеску своих убранств претендующий на роль Солнца. Тем не менее появляется первая пара героев, божественные близнецы Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу. Сама тема «божественных близнецов», лежащая в основе «Пополь-Вух», представляет одну из распространенных мифологем. Близнечный миф всегда связан с происхождением племени. Попутно братья выступают завоевателями, культурными героями, прародителями, а также воплощают астрономические и календарные циклы.

Версия их истории в «Пополь-Вух» наиболее цельная для культуры майя. Хотя сцены этого мифа широко представлены и на расписных керамических сосудах классического периода, в росписях пещеры Нах-Тунич, в текстах Дрезденского и Мадридского кодексов в других мифах.

Согласно «Пополь-Вух», появление близнецов при создании мира олицетворяет возникновение полноценного человека и общины. В рамках легендарной «хронологии» близнецы действуют до появления времени и календаря, то есть «пока не рассвело» – до выхода Солнца и Луны. Однако сами близнецы и противостоящие им владыки преисподней уже носят календарные имена, что само по себе означает становление новой эпохи, характеризующейся счетом времени. В мифе братья отождествляются с Солнцем и Луной. Неслучайно их история выступает в качестве самостоятельного повествования во второй части «Пополь-Вух». Появление близнецов связано лишь с одной божественной парой предков, и это бабушка Ишмукане¹⁹ и дед Ишпиакок (слово майя мук означает «спрятанный, схороненный под землей»). Они же характеризуются в тексте как астрологи и колдуны.

Итак, от первопредков в темноте безвременья появляется первая пара близнецов с календарными именами Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу. В них закодировано одно из названий Млечного Пути – ах’-поо-у, или ах’-пу, что означает «юноша», «человек, достигший брачного возраста», то есть имеющий материнское имя.

У Хун-Хун-Ахпу родилось два сына: Хун-Бац (1 Бац) и Хун-Чуэн (1 Чуэн), которые стали актерами, художниками и музыкантами. Несмотря на тяжелую жизнь, они достигли большой мудрости и овладели множеством умений. Их имена также носят календарный принцип и построены на игре слов. По сути, у обоих было одно и то же имя – поскольку оба они соответствовали названию 11-го дня двадцатидневки: Бац или Чуэн, что означало «обезьяна-ревун» и «ремесленник». Причем и имя 1 Бац, и имя 1 Чуэн соответствуют 11-му дню двадцатидневки – это календарное имя бога-покровителя ремесленников, к которому за помощью обращались музыканты, певцы, резчики по камню. У астеков его носит бог Шолотль – близнец бога Кецалькоатля, что только подтверждает исключительную архаичность мезоамериканского близнечного мифа.

Таким образом, с одной стороны, сыновья первой пары близнецов (старшие братья героев), превратившиеся в обезьян, также были, по всей видимости, близнецами.

От плюнувшего в ладонь плода дерева Ш-Кик родила еще одну пару героев-близнецов с именами Хун-Ахпу и Шбаланке. Имя первого Хун-Ахпу обычно переводят по одному из значений схожего слова ах пух – «охотник с сербатаной» (выдувной трубкой). Вместе с тем название дня киче хуахпу соответствует самому почитаемому 20-му дню календаря, называвшемуся в других регионах Ахау, что означает «владыка». В иероглифических текстах, то есть в доколумбовы времена, этот персонаж носил имя Хун-Ла – «Один Владыка». Хотя, похоже, оно также повторяет нейтральное «человек, достигший брачного возраста». Имя второго из близнецов Шбаланке буквально означает «Ягуарчик». В иероглифических текстах это божество появляется с именем Йаш Бол – «Новый Ягуар». Не исключено, что в позднем «Пополь-Вух» слово йаш сократилось до частого уменьшительного префикса, и речь идет все о том же «Новом Ягуаре».

Согласно тексту, отцом Хун-Ахпу и Шбаланке представали оба брата, Хун-Хунахпу и Вукуб-Хунахпу, что соответствует древней системе родства, в которой для детей папа и его брат именуются одним термином – «отец». Этих детей, по матери, то есть «по крови», принадлежавших чужому роду, невзлюбили и бабушка, и старшие братья, продолжавшие развлекаться музыкой и танцами. Мать Хун-Хунахпу с самого начала отстаивала право наследования за старшими детьми Хун-Ахпу, с трудом соглашаясь на уступки. Старшие братья плели постоянные интриги, пытаясь опозорить и погубить младших, неустанно занимавшихся хозяйством и охотой из сербатаны.

Поэтому первое, что сделали героические близнецы, – избавились от бесполезных старших братьев-музыкантов. Их основным оружием стала хитрость. Они заманили тех на дерево, которое вдруг выросло до неба, а затем с помощью магии превратили их в обезьян. В этом виде Хун-Бац и Хун-Чуэн стали покровителями актеров, музыкантов и даже писцов.

Герои-близнецы обижают Владыку тьмы, действуя по приказу верховного божества, создающего мир, по имени Сердце Небес. Стреляя из трубки, они выбивают ему зуб, разворотив всю челюсть. Тот в страданиях отправляется к целителям – старице и старцу, а они выдирают у несчастного все зубы и различные части тела и блестящего убранства. В результате Вукуб-Какиш обижается на светлые силы и умирает. Близнецы же совершают еще несколько полезных подвигов, обустраивая землю.

Часть 2: «Книга мертвых»

Создание мира происходит в темноте. Сыновья, рожденные от Шпиакок и Шмукане, продолжают род с переменным успехом. Вукуб-Хун-Ахпу оказывается бездетным, но, в соответствии с древней системой родства майя, для детей брата он считается отцом, что обосновывает логику дальнейших событий.

• Отец героев (из первой пары близнецов) олицетворяет существование до создания племенной истории. Пара Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу появляется от Великой Бабушки Шпиакок и Дедушки Шмукане.

• От Хун-Хун-Ахпу рождаются, казалось бы, гениальные дети Хун-Бац и Хун-Чоуэн, которые играли на флейте, были художниками и ювелирами, были мудрецами и даже предсказателями.

• Сами же Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу не занимались ничем, кроме игры в мяч и кости. Двенадцать владык Шибальбы устали от шума и отправили посланников – четырех сов – за братьями, чтобы призвать тех к порядку, а заодно отнять снаряжение для игры (наколенники, перчатки, нашейники, шлемы, маски и сам мяч).

• Близнецы Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу отправились в Шибальбу, велев мудрым братьям играть на флейте, приглядывать за бабушкой и беречь припрятанное снаряжение. Однако быстро погибли, даже не дойдя до главных испытаний. Их головы, согласно древним представлениям, проросли в виде плода дерева.

Глиняная голова зловещего персонажа из Шибальбы. Горная Гватемала. Раннеклассический период.

Частная коллекция «Сан-Хорхе». Фото Г. Борисовой

• Мы знакомимся с любопытной девушкой Ш-Кик (Иш-Кик – буквально «кровинка») из рода Кучумакик, то есть из недружественного племени Шибальбы. Чудесный плод волшебного дерева. Происходит непорочное зачатие – через плевок от головы Хун-Хун-Ахпу.

• Ш-Кик является к матери Хун-Хун-Ахпу, отца своего будущего ребенка, бабушке Хун-Баца и Хун-Чуэна, и заявляет о своих правах. Та устраивает ей испытание, заставляя добыть маис для еды, и соглашается принять будущих внуков.

• Рождаются близнецы Хун-Ахпу и Шбаланке, которые занимаются охотой из выдувных трубок. Мудрые, но почему-то «завистливые» старшие братья пытаются избавиться от чуждых по крови матери и нарушающих родовые запреты родственников, не пускают их в дом, оставляют в сельве и морят голодом.

• Младшие мстят и обманом загоняют старших на дерево (южное мировое древо кан-те), а оно вдруг вырастает до неба. Мифологема вырастающего дерева-кормилицы характерна для Южной Америки и пришла в регион с деревом какао, из которого и растут головы умерших. Бесполезные Хун-Бац и Хун-Чуэн и превращаются в обезьян, что неожиданно веселит бабушку. Так были опозорены души высокомерных артистов и художников.