Kitobni o'qish: «Восточный проект»

Shrift:

Глава первая
Кардинальное решение вопроса

1

Самолет летел навстречу ночи. Над Екатеринбургом уютный, комфортабельный салон «Як-40» из специального авиаотряда «Россия» еще заливало высоко стоявшее солнце, ослепительно отражаясь в полированных панелях внутренней обшивки. Через два часа, над Новосибирском, начали сгущаться сумерки, солнце висело низко над горизонтом – большое и красное, предвещая на завтра ветреную погоду. В салоне включили свет. А еще спустя два часа, при подлете к Белоярску, стало совсем темно, лишь на западе оставалась еще тонкая алая полоска вечерней зари.

Каждый из четверых мужчин среднего возраста, пассажиров самолета, занимался своим делом. Один из них, лысый крепыш по фамилии Гаранин, дремал, опустив спинку кожаного кресла до почти лежачего положения. Другой, худощавый шатен в темно-синем в полоску костюме с желтым, аккуратно повязанным галстуком, лениво просматривал, сдвинув на кончик носа модные очочки, очередную газету, целая кипа которых валялась возле его кресла на полу. Скорее всего, уже без интереса, просто от нечего делать. Третий, устроившийся в хвосте самолета, толстый, кудрявый блондин в голубой ковбойке и джинсах, которого все звали Аликом, увлеченно читал наверняка детектив в яркой обложке – из тех, что продаются во всех газетных киосках, на вокзалах, в аэропортах специально для отбывающих в дорогу. Небольшая книжица карманного формата, что называется, на один присест, прочитал и выбросил, поскольку не жалко. Трамвайной ее называли раньше, эту литературу, чтоб в трамваях читать, на ходу, буквы чтоб не забывать.

Четвертый пассажир, сидевший отдельно от остальных за столом у раскрытого ноутбука, был строг и сосредоточен на протяжении всего полета. Даже перед заходом солнца не оставил своей работы, когда Алик подавал на стол, для всех, разумеется, поздний чай или ранний ужин – это как кто хотел назвать данный прием пищи. Чай, кофе, закуски всякие, бутерброды. А обедали по полной программе еще на подлете к Екатеринбургу, так что дискомфорта по части еды никто не испытывал. К тому же Алик старался, чтоб все выглядело лучше, чем на земле, во всяком случае.

Собственно, ради этих четырех человек и летел самолет почти через всю страну в старинный сибирский город. А там, внизу, в ослепленном прожекторами аэропорту их уже собирались встречать местные власти – это само собой, представители крупного бизнеса, ну и журналисты, как всегда. Большая, представительная компания собралась для встречи, успели и дополнительное освещение установить – для телевизионной съемки. Знали ведь, зачем московские гости пожаловали.

Впрочем, VIP-персоной в самолете был только один – сидевший за столом Сальников, министр Минтяжэнергопрома, остальные представляли его личный обслуживающий персонал: сотрудник службы безопасности, пресс-секретарь и буфетчик. Последний практически всегда сопровождал министра в его поездках, у Виталия Анатольевича было не все в порядке с желудком, и ему требовалась специальная диета, поддерживать которую в командировках бывало целой проблемой. Но Алик не роптал, Сальников никогда не капризничал, несмотря на свой жесткий характер. Двоим другим тоже нередко приходилось находиться при шефе – в силу их профессий.

Лететь оставалось уже совсем недолго. Выглянувший из пилотской кабины бортмеханик сказал, что они на подлете, минут пятнадцать, не больше. Да это и чувствовалось, потому что самолет заметно начал снижаться и, видимо, скоро собирался заходить на посадку.

Сальников никуда не торопился и по-прежнему медленно листал записи в своем ноутбуке…

На недавнем заседании кабинета министров он сжато, насколько это было возможно ввиду жесткого регламента, особенно тщательно соблюдаемого в присутствии президента, докладывал о результатах своей командировки в Соединенные Штаты – о встречах там с представителями крупнейшего бизнеса, а также о беседе с американским президентом, которая, вопреки заранее оговоренному краткому времени, отведенному фактически для информации, длилась сорок пять минут. И длилась бы дольше, но над душой у американца висел один из его помощников, несколько панибратски, но довольно-таки красноречиво показывавший шефу на свои наручные часы. Ну, это у них, видно, принята такая свободная манера, когда проходят встречи и ведутся разговоры, не ограниченные строгими официальными рамками, потому что президент видел красноречивые жесты, нетерпеливо и несколько комично отмахивался и гнул свою линию.

Разговор шел по-английски, Сальников достаточно хорошо владел этим языком. Еще не занимая кресла министра, а руководя главком в этом же министерстве, он довольно часто выезжал на международные симпозиумы, форумы, да и у себя был вынужден постоянно принимать многочисленные иностранные делегации.

Невероятная и по большей части не контролируемая даже «компетентными органами» открытость, которую начала демонстрировать всему «свободному миру» Россия в начале девяностых годов, в прямом смысле распахнула двери перед любым не только иностранным бизнесменом, но и авантюристом, жуликом. И количество лиц, интересующихся российскими наработками в области энергетики, немедленно увеличилось даже и не на порядок, а много выше. А так как чаще всего любители российской халявы пользовались непременным покровительством государственных чиновников достаточно высокого уровня, – иначе откуда бы в стремительно нищавшей России одномоментно появилось столько чиновников с сумасшедшими счетами в иностранных банках? – то разбираться со всей этой «шоблой», говоря на их жаргоне, Виталию Анатольевичу приходилось чаще всего самому. Иные его помощники были ничуть не лучше тех же чиновников, направлявших к нему «важных иностранных партнеров» со своими недвусмысленными рекомендациями. Тогда и пришлось ему срочно озаботиться тем, на что, к сожалению, мало обращал внимания в институте, – на изучение английского. И это в дальнейшем очень ему помогало, ибо в серьезных беседах убирало лишнее, а подчас и опасное звено. Опасное в том смысле, что иной раз закрытая тема разговора могла стать достоянием чужих заинтересованных ушей.

Почти часовая беседа с американским президентом велась без посторонних, если не считать таковым настырного сотрудника Белого дома, явно озабоченного своими проблемами. А президента, помимо вопросов текущего и перспективного сотрудничества Штатов и России, очень, как заметил Сальников, интересовали наработки, в частности, научно-производственного объединения «Норильский никель» в области водородной энергетики. Побывав накануне встречи с президентом в Детройте, где Виталий Анатольевич беседовал с топ-менеджерами General Motors относительно их видения перспектив водородного автомобиля, он теперь мог вполне компетентно отвечать президенту, ибо министр был, что называется, в теме.

Отчитываясь о своей командировке на заседании кабинета министров в Москве, Сальников, по сути, повторил в более краткой форме уже для широкого круга своих коллег то, что подробно изложил в записках для президента и премьер-министра. Точнее, он заострил внимание коллег на том, что пытался внушить упрямому американцу достаточно здравую мысль: инвестиционная деятельность в нынешних условиях сотрудничества – это уже дорога с двусторонним движением. И потому не только Америке открывается в России широкое поле для инвестиций. Уже и несколько российских компаний вложили за последнее время в американскую экономику свыше миллиарда долларов. И это вовсе не отток капиталов, как заявляют российские оппоненты, это живое свидетельство того, что отечественный бизнес вошел в пору своей зрелости, что он может вполне успешно расширять горизонты собственного участия в мировой экономике и завоевывать себе новые рынки.

А главной темой обсуждения в Белом доме были инвестиционные проекты. Первый их тип касался совместных с американскими компаниями проектов, реализуемых на территории России. Второй – это самостоятельные проекты российских компаний в США. И наконец, третий тип – совместные проекты США и России, осуществляемые в третьих странах. Другими словами, министр как бы готовил американских партнеров к осуществлению совместного проекта века – строительства нефтепровода из Восточной Сибири к побережью Тихого океана, то есть тут, по его представлению, сочетались первый и третий типы.

Открытым в данном проекте пока оставался один важный вопрос, который в настоящее время становился главным: куда пойдет поток российской нефти – в Японию или в Китай? И позиция Соединенных Штатов, как партнеров в осуществлении проекта, была немаловажной.

У обоих вариантов имелось немало как горячих и заинтересованных сторонников, так и не менее ожесточенных противников, и битва предстояла – это понимали все в правительстве – нешуточная, в прямом смысле не на жизнь, а на смерть. Потому что в этой большой международной игре вокруг глобального, можно сказать, стратегического проекта на кону стояли миллиарды, и никто не желал жертвовать собственными приоритетами ради чьих-то политических целей. А в том, что здесь и прослеживалась большая политика, уверены были все – и в Кремле, и в зале заседаний кабинета министров российского Белого дома, и далеко за его пределами, на бескрайних просторах Сибири, Дальнего Востока и в странах ближайших соседей.

Вот, в принципе, и командировка Сальникова в Штаты стала своего рода разведкой, прощупыванием позиций будущих партнеров, их интересов и, естественно, приоритетов. У японцев они – сугубо свои, у китайцев – тоже, естественно, свои. Серьезную заинтересованность (почти озабоченность, как привыкли долдонить в американской прессе) высказали и американцы. А про Россию и говорить нечего, отечественные нефтяные магнаты, без сомнения, давно успели разделить шкуру еще не убитого медведя.

Конечно, проект будет внимательно рассматриваться, изучаться, обсуждаться, проходить различные стадии согласований и утверждений, начиная от всякого рода комиссий и кончая высшей инстанцией, но в ближайшее время уже намечен официальный визит Президента России в Японию, и, разумеется, японцы обязательно выскажут недовольство неокончательно сформулированной позицией России в этом глобальном вопросе, который для Страны восходящего солнца не менее важен, чем нерешенная проблема нескольких Курильских островов.

Президенту России требовалось иметь свою личную, достаточно обоснованную и в то же время жесткую точку зрения по данному вопросу. Сальников и не удивился, когда после окончания заседания кабинета министров к нему подошел помощник президента и негромко сказал, что ему, Виталию Анатольевичу, назначена сегодня на половину восьмого вечера встреча с президентом по поводу вопроса, о котором министр сегодня и докладывал. Он понял, что президент желает знать и его собственное видение проблемы. Ведь в своем сжатом выступлении Сальников просто физически не смог бы сформулировать и изложить в понятной форме то, как ему самому представляются проблемы, связанные с осуществлением «Восточного проекта» – такое условное название будет еще долго фигурировать, и, возможно, не только до окончательного утверждения планов и сроков строительства нефтепровода. Упомянуть в названии Китай либо Японию было бы непростительной политической ошибкой. А так – что называется, простенько и со вкусом: «Восточный проект», поди разберись, в чей карман…

Значит, на доклад. В министерстве Виталий Анатольевич сложил в папку те материалы, которые могли бы ему пригодиться при обсуждении вопроса у президента, и отправился в Кремль.

Документы, которые он захватил, касались в первую очередь проблем освоения ресурсов Восточной Сибири. Ясно ведь, что реализация самого проекта не может быть проведена в один прием. Как специалист, Сальников это прекрасно понимал. Но видел он и то, что наверняка привлекло также внимание и российского бизнеса: уже само начало строительства принесет огромные «быстрые деньги». Практически сегодня можно будет начинать работу с Талаканским, Ванкорским и другими разработанными месторождениями нефти и газа Восточной Сибири, а также вести разведку новых. И это обстоятельство тем более важно, что общую мощность нефтепровода эксперты определили в восемьдесят миллионов тонн нефти в год. Цифры, прямо надо сказать, впечатляющие, значит, и к пуску объекта необходимо быть готовым заранее.

Личная точка зрения Сальникова, проработанная, кстати, достаточно грамотными специалистами, была такова. Строительство «трубы» на первом этапе следовало вести от Тайшета до Сковородино и одновременно начинать возведение терминала на Тихоокеанском побережье. Дальнейшее же решение вопроса рисовалось следующим образом. Чтобы помирить между собою все стороны, от Сковородино можно было сделать ответвление на Китай. И тогда тридцать миллионов из восьмидесяти могли бы получать наши китайские соседи. Ну да, все это в том случае, если бы они с такой постановкой вопроса согласились. Но они продолжают настаивать, чтобы вся нефть шла только к ним. И успели заручиться в этом смысле поддержкой определенных влиятельных сил даже в Москве, в правительстве. А японцы категорически возражают вообще против «китайского ответвления», они тоже не собираются ни с кем делиться русской нефтью. И американцы, судя по реакции их президента, будут активно поддерживать их в этом вопросе. А это очень серьезно, потому что проект-то совместный. И если озвучивать сегодня «китайский вариант», то, естественно, у японцев возникнет недоуменный вопрос: зачем же тогда строить терминал? Значит, русские предпринимают очередной отвлекающий маневр? Как же будет под таким обстрелом чувствовать себя в Токио российский президент? Очень двусмысленное у него получается положение.

А между тем уже и внутри России развернулась жаркая борьба за каждый из вариантов. И как обычно, в стране, где крупный бизнес хоть и поднял голову, но повадки его страшно далеки от цивилизованного ведения дел, где пока (хм, пока!) торжествуют взятка и пистолет, совсем не исключены и скоропалительные криминальные решения вопросов. К сожалению, нельзя забывать и об этом факторе, ведь слишком большие деньги гуляют, слишком серьезные интересы затронуты – и не только в политике и экономике, но и в криминальной среде.

А «труба» что? Ее все равно построят, и нефть по ней потечет, принося государству и частным компаниям гигантские барыши в долларах, иенах или… юанях.

Однако политика политикой, в конце концов, и японцев с китайцами можно будет уломать на согласительный вариант, нефть дороже амбиций. Но теперь не менее важным становится собственный, внутренний вопрос. Надо привлечь к проекту, уговорить, уломать, убедить российских инвесторов, причем убедить в наиболее выгодном именно для России варианте. Сальников считал таковым совместный, «японо-китайский». Но, увы, мог бы при этом навскидку перечислить не менее десятка своих могущественных противников. Однако, как человек честный и не желающий идти на компромиссы с собственной совестью, он считал своим долгом высказывать личную точку зрения вслух, обосновывая ее прежде всего государственными, а не шкурными интересами. Что он, кстати, и делал на заседаниях правительства. Но министра за эту его «твердолобость» – почему-то позицию государственника кое-кто желал именовать только в такой, уничижительной форме, – мягко говоря, недолюбливали. Да, это, пожалуй, действительно мягко сказано. Но меняться Сальников не собирался, видимо, и президент знал об этом, возможно, поэтому их беседы каждый раз отличались взаимным пониманием.

Мысленно просчитывая сейчас, сидя в машине, возможные результаты сегодняшней встречи, – тема ее тайны не составляла, речь, как он предполагал, могла идти разве что об уточнении единой позиции, – Виталий Анатольевич уже прикидывал и собственные перспективы.

Буквально днями вернулся из утомительной по своему напряжению поездки в Штаты, потом занимался материалами проекта, который, в сущности, курировал лично, пошли отчеты, совещания… С молодой женой толком не посидел, не поговорил, не пообщался, хотя и обещал ведь, а теперь чувствовал, что грядет новая – и снова нелегкая – командировка, на этот раз в Сибирь. Придется лететь и уговаривать, убеждать несговорчивых магнатов, что российскому бюджету «японский вариант» необходим как воздух. Но не исключен и совместный. Это если иного выхода из тупика не будет. Наверняка у президента об этом и пойдет основной разговор.

Виталий Анатольевич неожиданно улыбнулся. Улыбка на его постоянно деловом, озабоченном лице была такой редкостью, что водитель, хорошо знавший характер «хозяина», глазам своим не поверил и удивленно уставился в зеркальце на Сальникова, сидевшего на заднем сиденье. Министр покачал головой, хмыкнул и только потом заметил взгляд шофера.

– На дорогу смотри… – И после паузы спросил недовольным тоном: – Есть вопрос?

– Нет. Просто увидел, вы улыбаетесь, Виталий Анатольевич. Чего-то хорошее вспомнили?

– Ты не поверишь, – неожиданно для самого себя сознался Сальников, – анекдот вспомнил… Старый, черт-те когда слышал… Местечковый маклер собрался устроить свадьбу Ривки, засидевшейся в девках дочери старого Хаима, и князя Гагарина. Отправился уговаривать Ривку. Уговорил. Вышел, вытер платком мокрый лоб и сказал: «Ну слава богу, полдела сделал – Ривку уговорил, пойду теперь уговаривать князя Гагарина».

Водитель рассмеялся, но, к чему этот анекдот, интересоваться не стал. «Хозяин» и так показался ему сегодня непривычно разговорчивым. Да, впрочем, и Сальников вряд ли сумел бы объяснить, что он сам сейчас выглядит, наверное, как тот маклер, поскольку собирается уговаривать сибиряков, большинство из которых, по имеющимся сведениям, будут выступать сторонниками «китайского варианта». Китайцы ведь тоже, поди, зря времени не теряли, успели крепко «заинтересовать» своих лоббистов. Да и сами сибиряки больше пользы для себя лично – а что, такое время! – видят в настоящий момент не столько в межгосударственных, сколько в межрегиональных связях, в своих приграничных возможностях торговли бывшим «всенародным достоянием»…

Президент оказался хорошо информированным, ну конечно, у него же еще и свои каналы. Поэтому и разговор пошел сразу без экивоков, да к тому же встреча была как бы неофициальной, а потому ни прессы, ни посторонних на ней не было. И разговор шел откровенный. Сальников изложил свою точку зрения – со всеми возможными издержками, касавшимися изменений и дополнений в деталях, но не в главном – в направлении, и президент согласился с ним. А в конце разговора, в буквальном смысле как тот самый маклер, о котором почему-то недавно вспомнил в машине Виталий Анатольевич, президент сказал с непонятной усмешкой:

– Нам с вами остается только надеяться, что мы, в вашем лице, естественно, сумеем доказать нашим российским инвесторам важнейшие преимущества выхода к океану. С экономической точки зрения, скажем пока так. Поэтому здесь особенно важно определить для них золотую середину между неповоротливым и отчасти даже заскорузлым местным патриотизмом и объективными потребностями всего государства. Одновременно надо убедить ваших возможных оппонентов в том, что и соседей наших мы тоже обижать не станем ни в коем случае и будем следовать и дальше четко в русле наших государственных, а не региональных, частных договоренностей. Это прежде всего они и должны понять и усвоить. А уж как там они между собой станут договариваться, на своих уровнях, это их личные проблемы. Вы понимаете, о чем я?

Сальников отлично понимал, какого рода договоры могут заключаться с теми же китайцами на местном уровне, и знал также, какое после этого начинается давление на центр.

– Просто надо смотреть на вещи объективно, – продолжил президент, – и жестко определять основные приоритеты, имея в виду, в первую очередь, государственную целесообразность. Короче говоря, у вас имеется целая неделя. – Он произнес это с таким выражением, будто министр обладал вечностью. – И я уверен, что с вашей энергией и знанием проблемы вы справитесь с задачей. На мою полную поддержку и необходимую помощь можете рассчитывать…

Потом президент вернулся уже к чисто политическому аспекту проекта и подчеркнул, как особенно важно нам именно теперь иметь среди «восьмерки» основных мировых партнеров России весомый голос и активную поддержку наших инициатив со стороны восточного соседа. И это касается не только вступления России во Всемирную торговую организацию, в перспективе имеются немало совместных с Японией высокотехнологичных проектов, поэтому усложнять наши и без того непростые отношения не следует, японцы чрезвычайно чувствительны к таким проблемам, которые нам иной раз представляются бесспорными. А ведь еще предстоит их уговаривать на «китайское ответвление».

И в заключение разговора президент снова настойчиво повторил, что очень надеется на известные уже дипломатические способности министра Сальникова и на его верное понимание проблемы, имеющей в данном случае первостепенное международное значение.

Словом, президент дал министру карт-бланш. Но и определил жесткие сроки. Сегодня пошел первый день из семи отпущенных…

…Сальников выключил компьютер, закрыл его и, отодвинув занавеску, уставился в темный иллюминатор, за которым не было ни единого огонька, только сплошная, будто бархатная, провальная чернота. Луны тоже не было, а звезды, которые сопровождали самолет после захода солнца, исчезли в сплошной облачности, в которую он нырнул. Начиналась самая неприятная часть полета – быстрое снижение и заход на посадку. А значит, появится отвратительное ощущение тошноты и головокружения, – сколько ни летал Виталий Анатольевич, превозмогая свое физиологическое отвращение к авиации, какие только ни принимал таблетки, практически почти не помогало. И когда начиналась эта сумасшедшая предпосадочная тряска, и желудок почему-то оказывался не на своем месте, а словно упирался в гортань, Сальникову казалось, будто он сидит не в комфортабельном салоне самолета, а на разбитой, тарахтящей старой телеге, кривые колеса которой без конца проваливаются в глубокие дорожные ухабы. Похоже, и сегодня был тот же случай.

Сальников, искоса глядя на спутников, застегивающих на себе привязные ремни, проделал ту же операцию и сам откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что происходило у него внутри организма.

Через несколько минут этой отвратительной тряски что-то сильно громыхнуло где-то у него под ногами или рядом. Самолет подбросило, потом он снова провалился в очередную яму, показавшуюся теперь уже вовсе бездонной, и затем задрожал с нарастающей силой, будто этот отлаженный, технически совершенный аппарат приближался к той роковой черте, за которой его физическое существование должно было разом прекратиться.

Умом Сальников понимал, что это – бред, но чувства… но все ощущения указывали на самый трагический исход. Единственное, чего не почувствовал в себе Виталий Анатольевич, – это паники, хотя острый миг откровения подсунул ему мысль, что именно так, вероятно, и наступает конец. Конец всему…

Он заставил себя открыть глаза и взглянуть на спутников. Те болтались, привязанные в креслах, прижав головы к коленям и обхватив их руками. Сальников вспомнил, что именно таким образом и приказывают делать пассажирам при аварийных посадках. Но если это так, значит, ощущения его не обманывают? И еще это значит…

Додумать он не успел, потому что почти физически ощутил на собственной коже, как по большому телу самолета, там, снаружи, вдруг что-то резко и сильно хлестнуло – раз, другой. И самолет тут же, сильно накренясь на левый борт, так что со стола сорвался и куда-то улетел ноутбук, провалился вниз, а следом, уже со всех сторон, обрушились на него с нарастающей силой новые толчки и удары. Оглушающий грохот и леденящий треск стремительно нарастали, свет в салоне погас, и вдруг над головой Сальникова обрушился невероятной силы удар. Но, буквально за миг до того как лишиться сознания, Виталий Анатольевич успел почувствовать, что какая-то неведомая, грохочущая сила безумно больно смазала ему по лицу и вместе с креслом отшвырнула его в сторону…

2

Ожидаемый самолет должен был приземлиться в аэропорту «Надеждино» в 23.15. Где-то в районе двадцати трех часов с борта правительственного лайнера сообщили – и об этом стало почти сразу известно ожидающим данный самолет от главного диспетчера, – что экипаж начинает выполнять необходимые действия для захода на посадку. По расчетам наземных служб, самолет должен был коснуться посадочной полосы через шесть минут. Ну, плюс-минус минута туда-сюда. Все зависело и от того, как пилотами будет выполнен заключительный маневр.

Возглавлял весьма представительную группу встречающих министра Минтяжэнергопрома местный губернатор Василий Игнатьевич Прохоров, собиравшийся приветствовать Сальникова прежде всего как личного посланца президента, а уж потом как собственно министра. Так, во всяком случае, довольно прозрачно намекнул ему по телефону Костиков, представитель президента по Сибирскому федеральному округу. Сам же он вместе со своим коллегой из Дальневосточного округа собирался прилететь завтра, прямо к началу совещания. Зачем это надо было делать, в смысле – устраивать торжественную встречу у трапа, Василий Игнатьевич не знал, а Костиков не сказал. Просто посоветовал. Но к его советам приходилось прислушиваться. Нынче от них, от этих представителей, многое зависело.

А будь воля самого Прохорова, так ничего б он не стал устраивать, никаких торжеств. Но Василий Игнатьевич достаточно ясно представлял себе, с какой целью прилетает в его отдаленный Восточносибирский край высокий гость и о чем он будет вещать с трибуны, – иначе какого дьявола губернатору кормить в Москве целую армию дармоедов-информаторов. И поэтому, даже вопреки собственному желанию, он был вынужден сейчас соблюдать некий пиетет, от которого его, по правде говоря, тошнило. Он не привык сдерживаться в своих оценках, пусть они кое-кому и могли показаться неправомерными либо слишком вызывающими, резал правду-матку в глаза всем этим высокопоставленным чиновникам и считал свою «сибирскую» прямоту отличительной чертой характера.

Помимо Прохорова здесь, в аэропорту, присутствовали еще четыре губернатора из соседних краев и областей, а также руководители губернских законодательных собраний, лидеры крупнейших партий и, наконец, видные представители большого бизнеса Сибири и вездесущая пресса.

При известии о том, что самолет должен вот-вот приземлиться, все оживились, отошли от стола, где хозяевами был накрыт вполне скромный по сибирским понятиям фуршет – так, исключительно для своих, чтоб ожидание скрасить, да и настроение не уронить, – и потянулись из VIP-зала наружу, к летному полю. Заторопились и девушки в русских парчовых, до пят, сарафанах, высокие, стройные красавицы, все поголовно с длинными косами и в шитых жемчугом старинных кокошниках, чтобы традиционно встретить дорогого гостя хлебом-солью.

«Ладно, хуже не будет, – думал Прохоров. – Сибирь отродясь гостеприимством славилась… традиция, не нам менять…» Да к тому же и само совещание, по мнению коллег, могло, как выражались еще совсем недавно, стать отчасти судьбоносным. Это если в Москве всерьез решили увязать «глобальный прожект» с конкретными нуждами регионов, а не просто выкачивать нефтедоллары. Или нефтеиены, один хрен. Тот же Костиков, например, полагал, что так оно и есть, о проблемах, мол, и речь пойдет, но откуда ему про нужды-то знать? Он здесь временный, не первый уже по счету представитель, не понравится наверху, и перетасуют колоду. А «труба»? «Труба» вещь полезная, если ее в умные руки… Вот тебе и перспектива развития гигантского региона Восточной Сибири. Недаром же кто-то – кажется, иркутский Нестеров – сострил недавно: пусть-ка они там, в Москве, вырежут из географической карты ножницами нашу Восточную Сибирь, да наложат ее сверху на Европу, так чего, извини, от той Европы-то останется? И краев не видать! Вот, мол, мы какие, с нами не считаться никак нельзя. Кажется, это уже дошло, наконец, и до Костикова, потому что он от первоначальных своих жестких рекомендаций – ну как же, бывший генерал! – перешел к вежливым советам. Теперь, с усмешкой подумал Прохоров, очередь за президентом…

Так-то оно так, точнее, хотелось, чтоб было так, но пока у каждого свой резон. Ну на кой черт ему, Прохорову, Япония, когда Китай под боком? И тот не просто готов хорошо платить, а уже платит… А кому-то, вишь ты, Япония ближе, тем же дальневосточникам, например. И каждый свои личные интересы лоббирует…

Гостя ожидали, но самолет все не прилетал, словно где-то потерялся вдруг. Нетерпение понемногу переходило в раздражение. Время назначенного прилета давно уже вышло и теперь тянулось поразительно медленно.

Послали гонца к диспетчеру, но тот, вернувшись через короткое время, доложил, что в диспетчерской тоже ничего понять не могут. Борт полчаса назад вдруг перестал отвечать, а потом и вовсе исчез с экранов радаров, то есть ситуация становится уже совершенно непонятной и, можно сказать, неуправляемой. Короче, в диспетчерской паника.

Среди встречающих поднялся ропот недоумения, более похожий на возмущение. И все взоры немедленно обратились к Прохорову, как к хозяину положения.

А Василий Игнатьевич – тучный, похожий на большого медведя, поднявшегося на задние лапы, и обученный, по упорно распространяемым его оппонентами слухам, примерно таким же манерам, и сам не считал нужным скрывать свое негативное отношение к авиации, у которой никогда и ни черта не получается по расписанию вообще и к бессовестно опаздывающему министру в частности. И свое открытое недовольство он немедленно высказал вслух и достаточно громко, обращаясь к коллегам, но адресуясь к первому заместителю этого самого министра.

Тот стоял чуть в стороне от главной группы встречающих, в компании троих местных нефтяных королей, о чем-то негромко беседуя, и сохранял на лице олимпийское спокойствие и нарочитую непринужденность в чуть расслабленной позе. Он, казалось, не обращал никакого внимания на «ропот толпы».

«Ничего не случится, – стараясь не выказывать своих эмоций, в отличие от „шибко темпераментного“ губернатора, рассуждал он мысленно, – переживут, им полезно, этим ископаемым. Тоже мне корень нации, соль земли… Вот по-китайски заговорите, и будет вам ужо…» И усмехнулся своему предположению, которое вовсе и не показалось ему сейчас каким-то несбыточным, фантастическим, как в забытом анекдоте про двух вельможных польских панов, собиравших окурки китайских сигарет в Варшаве, на бывших Иерусалимских аллеях, переименованных в проспект Мао Цзедуна, и споривших, что все-таки «при Советах, проше пана, было найлепей», то бишь гораздо лучше.

Как человек военный и, соответственно, изначально дисциплинированный, к тому же являясь одним из высших руководителей силового ведомства, Митрофанов отлично понимал тяжкую меру своей ответственности в случае проигрыша. Но именно к проигрышу он был не готов. Он не мог проиграть, не должен был. И эта уверенность диктовала и стиль его поведения – непринужденный, хотя и жесткий, предусмотрительный и в то же время нахрапистый. Короче говоря, типичный стиль новой российской деловой элиты. Генерал даже внутренне гордился тем, что легко вписывается в эту категорию несомненных хозяев жизни.

Ну а удачливые чиновники, которых выстреливают на верхний уровень, подобно пробкам из шампанского, умные и умелые руки, они, подобно тем же пробкам, собственной воли не имеют. Да о них обычно и не думают. Они делают порученное дело, а потом приходит уборщица и подметает пол. И раз это так, то и в расчет их брать не стоит.

Митрофанов не сам придумал такую философию, она давно вызревала в доверительных беседах свояков, пока их жены сплетничали и дразнили друг дружку на кухне, перемывая посуду и кости знакомых. Каждому свое. Но одно четко видел генерал: глубокую личную заинтересованность обоих Смуровых в том, чтобы фортуна и на этот раз не выкинула очередной свой коник. И в этом, пожалуй, он был солидарен с Алешкой. Иначе вряд ли бы и сам согласился на участие в грязном, чего скрывать, дельце.

Но теперь дело сделано, надо закрывать случайно образовавшиеся бреши и при этом не светиться.

5

Первым «на яму», как обычно называют место падения самолета работники авиационных служб, прибыл участковый уполномоченный из Рассвета старший лейтенант милиции Бронислав Иванович Данин. Этот тридцатилетний, спортивного телосложения человек, светловолосый и голубоглазый, всего год назад закончивший в Белоярске школу милиции и направленный «на землю», то есть в район, для укрепления правопорядка на селе, никакими особо громкими подвигами здесь похвастаться не успел, поскольку ничего страшнее пьяных стычек в поселке не происходило. Ну, начистили друг дружке морды, появился участковый, наорал, постращал, раскидал буянов, те и помирились – и ни правых тебе, ни виноватых. Крупных преступлений – убийств там, зверских изнасилований, про что особенно любят писать в газетах и показывать по телевизору, либо злостных поджогов или чего-то вроде того также в округе не наблюдалось. Проживали в поселке среди прочих несколько семей староверов, а у тех, известно, порядки строгие, суровые, шибко не разгуляешься. Вот, наверное, потому народ и думал, что Бронька – пустое место, никакой от него ни пользы, ни вреда. А раз так – пусть живет и другим не мешает, фуражку свою носит.

Никто в поселке также не догадывался о его прошлом, а если поговорить, то было бы о чем. Данин, после окончания школы в Белоярске и ни в какой институт не устроившись, естественно, загудел в армию, во внутренние войска. А вот службу свою проходил не где-нибудь, а в Чечне, во время боевых действий. Был ранен, и в этом ему повезло, потому что многие его товарищи так и остались там. Ну а уж после госпиталя за выбором профессии дело не стало, как-то все определилось само – школа милиции. Так что опыт-то имелся, просто Бронислав не любил вспоминать прошлое, от которого у него остались самые тягостные впечатления. И здесь, в поселке, где никакой преступностью в общем-то и не пахло, он как будто бы даже отдыхал душой.

Имелся у Данина и личный транспорт – мотоцикл «ИЖ» с коляской. В коляске он, бывало, увозил буянов к себе в отделение, где половина небольшой комнаты была отделена решеткой. Но «обезьянник» этот, как прозвали подобные места временного содержания задержанных, обычно пустовал и его дверь постоянно была распахнута настежь.

Еще тут были письменный стол со стулом и лампой, пара табуреток, а также вешалка и сейф. Вот и вся меблировка. «ИЖ», как правило, ночевал во дворе, под окном, накрытый куском брезента. А жил Бронислав в комнате рабочего общежития, где, как в гостинице, останавливались также приезжие специалисты и всякие посредники, скупающие продукцию лесопункта. Но сейчас никого приезжих не было.

Взрывы прошедшей ночью участковый слышал, потому что еще не уснул к тому времени, а курил у раскрытого окна. Видел и всполохи огня за лесом, с южной стороны, километрах, так, в пяти или чуть побольше, если это там происходило, где он предполагал. Привычно посмотрел на свои наручные часы и отметил время: двадцать три часа тринадцать минут. Мчаться туда ночью по тайге, чтоб удостовериться, – это чистое безумие. Вот как рассветет…

А касательно огня и взрывов, которые несколько раз доносились и позже, участковый подумал, что это чего-нибудь военные наверняка опять «сочинили». Там, где грохотало и светилось зарево, находился своеобразный полигон, на котором время от времени уничтожали отслужившие свой срок боеприпасы. Когда-то был лагерь, потом его ликвидировали, контингент вывезли и распустили, позже на том месте что-то мастырили, даже технику тяжелую гоняли – это по рассказам старожилов, но так ничего и не построили, только деньги, говорят, большие в землю вбухали. Иногда военные тем огромным пустырем среди тайги пользуются. Видимо, и теперь тоже. Но утречком надо будет все же съездить, проверить – для порядка. Что бы про него, участкового, в поселке ни говорили. С тем Бронислав Иванович и уснул глубоким и спокойным сном.

Утром же, в восьмом часу, как только проснулся, он отправился к своему мотоциклу, долил в бак бензина, проверил масло, разбудил ближайшие дома неистовым ревом движка и укатил в тайгу.

Нечасто он сюда ездил. Точнее сказать, может, пару раз за все время пребывания своего в поселке, да и появляться здесь без особой нужды не любил. Наоборот, настроение становилось гнетущим, будто сама эта земля была пропитана злом и теперь излучала его, подобно радиации. И конечно же именно здесь, в этом средоточии людских бед и смертей, следовало искать причину ночных взрывов и пожара.

Посреди давно вырубленной, но уже снова щетинившейся мелкой порослью площадки размером с десяток гектаров местами догорали и дымили разбросанные в радиусе не менее сотни метров многочисленные обломки упавшего самолета.

Бронислав суеверно поежился, чувствуя непонятный озноб, и, оглядевшись, подошел к ближайшей куче почерневшего от гари металла. Подумал, что если судить о размерах разбившегося самолета, то он был явно пассажирским. Ну да, на это указывала и уцелевшая часть фюзеляжа с десятком пустых глазниц иллюминаторов, возвышавшаяся над грудами покореженного металла. Другая гряда обломков, распластанная на земле, прежде была, разумеется, крылом. В стороне, почти отдельно, дымил оторванный хвост самолета, воткнувшийся в землю почти вертикально.

Но если самолет был действительно пассажирским, то, значит, в нем могли еще находиться пассажиры! Точнее, их тела, потому что после такого удара о землю и тех взрывов, что слышны были в поселке, за семь километров отсюда, а также после бушевавшего здесь всю ночь огня вряд ли кто-то мог бы выжить. Ну а вдруг? Хотя этого не может быть никогда…

Стараясь не наступать на куски искореженного металла, обугленные куски неизвестно чего, старший лейтенант стал медленно обходить кучи обломков, внимательно глядя себе под ноги и рядом, чтобы не наступить куда не положено. Ведь приедут специалисты, начнет работать комиссия, изучая причины катастрофы, и все они станут буквально обнюхивать и чуть ли не облизывать каждый кусок обшивки или внутренностей в поисках понятных только им одним следов. Поэтому все здесь должно оставаться только на своем месте. Иначе не сложится картина, а тогда начнут искать виновного, и конечно, им может оказаться тот, кто первым появился на месте падения. Мол, специально, скажут, решил запутать следствие.

Данин обходил чадящие обломки, пристально всматривался между ними, пробовал приподнять большие куски, чтобы заглянуть и под них, но ни живых людей, ни трупов не находил. И вдруг услышал тихий, словно сдавленный стон. И долетел он с той стороны, где торчало хвостовое оперение самолета.

Осторожно, даже зачем-то расстегнув машинально кобуру пистолета, участковый на цыпочках перебежал к хвосту и замер, прислушиваясь. Слабый стон донесся опять – и источник его был где-то здесь, рядом. Но его не было видно. И лишь когда человек застонал в третий раз, Бронислав определил направление – стон доносился справа, от невысокого кустарника, буквально в пяти метрах от него.

Человек лежал на спине. Был на нем обычный, правда, разорванный и прожженный в нескольких местах костюм. Обуви почему-то не было. Ступни ног были обожжены. Лысая голова замотана окровавленной тряпкой, похожей на оторванный рукав рубашки. Лица не разглядеть. Данин легонько тронул его за плечо, но тот никак не отреагировал – был без сознания. Чем ему помочь? Только одним: вызвать врачиху из медпункта, да чтоб она там уколы какие-нибудь захватила, и вообще – что нужно тяжело раненному? Старший лейтенант достал свой мобильник, личную гордость и единственный предмет роскоши, и начал звонить в дирекцию лесопункта. Надо ж было начальству объяснить суть происшествия и что тут умирает от ран человек.

Объяснить-то он объяснил, но следом встал вопрос с транспортом – на чем «медицину» доставить? Вся техника на делянках. Сказал он, что надо бы еще и огонь погасить – сухо, опасно. И тогда с ходу нашлось решение: приедет пожарная машина – и зальет что надо, и «медицину» доставит. Правда, пока доедет, это ж черт знает что! А делать-то нечего, до города еще дальше.

Прежде чем вплотную заняться раненым, Бронислав решил побыстрее завершить осмотр обломков, там, где такая возможность еще представлялась. К самому фюзеляжу пролезть было чрезвычайно трудно, там здорово чадило и местами вырывались языки пламени.

Но если уже один человек оказался живым, то, может, еще есть кто-нибудь, кому нужна его экстренная помощь? Однако дальнейший осмотр практически ничего не дал, хотя еще два трупа участковый все же обнаружил. Один был, судя по его форме, летчиком, и лежал он, как и первый, немного в стороне от места катастрофы. Заметен был на земле и след волочения его тела – кровавая прерывающаяся дорожка от кучи обломков самолета до кустарника, рядом с которым тело лежало. Это говорило о том, что оттаскивали человека от бушевавшего, видимо, огня еще живым. И хотя китель и брюки были прожжены во многих местах, кожа на голове только что не обуглена, на лицо смотреть страшно, сплошная обгорелая маска, но кровь-то еще текла, вот в чем дело. И если бы помощь пришла сразу, кто знает, может, и остался бы жить летчик. Калекой, но… да какая это жизнь! А умер он позже – от этих самых ожогов либо от большой потери крови. Медицина, конечно, установит причину. Важно другое: и того, первого, что стонет в кустах, и этого вытащили же из-под горящих обломков. Значит, должен быть еще кто-то живой?

И вот он нашелся – еще один мужчина, третий. Средних лет, в изодранном костюме и с залитым кровью лицом. Только лежал он почему-то посреди обломков правого крыла лицом вниз и казался просто уснувшим. Бронислав понял, что тот мертв, лишь когда перевернул тяжелое тело на спину. Все лицо этого человека было в крови, а посреди лба – характерное такое отверстие, какое оставляет пуля, выпущенная практически в упор. Причем, подумал он, стреляли в живого человека, иначе бы столько крови не натекло. А потом уже перевернули лицом вниз. Встречался с такими смертельными ранениями старший лейтенант, когда учился в милицейской школе. В морге видал, куда иногда бандитов доставляли после разборок. Это чтоб санитары загримировали дырки, обмыли, приодели и к торжественным захоронениям братков приготовили.

Продолжая осмотр трупа, Данин обнаружил лежащий рядом с телом пистолет Макарова. Это уже совсем интересно, подумал он. Что здесь, перестрелка, что ли, была? Но кого с кем? Впрочем, все это установит следствие. Не его это дело, сам он пройдет лишь свидетелем по нему.

И сейчас же подумал, что если и тут произошла какая-то разборка, то все его свидетельства будут только лишними. Или вообще опасными для него самого. Бронислав закончил осмотр и вернулся к раненому. Была бы аптечка с собой, мог бы чем-нибудь помочь, а так? Даже фляжку с водой не захватил. Придется ждать.

Потом ему надоело сидеть без дела. Он вытащил из кучи металла кусок пошире, положил его вплотную с раненым, стараясь не делать резких движений, осторожно перетащил мужчину на этот лист, уложил поудобнее и поволок, как на салазках, к дороге. Вроде и недалеко, а запыхался.

Поглядел на свои часы – шел уже одиннадцатый час! Это ж сколько он здесь провозился? Неужто около двух часов?! А ведь собирался в город дозвониться. Нехорошо получилось.

И Данин позвонил дежурному по отделу милиции на воздушном транспорте – это ж их прямое дело! – а потом минут десять объяснял, кляня себя и чувствуя почти физически, как улетают с его мобильника кровные рублики, что здесь, на «чертовом полигоне», произошло. Хоть это, последнее, расшифровывать не пришлось, дежурный, оказывается, уже знал про катастрофу, им туда уже с утра звонили, и сюда выехала оперативно-следственная бригада. «Скорая» тоже отправилась.

Дежурный записал фамилию участкового и велел ему никуда не отлучаться, чтобы встретить бригаду, которая вот-вот прибудет.

Оставалось выяснить, когда прикатит, наконец, «пожарная» с врачихой. Секретарша директора ответила, что машина только что прибыла, ездила на озеро заправляться водой, свой гидрант у них не работает, а теперь ожидают врача, подойдет с минуты на минуту – у нее прием в амбулатории. Вот так мы и работаем, вздохнул Бронислав Данин и отменил вызов. Нужды в нем уже не было. С минуты на минуту должны были подъехать из города. Там все-таки специалисты.

А пока он решил еще раз осмотреть обломки – вдруг кого-то пропустил. Не могли же в большом самолете лететь только три человека! Но потом он сообразил, что этих троих могло просто выбросить из кабины и салона, когда самолет разломился при ударе о землю. И это значит, что остальные могли оставаться внутри самолета, там, откуда все еще выплескивались языки пламени. Вряд ли они смогли выжить внутри. Да и не подойти близко, вдруг еще что-нибудь рванет – вчера-то были слышны несколько взрывов, может, груз какой, мало ли?

Он все же посунулся поближе, прикрывая лицо от жара, истекавшего из помятого корпуса самолета. И тут неожиданно увидел такое, чему поначалу просто не поверил. Он видел однажды подобную вещь в Чечне, когда их бросили на выручку подбитой «сушки». Они, конечно, опоздали и, когда добрались до обломков боевой машины, пилота уже не обнаружили – боевики, ухитрившиеся расстрелять самолет, летевший на «бреющем», уже уволокли с собой летчика. Потом стало известно, как его выкупали, но это уже другая история. А у того самолета весь правый борт был располосован рваными отверстиями от пуль.

Ту же картину Данин увидел и здесь, чему весьма удивился. Строчка пулеметной очереди протянулась наискосок и была короткой, не больше десятка отверстий насчитал участковый. Но все дело в том, что она была! Это что же, и здесь, получается, нашелся боевик, который попытался сбить гражданский самолет? Да что значит – пытался! Сбил ведь! Хотя вряд ли это попадание стало причиной авиакатастрофы. Но глазам же нельзя не верить…

И тут Данин услышал приближающийся шум мотора. Он выбрался из кучи металлических обломков, куда успел забраться, и направился к дороге, где на обочине лежал единственный оставшийся в живых пассажир упавшего самолета.

Глава вторая
Тугой узел

1

Аппарат громкой связи, называемый интеркомом, пискнул и несколько раздраженным голосом Меркулова произнес:

– Александр Борисович, зайдите, пожалуйста!

– Костя нынче официален и чем-то явно недоволен, – сказал себе Турецкий. Он захлопнул папку с документами, которые читал, сунул ее на верхнюю полку открытого сейфа за своей спиной, запер его, бросил ключи в карман и, взяв со стола толстую книгу в коричневом переплете, отправился в кабинет заместителя генерального прокурора. Книга, которую он захватил с собой, не имела ни малейшего отношения к тому, чем и в данный момент и вообще занималась Генеральная прокуратура. Но первый помощник генерального прокурора Турецкий имел намерение с ее помощью вывести своего друга и начальника – из всех замов генпрокурора Костя один имел право распоряжаться судьбой и временем Александра Борисовича, поскольку являлся заместителем генерального по следствию. Таким образом, Турецкий был как бы помощником сразу двух начальников.

Как уже давно известно из мировой классики, быть одновременно слугой двух господ хоть и суетно, и накладно порой, но есть в этой ситуации определенная прелесть. Всегда, чтобы отвертеться от какого-нибудь неприятного задания, можно сослаться на занятость по причине указаний другого шефа. Не станут же они без конца проверять, правду говорит помощник или лукавит. Хотя, если сказать по чести, то пользовался этим своим преимуществом Александр Борисович крайне редко.

А сейчас он подозревал, что, кажется, воспользоваться-таки придется. Слишком громким эхом отозвалась недавняя весьма странная, нет слов, гибель министра Минтяжэнергопрома. Масса всякого непонятного. И официальный тон Кости как раз и указывал на то, что другу своему Сане он уже приготовил очередную бяку, а теперь не знает, как обставить пренеприятное поручение.

Между прочим, во время утренней информации генеральному прокурору Турецкий особо отметил этот вопрос, пояснив, что им активно занимается краевая прокуратура, работающая рука об руку с правительственной аварийной комиссией государственного авиационного ведомства, у которых уже сложилось, по их сообщениям, свое, достаточно твердое мнение. То есть, другими словами, следствие перевалило свой Рубикон, и дальше дело вроде бы должно катиться как по маслу. Все склоняется к элементарным нарушениям летной инструкции. Экипаж неверно рассчитал угол захода на посадку. Так его, Турецкого, во всяком случае информировали из Белоярска, так и он счел возможным проинформировать генерального прокурора. На тот случай, если тому станут звонить и интересоваться данным вопросом, в смысле – ходом расследования, из кремлевской Администрации.

Поэтому неизвестно, что Косте надо и чем он недоволен. Именно для этой цели, чтобы чуточку исправить настроение, подсказав отвлекающую внимание тему, Александр Борисович и прихватил с собой книгу, которую открыл совершенно случайно, увидев у дочери на столе. У нее в классе проходили Тургенева, и закладка в книге лежала как раз на статье о нем. Любопытные мысли!

Но когда Турецкий, постучав исключительно для приличия, открыл дверь, он сообразил, что сейчас не до книжки и всякого рода экзерсисов. За столом для заседаний, напротив Меркулова сидел совсем молодой человек. Так он выглядел внешне, хотя, как знал Турецкий, этому помощнику главы кремлевской Администрации уже где-то около сорока. Но все равно мальчишка. Хотя в настоящий момент он сосредоточенно хмурил свой чистый лоб, на котором и намека не было на какие-либо морщинки, свидетельствующие о напряженном умственном труде.

Турецкий сдержанно склонил голову и вопросительно уставился на Меркулова.

– Вы знакомы, полагаю, с Георгием Ивановичем? – спросил зам генерального.

– Так точно, – по-военному ответил Турецкий и только что не прищелкнул каблуками. Как же, мол, такая честь! И изобразил на лице жизнерадостную улыбку.

Но Меркулова нельзя было провести. Он негромко хмыкнул и показал рукой на стул:

– Садись, разговор есть.

«Уже на „ты“, – отметил про себя Александр Борисович, садясь и откладывая книгу в сторону. – Чем же Кремль недоволен? Неужто белоярским делом? Ну и хорошо, утренняя информация может пригодиться…»

Между тем Георгий Иванович с интересом повернул голову к отодвинутой книге и склонил ее набок, чтобы удобнее было прочитать на корешке имя автора и название. Прочел-таки и, удивленно вскинув брови, посмотрел на Турецкого.

– Художественной литературой интересуетесь, Александр Борисович? – И непонятно было, чего больше прозвучало в вопросе – любопытства или иронии.

– Нет-с, – снова изобразив улыбку, ответил Турецкий, – юриспруденцией, с вашего разрешения. Анатолий Федорович Кони был известнейшим русским юристом – в первую очередь. Зван самим Столыпиным в министры юстиции, но отказался. В ту пору это было естественным делом. Честь там, достоинство, убеждения, прочее, понимаете?..

– Намек понятен, – усмехнулся Георгий Иванович. Он посмотрел уже без тени улыбки на Меркулова и закончил: – Я думаю, ваш выбор будет правильным, Константин Дмитриевич. Так я и доложу. Ну… – Он привстал. – Если ко мне у вас не будет вопросов, я не стану вам мешать?

– Лично у меня вопросов нет, – ответил Меркулов, – а что касается Александра Борисовича, то я полагаю, у него всегда найдется возможность, если что, связаться с вами?

– Без сомнений. Моей информацией, Константин Дмитриевич, можете располагать по своему усмотрению. Хотя, как вы понимаете… прессе пока об этом знать не обязательно. Рановато, скажем так.

– Я вас прекрасно понимаю, – Меркулов усмехнулся.

Георгий Иванович протянул руку Турецкому, тот привстал, пожав ее, затем попрощался с Меркуловым и, бросив: «Не провожайте», пошел к двери. Обернулся, еще раз кивнул и вышел.

– Чего это ты? – спросил Костя, когда дверь за гостем закрылась.

– Терпеть не могу этих петушков.

– Не-е, ты зря, он не из этой породы. Не догадываешься, зачем позвал?

– Я сегодня уже информировал нашего генерального по поводу белоярского расследования. Там уже наметился финиш. А что, в Администрации ничего не знают?

– Возможно. – Костя пожал плечами. – У них действительно неважно с информацией. А может быть, как раз наоборот. Следствие, милый мой, вовсе не закончено. А их ответы больше напоминают мне отписки. Ты не ходи далеко, вспомни собственные дела. С тем летчиком, что потом Героя получил – посмертно. Или про покойного генерала – губернатора.1 О чем следствие тогда информировало, причем с настойчивостью, достойной куда лучшего применения? Ошибки пилотов, и только. А ты что доказал? Помнишь? То-то… Не торопись с окончательными выводами, сделанными к тому же не тобой.

– Так, из твоего страстного монолога, Костя, я должен сделать вывод, что в Кремле расследованием крайне недовольны и я должен заткнуть собой дыру «высокого недоверия»?

– Ну вот видишь, как ты всегда все верно понимаешь! Даже скучно с тобой, ей-богу! А я думал, придется уговаривать, умасливать, чего-то обещать в качестве компенсации. А ты… ну, просто молодец!

– Погоди, я не давал еще никакого согласия!

– А оно мне требуется? Ты сам подумай. Разве ты хочешь, чтобы те же слова тебе высказал наш генеральный, но уже в присущей ему манере? Тебе это надо? Тем более что мы с Георгием Ивановичем уже подробно обсудили твою кандидатуру и пришли к единому мнению, что это будет правильный выбор. Сам слышал только что. Формируй группу, забирай своего Вячеслава – вы ж друг без друга жить не можете, а с его министром я сам, так и быть, договорюсь. И… с богом! Слушай, а зачем ты, кстати, Кони-то притащил? Интеллектом хвастаешься?

– Нет, думал тебе настроение исправить, да вижу – нет необходимости.

– Неправильно видишь. Настроение в самый раз. Давай, чего у тебя там? – Костя кивнул на книгу.

– Да я хотел тебе немножечко поцитировать, а теперь не знаю, надо ли?

– Ну, как считаешь… Книжечку-то все-таки покажи. – Костя взял книгу, полистал, заглянул в оглавление и, отдавая, спросил: – А при чем тут юриспруденция? Это ж одни воспоминания о писателях? У кого взял?

– У Нинки. Посмотрел вот, полистал, вроде тебя сейчас, и убедился, что, оказывается, некоторые юристы умели писать умные вещи, а не только указания и распоряжения.

– Намекаешь? Фрондируешь?

– Ага, я, как тот министр из «Обыкновенного чуда», взбунтовался. Ну, так не хочешь послушать?

– Валяй, все равно ведь не отвяжешься. Да и я решения, между прочим, не изменю.

– А ты меня не стращай. Мне чего нужно? Официальное указание, возьму под козырек, и только меня здесь видели. Кстати, цитатка имеет, по-моему, непосредственное отношение к тому, о чем вы тут, возможно, тайно беседовали с представителем государственной власти. Вот, обрати внимание…

Турецкий открыл книгу, нашел нужную страницу и сказал:

– Нинка в школе Тургенева сейчас проходит, а это из статьи именно о нем. Речь тут об отмене крепостного права в России и, главным образом, о политике Николая Первого. Посмотри, какие неожиданные аналогии возникают. «Несомненно, что он, – это царь имеется в виду, – желал видеть Россию освобожденною от крепостного ига, но захотеть этого и в таком смысле проявить прямо и бесповоротно свою волю – не находил в себе решимости. Поэтому все его царствование прошло в отдельных мерах, обсуждение которых было обставлено строжайшею „келейностью“ и которыми предполагалось достигнуть смягчения, не совместимого ни с человеческим, ни с государственным достоинством, порядка. Но ничего цельного, пролагающего новые пути для народной жизни, сделано не было. Со своими великодушными желаниями государь был почти совершенно одинок…» Ну и так далее. Ничего не напоминает? Не подсказывает? Вы подобную проблему обсуждали с гонцом из Кремля?

– Ты будешь удивлен, нет. Хотя, с другой стороны…

– Вот у нас все так: с одной стороны, с другой стороны…

– Это понятно… – протянул Меркулов. – Но раз уж зашла речь о нерешительности в отношении некоторых вопросов, я тебе, пожалуй, перескажу суть нашей беседы… А касательно своего времени твой Кони прав. И поскольку у тебя возникают вполне конкретные аналогии, это лишний раз доказывает, что ничего нового под луной не бывает, все движется вот так… – Костя очертил пальцем несколько кругов. – России не сильно везло с верховной властью: либо диктатор, либо вот такой, нерешительный – всё крайности. Но и то и другое говорит, в конечном счете, о наплевательском отношении к закону как таковому. Похоже, что и великодушие в большой политике – штука вредная… Ну ладно. Давай вернемся к позиции нашего президента в связи с «Восточным проектом» и тех его оппонентов, которые, скажем мягко, по некоторым предположениям, уже от слов перешли к делу.

– Ага, ты, похоже, и подсказываешь решение? Собственное или кремлевское?

– А вот в этом, как я полагаю, тебе и предстоит разобраться. Вам с Вячеславом. Задействуй его на полную катушку. И помни, что с вами там особо церемониться не будут. Поэтому на рожон не лезьте и постарайтесь быть дипломатами.

– Между прочим, как тебе хорошо известно, я в Белоярске не впервой и тамошнюю публику знаю. А Славка – тем более.

– И тем не менее постарайтесь не очень… Ну, слушай…

2

Заместитель директора Департамента уголовного розыска МВД генерал-майор милиции Грязнов всю вторую половину дня провел на коллегии у министра, и созвонился с ним Турецкий лишь в самом конце дня. Вячеслав Иванович, оказывается, уже был полностью в курсе нового задания, исходившего от кремлевской Администрации, а по уверенному тону, с которым говорил с ним министр, от самого президента. Поэтому, когда позвонил Александр, Грязнов предложил тому подъехать на Енисейскую, к себе домой, чтобы за ужином и обсудить, что нужно, и, соответственно, наметить.

И вот они сидели за столом, друг напротив друга, в просторной кухне и с вожделением посматривали, как на газовой плите в большой чугунной сковородке, придавленные гнетом, шкварчали, остро благоухая, цыплята табака. Грязнова не задевали вопросы о птичьем гриппе, экологически чистая продукция доставлялась из подмосковного хозяйства, давно известного ему. Разговор шел по теме ближайшей командировки. Они решили поступить так: выслушать друг друга не перебивая, чтобы в порядке возможной дискуссии не уклониться далеко в сторону, а затем уже обсудить известное и сделать некоторые общие выводы.

Турецкий пересказал Грязнову все, что узнал сегодня от Меркулова, ну и плюс то, о чем прочитал утром сам в факсе белоярской прокуратуры, которая обязана была ежедневно информировать Москву о том, какая новая информация была добыта следственными органами за истекшие сутки. Все понимали, под чьим контролем находится дело и чем может грозить невнимание к указаниям сверху.

Грязнов в свою очередь рассказал о том, что сумел выудить сам, созвонившись после беседы у министра с Белоярским краевым управлением уголовного розыска, где у него имелся свой толковый кадр в чине майора милиции по фамилии Грач. Причем разговор состоялся не сразу, а только после того как Вениамин Васильевич, узнав Вячеслава Ивановича, сказал, что перезвонит чуть позже, как освободится. Он и освободился через пять минут – очевидно, вышел со своим мобильником из помещения на улицу, чтоб «случайно» кто-нибудь из коллег не подслушал. Уже сам по себе звонок Грязнова говорил ему о том, что Москва крайне обеспокоена положением дел с расследованием авиакатастрофы, в которой погибли все семь человек – четыре пассажира, среди которых был министр, и трое членов экипажа. Сгорели и без специальной генетической экспертизы не подлежат идентификации четверо, а троих идентифицировали, это министр Сальников, его телохранитель Гаранин и командир экипажа самолета Рутченко. Причем Рутченко в течение десяти часов еще оставался живым, и, если бы помощь пришла вовремя, кто знает, как повернулась бы его судьба. Однако местные власти никакой помощи не оказывали до тех пор, пока уже утром не стали в буквальном смысле «бомбить» милицию своими звонками случайные свидетели, слышавшие взрывы. Министр был найден внешне не пострадавшим от авиакатастрофы, но умер он от пулевого ранения головы, что странно само по себе. Однако этот факт нигде не проходит. Наконец, последний, Гаранин, скончался в госпитале спустя три дня после катастрофы. Несмотря на сложнейшую операцию, которую сделало ему местное хирургическое светило. Там же, в госпитале, и было объявлено, что Гаранин умер, не приходя в сознание. Впрочем, у Грача имелось на этот счет и свое мнение, которым он готов был охотно поделиться с Грязновым, но только при личной встрече.

Вячеслав Иванович ответил, что так оно, скорее всего, и будет если уже не завтра, то послезавтра – точно. Но пока, тут же добавил он, зная, что Веня Грач умеет держать язык за зубами, ни об этом их разговоре, ни о дате прибытия в Белоярск следственно-оперативной бригады Турецкого – Грязнова не должна знать ни одна живая душа. Потому что не исключено, местные сыщики вкупе с московской аварийной комиссией могут начать немедленные «зачистки», чтобы убрать ненужные свидетельства и возможные улики. Они все равно узнают, найдутся «доброжелатели», которые немедленно доложат о надвигающейся опасности, это как пить дать. Но пусть это произойдет тогда, когда у них уже вовсе времени не останется. Второпях нельзя не наделать явных ошибок.

1.См.: Незнанский Ф. Заложник. М., 2003; Прощай, генерал… прости! М., 2004.

Bepul matn qismi tugad.

25 547,77 s`om