Kitobni o'qish: «Мир Средневековья. Рождение Европы: эпоха великих завоеваний и выдающихся свершений»

Name: Мир Средневековья. Рождение Европы: эпоха великих завоеваний и выдающихся свершений
Author: Фридрих Хеер
ISBN: 978-5-9524-5765-2

Фридрих Хеер

Shrift:

FRIEDRICH HEER

THE MEDIEVAL WORLD

EUROPE,

1100–1350

Предисловие

Все, кто пишет о Европе в качестве стороннего наблюдателя, бывают наиболее объективны. Некий отстраненный взгляд возможен для англичан, которые со времен раннего Средневековья привыкли думать о своей стране как об alter orbis, мире в себе, отличном от континентальной Европы. Автор этого краткого обзора европейской цивилизации в период времени с 1100 по 1350 г. не имел подобного преимущества. Это книга, написанная европейцем, уроженцем Центральной Европы, в которой сохранилось многое из средневекового наследия, и это, возможно, мешало автору в работе.

Но еще более трудной задачей было описать важные исторические события иногда с помощью всего лишь одной-единственной фразы. Таким образом, многие проблемы и спорные вопросы в некоторых областях исторического знания остались вне рамок исследования. Жертвой чего стали не только известные исторические деятели, такие как Уильям Оккам, но и такие важные темы, как отличия в статусе крестьянства в различные периоды Средневековья. Пришлось опустить тривиальные на первый взгляд, но фактически имеющие большое значение подробности. Вследствие ограниченности места важные аспекты повествования подверглись сокращению. Портреты исторических деятелей были даны в общих чертах, при этом была предпринята попытка обрисовать их ярко и образно. Необходимо было также иметь в виду, что представления о подлинной жизни в Средние века, не говоря уже о гипотезах историков, полны противоречий.

Автор смеет надеяться, что эта небольшая книга, несмотря на все ее недостатки, побудит читателя заняться исследованием спорных вопросов цивилизации Средневековья, которые в книге преднамеренно представлены в провокационной форме. В сущности, это «открытая» книга; ее целью является подвести читателя к работам других писателей и ученых, которые по-разному освещают поднятые большие проблемы. Если читателя заинтересует история Средних веков, основная цель автора будет достигнута.

Глава 1
Европа в 1100–1350 гг

Современное европейское общество, как Западной, так и Восточной Европы, во многом продолжает опираться на свое средневековое наследие. История – это настоящее, и настоящее – это история. Если мы более внимательно посмотрим на кризисы и катастрофы, надежды и страхи нашего сегодняшнего дня, осознаем мы это или нет, но нас волнуют события, которые, прямо или опосредованно, имеют начало в высоком Средневековье.

В этот период в Европе произошли перемены, имевшие далекоидущие последствия. «Открытый» и бурно развивавшийся в XII в. континент к середине XIV столетия превратился в «закрытый». Сформировалась Европа со своими внутренними и внешними границами, в которой народы, государства и церкви уже вошли в бескомпромиссную и зачастую враждебную конфронтацию друг с другом. Такое положение сохранялось по крайней мере до середины XIX столетия и даже до XX в.

Границы Европы в XII–XIII вв., позднее ставшие барьерами, железным занавесом, разделившим ее на отдельные миры, были все еще открыты, даже изменчивы. Существовали открытые границы и на восточной оконечности Европы. Вплоть до монгольского нашествия и Четвертого крестового похода (1204) Русь ничто не отделяло от Запада; ее связывали с Западной Европой, и в частности с Германией, торговые и экономические отношения и аристократические браки. В XI–XII вв. международный торговый путь, шедший из Скандинавии в Византию, пролегал через Русь, через Великий Новгород. Великолепное произведение искусства XII в. – бронзовые Магдебургские врата Новгородского кафедрального собора Святой Софии, которые создал неизвестный немецкий мастер, являются свидетельством этих связей.

Русь, пока оставалась открытой, была мостом, перекинутым через европейские границы, в частности между Византией и Римом, между церквями Востока и Запада. Обособленность Рима от Византии имела столь же давнюю историю, как и противостояние католиков и православных греков. Эти церкви находились в конфронтации друг с другом, подобно тому как пророки Ветхого Завета сталкиваются лицом к лицу с апостолами Нового Завета на фасадах средневековых соборов. Соперничество в церковных делах между Римом, столицей папства, и Константинополем, городом императора Константина, канонизированного православной церковью в лике равноапостольного, с начала VIII в. все более обострялось. Византия, то есть Восточная Римская империя, и ее православная церковь с крайней подозрительностью относилась к недавно образовавшейся Франкской империи и той поддержке, что она получила от папства. Что обеспечивало баланс их интересов, так это задача обращения в христианство стран Восточной Европы. Та из сторон, которая сможет достичь успехов в этом деле, и будет оказывать решающее влияние на их политику, общественные взаимоотношения и культуру.

Несмотря на то что в XI в. произошло разделение вселенской церкви на Римско-католическую и Православную, «открытая» Европа XII в. все еще задавала тон дружественному сотрудничеству, о чем убедительно свидетельствует искусство Западной Европы. Окончательный разрыв между восточной Православной и Католической церквями наступил после Четвертого крестового похода. Сразу же началось противостояние Восточной и Западной Европы, продолжавшееся на протяжении последующих семи веков. Один только вид франкских воинов («варваров», «разбойников», «поджигателей войны», как их обычно называли), пошедших в поход в Святую землю во главе со своими князьями и епископами, вызывал проклятия у византийцев, людей высокой культуры, как клириков, так и мирян, и приводил их в отчаяние. Византийцам казалось, что у франков была одна цель – уничтожение величайших шедевров культуры и политической мысли общемирового значения. Они были врагами великой империи ромеев, этого замечательного многонационального государства, которому удавалось столь длительное время отражать многочисленные вражеские нашествия.

«Открытая» Европа XII и начала XIII столетия имела также границу с исламом, которая тоже была изменчивой. В Испании шла война; это означало, что две аристократические культуры находились в состоянии постоянной вражды. Но даже в такой обстановке продолжали существовать старые дружественные связи и завязывались новые. Браки заключались между представителями испанских христианских и исламских семей, и даже Сид Кампеадор, величайший испанский герой в войне с мусульманами, подвиги которого прославляются в национальном эпосе, большую часть жизни провел на службе исламских правителей.

Все это объясняет стремление к познанию богатой культуры ислама, которая неудержимо влекла к себе европейцев. В основе этой сокровищницы знаний лежало богатейшее наследие философской мысли Древней Греции, преумноженное многочисленными комментариями и толкованиями исламских ученых Ближнего Востока и Средиземноморья, учителями и наставниками обширной и процветавшей «империи знаний», которая протянулась от Персии и Самарканда, через Багдад и Салерно, вплоть до Толедо. Арабские (и еврейские) переводчики и комментаторы помогли познакомить Запад с философским и научным наследием Платона и Аристотеля, трудами их учеников и последователей. Не только в Испании, но также в Южной Франции, на Сицилии и в Южной Италии были люди, которые приветствовали эти контакты и поддерживали связи с миром ислама.

Поскольку в XII в. внешние границы Европы были открыты, естественно, внутри ее все общественные процессы развивались свободно. Это касалось как образования, которое было либеральным, так и народного благочестия, принимавшего различные формы; да и сама церковь продолжала сохранять открытость. Обучение наукам становилось все более фундаментальным. В школы, открывавшиеся при кафедральных соборах Франции и Германии, и в городские школы в Италии поступало все больше юных учеников, которые отличались пытливостью ума и новым, непредвзятым взглядом на мир. Культура, носителями которой они становились, имела много черт, унаследованных из языческой древности и от нехристианского Востока. Платоники, натурфилософы, поэты и теоретики ars amandi (искусства куртуазной любви) XII в. были предшественниками итальянского Возрождения XV–XVI вв. И когда в XVI–XVII вв. закладывались основы современного научного знания, ученые-естествоиспытатели и философы (Николай Кузанский, Лейбниц, Галилей, Исаак Ньютон, Бойль и Локк) постоянно оглядывались назад, заимствуя научный опыт «открытой» Европы XII – начала XIII в.

Явно предвзятое мнение – смотреть на все Средневековье как на темные века, которое основывается на банальном утверждении, что средневековый мыслитель был ограниченным человеком, находившимся под влиянием фанатичного духовенства, спеленутым в смирительную рубашку застывших религиозных догматов. Действительность дает нам совершенно иную картину. Понятно, что ни одно столетие Средневековья (как и наше время) не было полностью свободно от нетерпимости. Всегда существовали люди, не воспринимавшие нонконформистские взгляды; люди с ограниченным кругозором, опасавшиеся всего нового. Однако для правильной оценки реальной действительности XII – начала XIII столетия и открывавшихся тогда перспектив необходимо понять, что и набожный простой народ, и духовная элита общества обоюдно были готовы принять, со всем присущим им здравым простодушием, истинную «католическую» веру. Только с приходом сторонников пуризма она была подвергнута анализу, когда были выделены ее отдельные компоненты и изолированы друг от друга и между ними была вырыта глубокая пропасть. Открытая религиозная вера раннего Средневековья была плодотворным смешением различных ее составляющих, заимствованных из дохристианских «языческих» народных верований и других религий, христианских по духу. Эта была религия народных масс, а также в некоторых случаях господствовавших классов и выдающихся исторических деятелей. Она успешно сосуществовала с открытой культурой в лоне такой же свободной церкви, проявляя себя в такой форме, которая позднее вызовет неприятие людей века Реформации и Контрреформации.

«Открытая» церковь «открытого» XII столетия признавала свободы, о которых не могли даже помыслить представители более поздних поколений. Это была «живая» церковь; это определение равным образом относилось и к ней самой, и к ее членам – оптимистичным, ярким личностям, уважавшим чужое мнение и способным договариваться. Таинства еще не подверглись строгому определению и не были сведены к семи, а месса не получила окончательного оформления. Многие положения веры еще не стали догматами; в XIII в. их продолжали обсуждать теологи, и лишь окончательно они были утверждены на Тридентском соборе в XVI столетии. Только в середине XII в. церковь стала пониматься как реальный субъект. Вплоть до этого времени люди мыслили в понятиях раннего христианства; ни один автор не писал теологических или религиозно-политических трактатов о церкви (слово «церковь» означало здание или Дом Бога) и не возникало никаких богословских споров. Отважный Абеляр заговорил о теологии в ее современном смысле. Это был его термин и его концепция европейской теологии. Слова «церковь» старались избегать из-за возникавшей при этом ассоциации с языческой Античностью; все осознавали реальные опасности, могущие возникнуть в случае принятия этого понятия. Господствовало убеждение, что попытки «понять» Бога, заключить Его в жесткие рамки теологии являлось некой разновидностью искушения. Богословские диспуты в этой ранней «открытой» Европе были перенесены в религиозные мистерии, которым были присущи благоговейное отношение к богословским вопросам, осознанное умолчание и Божественная любовь. Вера, как все сверхреальное, могла только переживаться и никогда не укладывалась в определения.

«Открытая» церковь изначальной Европы была живым союзом Небесного и Земного; материи и духа; жизни и смерти; тела и души; прошлого, настоящего и будущего. Действительность была цельной, не было пропасти между тварным миром и искупленным человечеством; все люди были одной крови – от первого человека до последнего, все были насельниками одной и той же земли, сквозь естественный, природный лик которой временами проступали «сверхъестественные» черты. Служившие в этой «открытой» церкви епископы и рядовые священники обладали тем самым редким искусством savoir vivre, иначе говоря, умением жить полнокровной жизнью. Они были независимы во взаимоотношениях друг с другом, которые временами становились то дружественными, то неприязненными, но не враждебными. Рим был где-то там, далеко, и потому часто непосредственным духовным наставником человека становился местный епископ или аббат.

Государственные границы некоторых стран все еще оставались открытыми. Протяженная граница между Францией и Германией в Европе, источник повышенной напряженности в течение нескольких столетий, даже еще не была окончательно обозначена. Для владений крупных сеньоров была характерна чересполосица; многие магнаты получали фьефы и земельные поместья в дар, как от французского монарха, так и от германского императора. В Священной Римской империи Италия только начинала отстаивать свои государственные интересы после того, как создала независимую от империи церковную организацию в 1122 г. в результате заключения Вормсского конкордата. Восточные границы Европы все еще не были определены. Немецкие колонисты и местная восточноевропейская аристократия (славянская, польская, прусская, литовская и венгерская) способствовала сближению Восточной Европы с Западной, которые стали на время единым целым. Тем не менее продолжилась экспансия на Восток в Прибалтийские земли; в начале XIII в. самыми западными точками ее проникновения стали города Рига, Ревель и Дерпт. Первыми, кто начал последовательно укреплять границы в целях обороны от уэльсцев и ирландцев, а впоследствии от шотландцев, были Плантагенеты, правители Англии. Но даже через эти границы люди могли свободно переходить в обоих направлениях, особенно начиная с того времени, когда установились тесные родственные связи между аристократическими семействами с обеих сторон границы.

«Открытая» Европа имела также свою «открытую» аристократию, которая сформировалась к началу XII в. Господствующее положение норманнской аристократии, боковые ветви которой пустили корни во Франции, на Сицилии и в Англии, стало наглядным примером нараставшей тенденции формирования «закрытой касты», резко отделенной от подвластных ей крестьян и от свободных и несвободных горожан. В дальнейшем, в XII в., аристократия все больше превращалась в привилегированное сословие. Однако в XII–XIII вв. в Священной Римской империи социальные барьеры все еще не стали непреодолимыми. Свидетельства этого имеются в различных областях Европы, где дворяне, как правило, жили в поместьях, тесно соприкасаясь с крестьянами, в социальном отношении стоявшими ниже их. При этом дворянское сословие могло пополняться за счет представителей низших социальных слоев. Эволюция английского правящего класса со времен Норманнского завоевания обязана мудрой политике норманнов; первоначальная небольшая группа правителей смогла сохранить свою идентичность, хотя они и принимали в свои ряды способных и удачливых выходцев из местных низших классов, которые приобрели известность в церкви и государстве. В дальнейшем они получили пополнение со стороны богатых патрицианских семейств Лондона.

Существовала не только «открытая» аристократия, но также и «открытое» священство. В XII в. большинство клириков было открыто миру, своим людям и пастве. Имелось совсем незначительное число барьеров между членами общества, которые со временем только множились и в итоге окончательно разделили клириков и народ. Церковь начиная с XIII в. все больше превращалась в жреческое и бюрократическое учреждение, со схоластическим, по сути, учением. Однако в XII столетии даже высшее духовенство говорило на одном языке со своим народом, разделяло его веру и суеверия, тесно общалось с ним не только во время празднеств и торжеств, но и в повседневной жизни. Несмотря на то что правители церкви все больше перенимали обычаи аристократов, религиозная жизнь вошла в привычное русло после реформаторских движений XI – начала XII столетия. В это время возвысились люди из низших слоев общества и зачастую с темным прошлым, которые заняли самые высокие посты в церкви и государстве.

Но уже в конце XII столетия появилось еще пока неявное предчувствие грядущих перемен, которые в будущем прямиком приведут в «закрытую» Европу XIII–XIV вв. Все эти события, можно сказать, предзнаменуют Европу наших дней. Но прежде чем остановиться на этих трагических событиях, стоит обратить внимание на сохранившиеся до конца этого позднего периода ценности, выношенные в чреве еще той, первоначальной «открытой» Европы и дарованные ей миру. Речь идет о буйной чувственности Чосера и Шекспира, о широте мировоззренческих взглядов таких христианских гуманистов, как Томас Мор и его собрат Эразм Роттердамский. Можно даже говорить об особенном образе жизни, сложившемся благодаря удачному сочетанию как в жизни индивида, так и в жизни общества часто противоречивых и конфликтующих между собой факторов (что было особенно характерно для Англии, но не чуждо и континентальной Европе). Итак, описывая Европу XIII–XIV вв. как «закрытую», следует прежде всего понять, что называть ее так является неким упрощением. Этот «закрытый» континент в значительной степени еще сохранял «открытый» характер ранней Европы XII в.; именно конфликты XI–XII вв. подготовили почву для будущих разделов.

Здесь следует привести несколько широко известных фактов, чтобы проиллюстрировать растущую внутреннюю и внешнюю изоляцию Европы в 1200–1350 гг. Монгольское нашествие на века отрезало Россию от Европы; это разделение во многих аспектах продолжает существовать и поныне. Захват крестоносцами Константинополя и основание крестоносных государств на территории Византии неизбежно привело к обособлению Востока от Запада, разделу христианства на православную и римско-католическую сферы влияния. Существование в Испании небольших арабо-мавританских государств и появление новой мусульманской силы – турок, угрожавших Балканам и Средиземноморью, имело своим следствием установление непреодолимых границ между европейским христианством и исламом. Три могучие и взаимовлияющие культуры, представлявшие западный мир христианства, Византию и ислам, все больше и больше отдалялись друг от друга. И это несмотря на тот факт, что первоначально они имели много общего и поддерживали между собой разнообразные связи в начальный период Средневековья. Теперь все эти три образования вознамерились вернуться к тому состоянию, которое принято считать типично «средневековым», – они превратились в закрытые сообщества, создав свои отдельные миры.

Этой растущей внешней изоляции сопутствовали происходившие в европейском обществе процессы резкого размежевания основных общественных институтов. Две крупнейшие мировые силы раннего Средневековья – папство и Священная Римская империя, став соперниками, открыто обличали друг друга. Папству удалось сломить империю, но оно не устояло перед французской монархией, своим бывшим самым верным союзником. Образовавшиеся в позднем Средневековье национальные государства держали свои церкви и епископат на коротком поводке; эти церкви стали прототипом церквей, за создание которых выступал швейцарский врач и богослов Томас Эрастус.

Возникновение национального государства – необычайно сложный феномен. Обращает на себя внимание прежде всего его религиозно-политический аспект. Виклиф и Гус стоят на самой границе рассматриваемого нами периода. Религиозный переворот был неразрывно связан с расцветом национальных языков и национальных литератур. Люди искали и обретали внутреннюю силу в родном языке. Только в национальном языке можно было найти адекватные слова для описания холмов и долин, родного для сердца и ума пейзажа, создать песни, в которых выражались человеческие надежды и страхи и, не в последнюю очередь, звучал боевой клич.

Латынь, язык церкви и имевших духовное образование ученых людей, теперь перестала быть универсальным языком Европы. Она осталась языком университетов и правящей элиты церкви и государства; и она сохранилась в некоторых областях Германии и Восточной Европы вплоть до XVIII и даже XIX в. (латынью венгерские чиновники пользовались до 1848 г.).

Два наиболее могущественных сословия, аристократия и духовенство, обособились от народа и стали закрытыми сообществами; то же произошло с интеллектуалами, ревниво относившимися к своему университетскому образованию и привилегиям. Эти три социальные группы превратились в отдельные сообщества в пределах нации. Да и сами нации постепенно приходили к осознанию своей идентичности, большей частью вследствие их совместного участия в крестовых походах. Антисемитизм позднего Средневековья был частью той же самой тенденции: евреи были изгнаны из Англии в 1290 г., и ее примеру последовали другие нации. Высшее образование становилось все более профессиональным, и его получали лишь немногие. Обюрократившаяся церковь, стоявшая за инквизицией, руководствовавшаяся каноническим правом и стремившаяся к пересмотру богословских положений, все более отдалялась от мирян и простого народа. Клерикализм в церкви проявлялся все более открыто. Этот процесс ускорился, когда на рубеже 1200 г. вся Юго-Западная Европа и западные и южные области Германии были охвачены «ересью». В некоторых местах это привело к образованию оппозиционной церкви. Ответом церкви было создание внушительного административного аппарата, учреждение новых религиозных орденов (вскоре начавших соперничество друг с другом), выработка более строгих положений теологии и непосредственное вмешательство во внешние и внутренние дела государств.

Важно представить себе силу этого первоначального удара, потрясшего основы существующего порядка, что привело к распаду единой Европы в XIII в., когда унификация пришла на смену разнообразию. Неожиданно появилось понимание того, что христианство, бывшее единым целым, внезапно оказалось подточено изнутри различными сектами, взгляды которых на религию, окружающий человека мир, а зачастую и на политику кардинально расходились со взглядами церкви и ее приверженцев. Это новое понимание запустило цепную реакцию. Были организованы крестовые походы против еретиков теперь уже в отдельных европейских странах, создана инквизиция, введена церковная и государственная цензура – вероисповедание каждого человека и свободная мысль подлежали контролю.

В позднем Средневековье, когда человек, можно сказать, жил в состоянии постоянного стресса, присущая «открытой» Европе терпимость, зачастую распространявшаяся и на людей чужой расы, вероисповедания и иного образа мыслей, была вытеснена предвзятым отношением и ксенофобией, которая все более возрастала с каждым новым приступом страха. После еретиков пришла очередь турок. Они обрушились на Европу почти одновременно с гуситами, армии которых прошли через всю Центральную Европу. Жанна д’Арк, Орлеанская дева, намеревалась противостоять им; однако в глазах ее французских и английских врагов Жанна была сама еретичкой, родственной душой для гуситов.

Внезапные и губительные вспышки эпидемий, известных в Средние века под общим названием «моровая язва» или «чума», приводили к тому, что у людей усиливалось ощущение всеобщего распада, особенно к концу Средневековья. «Черная смерть» (около 1350 г.), в результате которой обезлюдели большие территории континента, привела к резкому сокращению населения европейских стран в период позднего Средневековья. В XII – начале XIII столетия внутренняя и внешняя экспансия сопровождалась резким ростом населения. Как только население в Европе сократилось, ее экономика начала стагнировать.

Экономический застой, ставший потрясением для христианского мира, национальные противоречия, чувство сословного превосходства и исключительности – все эти факторы нашли отражение в интеллектуальной и духовной жизни того времени. Это был период триумфального появления номинализма в университетах и теологии; это была победа тех, кто проводил резкую грань между верой и знанием, духом и материей, Богом и человеком и между естественным и сверхъестественным; эта философия, как и мистицизм, была выражением сомнений и отчаяния, которые были присущи той эпохе. И номинализм, и мистицизм были попыткой создать внутри себя отдельные царства ума и души, в то время как вовне народы Европы оказались в состоянии перманентной гражданской войны.

«Закрытая» Европа позднего Средневековья стала сценой, на которой были разыграны две грандиозные эпопеи, каждая из которых много значила для будущего Европы. Именно в этот период Англия и Франция, возрастая бок о бок, достигли поры зрелости. Они сражались между собой за Анжуйскую империю, жили в согласии на протяжении многих лет мира в XIII в., снова воевали в течение еще более долгих лет в XIV и XV столетиях; они совместно заложили основание того, что называется Западом. Запад, как отдельное целое, отличается только ему присущими идеалами гуманизма, имеет свои понятия о политическом и социальном порядке, о том, что есть религия. Контакты между Британскими островами и Францией в XII–XV вв., не всегда дружественные, будь то в области политики, религии и общественных связей, привели к созданию союза, который позднее, после присоединения к нему Нидерландов и Северной Америки, вышел за рамки Европы и стал Атлантическим сообществом, моделью «свободного мира».

Пока Запад создавался на побережье Атлантики, в сердце континента разворачивался другой процесс. С упадком Священной Римской империи Германия начала проводить политику экспансии в восточном направлении. В продвижении на восток участвовали солдаты, миссионеры и поселенцы. С этого момента Восточная Европа находилась под постоянным давлением Запада, внимательно наблюдая за всеми действиями со стороны Германии. Это касалось городов, которые были немецкими анклавами на территории иных народов, крестьян-фермеров, аристократов и высшего духовенства. Княжество Бранденбург-Пруссия и герцогство Австрия под господством Габсбургов, появившиеся на руинах Священной Римской империи в восточных ее областях, боролись с XVII по XX столетие за гегемонию в немецкоговорящих землях. Эти два государства первыми проросли на континентальной почве в XIII–XIV вв. Эта «закрытая» Европа имела, таким образом, свой собственный «Восток» и свой собственный «Запад»; это разделение вызвало серьезную внутреннюю напряженность и привело к раздорам, что могло привести, и в итоге привело, к конфликтной ситуации по линии Восток – Запад, то есть к конфликтам в самой Европе. Под влиянием имевшего места кризиса западники были готовы видеть в ближайших восточных соседях воплощение «коварного Востока». Это был взгляд французов на немцев, взгляд немцев на поляков, взгляд поляков на русских, универсальный взгляд монголов, появившихся в начале XIII в., а позднее и турок.

«Закрытая» Европа XIII–XIV вв. представляла собой фактически пороховую бочку; все политические, социальные, интеллектуальные и религиозные вопросы, которые всегда были значимы в европейской истории, уже в основном сформировались. Во всей современной истории Европы, вплоть до начала Второй мировой войны, не было ни одного кризиса, ни одной войны, ни одной катастрофы, ни одного бедствия, которое не имело бы в некотором смысле своего прообраза в происходивших в этот период в средневековой Европе событиях. Это и конфликт между папством и империей, и возникновение «Востока» и «Запада» в границах самой Европы, и образование национальных государств и особых социальных групп в самих нациях.

Однако есть много такого, что привлекает к себе внимание и вызывает восхищение даже в столь внешне непривлекательной Европе. Здесь сформировалось свое искусство и культура, сложились политические институты, которые и в наше время лежат в основе свободных сообществ свободных людей. Готические соборы неразрывно связаны с начальным периодом борьбы французских королей за свое существование в той крайне малой части Франции, которая у них оставалась и которую они могли назвать своей. Точно так же европейский интеллектуализм, университеты, гуманитарное школьное образование были неразрывно связаны с постоянным соперничеством пап, королей, епископов, белого и черного духовенства; с ожесточенными спорами, считать ли великих учителей древности, исламского и нехристианского миров, своими союзниками или врагами в совместной борьбе против еретиков и неправоверных. Конфликты были питательной почвой для новых идей. В огне сгорали осужденные на смерть на костре, но существовал и иной, невещественный внутренний огонь, пылавший в душе тех, кто в мирной обстановке вел научный диспут.

Культура этой эпохи была также культурой чувств; придворное общество полагало предел страстям и учило искусству любви и утонченных манер. Правила поведения, существовавшие в XVIII–XIX вв., – в Англии это было время джентльменов, во Франции – аббатов и салонов, в Германии – век Просвещения, сентиментализма и молодого Гёте – сложились под влиянием куртуазности, Прованса и испано-арабской цивилизации, которые были сметены в результате нашествия с севера, уничтожившего альбигойцев и их культуру.

Лишь спустя значительное время после эпохи Шекспира и первых романов в прозе европейские авторы вновь обратили внимание на сохранившееся богатейшее собрание сказаний, народных легенд, романсов и «романтических» сюжетов, созданных в XII–XIII вв. на утеху почтенной публике, жаждавшей новизны. Средневековое искусство и цивилизация достигли одной из вершин в творчестве Данте, произведения которого отражают все религиозные и политические устремления мира Средневековья. Данте создал «Божественную комедию», наделив своими чувствами – скорбью, гневом, печалью и восторгом своих персонажей, которые во время странствий посещают Рай и Ад. Этот шедевр Средневековья появился, когда он находился в изгнании и ему было запрещено до конца своих дней возвращаться в родную Флоренцию. Никто не был способен ненавидеть так, как Данте, но, несмотря на это, он продолжает оставаться одним из самых благороднейших певцов любви, земной и небесной.

В эпоху Средневековья не было ни одного года, который не был бы отмечен войной, гражданским конфликтом или междоусобной распрей. Но на этой поистине вулканической почве смогла произрасти лоза, подарившая нам вино готики; на ней процвели лавры поэзии, и на ней же укоренился мирт мистицизма. Немецкий мистицизм берет свое начало в распадающейся империи, когда светские князья постоянно пререкались с князьями церкви о том, кому должна достаться большая часть военных трофеев, в то время как мужчин, женщин и детей сжигали на кострах как еретиков в Страсбурге и Кёльне. Мастер Экхарт, Таул ер, Сузо и их сестры и братья по вере обращались к чувственному и рациональному началу в душе человека, и их проповедь была успешна и приносила плоды. Их учение подготовило почву для становления неоплатонизма в Англии XVI–XVII вв.

Римо-католицизм, остро реагируя на все новые вызовы, предпочел придерживаться закостенелого догматического мышления и сохранять в неизменности свои институты, время от времени ревизуя и совершенствуя их в связи с потребностями и амбициями папства в последующие столетия. И эта тщательно выстроенная величественная система власти и доминирования стала предметом критики со стороны университетских преподавателей и студентов, монашества. Это был эмоциональный и интеллектуальный протест. Уже не раз было сказано, что Реформация зародилась в этот период Средневековья. Налицо все ее составляющие: страстная критика духовенства и Рима; приступы религиозного безумия, поражающие народные массы и мистицизм. Монархические и гражданские правительства приступают к реформированию своих «собственных» церквей, присваивая себе самые широкие полномочия, что предвосхищает их абсолютную власть, которую они обретут во времена Реформации. Более того, в самой церкви образовалась глубокая пропасть между епископатом и рядовым духовенством. К низшему клиру относились деревенские священники, фактически крепостные, жившие вместе со своей сельской паствой в нищете и невежестве, и клирики-пролетарии в городах, не имевшие прихода, которые зарабатывали себе на жизнь, служа мессы для обеспеченных священников и бродячих монахов. Другую часть клира составляло высшее духовенство, которое осознавало свое превосходство и понимало, что оно не ровня этим священникам-голодранцам. Ведь они обладали связями с аристократами и, что было не менее важным, имели университетское образование. Лютеранство, кальвинизм, Англиканская церковь, нонконформистские протестантские секты Европы и Америки провели свое детство в средневековой колыбели.

Общественные институты и законы, которые лежат в основе нашей юридической и политической систем, также имеют свое начало в позднем Средневековье. «Беззаконие бродит по нашим путям». Этими словами Вальтер фон дер Фогельвейде, величайший немецкий поэт-миннезингер Средних веков, подытоживает свой горький опыт. С полной уверенностью можно утверждать, что так обычно думали все простые люди Средневековья. Закон нарушался каждый день, на него покушались магнаты, большие и малые. Все, кто только мог. Столь вопиющее беззаконие было трудно переносить, и это рождало уникальную в мировой истории веру в необходимость закона. Средневековая приверженность праву заложена в основу всех общественных институтов и законов Европы. «Сам Бог есть закон», и люди призваны осознать это, обязаны хранить закон и бороться за него. Бароны, горожане, крестьяне и даже крепостные (их положение невозможно было сравнивать с положением рабов Античности) – все жили с глубоким убеждением, что у каждого есть свои права; все прилагали всевозможные усилия в деле поддержания закона в своем окружении, в своем городе, в своем доме.

Эта вера в закон требовала знаний законов. Каждому человеку требовалось разбираться в юридических вопросах в большей мере, чем это необходимо нам сегодня. В городе и на селе он каждодневно должен был отстаивать свои права. Эту веру в закон и в действенность судебного разбирательства олицетворяют суд присяжных, королевский суд и суд общей юрисдикции и английский парламент. Благодаря этой вере появились многие хартии свобод, такие как английская Великая хартия вольностей и подобные ей в Испании, Венгрии и Польше. В этих хартиях монарх подтверждал права различных сословий и гарантировал их соблюдение. Завоеванные однажды гражданские свободы стали бесценным приобретением, залогом будущих демократических преобразований.

Закон был своего рода договором, который связывал обязательствами обе стороны: Бога и человека, короля и народ, короля и баронов, короля и сословия. Если правитель преступал закон, то народ имел право на восстание; оно даже вменялось ему в обязанность. Это естественное право средневековой Европы стоит за каждым актом сопротивления «тиранам», когда бы и где бы они ни пытались ввести тоталитарное и абсолютистское правление. Даже в Конституции Соединенных Штатов Америки имеются отголоски юридической практики Средних веков.

Глава 2
Аристократия и крестьянство

Средневековая Европа – это царство множества замков. Только в Германии их насчитывалось более 10 тысяч, большинство из которых не сохранились до нашего времени, и от них остались одни руины. Однако любой путешественник обнаружит на большом пространстве от Испании до Двина и от Калабрии до Уэльса множество разбросанных тут и там замков. Эти бывшие твердыни европейской родовой аристократии все еще можно увидеть в пустынной малонаселенной местности, вдалеке от дорог и городов, где кочуют одинокие пастухи со своими стадами да кружат высоко в небе над зубчатыми стенами орлы.

Влияние аристократии на общественный строй и церковь, на господствовавшие в обществе взгляды и настроения ощущалось еще долгое время спустя после Французской революции. На протяжении длительного времени духовенство, буржуазия и «простой народ» Европы перенимали ее многие характерные черты. Правила поведения аристократии стали для них нормой, образцом и идеалом. Общество восприняло ее моральные ценности наряду с ее традициями. И все же аристократия стала объектом резкой критики и нападок; начиная с XIII в. ее военная и политическая роль была поставлена под сомнение. Тем не менее ее оппоненты продолжали оставаться ее основными подражателями. Вельможи, которые стали епископами или основали новые духовно-рыцарские ордены, помогли глубоко внедрить аристократические принципы и формы управления в организационные структуры и духовную жизнь церкви. В XII–XIII вв. разбогатевшая городская буржуазия приходила во власть в качестве слуг и ставленников монарха. Городской патрициат был настроен критически по отношению к аристократии и враждебен ей. И все-таки он подражал в поведении аристократам, пытался получить доступ в их закрытые сообщества и обрести подобный им статус. Даже безоружные крестьяне, которые обычно в большей степени страдали от своеволия аристократии, долгое время продолжали оставаться лояльными своим сеньорам, они выражали свою покорность со смешанным чувством любви и страха, amor et timor, что было столь характерно для средневековых отношений между сеньором и слугами, между Богом и человеком.

Замки и крепости аристократии напоминают нам о ее реальной силе и власти. На протяжении многих веков, отмеченных постоянными войнами, когда простой люд остро ощущал свою беззащитность и отовсюду ему грозили беды, укрепленное поместье сеньора обеспечивало защиту и безопасность всем, кто укрывался в нем. Начиная с IX и вплоть до XI в., если не позже, Европа была во многом слишком «открытой». Набеги совершались обычно со стороны моря – чаще всего это были викинги. У викингов были быстроходные, маневренные драккары с вырезанной из дерева головой дракона на носу судна. На каждом было шестнадцать пар гребцов, всего на судне могло разместиться до 60 человек. Были такие времена, когда Британские острова и побережье Франции каждый год страдали от набегов викингов, а в сердце континента венгры противостояли другой опасности – набегам сарацин. Вблизи Сент-Морица в Швейцарии расположена коммуна Понтрезина, латинское название которой Pons Saracenorum, что означает «укрепленный сарацинский мост». Это является напоминанием о бурном X столетии. Именно в этом месте были остановлены отряды захватчиков, пришедших из Средиземноморья.

В теории признавалось, что церковь и монархия были основными центрами власти, и, естественно, их обязанностью было поддерживать мир, и обеспечивать безопасность, и осуществлять правосудие. Но в эту эпоху они были слишком слабы и их терзали внутренние конфликты, и потому они не могли выполнять свои обязанности. Власть постепенно переходила в руки рыцарства, которому монархия передавала свои полномочия, а церковь – земли и право суда. Взамен они обязывались поддерживать своих сюзеренов и защищать безоружное крестьянство.

Однако первейшей их задачей было защитить себя. Нам трудно представить, насколько примитивными были большинство этих «замков» периода раннего Средневековья. Приблизительно до 1150 г. поместья англо-нормандской аристократии были обыкновенными жилыми строениями; они имели двор, обнесенный деревянным частоколом, внутри которого или рядом с ним находился насыпной холм, на вершине которого возвышалась деревянная башня, называемая донжоном. Это был особый тип замка, называвшийся мотт и бейли (англ. Mott-and-bailey; рус. название курганно-палисадный замок). В случае необходимости для защиты холма и двора выкапывали ров, заполненный водой. В более позднее время донжон возводили из камня, особенно в тех местностях, где его добывали, и тогда он становился неприступной крепостью. Каменные замки французской и немецкой аристократии обычно имели одно общее жилое помещение.

В таких стесненных условиях с минимальными удобствами не существовало возможности для устройства полноценной личной жизни. Нетрудно понять, почему нравы поместной аристократии были столь грубы, жестоки и разнузданны, даже в более позднее «рыцарское и благородное» время. Повседневная жизнь баронов не была отмечена событиями; войны и охота (что было не чем иным, как репетицией войны) перемежались пирами и турнирами. Будущие воины начинали обучение военному искусству в возрасте 7–8 лет, а в отдельных случаях и в 15 лет, которое продолжалось до тех пор, пока им не исполнялся 21 год. Крестьяне, связанные с сеньором множеством уз, могли обеспечивать себе и ему только скудное пропитание; это было все, на что было способно слаборазвитое сельское хозяйство раннего Средневековья. Необходимой потребностью была охота, которая давала возможность хотя бы частично восполнить нехватку продовольствия. В Англии и Германии в XI–XII вв. даже короли были вынуждены переезжать из одного королевского поместья в другое, из одной епископской резиденции в другую, чтобы прокормить себя и свою свиту.

В войске начиная с X в. были уже не только пехотинцы; появилась потребность в кавалерии, чтобы сражаться с армиями опытных конных воинов – венгров и сарацин, а вскоре и с норманнами. Эти кавалерийские сражения не имели никакого тактического плана; конные воины устремлялись навстречу друг другу еп mass (скопом), а затем исход сражения решали одиночные поединки. Обучение благородным манерам дало результат, и в XII–XIII вв. противника часто брали в плен, а не убивали на месте. Победитель, взявший пленного, получал ценные трофеи – его боевого коня, оружие и доспехи, а вскоре и деньги за выкуп. Но пленных низкого социального положения, из другого народа и иной веры продолжали убивать или же казнили через повешение.

В Европе с давних пор в сословии аристократов выделялись Herren и Ritter в Германии, barons и chevaliers во Франции, barons и knights в Англии, grandes и hidalgos в Испании, magnates и ur в Венгрии. Естественно, в разные времена и в разных странах были и иные деления. К 1100 г. произошло окончательное становление французской аристократии, ставшей закрытым классом общества, не принимавшим чужаков. В это же время англо-норманнскую аристократию Англии в основном представляли бедные, безземельные авантюристы, жившие за счет своего сеньора. Очень медленно шло становление класса землевладельцев; норманнская знать вытесняла старую англосаксонскую аристократию, которая в большинстве своем эмигрировала либо была изгнана. В Германии начиная с XI в. несвободные министериалы становились слугами короля и занимали административные посты в империи, а в XII в. их ряды уже стало пополнять все большее число свободных вассалов, получая возможность быстро продвинуться по службе, особенно в итальянских землях империи.

Вассалом (слово кельтского происхождения) называли во франкский период рыцаря на службе сеньора. Он был свободным человеком, который отдавал себя под покровительство более богатого и могущественного сеньора, входил в состав его «двора» и начинал жить по его законам. Вассал был обязан поддерживать сеньора во всех его делах, многочисленных судебных исках и в спорных вопросах с людьми его круга и другими вассалами. Если непосредственным его сеньором был сам король, вассалу вменялось в обязанность давать ему советы в вопросах внутренней и внешней политики. Короли Средневековья, даже величайшие из них, как бы своенравны они ни были по натуре, зачастую внимательно прислушивались к советам своих преданных вассалов. Также вассал нес воинскую повинность, а во Франции он оказывал своему сеньору также и денежную помощь в четырех случаях: при посвящении в рыцари старшего сына своего сюзерена, при устройстве свадебных торжеств старшей дочери сюзерена, при выкупе самого сюзерена из плена и его снаряжении в крестовый поход. Военная служба проходила только в домене сеньора. Участие в крестовом походе представляло собой исключение. Имперские вассалы исполняли свою рыцарскую службу, когда их сюзерен и король отправлялся в Рим на свою императорскую коронацию.

Торжественная церемония оммажа (дань уважения), подтверждавшая заключение договора между сеньором и вассалом, проходила следующим образом. Вассал, безоружный, опускался на одно колено и с непокрытой головой вкладывал свои ладони в руки сюзерена и обещал быть его человеком. Образовавшаяся таким образом связь была взаимной. Этот средневековый обряд имел фундаментальное, концептуальное значение, особенно в Западной и Центральной Европе. Гленвилл, один из первых великих английских юристов Средневековья, высказался достаточно ясно, что вассал обязан своему сеньору не больше, чем сеньор обязан своему вассалу, односторонние обязанности исключены. Если сеньор нарушал свою клятву, вассал уже не был обязан служить ему. Это было кардинальное событие в череде происходивших перемен в области политики, общественной жизни и юриспруденции. Идея о праве на восстание уже была заложена в этом взаимообязывающем договоре между правителем и его подчиненным, между высшим классом и низшим. Об этой идее часто вспоминали во время гражданских войн, когда один оммаж противоречил другому; так, вассал, владевший феодами у нескольких сеньоров, был вынужден выбирать, на чьей стороне ему участвовать в сражении, какого сеньора поддерживать. Идея о совместных обязательствах проникла и в сферу религии. Бог и его святые давали обещание быть вместе с верующими и защищать их; но Господь мог разорвать договор и оставить человека, вассала, в конфликтной ситуации со смятенной душой, ввергая его в тяжелейший духовный кризис, какой был только возможен в мире Средневековья. Кризис, который мог привести к полному разрыву с Богом, к отказу от послушания. Эта тема присутствует в известнейшем средневековом немецком романе Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль».

Вассал за свою службу получал в дар земельное владение – фьеф (бенефиций). Чем более богатым и могущественным был даритель, тем большим могла быть площадь бенефиция. В эпоху раннего Средневековья во Франции и Германии, когда распалась империя Карла Великого, фьефы могли быть столь большими, что становились основой для будущих королевств. С другой стороны, фьеф мог быть настолько малым, что вассал и его семья были не в состоянии с него прокормиться.

Войны, в том числе гражданские, непрерывные распри и мятежи и даже крестовые походы – все это должно рассматриваться в контексте борьбы аристократии, очутившейся в условиях земельного голода, за средства существования. В результате аристократия приобретала новые земли в Англии, Южной Италии, Испании и в Северо-Восточной Европе. Не имевший земельных наделов сын короля Иоанн Безземельный своими действиями вызвал один из самых страшных кризисов, имевших тяжелые последствия. Безземельные сыновья мелкого дворянства были постоянным источником смут. Каждый, кому удалось получить их поддержку, имел возможность основать королевство, захватить новые территории. Вильгельм Завоеватель, одержав победу при Гастингсе в 1066 г., стал властителем Англии и владельцем всей земельной собственности в королевстве. Он провел межевание двух тысяч земельных поместий, преобразовал их в 200 основных фьефов и наделил ими своих вассалов баронов. Они, в свою очередь, выделили из своих владений отдельные земельные наделы и раздали их уже своим вассалам.

Однажды получив землю, вассал был обязан заботиться о собственности сеньора, обеспечивать мир, безопасность и законность в пределах его домовладения. Выше всех по значимости стояло домовладение короля, к которому примыкали домовладения главных арендаторов и субарендаторов, большие и малые. Каждое владение было под защитой более крупного, которое обеспечивало его мирное существование. Аристократическая Европа была сообществом десятка тысяч небольших и нескольких сотен больших домовладений, которые ощущали себя под защитой «Дома Господня», дома Христа-Короля, но в то же время упорно отстаивали свои притязания и заключали союзы друг против друга. Великое противостояние двух домов – Австрии и Франции, которое определило судьбу Европы в XVI–XVIII вв. (и позволило Англии создать свою обширную колониальную империю), было последней судорогой старой Европы вместе с ее тысячью соперничающих домов, ее финальным аккордом.

Слабая монархия был совершенно неспособна предотвратить неподконтрольный процесс изменения статуса наследственных владений (как это было во Франции, Германии и Италии в IX–XI вв.); не могла противостоять своим могущественным вассалам, у которых было часто больше земли и больше войск, чем у короля-сюзерена. Пожалование общественных прав играло важную роль в империи, где основными «выгодоприобретателями» были епископы, а позднее консулы и гонфалонъеры городов Северной Италии. Это породило серьезный конфликт между папством и германскими императорами, но также способствовало превращению итальянских коммун в независимые города-государства.

В Англии Вильгельм Завоеватель сохранил местное англосаксонское судопроизводство: суды графств, городские и окружные суды. Они продолжали осуществлять правосудие в соответствии с английскими законами, за соблюдением которых следила не только аристократия, но и король. Королю удалось настоять на принятии единой для всех клятвы верности, которую вассалы давали непосредственно королю. Прецедент принесения подобной клятвы был во времена правления Каролингской династии, и она появляется вновь в нормандских королевствах Англии и Сицилии и становится опорой сильной королевской власти. Во Франции возник аналогичный институт вассалитета; присяга на верность королю как сеньору была важнее клятвы в верности каждого вассала своему непосредственному сеньору.

Но как часто случалось так, что один оммаж противоречил другому оммажу. Порой некоторые знатные вассалы присягали на верность одновременно двум королям, например французскому и английскому. Возникал вопрос, чью сторону они примут, когда два таких могущественных сеньора потребуют от них исполнения их феодальных обязанностей – военной помощи и совета в одно и то же время? Кроме того, были менее знатные сеньоры, особенно в империи, которые были держателями фьефов короля, епископов и монастырей. За кем они последуют, если король, епископ, папа и аббат будут в конфликте друг с другом? Тогда многим епископам пришлось бы принимать мучительные решения. Будучи князьями империи, они были вассалами своего сюзерена – короля и императора; в качестве князей церкви они были связаны клятвой своему сюзерену папе. Епископы Священной Римской империи столкнулись с этой проблемой в XI–XIII вв.; жертвой сложившегося положения стал Томас Бекет.

Феодальная аристократия была всегда готова к действию, выжидая только благоприятного случая, чтобы получить фьеф с помощью выгодной партии или захватить его силой. Обязательно появлялся какой-нибудь младший отпрыск некоего королевского дома или предприимчивый авантюрист, готовый набрать отряд таких же, как он, темных личностей, соблазнив их возможностью беспрепятственно овладеть богатым поместьем. Такое было возможно и на юге Франции, где еретикам-альбигойцам грозила скорая расправа, и в Испании и Португалии, находившихся под властью мусульман. И даже в Империи ромеев, где император постепенно терял власть. При этом не надо также забывать, что существовала Святая земля, земля самого высочайшего сюзерена Царя-Христа, который обещал свое древнее право первородства своим вассалам.

В то же время появилась праздная придворная аристократия, окружавшая троны славных монархов Мадрида, Лондона и Вены, отличавшаяся утонченными манерами и кичившаяся своим богатством. И Версаль со своей Зеркальной галереей, великолепный дворец «короля-солнца» Людовика XIV, продолжает оставаться символом монархии, одержавшей победу над феодальной аристократией после пяти столетий противостояния и борьбы.

Бароны, которые творили историю в XII в., да и позднее, были людьми энергичными; и короли, которые проводили жизнь в седле, подобно Генриху II в Англии или императору Фридриху II, были яркими примерами людей подобного склада. Они походили на хищного ястреба, готового захватить добычу. Жизнь требовала от них постоянного напряжения сил, и в ней было все – распри, паломничества, пиры и охота. Хладнокровные и суровые, не отличавшиеся вежливостью, они не были лишены остроумия и умели вовремя отпустить шутку по адресу своих подчиненных, быстро находили нужный ответ; их застольные песни были полны боевого задора. Они могли быть жестокими даже по отношению к собственным женам, которых брали, только рассчитав прежде их ценность с точки зрения политической и хозяйственной выгоды. В их действиях прослеживался трезвый расчет. Скольких людей мог прокормить такой-то и такой-то фьеф? Насколько силен был тот или иной соперник? Какой неожиданности можно ожидать со стороны войска короля Франции или римского папы в случае того или иного конфликта? Воспитанные в правилах своего сословия, они были укоренены в культуре, которая почитала обычаи, освященные временем, в основе которых лежал чтимый всеми, священный и неприкосновенный закон. Они на деле были весьма сведущи в законах своего времени, зачастую довольно запутанных, ведь на каждой территории были свои собственные городские, таможенные и другие законы. Чем больше творилось беззакония, тем настоятельнее проявлялась необходимость следовать, по крайне мере формально, букве закона. Судебные разбирательства были вторым любимым занятием баронов после распрей и войн. Для них решение спорных дел при помощи поединка или суда были двумя формами одного противостояния. «Бог и мое право»: пусть Господь разрешит спор в результате поединка или посредством «Божьего суда».

Занятия книжностью и делами благочестия были уделом младших сыновей и прочих дальних родственников, которые уходили в основанные ими монастыри. Каждый барон, имевший высокое положение или обладавший влиянием в церкви и государстве, мог добиться поставления своего родственника в епископы или аббаты или обеспечить ему доходное место в капитуле кафедрального собора.

Порывистые, импульсивные в делах и словах бароны, упорно отстаивавшие право на свой французский или английский фьеф на протяжении нескольких поколений своего рода, при всех тяготах своего беспокойного боевого существования, часто устраивали роскошные пиры и грандиозные празднества. Господские праздники и память святых, бывших «вассалами» в Божьем царствии Царя-Христа, часто совпадали с памятным днем основания какого-нибудь аристократического дома. Эти великие праздники церковного года, отмечавшиеся торжественной службой в Божьем Доме, когда могло происходить освящение нового храма, давали возможность сеньору собрать своих вассалов для совета с ними по поводу очередной распри с враждебным соседом, или совместного похода, или бракосочетания в собственном доме или в доме вассала.

В XII столетии, в пору своего наивысшего могущества, средневековые бароны, по-прежнему честолюбивые и деятельные, внезапно оказались перед лицом серьезного кризиса, внешнего и внутреннего. Набиравшие силу монархии Запада начали посягать на их свободу и власть. И это было еще не все; городские коммуны богатели, занимаясь торговлей и открывая мануфактуры, производя товары повседневного спроса и предметы роскоши, и рано ввели денежное обращение; они все больше подчиняли себе аристократию в экономическом и финансовом отношении, в то время как аристократия все больше беднела. Мир Средиземноморья и Ближнего Востока с его древними легендами, который все больше открывался ей через участие в крестовых походах, озадачивал ее и сбивал с толку. Образованная придворная аристократия Византии и высокоцивилизованный мир ислама с глубоким презрением смотрели на рыцарей-франков Западной Европы. Оказавшиеся в незавидном положении бароны Запада приняли брошенный им вызов. Их ответом было широкое участие в еретических религиозных движениях и создание закрытых придворных аристократических обществ.

Как уже говорилось ранее, основным средством существования аристократии была земля; она жила за счет труда своих крестьян. В Англии во времена ее завоевания норманнами подавляющая часть крестьянства была до некоторой степени несвободна. Эту несвободу нельзя смешивать или отождествлять с рабством, будь то древним или современным. Несмотря на то что в Европе все же существовали рабы вплоть до XVII–XVIII вв. В основном это были славяне, захваченные в качестве военной добычи в Восточной Европе (считалось, что само их название slave говорило о том, что им суждено быть рабами) или попавшие в плен участники боевых действий в Восточном Средиземноморье. Английский villein, французский vilain, немецкий holde находились в зависимости от своего сеньора, выполняли повинности в его пользу и платили налоги. Виллан трудился на земле своего сеньора, а также отдавал ему часть доходов со своего собственного надела; он был обязан принимать участие в общих артельных работах на строительстве замков сеньора, дорог и мостов в его владениях. Каждый виллан обязывался молоть все свое зерно только на мельнице сеньора, за помол взималась определенная плата. Кроме ветряных мельниц (которые, возможно, впервые появились в Персии) были также водяные мельницы; к концу XI столетия их было в Англии свыше 5 тысяч. Самым тяжелым среди всех обязательств была уплата особой пошлины – taille, налагаемой на вассала его сувереном. Это был произвольный налог, который взимался тогда, когда сеньор считал это «необходимым»; его платили как свободные, так и несвободные крестьяне. Однако они не были рабами; монархия и церковь гарантировали им защиту, главным образом потому, что оба общественных института стремились сохранить «старый добрый закон», который был собственно крестьянским законом, который защищал права крестьянина в манориальных судах. Однако эти суды перешли под контроль сеньора; он назначал или, во всяком случае, подтверждал полномочия провоста, или главного судьи, который зависел от сеньора или, в случае его отсутствия, от его представителя (стюарда или бейлифа).

Истоки несвободы крестьянина Средневековья были различны. В странах Средиземноморья она коренится в договоренностях поздней античности, когда крестьяне были прикреплены к земле государством, чтобы тем самым гарантировать уплату налогов. Для народа в подобной ситуации вторжение на его землю сарацин, норманнов, испанцев или франков означало только смену хозяина, а не изменение статуса. В Северной Германии раннего Средневековья свободные крестьяне часто переходили более или менее добровольно под покровительство сеньора. Каждый, кто ставил себя под его защиту, освобождался от военной службы; теперь эту его обязанность выполняли за него рыцари сеньора. Крестьянин взамен обязывался платить арендную плату за себя, свое семейство и свою земельную собственность. В качестве примера можно привести события, происходившие в Зальцбурге в VIII в., когда 237 небольших земельных наделов крестьян вошли в состав 50 больших поместий, из которых 21 принадлежало церкви, 12 – герцогам Баварии и 17 – другим большим сеньорам. Это отчуждение крестьянских земельных наделов и последующее их присоединение к крупным поместьям было одним из наиболее важных событий в социальной истории Европы.

Несвободные крестьяне Западной Европы тем не менее обладали некоторыми правами. Кроме той земли, которую сеньоры передавали им во временное владение, они могли также иметь выделенное в их полную собственность земельное владение – аллод. Сеньор гарантировал крестьянам защиту и покровительство, они, в свою очередь, были обязаны ему повиноваться, выполнять необходимые повинности и платить налоги. Они выплачивали ежегодный подушный налог, который был свидетельством их личной прикрепленности к земле. Сеньор, оказавшись в трудных обстоятельствах, мог потребовать от крепостных, а также от тех, кто номинально был свободен, уплаты чрезвычайной пошлины (taille). Особый налог взимался с крепостного, заключавшего брак на стороне, а также с прямых наследников крепостного в случае его смерти. Этот «долг смерти» состоял в передаче сеньору лучшей головы скота или, в некоторых областях, части имущества усопшего.

В Европе, за небольшим исключением, в XII в. уже не было полностью свободных крестьян. Те крестьяне, о которых говорили как о свободных, находились тем не менее в зависимости от покровительствующего им сеньора, как и все остальные. В нашем словаре нет необходимых слов, чтобы назвать основные отличия между различными группами и классами крестьянства, между «свободными», «полусвободными», «несвободными» и «зависимыми» крестьянами. Ситуация в действительности была еще более запутанной, поскольку в некоторых местностях «свободный» крестьянин мог находиться под еще большим гнетом и быть беднее, чем «несвободный» крестьянин, проживавший всего в нескольких милях от первого.

Однако, несмотря на общее усиление гнета и быстрое увеличение числа крепостных, в некоторых областях отдельные выходцы из крестьян смогли подняться по социальной лестнице. К XII–XIII вв. крестьянство становится фактором, с которым приходилось считаться королям и аристократии. Дело доходило вплоть до того, что обращались к их помощи, как это происходило во Франции, где крестьянские войска сражались на стороне короля против «баронов-разбойников», крупных феодалов.

Бароны и короли стремились увеличить свои доходы и занимались корчевкой леса и повышением плодородия земли, которая из-за недостаточного ухода становилась заболоченной или, наоборот, засушливой. Срочно потребовались крестьяне для этих работ, иначе говоря, для внутренней колонизации. И их оказалось достаточно много, так как превратности средневековой жизни – война, гнет хозяев и присущая самим крестьянам страсть к путешествиям Wanderlust — постоянно гнали их из дома. Те крестьяне, которые были приглашены в работники, стали известны как hospites. Они получали грамоту, в которой им обещали защиту от произвола сеньоров и избыточных налогов и право третейского суда. Многочисленные новые поселения (например, villes neuves в Северной Франции) возникли именно таким образом. Для привлечения большего числа поселенцев вербовщики на ярмарках громко зачитывали текст грамоты, подобно тому как это делали в XIX в. железнодорожные компании Северной Америки, которым были нужны пионеры для колонизации пустующих земель Запада.

В XII–XIII вв. Германия повернулась лицом к Востоку. Короли Польши, Богемии и Венгрии совместно с немецкими князьями колонизовали земли Бранденбурга, Пруссии, Восточной Пруссии и Прибалтики вплоть до Риги. Все они нуждались в рабочей силе, немецких крестьянах и привлекали их с помощью агентов, известных как locatores. Они рекрутировали крестьян, сопровождали их во время длительного путешествия и размечали для них земельные участки на новой территории.

Мир Средневековья, особенно «открытый» мир XII столетия, предоставлял новые возможности, по крайней мере, для части сельского населения на Востоке Европы, в Германии, Нидерландах, Северной Франции и Англии. Например, в XIII–XIV вв., менее чем за 150 лет, только в Силезии было основано больше чем 1200 новых деревень. Однако в XIII в. в сельском хозяйстве Западной Европы начинался застой и, соответственно, ухудшалось положение крестьянства. Европа уже начала превращаться в саму себя, укреплялись социальные и географические границы.

Все это неизбежно сказалось на крестьянах. Расчистка пустующих земель под пашню была прекращена. На деле некоторые сеньоры, стремившиеся получать наличные деньги, превращали пахотные земли в пастбища, скупая и экспроприируя крестьянские фермы. В Англии и Франции подобное развитие событий привело к конфликту между королем и баронами. В XIII–XIV вв. английские вилланы отстаивали свою свободу в королевских судах. Хозяева феодальных поместий менялись гораздо чаще, чем это можно было себе представить, – вследствие браков или смерти владельцев, продажи или конфискации их собственности. Когда собственность переходила к другому владельцу, крестьянин мог быть пораженным в своих правах. Манориальные суды, которые разбирали дела крестьян, не всегда сохраняли протоколы заседаний, так что было очень сложно для крестьянина, сеньор которого считал его вилланом, доказать свой свободный статус в суде. Начиная с XIII в. английские суды были завалены крестьянскими жалобами на добавочные отработки и платежи, которых требовали от крестьян старые и новые хозяева. Но в то же самое время некоторые крестьяне смогли улучшить свое материальное положение, и многие вилланы выкупили право на свободу у своих сеньоров. Иногда в этом деле им помогала церковь или, как во Франции, монарх; так как, строго следуя букве закона, несвободный крестьянин, не имевший собственности, не мог стать свободным. Постоянно растущая потребность сеньора в деньгах давала трудолюбивым и предприимчивым крестьянам прекрасную возможность разбогатеть. «Свободные» крестьяне, которые были под защитой короля, впоследствии слились с горожанами и стали «третьим сословием», которое посылало своих представителей непосредственно в Генеральные штаты, высшее совещательное учреждение сословного представительства страны. В Южной Франции, которая выбрала собственный путь развития, и потому процесс унификации с Севером шел в XIII в. довольно медленно, крестьяне и городские сообщества часто успешно выступали в совместной борьбе за то, чтобы их голос был услышан в делах политики.

Как правило, бароны не стремились заниматься хозяйством в своих поместьях и потому стали передавать земли крестьянам в аренду. В итоге аристократия, участвуя в военных походах или занимаясь интеллектуальной деятельностью, все больше и больше отдалялась от повседневных проблем своих крестьян. Однако в Англии бароны проявляли активный интерес к сельскому хозяйству, и в период между 1200 и 1340 гг. бурно развивались родовые баронские поместья. Небольшое, но очень важное руководство «О земледелии», написанное Уолтером из Хенли в последней четверти XIII в., где рассказывается об основах ведения сельского хозяйства в поместье, интересное письменное свидетельство этого времени. Сеньор был кровно заинтересован в повышении урожайности, заставлял крестьян много трудиться, чтобы выращивать продукцию не только для собственного потребления, но и поставлять на рынок. Что касается рискованного предприятия – производства шерсти, следует сказать, что английская аристократия первой поддержала это начинание. Земля у крестьян выкупалась или экспроприировалась, чтобы получить возможность разводить на ней овец. Мы видим, что между аристократами Англии и аристократами Франции существовал разительный контраст. Английская знать сохраняла и преумножала традиции коммерции; позднее ее вовлеченность в торговлю и индустрию связала ее с буржуазией, сделала ее более восприимчивой к быстро менявшейся общественной, политической и интеллектуальной среде.

В эпоху позднего Средневековья в Италии шло быстрое образование городов-государств, в которых жили аристократы, ассимилировавшиеся впоследствии с городской буржуазией. Здесь человек становился полноценным горожанином, а культура была отражением городской цивилизации. Крестьяне окрестных земель не участвовали в этих процессах. Их образ жизни мало чем отличался от жизни колонов поздней Римской империи. Проживая в ветхих лачугах, на землях, принадлежавших сеньору, они не имели никакой собственности; своей была только одежда на них, в которой они и работали, и ходили дома, и даже ее мог потребовать себе синьор для своих целей. Наряду с ними были фермеры-арендаторы, крестьяне, платившие арендную плату и налоги, и бывшие свободными от синьора.

В Испании завоеватели, пришедшие с севера и отвоевавшие страну у арабов, смогли привлечь в качестве поселенцев некоторое число «свободных» крестьян. Эти поселенцы были христианами; они пришли на земли, уже населенные сельскими пролетариями, которых безжалостно эксплуатировали и которые жили в ужасающей нищете со времен поздней Римской империи. Пастушеское хозяйство, которое развивала аристократия, и безвластие, бывшее следствием слабости монархии в пяти христианских королевствах, вели к резкому понижению статуса свободных крестьян.

Это ограничение гражданина в правах в позднем Средневековье, при сохранении только какого-то их минимума, было также характерной чертой Германии и Восточной Европы. Когда монархия оказалась втянутой в борьбу с папством и вела войны в Италии (не говоря уже о самих немецких князьях), немецкая аристократия пыталась использовать все возможности, чтобы понизить статус «свободных» крестьян, обязанных выполнить в течение года ряд оговоренных заранее обязательств, до положения крепостных и обложить их новыми произвольными налогами. Фактически отмечалось понижение правового статуса и ухудшение экономического положения немецких крестьян в северо-восточных областях страны. Здесь еще прежде существовал социальный слой прусских и славянских крепостных, сформировавший базис зависимой крестьянской общины. Этот пояс крепостничества простирался через земли к востоку от Эльбы, через Богемию, Моравию, Польшу и Прибалтику, где власть принадлежала аристократам. Во всем этом регионе не существовало королевских судов, которые могли защитить крестьянина, аристократия обладала здесь всеми государственными правами, и ее поместья стали крупными аграрными предприятиями.

Начиная по крайней мере с X в. славян и других «язычников», захваченных в плен на войне, продавали как рабов христианские рыцари Запада. В XII в. Генрих Лев, герцог Саксонии и Баварии, продал пленных христиан-датчан в качестве рабов через посредство его славянских союзников, а маркграф Дипольд III фон Фобург продал плененных итальянцев своим наемникам. В XIII–XIV вв. рабов привозили в Италию через Венецию. Церковь, наследница классической античности, была далека от того, чтобы осудить рабство. Ее ведущие теологи XIII в., такие как Фома Аквинский, оправдывали рабство с моральной точки зрения и из экономических соображений, цитируя в поддержку своей точки зрения Аристотеля. С XIV в. папы обычно угрожали своим врагам рабством. В 1303 г. в таком духе высказался папа Бонифаций VIII в отношении Скьярра Колонна, представителя знатного итальянского рода. В 1309 г. папа Климент V наложил на Венецию интердикт и грозился продать ее подданных в рабство. Позднее бессмысленные обвинения в работорговле обрушились на Болонью и Флоренцию. Папа Павел III заклеймил как рабов всех англичан, которые приняли сторону Генриха VIII. Им предстояло, по его словам, стать трофеем крестоносцев, которые придут и разгромят их.

Важно понять, что средневековый крестьянин жил в постоянном страхе попасть в кабалу, превратиться чуть ли не в раба в том или ином виде, явно или незаметно. Это и является одной из причин, почему именно в сельской местности случались мятежи и восстания. Со времен Каролингов крестьянские бунты были привычным явлением сельской жизни, так что монахи-хронисты не удостаивали их своим вниманием. Однако в конце XI начале XII столетия они стали столь серьезным общественным фактором, что их уже было невозможно игнорировать. Крестьянские отряды, связанные клятвой, создали политическую, ставшую впоследствии религиозной, подпольную организацию, в которой «еретические» секты и различные скрывавшиеся от правосудия элементы искали защиты и убежища. И подобное происходило задолго до того, как в рассматриваемый нами период образовалась крестьянская лига, которая образовала затем независимое государство Швейцарскую конфедерацию. В ее название также вошло определение Eid-genossenschaft — «конфедерация». Швейцария, внушавшая многим страх и вызывавшая у многих уважение, медленно, но неуклонно шла к свободе. Она служит живым напоминанием о тех многочисленных союзах и лигах, рожденных крестьянским миром, которые удалось сокрушить светским и церковным князьям.

В начале XIII в. произошло восстание крестьян в Бременском княжестве-архиепископстве, которых называли Stedinger (по названию местности Stedingen, где они проживали). Восстание было подавлено после пяти лет сопротивления (1229–1234) только после того, как против крестьян было послано крестоносное войско под командованием герцога Брабантского и графов Голландии, Гельдерна, Липпе и Клеве, составлявших элиту Северо-Западной Европы. Церковь, которая провозгласила крестовый поход против этих еретиков, направила в архиепископство также представителей инквизиции.

В конце рассматриваемого нами периода произошли несколько широкомасштабных крестьянских войн. В 1358 г. во Франции началась Жакерия. В Англии восстание крестьян возглавили священники Джон Болл и Джек Стро, военным его руководителем стал Уот Тайлер. Восставшим удалось в 1380 г. на короткое время захватить Лондон и взять в плен короля Ричарда II. Между 1395 и 1479 гг. имели место крестьянские восстания в Испании, в частности в Каталонии. Во Фландрии и в Северной Германии мятежи вспыхивали на протяжении всего позднего Средневековья. Но даже в разгар решительной борьбы за обретение крестьянином своих законных прав и своего общественного статуса постоянное опасение потерять все никогда не оставляло крестьянина. Он страшился усиления гнета и наступления голода, возможности впасть в беспросветную нищету и оказаться бесправным против закона, быть согнанным со своей земли и навсегда оторванным от своих корней. Крестьяне Средневековья отличались таким же беспокойным нравом, как и их предки во время длительной эпохи Великого переселения народов, которое к тому времени еще не закончилось.

Русские крестьяне свою тягу к перемене мест утоляли в успешной колонизации Сибири, ставшей величайшим событием в мировой истории. И мы уже видели, как немецкие крестьяне в XII–XIII вв. переселялись на Восток, колонизуя новые земли. Средневековый крестьянин оставлял «свою» землю, когда угнетение со стороны его хозяина становилось, как ему казалось, невыносимым или когда враги хозяина настолько опустошали его землю, что она уже не могла прокормить его. Эпидемии, голод, неурожайные годы и другие природные катастрофы были еще одной причиной, сгонявшей людей с земли. К этому следует добавить наличие у крестьян древнего кочевого инстинкта, сохранившегося с доисторических времен и который в Средние века находил выход в паломничествах. Множество крестьян из континентальной Европы, Англии и Скандинавии отправлялись в паломничества в Святую землю, в Рим, в Сантьяго-де-Компостела. Подобно тому как много позднее русские крестьяне-паломники шли в Казань, Киев и Новгород. Некий крестьянин из Верхней Баварии три раза был паломником в Риме, дважды – в Иерусалиме и один раз – в Сантьяго-де-Компостела. Это является убедительным доказательством сохраняющейся мобильности и консерватизма крестьянской жизни!

Этот консерватизм крестьянской жизни представляет собой как бы повторяющуюся тему в яркой по содержанию партитуре европейской истории за последнюю тысячу лет. Заметим, что результаты археологических раскопок, проводившихся в основном во Франции, показали, что во многих областях Европы крестьянская цивилизация насчитывает от 10 тысяч до 20 тысяч лет, фактически восходит к позднему каменному веку. Представители этой крестьянской цивилизации использовали характерные орудия труда – плуги и бороны. У них был календарь, где были отмечены основные праздники, который регулировал отношения между живыми и умершими, старыми и молодыми, мужчинами и женщинами, связывая в единое гармоничное целое «технологию» и «магическое», рабочие и праздничные дни. Эта крестьянская цивилизация просуществовала в Европе до прихода машинного производства в середине XIX в. и сохранялась в наиболее отдаленных и отсталых областях континента вплоть до Первой, а отчасти и до Второй мировой войны. Крестьяне, консервативные в образе жизни и мышления, твердо стоявшие на земле, были стабилизирующим фактором. Сама земля была чем-то постоянным и неизменным; она сохранилась, пройдя через бури войн и революций, через духовные и интеллектуальные кризисы. Крестьянство было привязано к земле, и она была его кормилицей.

Проводившиеся исследования человеческих скелетов Средневековья показали, что на протяжении всего этого времени крестьяне хронически недоедали, а среди их детей была высокая смертность. Людям, которые выращивали для всех продукты питания и разводили скот, зачастую не хватало хлеба и молока для самих себя и своих детей. Земледельцы были привычны к тому, что с завидным постоянством повторялся один и тот же жизненный цикл: голод приходил на смену изобилию и время поста – на смену праздникам.

Европейский крестьянин стал творцом своеобразной крестьянской культуры, в основе которой лежал тяжелый труд на земле. Именно она помогла ему пройти через длительную и важную для Европы эпоху образования новых сельских поселений в VI–XIII вв. и одомашнивания европейского ландшафта. Кроме того, в XII–XIII вв. наблюдался небольшой прирост населения, в основном крестьянского (городское население начало расти где-то в XII в., но не за счет жителей из сельской местности). Внешняя экспансия Европы и расцвет духовной и интеллектуальной жизни стали возможны благодаря этим достижениям. У крестьян было развито чувство собственного достоинства, которое было результатом их тяжелого труда на неплодородной земле, когда над ним стоял его суровый господин и суровый Бог. Чувством гордости пронизана поэма Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре», написанная в XIV в. Поэт, явно образованный человек, на которого оказал влияние духовный настрой францисканцев, говорит о своем видении крестьянства, «бедного народа». Петр-пахарь – защитник всех тех, благодаря труду которых на земле и держится мир, благодаря пахарю, естественному человеку, то есть созданному природой. Но Петр есть также Сын человеческий, сын Христов, кровь которого удобряет «людское поле». Поле, которое он вспахивает, чтобы приняло оно новое семя, из которого произойдет новое поколение людей. И наконец, он выступает за церковь, оплодотворенную Духом Святым, прообраз единого братства будущего. Христос, истинный хозяин, собирает урожай человечества в единой обители: «И назвал он это Домом Единства, что значит Святая Церковь». В этом Доме все люди братья, кровные братья Христа.

Но можно ли в действительности сказать, что церковь, «Дом Единства», открыта для всех, гарантирует ли она на самом деле всем людям любого звания защиту, убежище, справедливость, безопасность и мир? Ответ может быть неоднозначным. Участниками торжественных церемоний, которые сопровождали освящение величественных романских и раннеготических соборов XII в., были короли, аристократы, епископы и церковные сановники и народные массы. Вместе они слушали гимны и молитвы, восхвалявшие новый Дом Божий, как образ Небесного Града, Нового Иерусалима. Однако всего несколько десятилетий спустя в самом начале XIII в. Иннокентию III, величайшему из средневековых пап, предстало трагическое видение Церковного Дома, от которого остались одни руины. Хранители церкви с тревогой смотрели на широко распространявшуюся апостасию (вероотступничество), как среди аристократов, так и крестьян в большей части Юго-Западной и Центральной Европы, которые отказывались принять в качестве прибежища церковь и признать в ней земное воплощение Дома Божьего.

Триумфальный клич протестантского гимна Лютера Ein feste Burg ist unser Gott («Господь твердыня наша») указывает на исход драмы, разыгравшейся в позднем Средневековье. Ибо Церковный Дом лежал в руинах, а вокруг возвышались совсем иные цитадели, замки аристократии, хижины крестьян, городские стены средневекового города и, не в последнюю очередь, дворцы и школы секулярной придворной культуры, появлявшиеся во все большем количестве и проявлявшиеся во всем своем многообразии.

В наших современных городах церковь или незаметна за большими массивами домов, или же стоит среди них одиноко, словно музейное здание. Это финал той борьбы, что вела церковь в позднем Средневековье и которая завершилась ее кризисом, когда оказались напрасными все ее усилия удержать под своим влиянием жаждавшую власти аристократию и испытывающий лишения народ, контролировать философов и влюбленных. Церкви XIII столетия в едином порыве вздымались в небо, но, взяв на себя непосильную ношу, вскоре после того, как заканчивалось их строительство, рушились. Папы, стремившиеся главенствовать и управлять королями и христианскими государствами в духовной, политической и юридической сферах, тоже брали на себя слишком многое. Из папы старались сделать некоего «сверхчеловека», как было сказано, «уже не человека, но еще не совершенного Бога», повелителя ангелов, космократора, облеченного в символы божественного всемогущества.

Подобное возвеличивание означало, по сути, выход за пределы разумного, за грань этого мира в область внеземного и вневременного. С самого начала XIII в. церковь потеряла вкус к историческим исследованиям; это касалось и богословия, и философии, и написания хроник. На место процветавшей науки истории пришла риторика, сухие исторические описания; обычно это были эпизоды из древней истории, выбранные исключительно как примеры добропорядочного и недостойного поведения. Мы не можем выйти за земные пределы, но мы можем обратить наше внимание на людей Средневековья, которые населяли этот земной мир, и на их религиозные воззрения и практики, которые скрывают под собой много сложных и противоречивых элементов бытия, как и любое другое явление средневековой жизни и реальности.

Глава 3
Вера церкви и народная вера

Средневековая народная вера была смешением самых разных представлений и воззрений – языческих, античных и христианских. Ее исповедовали крестьяне, многие аристократы, городская буржуазия, бедное священство и монашество. Внешне казалось, что эти ее разнородные элементы могли служить причиной для конфликтов, однако в повседневной жизни они прекрасно уживались. Этот факт иллюстрирует пример Бретани. Традиционно она считается оплотом французского католицизма, самой католической из всех областей Франции. Католические социологи выделили в истории этого вопроса четыре важных фактора: примитивную народную веру, галло-римский политеизм, позднее римско-католическое и кельтское христианство. Равновесие между ними всегда было шатким, и поэтому очень трудно точно сказать, когда, например, магические заклинания уступили место подлинно христианской молитве и, vice versa, определить, когда молитва незаметно обратилась в магические практики. Церковь, Дом Божий, встала на месте языческого капища и переняла его функции. Церковный календарь повторял языческий; его праздники и торжества проходили через всю жизнь человека от колыбели до могилы. Языческие идолы и добрые духи превратились в святых, присутствие которых ощущалось очень явственно; с ними можно было договариваться, и люди предпочитали быть похороненными на церковных кладбищах в пределах их спасительной силы.

Христианство и церковь порицали подобную народную веру в сверхъестественные силы. Христианский Бог был Богом Всемогущим (зачастую благочестивый народ не видел различия между Христом и Богом Отцом); Господь внушал страх и одновременно вселял радость. Человек попал в рабство к дьяволу по причине первородного греха, но сохранил послушание Богу. Fides, вера, означала послушание, религиозное и общественное; она была могущественным законом, связывавшим человека страхом и любовью (Итог et amor) с Господом Богом и его святыми, соработниками Бога в борьбе с дьяволом.

Вся жизнь была полем битвы – битвы Бога с Сатаной, двух владык мира, между духами злобы и отважными исповедниками Христа, короля-воина, знаменосцем которого был святой Архангел Михаил. Месса и Святое причастие, как средства спасения, были решающим вкладом в эту войну. Гонорий Отенский, чьи комментарии и толкования Библии типичны для начала XII в., рассматривал мессу как духовную битву Бога с дьяволом. Священнические одеяния символизировали броню спасения, сам священник был представитель Христа, ведущим народ в свое вечное небесное Отечество после победы над древним врагом. Этого народного представления о мессе придерживались также французский теолог Жан Белет и итальянский прелат Сикард из Кремоны. Оно было отвергнуто схоластами XIII в., но они не смогли искоренить его в народной среде. Существовала еще одна популярная интерпретация мессы, о которой также упоминает Гонорий. Народ воспринимал мессу как суд, во время которого Бог судит грешников, дьявол является обвинителем, а священник выступает в качестве защитника.

Можно получить прекрасное представление об этой народной вере, обратившись к изучению романских церквей Европы. Церкви во Франции, Германии и Центральной Европе преимущественно строились в этом стиле, начиная с эпохи Карла Великого, и к XII в. он окончательно утвердился. Сохранялся этот стиль на протяжении всего Средневековья, несмотря на появление готики и других новых направлений в церковной архитектуре, и он оказал сильное влияние на формирование личности человека.

Романская церковь имела мощные каменные стены (дома простого народа, даже замки аристократии в течение длительного времени строились из дерева, так что камень сам по себе считался, можно сказать, священным), и ее приземистая, но массивная башня была твердыней Бога на земле. Здесь только Бог был владыкой всего. Здесь Он дарил мир, безопасность и радость истинным верующим. Здесь изгонялись все злые духи, чудовища ада, которые склоняли человека к греху, влекли его к смерти, в преисподнюю. Сцены изгнания этих демонов воплощены в скульптурных группах на фасадах, а иногда и на капителях колонн в интерьере. Церковь, Дом Бога, давала защиту, убежище и правый суд человеку, постоянно преследуемому своими грехами. Негативные энергии обращались в позитивную силу через покаяние и принятие Святого причастия, и люди вставали на путь исцеления и спасения. Звон колокола отгонял зло. В освященной церкви был источник божественной энергии, которая исходила также от гробниц святых и других священных реликвий, многократно возраставшей благодаря тому, что в Причастии невидимо пребывал сам Христос Владыка. Священные реликвии для храма собирали по всему миру ктиторы церкви, епископы, аббаты, светские властители и простые священники. Все они стремились преумножить чудодейственную силу своих храмов и привлечь в свою страну еще больше паломников, а с ними и денег.

Людям нравилось, когда их хоронили под защитной сенью церкви и ее святых, чтобы вместе с ними ожидать со страхом и надеждой всеобщего Воскресения и Страшного суда. Особую значимость люди придавали поминовению усопших, во время которого живущие приобщались к великому братству мертвых. Заупокойные службы у клюнийцев, которые стояли в авангарде движения за реформу монашества, были столь торжественными и впечатляющими, что они привлекли на свою сторону оказывавших им покровительство аристократов Франции, Испании и Священной Римской империи. Начиная с первобытных времен почитание умерших проходило в форме похоронных тризн, тем самым их участники показывали свое единство в духе со святыми и почившими. В Средние века монастыри и церкви получали богатые пожертвования для устройства ежегодных поминальных трапез в день кончины человека и празднования дня памяти святого, покровителя церкви. По традиции в домах старых бретонцев в особые дни продолжают оставлять за столом свободное место для умерших членов семьи. В бенедиктинском монастыре Кремсмюнстер в Верхней Австрии в годовщину его основания съедается туша кабана, чтобы почтить память сына основателя обители, который во время охоты был растерзан этим зверем, и эта церемония продолжает совершаться без перерыва с 777 г. вплоть до нашего времени.

Жалобы на чревоугодие и пьянство монахов и общинного клира, которые в XII в. стали особенно частыми (в Англии даже появилось сатирическое сочинение «Апокалипсис Голиаса», резкая сатира на эти и другие пороки), должны рассматриваться в этом контексте. Идея пиршества любви, в котором участвует Христос и Его чада, то есть апостолы и все верующие в Него, была центральной в евангельском повествовании об искуплении. Совместное принятие пищи и вина во время празднования памятных событий, которое совершалось в святые дни, было средством способствовать осуществлению человеческого искупления. Поскольку это была общая точка зрения, то народ и клир, аристократы, епископы и монахи с чистой совестью и глубокой верой именно в подобной манере отмечали их союз с дорогими умершими. До того, как в церковь начали проникать всевозможные ереси и начались ее реформы, клир с пониманием относился к верованиям и религиозным чувствам своей паствы, и это было то, что придавало церкви этой эпохи такой открытый и толерантный характер.

В это время клир еще представлял собой единую социальную группу общества. Высший клир – епископы, аббаты и кафедральное духовенство – вел тот же образ жизни, что и приходские священники. Все было как у всех: все посещали турниры и празднества, охотились и враждовали. На церковных соборах (например, на Втором Латеранском соборе в 1139 г.) предпринимались безуспешные попытки отучить их от этих мирских привычек и обычаев. Священник на приходе, имевший страсть к охоте, не мог удовлетворить ее иным образом, кроме как занимаясь браконьерством. У него были сыновья, которые наследовали ему. Целибат клириков вводился в сельской местности с большим трудом. С этим были такие же проблемы в Европе в XII–XIII вв., как и в Латинской Америке в XX в. Народ верил, что в мире идет постоянная невидимая битва между плотью и духом. Борьба приходского священника или монаха с дьяволом ничем не отличалась от реального сражения с врагом. Бог и Сатана, блаженные святые и злокозненные демоны были повсюду и рядом; для крестьянина они были привычным элементом его повседневной жизни. Существовали определенные правила поведения по отношению к ним, как и в любом другом деле; только следуя им, человек мог поступить «правильно».

Каждое Божье создание занимало свое место в мире согласно определенному порядку (prdo), имело свой легальный статус, защищало свою честь и отвечало за свои действия. Так, проходило множество необычных судебных процессов. Примером может послужить состоявшийся в 1478 г. в Базеле суд над майскими жуками, которые нанесли урон посевам; большой крысиный процесс в Отене в середине XVI в.; процессы против жаб, ведьм и плохих соседей. Dieu et mon droit («Бог и мое право») – таков был непременный девиз; и вера в стремлении обеспечить господство права была могучим оружием. С самого раннего Средневековья церковь постоянно вынуждали дать благословение на очень древний обычай поединка и Божьего суда, глубоко укорененного в народных верованиях. Священники начали благословлять не только привычные объекты, такие как дома, домашний скот и плоды урожая, но также и вещи, используемые для проведения Божьего суда, – воду и огонь, железо, плужный лемех и котел (для испытания кипящей водой), хлеб и сыр (при испытании освященной пищей), щит и оружие участников поединка. Обычно Божий суд устраивали либо в церкви, либо рядом с ней, так как именно в храме было место для наивысшей справедливости, здесь Бог, Высший судия, обязательно должен был помочь человеку добиться правды. Недаром главный портал готических кафедральных соборов украшает изображение Страшного суда.

Часто средневековое благочестие упрекают в материализме, в его обращении к магии и ворожбе, в недостатке подлинной духовности и склонности к суеверию. Вполне понятны такие обвинения, которые исходят от людей, имеющих совсем иной жизненный опыт. Средневековая народная вера была воинствующей трезвой и практичной, лишенной сентиментальности (романтизм любого вида был чужд человеку той эпохи), но не без радости, и она стояла на страже закона. Тем самым она выполняла важную функцию в обществе, охваченном войной, в котором каждый должен был сражаться за свои права и в котором беззаконие было обыденностью. Эта вера имела еще одну важную функцию. Весь окружающий мир находился в опасности, под угрозой темных мистических сил. Во времена голода, эпидемий и различных стихийных бедствий, в случавшихся каждый день «происшествиях», которые стоили человеку жизни, эти силы уже открыто заявляли о себе. И людям открывалось знание, что под внешней красотой мира таятся разрушительные силы, готовые каждую минуту вырваться на поверхность. Подобный опыт могла иметь только та вера, которая была способна живо вообразить себе все те страхи, что она вкладывала в образ Бога. Бог, Владыка жизни и смерти, внушал одновременно и страх, и радость. Ужас, исходящий от грозного Владыки Синая, который был подобен вулкану, извергавшему огонь, растворялся в торжествующей радости церковной мессы.

Войны, беззаконие, распри, всеобщий ужас перед жизнью – все можно было преодолеть, если только каждый начнет бороться за справедливость, вести праведную войну, прежде всего с дьяволом, участвовать в богослужениях в Божьем доме и не забывать о собственных обязанностях. Назовите, если хотите, это средневековое благочестие народа наивным и примитивным, но в свое время оно выполняло важные в жизни человека и общества функции. Для того чтобы оценить в полной мере, чего удалось достичь с помощью средневековой народной веры, в которой наряду с христианскими постулатами присутствовали и архаичные, языческие и фольклорные элементы, уместно задаться вопросом, какие функции выполняет религия в жизни христианина индустриального общества XX столетия. У человека Средневековья была одна вера: Бог, святые и священники все трудятся вместе, чтобы защитить, исцелить и искупить его. Теперь эти функции приняли на себя различные «профессии»: доктора и психоаналитики, техники и агрономы; и, конечно, промышленники, владельцы крупных предприятий, занимающиеся всевозможной экономической деятельностью – от организации досуга до войны. Ядерный реактор пришел на смену небольшим крепким сельским церквам, чьей задачей было научить людей вере и так преобразить их, что их искупленные, освобожденные и освященные, их уже преображенные тела могли подняться на высший духовный уровень. Их наследники заняты работой по преобразованию материальных элементов. Человека оставили стоять за дверью, и вряд ли он способен осознать, что может случиться, если взрыв, произведенный ядерной энергией, совпадет по времени с взрывом его собственного эго, его необученного, незрелого и непреображенного внутреннего «я».

Вернемся к теме народной веры в Средние века. Если мы попытаемся найти то место, где действительно находилось сердце церкви в те дни, когда она еще не изменилась под влиянием еретических учений, ислама и ее собственных реформистских движений, то мы обнаружим его в монастыре. Это факт исключительной важности. Вплоть до середины XII в. вождями христианства были не папы, не церковные правоведы и получившие образование в университетах теологи, но монахи. В те полстолетия, что предваряют 1122 г., папами стали несколько монахов, а Бернард Клервоский был некоронованным папой своего времени. Великими учителями теологии были монахи, например Гуго Сен-Викторский; таковыми были первые великие философы-историки Оттон Фрейзингский и Иоахим Флорский. Обучением народа занимались проповедники-монахи, и они же были хранителями его культуры. Именно в стенах монастырей сохранялись произведения народного изобразительного искусства; памятники романского стиля заимствовали из него символику животного мира, которая появилась в эпоху миграций народов и отражена в народных сказаниях и произведениях устного народного творчества. Монахи жили в гуще народа и делили вместе с ним горести и радости; именно в монастырях крестьяне находили прибежище во время феодальных междоусобиц и кормились в голодные годы.

Народ ожидал, а возможно, и требовал от монахов безупречного поведения. Они должны были быть совершенны, как совершенен был сам Христос. Это утверждение имеет большое общественное значение и должно быть по достоинству оценено. Без этого даже движение Реформации не может быть правильно понято. Люди, жившие вне монастырских стен, – дворяне, крестьяне, епископы, церковные сановники, сельские священники, постоянно находившиеся в водовороте конфликтов и страстей, прекрасно понимали, что их жизнь далека от высоких христианских стандартов. Они были убеждены – и это было наиболее глубокое убеждение средневекового христианства, – что невозможно жить в миру и быть истинным и совершенным христианином. Все же должны быть такие люди, которые способны вести совершенную христианскую жизнь в некотором предназначенном для этого месте; и монахи в своих монастырях были призваны к этому деланию. Глубоко символично, что монастырь называли «вратами рая» или просто раем. Все надежды, молитвы и просьбы средневекового христианина, обращенные к монахам и монастырям, сосредотачивались на одном ожидании – что им удастся достичь совершенной святости и совершенной христианской жизни. Всем было хорошо известно, что высочайшим долгом христианина было стать святым. Но для большинства людей подобное было невозможным. Мир был полон насилия, погряз в смертных грехах и пороке; среди суетного мира только монах мог достичь морального совершенства.

Это убеждение лежало в основе всех реформ и реформаторских движений. Потому что если монахи не добьются поставленной цели, значит, весь мировой порядок и сама церковь находятся в большой опасности, что все это иллюзия, фикция и ложь, так как не существует больше надежды на возможность обрести христианское совершенство здесь на земле. Таким образом, все зависит от сохранения чистоты монашества; поэтому необходимо реформировать его, если оно пребывает в состоянии упадка. Каждый, кто ищет христианского совершенства, может отречься от мира и уйти в монастырь. Но что делать ему, когда сами монастыри превратились в вертепы, стали ничуть не лучше публичных домов. Среди обвинений в отношении монастырей, зафиксированных хронистами, есть и такое: они суть «силки, наживкой в которых служат блудницы». Во времена, когда монашество стало прибежищем порока, благородного происхождения девственницы, поступавшие в женские монастыри, подвергались угрозе совращения, а их монастырские собратья вступали в постоянные перебранки друг с другом и предавались пьянству. Тем самым все христиане, независимо от их социального положения, были заинтересованы в монастырской реформе. В раннем Средневековье, а особенно начиная с IX в., возникло сразу несколько реформационных движений, оставивших яркий след в истории церкви. В XI–XII вв. эти движения окончательно оформились и приобрели широкое общественное и политическое значение. К XII в. они еще больше окрепли благодаря тому, что были созданы специально для проведения реформы новые монашеские ордены, которые открыли новую эпоху контролируемой папством церкви. Это были учащие нищенствующие ордены, ставшие ее основной действующей силой.

Следует подчеркнуть, что многие реформы, произошедшие ранее XII в., и даже большинство новых орденов, основанных в этом веке, имели консервативный характер; реформировались только уже существующие институты. Происходило это следующим образом. Какой-либо аристократ, или епископ, или даже сам король и император собирали обычно дюжину монахов (аббат вместе с двенадцатью монахами символически изображали Христа и Его двенадцать апостолов) и поселяли их на своей земле. Они находились в юрисдикции вышеозначенных лиц, образуя своего рода небольшой островок святости. Там они были обязаны молиться за своего сеньора и его семейство, служить мессы, хоронить и поминать усопших. С завидным постоянством, после смены двух-трех поколений монахов, дисциплина обычно начинала расшатываться. Ее падение имело различные причины: растущее благосостояние обители за счет все новых пожертвований и дарений; праздность, поскольку выполнялась только первая часть старого правила бенедиктинцев ora et labora («молись и работай»), а на монастырских землях могли трудиться мирские братья и вилланы; и, не в последнюю очередь, общение с «миром». Братия монастыря окончательно «развращалась». Было невозможно откладывать и дальше назревшие реформы, опасность грозила уже самой деревне и благополучию и спасению души членов семейства ктитора. Ктиторы или их потомки озаботились реформированием «своего» монастыря с помощью епископов и аббатов и, возможно, даже папы. В монастыре должен был строго соблюдаться устав; это мог быть либо реформированный устав святого Бенедикта, патриарха монашества Запада, либо устав, ошибочно приписываемый святому Августину. Таким образом, существовали различные планы реформирования монашества, имевшие одну цель – вернуться к истинному назначению монастырей, которые должны выполнять свои специфические обязанности. Не было намерения реформировать сам окружающий мир, церковь и мирское христианство; это пришло бы само собой, если бы монашество вновь обрело духовное здоровье и тем самым смогло бы благотворно повлиять на мир, лежавший вокруг.

Реформаторские движения и реформирование духовных орденов, имевшие место в XI–XII вв., косвенно вели к реформе церкви в целом и реформе мирского христианства, к созданию новых анклавов святости. Каждый раз, когда основывался новый монастырь или реформировался старый, очищался кровоток христианства. Эти жизнетворные обители были частью Царствия Небесного на земле, местами спасения для христиан, бежавших из мира в поисках христианского совершенства. Но старое монашество устава святого Бенедикта отражало самодостаточность раннего периода своего развития. Эти монастыри были фактически полностью независимыми, напоминавшими небольшие государства. В XII в. довольно часто можно было наблюдать, как подобные монастыри успешно противостояли вторгавшимся в их пределы реформаторам, которые временами начинали понимать, что роли поменялись. Например, немецкие хронисты, описывая изгнание подобных незваных гостей, с восторгом говорят о решительной победе над всеми пришедшими извне чужаками (возможно, французскими реформаторами), посягнувшими на «добрый старый обычай», установленный отцами основателями монастыря.

Основание новых монастырей было характерным явлением своего времени. Отчасти это было ответом на призыв к реформам, а с другой стороны, папство, для удовлетворения растущих потребностей церкви и своих властных амбиций, искало себе союзников. Орден понимался теперь как монашеская конгрегация, каждый монастырь которой находился в юрисдикции высшей инстанции, несшей ответственность за духовную дисциплину в нем и, там, где это было необходимо, за его реформирование. Такие ордены получали одобрение папы. Проведение монашеской реформы теперь уже не зависело от случая или прихоти церковного или светского синьора. Теперь это стало обязанностью самого ордена, деятельность которого все больше регламентировалась и который регулярно созывал капитул, свой руководящий орган. В XII в. мы уже видим сложившуюся, тщательно выстроенную сеть новых учреждений и монастырей наряду с продолжающими существовать монастырями раннего Средневековья с менее строгой организацией. В Германии действовала Конгрегация Хирзау, окончательно сложившаяся во второй половине XI в., в которую входило несколько реформированных по примеру Клюни бенедиктинских монастырей. Это были первые монастыри в Германии, которые покончили с правом аристократов учреждать для себя церкви и монастыри, создали институт светских братьев, готовили странствующих проповедников и сформировали общины мирян, жившие под монашеским духовным руководством, в основе которого лежали принципы аскетики.

Аскетизм был решительным ответом монашества на все происходившее в мире; монашеский ригоризм противостоял роскоши и насилию светского мира. Орден Гранмон, орден картузианцев (основанный святым Бруно Кёльнским в 1084 г.), орден Фонтевро (основанный архипресвитером Робером д’Арбрисселем около 1100 г.) и многочисленные более мелкие обители свидетельствовали о жизненности растущего аскетического движения. Всем им были присущи общие черты: бегство от мира, проповедь бедности и подражание Христу. Это движение может быть понято только в свете крайней «обмирщенности» средневековой церкви и христианства в целом. Такие христиане от «мира сего», зачастую впервые в своей жизни, приходили к пониманию греховности мира. Этого не могло бы произойти без глубокого осознания человеком основ христианского учения, что было достижением аскетизма.

XII столетие стало свидетелем рождения двух орденов, которые во многом были устремлены в будущее, – цистерцианцев и премонстранцев. В начальный период своего существования проповедь цистерцианцев была для верующего подобна глотку родниковой воды. Бернард Клервоский, самый влиятельный церковный деятель эпохи, вступил в орден в 1112 г. Это было время правления англичанина святого Стефана Хардинга, третьего настоятеля аббатства Сито (орден цистерцианцев получил свое название от латинского наименования аббатства Cistercium). Бернард основал 65 дочерних монастырей, продолжая управлять собственным аббатством в Клерво. К 1270 г. цистерцианцы в Западной Европе имели уже 671 аббатство. Во главе ордена стоял настоятель Сито, он же председательствовал на генеральном капитуле; ему подчинялись аббаты первых четырех дочерних монастырей. Полевые и монастырские работы выполняли светские братья. «Серые монахи» (так они были названы по цвету их одеяний из грубой шерсти) колонизовали славянские земли в Восточной Европе. Цистерцианцы были пуристами, хотя и не слишком строгими: они остановились на полпути к пониманию готики, стиль их построек уже проторил для нее дорогу. В своем понимании меры и пропорции, чувстве классической незамутненной красоты и не в последнюю очередь благодаря дару духовного руководства они близки гуманистам XX в.

Там, где гуманисты наиболее искренни в своих похвалах любви земной и небесной, своей утонченной и изысканной манерой выражения они обязаны вдохновению цистерцианцев. Поколение, пришедшее позднее им на смену, ставшее под влиянием тяжелых времен ханжеским и склонным к запретам, запретило публикацию цистерцианских комментариев к Песни Песней.

Орден премонстрантов, или «белых каноников», был основан святым Норбертом Ксантенским (скончался в 1134 г.). Премонстранты уделяли особое внимание служению литургии, проповеди, попечению о душах верующих и теологии. Они также сыграли важную роль, особенно после того, как Норберт стал архиепископом Магдебурга в 1126 г., в обращении в христианскую веру полабских славян и колонизации их земель, расположенных к востоку от Эльбы. Орден имел строгую иерархическую структуру (стоявший во главе настоятель носил титул генерала), отделения на государственном и региональном уровнях. Аббатства делились на провинции (circaria). В XIII в., времени расцвета ордена, насчитывалась 31 провинция, которые были объединены в Генеральную конгрегацию. Имеются ранние свидетельства о наличии в ордене национальных противоречий, в частности между французами и немцами, имевшими благородное происхождение. В начальный период существования ордена «белые каноники» основывали «двойные» монастыри, с мужской и женской общинами; примером чего может служить аббатство Фонтевро. Эта форма монашеской жизни была характерна для ирландского монашества и пережила частичное возрождение в Англии в XII в.; инициатором этого движения был Гилберт Семпрингамский (скончался в 1189 г.). Но на континенте подобная форма монашеского общежития не привилась, и орден отказался от нее по собственной инициативе.

Современники смотрели на новые монашеские общины и ордены со смешанным чувством удивления, надежды и смутных опасений. В самом деле, смогут ли эти новые монахи вдохнуть новые силы в христианство? Или же они были вестниками конца мира, Страшного суда и пришествия Царствия Божия на земле? Как это новое многообразие (ордены отличались друг от друга образом жизни, обычаями, одеждой, правилами служения литургии) можно примирить с единством церкви? Ненависть, недоверие и завистливое соперничество проявились очень скоро во взаимоотношениях между «серыми монахами» и «белыми канониками» и, в свою очередь, между ними и старыми клюнийцами, между вновь образованными монастырями и старыми и кафедральными капитулами. Конфликт между францисканцами и доминиканцами был еще впереди. Но еще более пугающим был для современников тот факт, что даже эти новые монастыри были не в состоянии удовлетворить назревшие религиозные потребности и оправдать горячие ожидания людей. Не смогли они противостоять и напору новых идей и духовных движений, пришедших из стран Средиземноморья. В начале своей миссии Петр Вальдо, основатель движения вальденсов, отправил двух своих дочерей в Фонтевро. Но это была скорее случайная связь старого реформаторского движения и нового; между ними так и не были наведены мосты.

Монашество было изначально «аристократическим» институтом и оставалось таковым и в XII в., связанным с землей и сельским хозяйством, далеким от городов и державшимся особняком от «простого народа», хотя и были исключения из этого правила там, где были стерты четкие границы с миром. Монахи были далеки от симпатий к интеллектуалам, которые активно работали в школах при кафедральных соборах и преподавали в университетах. Ни один из них не вышел из их среды; задачи монашества были другие. Они намеренно отгородились от тех интеллектуальных центров, в которых в XI–XII вв. бурно развивалась научная и общественная мысль – новых городов и высших школ.

Существовал принцип «постоянства места» (stabilitas loci) монашеского служения, хотя и были исключения из этого правила. Церковь и монашеские ордены были международными институтами, однако, когда монахов отправляли из монастыря с поручением, даже на длительное время, они продолжали сохранять связь со своим монастырем. Тысяча с лишним бенедиктинских монастырей, приорств, аббатств и скитов и более сотни новых орденов, построенных по тому же принципу, были «оазисами» в глуши лесов, на берегу небольших рек и в горных долинах Италии и Германии, на широких равнинах Восточной Европы, в отдаленных безлюдных местах Прованса, среди изумрудных полей Британских островов. Эти древние монастыри пребывали в вечном безмятежном покое. Они могли стать желанным прибежищем для беженцев этого беспокойного времени; но они не могли игнорировать или отказаться от своего основного предназначения. Именно в монастырях дремавшие и ожидавшие своего часа умственные и духовные силы пришли в движение и привели к созданию «новой» Европы.

Глава 4
Городская жизнь и экономика

На протяжении всего XII столетия в Европе наблюдался бурный рост городов. Они сильно различались по своему правовому статусу, величине и значению. Но, несмотря на это, их объединяла одна общая черта – они были воплощением движущих сил, которые творили новую Европу. В позднем Средневековье некоторые из них даже обрели реальную власть над королями и папами. Первые итальянские города-государства могли гордиться тем, что они являются наследниками старейшей державы христианского мира – Восточной Римской империи. Города возникали тут и там по всей Западной и Центральной Европе.

Средневековые города, окруженные мощными крепостными стенами, имели тесную застройку. На небольшой территории были расположены церкви, часовни, монастыри, ратуша, лавки менял, места собраний купеческих и ремесленных цехов, дома братств, особняки влиятельных горожан, здания школ и коллегий университета. Жизнь внутри городских стен бурлила и кипела. Городским стражникам и представителям власти постоянно приходилось вмешиваться и восстанавливать порядок; в моменты внутренней смуты звонили в церковные колокола. Все это стало ежедневной обыденностью. По мере того как городское население увеличивалось и приезжало все больше иностранных гостей, для размещения их строились все новые и новые дома, а также церкви и рынки. Большие дома наиболее зажиточных и влиятельных семейств отличались вычурной и богатой архитектурой. Общественные здания, свидетельствующие о силе городской власти и ее независимости, отличались еще большим великолепием. Городские жители строили свои собственные церкви, словно соревнуясь в храмостроительстве с прежними городскими хозяевами – епископами и удельными князьями, от власти которых им удалось избавиться в результате упорной борьбы, иногда длившейся на протяжении нескольких поколений.

В XII–XIII вв. города в Европе процветали и богатели, однако вскоре начался их упадок. Медленное угасание городов в позднем Средневековье было наиболее явным симптомом экономического упадка, наступившего в эти века. Снижалась численность городского населения, люди чаще меняли место жительства; к тому же Европа стала «закрытой» в начале Нового времени. Все это, вместе взятое, привело к тому, что человек стал недоверчив и замкнулся в себе, а это, в свою очередь, вызвало вражду одной нации к другой нации, одной веры к другой вере, одного города к другому.

Многие города вступили на путь упадка задолго до великого бедствия – чумы 1347–1350 гг., приведшей к гибели миллионов людей. Еще до того, как войны позднего Средневековья парализовали торговлю, прежде финансовой катастрофы крупных банков и торговых домов Италии и Германии. Процветавшие некогда города были принуждены уступить свое первенство более успешным соперникам, как, например, это произошло в Италии. Амальфи, Сиена и десятки других небольших городов не выдержали конкуренции со стороны Венеции, Милана, Флоренции и Генуи. Многие новые города оказывались неудачными начинаниями, не могли привлечь достаточно капиталов для развития торговли и возвращались к сельскому статусу. Так, в XIII в. Людовик IX Святой начал осуществление грандиозного проекта по освоению болотистых земель Прованса, где был построен порт Эг-Морт. Со временем он заилился и потерял свое значение. Даже города Шампани пришли в упадок, хотя они и стали в XII в. одними из самых процветавших в Европе торговых и финансовых центров благодаря своим крупным ярмаркам и находились под защитой графов Шампани. С XV в. Брюгге стал мертвым городом, «городом-призраком», пробуждавшим только воспоминания о временах былой славы XIII–XIV вв. Возвышение и падение того или иного города во многом зависело от расположения к нему короля.

Необходимо помнить и о том, что большая часть городов никогда не имела более чем несколько сотен жителей. Редко когда их число превышало несколько тысяч человек. Некоторые города гибли по воле случая или из-за стихийного бедствия, другие были обречены погибнуть вследствие чужеземного нашествия или проигранного сражения. Не следует забывать о неприглядной оборотной стороне жизни средневекового города, часто мрачной и суровой, когда мы восхищаемся высоким искусством его мастеров и его развитой культурой. Средневековая городская цивилизация имеет три славных достижения, которые делают ей честь и относятся к высочайшим свершениям Средних веков. Во-первых, это «Божественная комедия» Данте – единственный в своем роде гимн ненависти и любви, посвященный его родному городу Флоренции, из которого он был изгнан. Во-вторых, это фигура Фомы Аквинского, сына аристократа, который, подобно его покровителю императору Фридриху II, имел явное недоверие к городам. Но тем не менее для Фомы Аквинского город был идеальным типом человеческого поселения, который давал великолепную возможность обеспечить экономическую безопасность на основе самоуправления и самодостаточности. Третье великое достижение средневекового города – это университет, являющийся во многих отношениях порождением городского образа жизни. Здесь развивалось искусство вести диспут (disputatio) или научную дискуссию, что было высшей формой состязания в красноречии, ставшим повседневным событием в средневековых городах. Горожане в спорах учились отстаивать городские свободы.

Города средневековой Европы разительно отличались от городов городских цивилизаций Ближнего Востока и стран Средиземноморья, от городов арабского мира и Руси. Эти неевропейские города часто были более развиты, чем европейские, в технологическом, производственном и санитарном отношении и стояли на более высоком уровне развития цивилизации. В IX–XII вв. русские города во многом превосходили по своему развитию города Северной Европы. Торговые пути раннего Средневековья шли с Востока по русским рекам в страны Балтийского моря. Результаты раскопок столицы древнего государства Волжская Булгария в Среднем Поволжье показали, что здесь, в глубине России, еще до захвата в середине XIV в. этих территорий татаро-монголами, явственно прослеживается влияние государств Востока и поздней Античности. Площадь столицы равнялась 4 квадратным километрам; план ее застройки повторял планы больших эллинистических и исламских городов. Существовали общественные бани и городской водопровод; дворец правителя имел централизованную систему отопления. Город поддерживал торговые связи с Китаем (фарфор и изделия из стекла), Японией (изделия гончарного производства), Киевом и Новгородом (оружие), Византией (ювелирные и гончарные изделия). Неразвитость городов раннего Средневековья в Европе можно представить себе, только сравнив их с более цивилизованными эллинистическими и арабскими городами Средиземноморья и Ближнего Востока. Эти города существовали со времен Ниневии и Вавилона, будучи построенными по одному и тому же плану. Но малые города Европы имели преимущество в двух аспектах: они обладали свободой и индивидуальностью.

В XII в. города Южной Европы, Италии, Прованса и Испании начинали все больше осознавать свои античные корни, одновременно развивая новые направления в градостроительстве. На севере Европы и в Германии все больше ценили те преимущества, которые предоставляет городское поселение в торговле, обороне и в области законодательной деятельности. Областям максимального сближения романских и германских общественных институтов и языков было предназначено стать центрами городской культуры в регионах к северу от Альп – во Фландрии, Бургундии и в долинах рек Маас и Рейн.

Следует обратить взоры на юг, где люди наслаждались удобствами городской жизни. Мир Гомера уже был миром городов; город был местом, где обитали боги и царь, правитель города. Идея города как места совместного проживания богов и людей была перенесена в Средневековье, когда каждый город имел своего святого покровителя. «Святой» Кёльн защищали Три Волхва, 11 тысяч девственниц, святой Мартин, святой Патрокл и много других святых. Древнегреческие города, первоначально резиденции землевладельцев, были религиозными и политическими центрами. Во времена расцвета Афин в городе насчитывалось от 130 до 150 тысяч свободных людей и до 100 тысяч рабов. Начиная с XIII в. во Фландрии и Италии, а позднее и в больших городах Париже, Лондоне и Кёльне выделялся социальный слой несвободных пролетариев, довольно многочисленных, но влачивших нищенское существование и совершенно бесправных. Из них-то и сформировалось политическое и религиозное «подполье», которое породило взрывоопасную ситуацию времен позднего Средневековья, когда города стали очагом постоянных волнений.

Древнеримская городская цивилизация, находившаяся под влиянием этрусков, развивалась в сильной зависимости от азиатской модели. Буквально все здесь напоминало о городах Малой Азии. Это касалось ритуалов, сопровождавших основание города, его квадратной планировки с четырьмя главными улицами (перенесенной позднее испанцами в Южную Америку), расположения военных и жреческих учреждений в центре квадрата, образующего город. В средневековых церквах присутствовал шумерский декор и его мотивы.

В старейших городах к северу от Альп, а это были кельтские oppida (города), существовали как аристократические кварталы, так и купеческие, а также кварталы для отправления религиозных культов. Германские oppida были местом убежища, поэтому здесь возводились оборонительные укрепления (burgs); одновременно они были религиозными и политическими центрами и местом проведения ярмарок. На севере города вырастали из небольших купеческих поселений-колоний, окруженных частоколом, где торговцы имели свои склады. Постепенно различия между бургами и купеческими поселениями стерлись. Обычай купцов селиться в одном выбранном месте в значительной степени повлиял на рост первых средневековых городов.

Именно в тех обществах, где все их участники равным образом разделяли торговые риски, появилась система гильдий, корпораций и братств. Гильдии способствовали развитию экономики средневековых городов, часто ожесточенно соперничавших друг с другом. Яркое представление об их истории дают нам устраиваемые горожанами торжественные процессии, проходящие во время ежегодных фестивалей святого покровителя города во Флоренции, Сиене и некоторых небольших итальянских городках. Сохранились средневековые полотна, на которых изображены члены гильдий при оружии и в парадных одеяниях своих братств, во главе процессий, участники которых гордо проходят по улицам своих городов и несут цеховые знамена, статуи святых и их мощи.

Города на севере Европы вырастали из поселений, где оседали бродячие торговцы и становились купцами. В Кёльне, Регенсбурге, Вердене и Намюре еще до XI в. первоначальное поселение огораживали крепостными стенами; в других же местах, таких как Майнц, Камбре, Реймс, Бове, Нуайон и Турне, стены, сохранившиеся со времен Древнего Рима, подновляли и укрепляли, чтобы защититься от норманнов. Верден в X в. был важным центром торговли рабами; их привозили со славянского Востока и продавали на юге, в частности в Испании, где был спрос на евнухов при дворах халифов. В XI в. появился еще один тип города – епископальный город (civitates), находившийся под защитой крепостных стен; в его окрестностях существовали также купеческие поселения; в качестве примера таких городов можно назвать Льеж, Вюрцбург и Магдебург.

По мере развития городов постепенно формировался городской патрициат, который подражал в своем поведении земельной аристократии и предпринимал попытки добиться равных с ней прав, в том числе и через заключение с ее представителями брачных союзов. Однако в Северо-Западной Европе пропасть между наследственной земельной аристократией и городским патрициатом так и не была преодолена и этот социальный раскол в средневековом обществе продолжал существовать.

В XII–XIII вв. медленно утверждался принцип «городской воздух делает человека свободным», хотя он ни в коей мере не стал определяющим. Города приобрели право убежища и постарались обезопасить себя от посягательств сеньоров на свои муниципальные права. Идея свободы лежала в основании всех таких законодательств. Город ассоциировался с libertas — свободой; город был оазисом свободы под защитой закона. Люди наводняли города в поисках работы, хлеба, справедливости и крова над головой.

В Италии юридическое понятие «городского мира», унаследованное от лангобардов, уже утвердилось к XII в. Конституция 958 г. города Генуя, которая представляет собой хартию вольностей, принятую в интересах ее жителей и подтвержденную итальянскими королями Беренгаром II и его соправителем Адальбертом II, является самым ранним примером хартии подобного рода. Хотя в Испании в этот период времени имелись похожие законодательные акты. И в Италии, и в Испании городской статус подтверждался дарованным королем правом иммунитета, и эта королевская привилегия даровалась городу в каждом конкретном случае. В Северной Европе странствующие купцы сами отдавали себя под защиту короля и тем самым получили у него признание за ними обычного права, легшего в основу муниципального права в областях к северу от Альп. Во многих случаях принцип «городской воздух делает человека свободным» служил политике правительства, как в Испании, где жителям было необходимо отстраивать свои города после завершения Реконкисты.

Городское население Северо-Западной Европы и ее восточных областей было настроено враждебно к аристократии и феодальной системе в целом, и, естественно, обратилось за помощью к монарху, как своему покровителю и союзнику. Но в Южной Европе, особенно в Италии, города были центрами земельных владений аристократии, которая принимала участие в городской жизни и рано занялась торговлей, в особенности с заморскими странами. Договор, получивший в Генуе название habitaculum (лат. место, обиталище), обязывал аристократов какое-то время в году жить в городе. В XII в. большие города окончательно установили свою власть над окружающими город землями и их владельцами – аристократами. Заключенные в XIII в. «аристократические договоры» между прирейнскими городами, в особенности Кёльном, и сеньорами окружавших их земель продемонстрировали новый тип взаимоотношений: договаривавшиеся стороны сохранили свой статус горожан и аристократов и подписали общие договоры о ненападении в качестве равных партнеров.

Краткий обзор мира городов высокого Средневековья можно начать с Италии, города которой были одним из наиболее ярких и красочных феноменов средневековой цивилизации. То, что мы называем эпохой Возрождения, во многом их достижение. К концу XI в. был образован по указу короля (или императора) такой институт, как консульство. Они появились в 1081 г. – в Лукке и Пизе, в 1094 г. – в Милане, в 1099 г. – в Генуе; в первой трети XII столетия – в Бергамо, Болонье, Брешии, Модене и Вероне, а в 1138 г. – во Флоренции. Это указывало на политическую зрелость коммун, муниципальные власти которых становились все более независимыми и богатели. Сами консулы происходили из аристократических или зажиточных буржуазных семейств; они осознавали свое высокое социальное положение, которое служило укреплению престижа и влиятельности городов, представителями которых они были. В тесной связи с консульской системой была система названого братства (societas, communitas, compagnia, coniuratio). Первоначальной целью цехов, корпораций и старых патрицианских семейств было сгладить внутренние противоречия и предотвратить образование партий, но, как часто случалось в Средневековье, города, чьим предназначением было стать оазисами мира, были местом постоянной вражды.

Городом (urbs), стоявшим выше всех других городов, как в античном мире, так и в Средневековье, был, конечно, Рим. В X в. Святой город защищали 181 оборонительная башня и 46 крепостей. К XIII в. количество башен превысило 500, больших и малых. На улицах города продолжала литься кровь из-за ожесточенной вражды знатных аристократических династий Франджипани и Пьерлони, Анибаль-ди и Савелли, Конти и Орсини, Капоччи и Колонна, которые плели интриги друг против друга. Историю церкви и папства можно лучше понять из хроник, повествующих о распрях аристократов. Повсюду были их вооруженные до зубов сторонники, которые скрывались под сводами храмов, акведуками и в Колизее. Колонна жили в палаццо Монтечиторио, где располагается резиденция современной палаты депутатов Италии, нижней палаты парламента. Их распря с Бонифацием VIII, папой из династии Гаэтани, приблизила конец господства папства и одновременно покончила с честолюбивым стремлением правителя Святого города стать реальным главой всего христианского мира, властителем над всеми народами объединенной Европы.

Уже в XIII в. иностранцы начали выказывать открытое недовольство бедственным положением города. Это был грязный, терзаемый всевозможными болезнями, полный бандитских притонов город, где приезжего обирали до нитки местные мошенники, и он окончательно терял свое здоровье из-за отвратительной пищи и множества кровососущих насекомых. Обличающие «порочный город Рим» голоса были слышны по всей Европе, они выражали также общее неприятие сельских жителей к этому городу; особенно сильным было его отторжение на севере Германии, где подобные настроения сохранились до времен Лютера и даже позже. Позднее появились другие города, оспаривавшие пальму первенства у Рима, как «Вавилона, города порока»: сначала Париж (проповедь Жака де Витри), а затем Лондон (Баньян и Блейк).

Между итальянскими городами велись бесконечные войны: воевали друг с другом Венеция, Генуя и Пиза; Флоренция сражалась с Сиеной и Пизой, Пистоей и Ареццо. Этот перечень может быть продолжен: Милан соперничал с Кремоной, Болонья с Моденой, Верона с Падуей и Кремона с Мантуей. При каждом внезапном нападении били в набат; и о готовящемся выступлении граждан, способных носить оружие, также оповещал колокольный звон. Когда город, особенно если он был небольшим, оказывался на военном положении, все мужчины в возрасте от 14 до 70 лет призывались на военную службу. Войско вела в бой боевая колесница, бывшая священным палладиумом города. Во Флоренции также была известная колесница Carroccio, запряженная двумя быками. Кремона имела свою «Берту», Парма – «Бланкардо», украшенные изображениями Мадонны и городских святых.

Даже в разгар всех этих войн в XII–XIV вв. наблюдался удивительно быстрый рост некоторых городов. Население Сиены и Пизы превысило 30 тысяч жителей; население Флоренции в XIV в. выросло с 6 тысяч до почти 74 тысяч; число жителей Венеции и Милана подошло к 100 тысячам человек. В 1287 г. из-под пера местного уроженца по имени Бонвезин да Рива вышло описание Милана, хвастливое по тону и с явными преувеличениями, свойственными итальянскому патриотизму. Как он сообщает, в городе было 3 тысячи мельниц, 1 тысяча таверн, 400 нотариусов, 200 судей, 200 врачей, 150 больниц, 80 учителей, 50 писцов, 1345 церквей с 3 тысячами алтарей, 120 часовых башен и 10 тысяч монахов. Так автор описывал богатый город Северной Италии, силы которого опасались и который не могли одолеть императоры Священной Римской империи от Фридриха I до Фридриха II.

Экономической мощи итальянских городов способствовали три фактора: разнообразные промышленные производства, торговля с заморскими странами и банковские операции. Что касается участия отдельных групп горожан в политической жизни итальянских городов, то она, конечно, зависела от их экономического положения.

Будет полезно кратко рассмотреть городской социум на примере Флоренции XIII в. Самая влиятельная группа городского населения primo popolo (ит., дословно «первые люди») состояла из членов семи основных цехов, которые назывались arti maggiori (ит., дословно «большие цехи»). В первый цех входили судьи и нотариусы. Во второй – богатые купцы с Каллемала, улицы, ведущей от площади мэрии к кафедральному собору; менялы; ткачи; торговцы среднего достатка из квартала Пор’Санта-Мария; мелкие лавочники, аптекари и врачи; мастера по изготовлению луков и стрел. Резко отличались по своему социальному положению от цехов, входивших в primopopolo, небольшие цехи и корпорации, числом от 15 до 20, представляющие arti minori (ит. малые цехи) и образующие popolo minuto (ит. мелкий люд). Среди этой группы населения выделялись кузнецы, плотники и виноторговцы. Пролетариат, многочисленный уже со времени своего зарождения и ультралевый по воззрениям, во время бунта всегда мог заявить о себе. Его вождями становились члены цеха мясников, которые научились ловко орудовать острыми топорами при разделке туш.

К XII в. итальянцам удалось создать множество процветавших предприятий по производству шерсти, полотна, кожи, скобяных изделий и изделий из дерева, благодаря своему упорству и мастерству и таланту ремесленников и мастеров своего дела. Полученные прибыли снова вкладывались в дело ради создания новых материальных ценностей. Именно итальянцы познакомили европейцев с теорией финансов и банковским делом, учили, как наилучшим образом использовать капитал в производстве.

Основным условием для банковских транзакций было стабильное денежное обращение. На него не должно было влиять частое и произвольное снижение цены металлических монет, бывшее популярным способом «делания» денег среди правителей Средневековья. В 1192 г. в Венеции была отчеканена серебряная монета под названием гроссо, которая соответствовала 12 пенсам. В 1252 г. во Флоренции появился золотой флорин, соответствовавший по стоимости одному фунту. В 1284 г. в Венеции отчеканили золотой дукат, позднее названный цехином, того же веса и пробы, что и флорентийский флорин. Эти золотые монеты наряду с более поздним французским экю и серебряным турским грошем (gros tournois), чеканка которого началась в 1266 г., стали международными валютами, как это произошло с долларом в наши дни. Ломбард-стрит в лондонском Сити и использование слова Lombard в современном немецком языке для обозначения депозитного банка – это напоминание о том времени, когда «ломбардцы», то есть итальянские финансисты, проводили банковские операции по всей Европе, что превратило Флоренцию, Сиену и Геную в ведущие финансовые центры того времени.

Итальянская финансовая олигархия не смогла бы добиться сильной экономической и политической власти без развитой внешней торговли. Начиная с середины XI в. итальянские приморские города захватили торговые пути Византийской империи, торговый флот которой был в упадке, и это позволило им контролировать торговлю в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Финансисты и коммерсанты Ломбардии и городов внутренних областей Италии контролировали горные перевалы в Савойе, через которые товары шли на север. Это открыло им доступ на ярмарки Шампани, в города Северной Франции, во Фландрию и Северо-Западную Германию, самые важные центры торговли и промышленности в регионе к северу от Альп. Здесь итальянцы установили торговые связи с немецкими купцами, которые торговали с англичанами и скандинавами и даже с Новгородом.

Венеция, Генуя и Пиза сказочно обогатились благодаря крестовым походам XII – начала XIII в., когда они получили монопольное право на транспортировку и снабжение войск Запада. Им также удалось настоять на своем требовании о выделении им трети территории каждого завоеванного сирийского города. Здесь родился «ранний европейский колониальный капитализм»; местные жители, большинство из которых не были христианами, были принуждены трудиться на итальянских промышленных предприятиях. Таким образом, они получили монополию на производство шелка и стекла. Название тканей, таких как дамаст (производное от Дамаска), муслин (от Мосула), газ (от Газы), служат напоминанием о золотом веке итальянской левантийской торговли. К середине XIII в. два больших соперника Генуя и Венеция установили полный контроль над своими зонами влияния. Для Генуи это были порты Черного моря, для Венеции – греческие острова Эгейского моря. Рабы были также важной и постоянной статьей торговли, и рынки рабов были устроены в Венеции, Флоренции и Риме; для влиятельных горожан иметь рабов было обычным делом. Поражает беспринципность и цинизм итальянских торговцев, которые продавали в рабство французских и немецких детей, участников детских крестовых походов. Лишь только они сходили с корабля на берег в итальянских портах, как капитан сразу же продавал их своим мусульманским партнерам по бизнесу. Работорговля прекратилась в основном по экономическим причинам: там, где развивалась промышленность, она становилась неприбыльной. Сначала она была отменена в небольших городах, в 1205 г. в Пистойе и в 1210 г. в Ассизи, но в Болонье только в 1256 г., а во Флоренции – в 1299 г. Однако официальное запрещение вначале мало что изменило в положении дел.

Итальянские купцы были в прекрасных взаимоотношениях с неверными – исламскими принцами Ближнего Востока и Альмохадами, берберами с гор Высокого Атласа, которые правили Испанией с середины XII столетия. Купцам Италии и Прованса было дано разрешение селиться в Тунисе и в других торговых факториях Средиземноморья.

Итальянцы оставили Западной Европе опасное наследие. Имея военный и торговый флот, «национализированную» экономику и свою систему налогообложения, которую они внедрили в свои византийские владения, они были представителями «алчного», «сеющего войну», «беспринципного» Запада.

После 1205 г. дожи Венеции присвоили себе гордый титул «владыки четверти и полчетверти Византийской империи».

Борьба за власть в итальянских городах была столь же ожесточенной, как и борьба между самими городами: здесь соперниками были различные политические партии, аристократические семейства, каждое со своей клиентелой и «большими» и «малыми» цехами. Вспыхнуло яростное соперничество между гвельфами и гибеллинами (эти прозвища первоначально означали соответственно сторонников императоров Гогенштауфенов и сторонников папы), так что к середине XIII в. сложились все условия для установления диктаторского правления, хотя первоначально оно не было выражено в столь явной форме. Было много потенциальных кандидатов на роль диктатора: кондотьеры (наемники из дворян), имперские викарии, назначенные Фридрихом II и сохранившие контроль над городским самоуправлением и после его смерти под собственную ответственность, и, не в последнюю очередь, представители аристократических и патрицианских семейств, боровшиеся за власть над своим городом. В середине XII–XIII вв. была предпринята попытка взять ситуацию под контроль, учредив новую официальную должность подеста. Иногда его назначали только на год; он должен был поддерживать внутренний мир в городе, сдерживать проявления смертельной вражды между различными партиями и пресекать все попытки горожан из низших классов заявить о своих правах на участие в управлении городом. Подеста, принимавший на себя исполнение всех административных и судебных обязанностей, имел юридическое образование. У него был свой штат сотрудников, большинство из которых окончили Болонский университет. По истечении года (или нескольких лет) пребывания во власти подеста отчитывался перед городскими властями.

Становится понятным, почему наряду с административными и судебными чиновниками, которые служили народу в качестве его правителей, появилась полиция. Подеста имел собственный отряд полиции, который охранял его и выполнял его поручения. Подобный тип общественного устройства прекрасно соответствовал запросам юридически образованной, зрелой, просвещенной городской буржуазии, но только до тех пор, пока они были готовы к воплощению на практике своей идеи города как творения божественного и человеческого разума. По этой самой причине она плохо подходила к суровым условиям политической борьбы, как внутренней, так и внешней. Когда разгорались конфликты, подеста часто оказывался не у дел, или же он начинал править городом по своему личному усмотрению.

Флоренция и Венеция развивали собственные своеобразные формы управления. Некоторое время свободная республика Флоренция была аристократической «демократией», когда городом правила патрицианская элита, в которую входили представители семи ведущих цехов. Этот орган городского самоуправления назывался синьория. Синьория состояла из двенадцати комиссий и комитета городского управления. Были выработаны также сложные правила проведения выборов. Судьба Данте, одного из многих политических изгнанников, показывает, до какой степени беззакония и озлобления могла доходить внутренняя борьба за власть. Время существования синьории укладывается во временные рамки со дня смерти Фридриха II в 1250 г. и до начала правления рода Медичи в 1434 г., представителю которого Козимо де Медичи (1389–1464) удалось сокрушить всех своих внутренних врагов.

Конституция Венеции, на которую было много нападок и которой многие завидовали и восхищались, оставалась неизменной с XII в. и вплоть до конца независимости Венеции в 1797 г. Венеция – яркий пример правления аристократии, которой удалось подавить все попытки установления диктатуры. С 1192 г. дож подчинялся высшему органу республики Большому совету. При доже состоял Малый совет. Правящая аристократия превратилась в замкнутую касту, которую охраняла от внутренних и внешних угроз государственная полиция, контролируемая Советом десяти, постоянной комиссией, ответственной за безопасность республики. На западных мыслителей Нового времени, включая участников Французской революции, произвело большое впечатление то, как была организована власть Венецианской республики, ее административные и судебные учреждения. Джеймс Гаррингтон присвоил многие черты венецианской конституции некоему идеальному государству, описанному им в его политической утопии Oceana, которое он рассматривал как модель конституционного государства будущего. Некоторые положения конституции Венеции вошли в конституцию Североамериканских штатов.

С XII в. процветавшие итальянские города начали играть важную роль в европейских делах. Финансовая и коммерческая активность итальянских купцов принимала различные формы. Они предоставляли ссуды под большие проценты монархам Неаполя, Франции и Англии; в обмен им предоставляли лицензии на экспорт зерна и шерсти, право чеканить монету, добывать соль, собирать налоги и различные подати. Семейство Франчези из Флоренции были казначеями французского короля Филиппа IV Красивого, Фрескобальди были администраторами Гаскони при Эдуарде II, Барди собирали налоги для Анжуйского дома в Абруццо, Перуцци контролировали финансы английского королевства в царствование Эдуарда III. В XIII в. импорт и экспорт товаров во Франции был в итальянских руках. Их привилегии и богатства вызывали зависть в народе и у местных мелких торговцев, результатом чего были неоднократные выступления против итальянцев. Их преследовали подобно евреям, как нежелательных чужаков, и в 1311 г. Филипп Красивый приказал изгнать их из королевства.

Южная Франция, особенно Прованс, имела тесные экономические, культурные и религиозные связи с городской цивилизацией Италии, так что в некоторых отношениях они составляли единое целое. Итальянские купцы основали крупные колонии в Южной Франции, где они селились вместе со своим семейством (подобно мессеру Бернардоне, отцу святого Франциска). Итальянцы тесно сотрудничали с провансальскими торговыми партнерами, они распространили свою деятельность и на Испанию, и на мусульманское Средиземноморье. Испанские хронисты рассказывают, как по призыву итальянских и французских купцов жители Сантьяго-де-Компостела, Овьедо и Саагуна восстали против церковных властей. Подобное не могло быть случайностью. Эти купцы находились в постоянном духовном поиске; они распространяли учения вальденсов и катаров и принесли с собой мягкую, мелодичную речь Лангедока, которую услышала вся Италия.

Южная Франция, по сути, была частью мира Юга и имела гораздо больше общих черт со своими соседями Италией и Испанией, чем с чужим ей Севером, где даже язык был другим. Южная Франция, только после продолжительного сопротивления покорившаяся Северу, начиналась к югу от Луары. В нее входила Аквитания, часть Анжуйской империи и Лангедок от Роны до Пиренеев. Все эти области находились в юрисдикции графов Тулузских. Здесь было много городов, преимущественно небольших, зажиточные жители которых отличались независимым характером; города заключали договоры друг с другом и с итальянскими городами. В портах Нарбон и Монпелье можно было встретить купцов и моряков со всего Средиземноморья. Наряду с итальянскими колониями существовали процветающие еврейские колонии, которые наложили свой отпечаток на города Южной Франции. Здесь на Юге еврейские купцы вели торговлю с большим размахом. Епископов, аббатов и аристократов-землевладельцев обслуживали еврейские банкиры, высокопоставленные городские чиновники и консультанты по финансам. Большие торговые центры в Безьере, Ниме, Тулузе и Каркассоне заключали договоры с крестьянами, проживавшими в сельских городках, на поставку продукции с плодородных полей. Французские короли установили над этими южными городами свой патронаж; это касалось равным образом многочисленных небольших старых городов и вновь основанных в XII–XIII вв., которые находились под защитой монарха. Эти южные города мало чем отличались от двух сотен северных городов Франции, «коммун», имевших высший юридический статус и находившиеся под покровительством короля.

В XII в. на всей территории, находившейся под юрисдикцией французского монарха, существовали сотни малых «закрытых» городов (yilles closes), жители которых упорно боролись с переменным успехом за расширение своих прав. Тут и там можно было встретить отдельные большие города, с населением от 5 до 6 тысяч человек, и, возможно, был всего лишь десяток городов с числом жителей свыше 10 тысяч, но только Париж был действительно большой городской агломерацией. Ремесленники, крестьяне и фермеры-арендаторы, бежавшие от своих сеньоров, находили убежище в городах, где их могли достать только длинная рука сеньора, сам король или какой-нибудь влиятельный граф. Однако по мере того, как они богатели, их неопределенный юридический статус все больше мешал им занять подобающее место в высшем обществе. Горожане приобретали привилегии и права у главы города, а затем вступали в заговор против него. В Везле – против аббата, управлявшего городом; в Камбре, Шартре, Бове и Лаоне – против епископа, в Амьене – против баронов.

Однако крупные сеньоры вскоре поняли, какие большие финансовые и экономические выгоды они смогут получить, если начнут поддерживать «свои» города, и поэтому начали действовать в этом направлении. Почин в этом деле был положен графами Фландрскими и королями из династии Капетингов, которые постарались поставить под свою власть два наиболее важных города в своем королевстве – Париж и Орлеан. Они решили укрепить свою власть и взяли под особую защиту города в землях крупных вассалов. В Анжуйской империи английские короли, будучи герцогами Нормандскими и вассалами французской короны, покровительствовали Руану, Ла-Рошели, Байонне и Бордо, соперничая с их сюзереном в Париже.

В тех местах, где сходились торговые пути, связывавшие Юг и Север, в XII в. существовали большие французские ярмарки – Сен-Дени, Бокер на реке Роне, Шалон-сюр-Сон и, конечно, славные ярмарки Шампани. Лишь немногие из тех городов, где устраивались ярмарки, достигли общеевропейского статуса города ярмарок; в XIII в. это были Брюгге и Женева, в XIV в. Франкфурт-на-Майне. Самыми первыми и старейшими, однако, были ярмарки Шампани. Графы Шампани проводили по отношению к ним протекционистскую политику, и ярмарки стали в XII в. главными торговыми центрами Западной Европы. Графы Шампани гарантировали для всех купцов, проезжавших через их земли, безопасность в дороге на ярмарку и при возвращении с нее. Закон также предусматривал суровое наказание за нарушение общественного порядка во время проведения ярмарок; и, видимо, поэтому эта местность с ее четырьмя ярмарочными городами, а это были Провен, Труа, Ланьи-сюр-Марн и Бар-сюр-Об, стала самой безопасной для занятия торговлей. Ярмарки длились практически круглый год. Все сделки в текстильной промышленности, самой важной индустрии в Западной Европе, заключались на ярмарках. Англия поставляла шерсть на прядильные предприятия Фландрии и Артуа, Брабанта и Эно, в города, расположенные по реке Маас, и в саму Шампань. Большое прядильное производство было также в Париже. Шестьдесят городов Северо-Западной Европы, где работали ткацкие фабрики, обращали свои взоры в сторону Шампани, ярмарки которой были готовы принять фабричный товар. Внешняя торговля шла в основном через Юг. Здесь, как и повсюду, за купцами стояли итальянцы – финансисты из Генуи, Асти, Милана, Пьяченцы, Болоньи, Венеции, Флоренции, Лукки, Сиены и Рима. Процветающие ярмарки Шампани привлекли к себе гостей из Германии. Немцы, приезжавшие во Францию, были купцами, ремесленниками и студентами; они основали немецкие колонии в Париже, Орлеане, Монпелье и Авиньоне. Но когда в 1284 г. Филипп IV приобрел Шампань, его политика насильственного взыскания поборов быстро привела в упадок все ярмарки. Под главенством Венеции и Генуи итальянцы поставили под свой контроль морской путь во Фландрию, чтобы выйти на центры ткацкой индустрии, где их встретили купцы из Германии и Северной Англии. Брюгге занял место ярмарок Шампани, города которой погрузились в сонное оцепенение; в состоянии упадка оказались многие средневековые города.

В Англии небольшие города называются borough. Впервые они появляются во времена англосаксонских королей. Это были места, безопасные для устройства рынков, ведения дел в присутствии свидетелей и для чеканки монет. Они имели укрепления и могли предложить убежище и защиту. Все современные главные города графств в Англии так или иначе берут начало в англосаксонском прошлом. Появление Лондона было уникальным событием. Его первые по чести горожане титуловались баронами, и так к ним обращались короли Вильгельм II Руфус и Генрих I. Горожане Пяти портов (в пределах современных графств Кент и Сассекс), обязанные предоставлять морские суда королю для его нужд, также смогли получить для себя звание баронов. Однако, несмотря на то что горожанам удалось добиться поставленных целей, следует принять во внимание тот печальный факт, что после Нормандского завоевания Англии многие города оказались в упадке; и такое положение сохранялось на протяжении всего XII в.; чтобы выйти из застоя, потребовались большие усилия. Даже когда им удалось освободиться от контроля со стороны шерифа, предпринятая ими попытка стать «независимыми» городами, по примеру французских коммун, так и не удалась.

Средневековые английские города были небольшими, как и большинство городов на континенте, с населением от 1 до 6 тысяч человек. Во второй половине XI в. только Йорк имел, вероятно, более 8 тысяч жителей.

Большое влияние Лондона, которое вскоре стало определяющим, заметно проявилось уже в англосаксонский период. Об особом положении города свидетельствует высокоразвитая система судебной власти. Уже к началу XII в. Лондон стал настолько богатым и могущественным городом, что короли были вынуждены проявлять крайнюю осмотрительность в отношениях со своей столицей. Показательным примером специфического лондонского патриотизма является трактат London Glosses on the Laws of the Anglo-Saxon kings, который представляет собой комментарии к законам англосаксонских королей, написанный в Лондоне в 1205-м или же в 1215 г. Ознакомившись с ним, можно сделать вывод, что лишь небольшая часть жителей Лондона в период пробуждения интеллектуальной и политической активности в 1189–1215 гг. думали в категориях «демократии»; они идеализировали англосаксонское прошлое, считая, что именно в ту эпоху могли бы реализоваться их идеалы. Считается, что первая школа англосаксонского права появилась в Лондоне примерно ко времени написания комментариев к законам древних королей. В основу вышеупомянутого труда заложена мысль, что между королем и народом существует тесная взаимная связь. Особо подчеркивается роль общины (соттипа), и потому предлагается создать Лондонское братство в качестве образца для всего королевства. Союз между горожанами Лондона и королем нашел воплощение в основании английского государства, и клятва верности подданных превратилась в клятву братства, подобную той, что связывает членов цеха. Все англичане в качестве «совместно принявших присягу братьев» (fratres conjurati) обязаны защищать монархию и королевство от его врагов, призваны к защите мира и «чести и достоинства нашей верховной власти» (точно так же во Франции монархически настроенные горожане Парижа поддерживали короля в кризисные времена).

London Glosses — типичное средневековое повествование, в котором под выдумкой, политическими мечтаниями и трезвым реализмом скрываются важнейшие пророческие идеи, которые изложены в форме призыва к закону, к здравому смыслу английского народа. Королю, при поддержке советников, должно осуществлять правосудие в границах добрых старых законов, отбросив любую мысль о возможности прибегнуть к деспотизму и насилию, чтобы заставить суд принять нужное ему решение.

В провинциальных английских городах жизнь обычно была небогатой на события. В XII в. большинство жилых построек и даже церквей все еще были из дерева; каменные дома зажиточных горожан встречались крайне редко. Улицы городов были узкими, примером чего в наши дни может служить улица Стип-Хил в Линкольне. Промышленность была развита слабо, в основном это было производство шерсти; появившиеся в XII в. цехи и корпорации объединяли валяльщиков и ткачей. Большая часть внешней торговли была в руках иностранцев, в основном итальянцев. Подобно тому как это было в Восточной Европе в XIX – начале XX в., часто купцами и заимодателями выступали евреи, которые одними из первых стали строить дома из камня, отчасти в целях самозащиты. В XII–XIII вв. часто случались выступления против евреев, зачинщиками которых были народные проповедники. Генрих II попытался защитить евреев, но во время коронации в Лондоне его наследника Ричарда Львиное Сердце лондонская чернь поднялась против евреев, и многие другие города закрыли свои ворота перед ними. В 1290 г. Эдуард I окончательно изгнал их из Англии. Его предшественники пользовались любой возможностью, чтобы грабить и эксплуатировать евреев, которые находились под особой «защитой» короля. Теперь их изгнание можно было оправдать тем, что у королей была также обязанность защищать «свои» города, чтобы местные горожане могли снова играть ту экономическую роль, которая до этого принадлежала евреям и чужакам.

Во Фландрии богатые фламандские города служили местом деловых встреч английских, французских, немецких и итальянских торговцев. Здесь экономическая жизнь имела меньше ограничений, чем у их английских соседей. Производство тканей было сосредоточено в трех городах: Брюгге, Ипре и Генте. Работа была надомной, ее выполняли жители, проживавшие в сельской местности и в малых городах. Именно во Фландрии в начале XIII в. дали о себе знать первые проявления капитализма в Западной Европе. Капитал, экономическая и политическая власть сосредоточились в руках небольшого меньшинства, зажиточного патрициата. Торговец поставлял сырье и наблюдал за каждой стадией производства – прядением, крашением и выкраиванием тканей – и занимался продажей готового продукта. Часто он оплачивал труд работников не деньгами, а натурой (как, например, в конце XVIII в. в Манчестере), и, сколько они получат, зависело от воли торговца. Поскольку все больше людей из сельской местности переезжали в города – это был безземельный пролетариат, которого гнал из деревни голод и гнет сеньоров, – предприниматели могли быть всегда уверены в большом предложении рабочей силы.

В больших городах разворачивалась борьба между патрициатом (poorters), посредниками, находившимися под защитой закона (прямые сделки между клиентами были запрещены), и цехами, в основном ткачей. Своим положением были недовольны мелкие цеха и эксплуатируемый пролетариат. Также существовало соперничество между самими городами, в особенности между Гентом и Брюгге, каждый из которых ревниво относился к привилегированному положению соседа. Французские короли, желавшие овладеть богатствами фламандских городов, были готовы вмешаться на стороне poorters, когда их положение стало шатким, и герцоги Бургундии позднее вознамерились поступить таким же образом.

Пейзаж Фландрии уже стал городским; один город незаметно переходил в другой. Связующим звеном между городами стали деревни и рынки. Неудивительно, что Фландрия была также центром социальных волнений, которые грозили перекинуться на территорию Франции и Германии. Борьба уже велась не только, как прежде, между городами и церковными и светскими сеньорами; теперь городские массы выступали против патрициата и могущественных цехов. В 1297–1328 гг. во Фландрии бушевала гражданская война между богатыми гражданами города (majores, goden) и мелкими ремесленниками (minores, gewaden). Еще до ее начала произошли восстания против патрициата во Франции, в частности в Бове, Провене, Руане и Париже, а как только война во Фландрии закончилась, цехи и патрициат в Германии вступили в борьбу друг с другом за контроль над городами, такими как Ульм, Франкфурт, Нюрнберг, Майнц, Страсбург, Базель и Кёльн. Событие, произошедшее в самый разгар войны во Фландрии, стало грозным предупреждением о приближавшемся закате феодальной Европы. 11 июля 1302 г. в сражении при Куртре, знаменитой Битве шпор, фламандская «демократическая» армия под началом ткача Петера Конинка нанесла сокрушительное поражение рыцарской коннице французского короля Филиппа IV Красивого, которой командовал граф Робер Артуа. Золотые шпоры разгромленных рыцарей были собраны на поле боя горожанами-победителями.

Ветер перемен задул и в «Нижних Землях». Нидерландская революция XVI в. была войной семнадцати провинций за независимость от владычества Испании. Она стала продолжением внутренней борьбы, продолжавшейся на протяжении более чем двух столетий, в которой присутствовал и социальный протест, и религиозный мистицизм. «Война богачам и священникам!» – таков был девиз восставших горожан в 1323 г. в Ипре и в 1328 г. в Брюгге. Низшие классы общества смотрели на себя как на отдельный «Божий народ». В 1338 г. в Генте купец-суконщик Якоб ван Артевелде (впоследствии его сменил сын Филипп) возглавил «демократическое» движение, продолжавшееся затем вплоть до 1382 г., которое стремительно распространилось на Францию и Германию. К XIV в. уже успело погибнуть много людей в череде подобных мятежей, особенно в городах Франции. Во Фландрии, где зародилось это движение, положение изменилось коренным образом после битвы при Роозбеке в ноябре 1382 г., настоящей бойни, в которой погибло 20 тысяч ремесленников Гента, когда Филипп II Смелый Бургундский установил свое господство над фламандскими городами. Его наследники подавили восстания в Брюгге (1436–1438), Генте (1431, 1436, 1448), Льеже и Динане (1408, 1466, 1468), однако стремление к свободе они подавить не смогли, и оно продолжало жить среди ремесленников и крестьян. Однако более зажиточные горожане и патрициат предпочитали полагаться на князя, свою защиту против волнений и беспорядков.

На месте станции метро «Кэннон-стрит» располагалась Ганзейская фактория. С XIII по XVI в. здесь находился западный терминал обширной торговой сети Ганзейского союза, который связывал Англию с Германией, Скандинавией и Русью. Товары поступали в Брюгге, шли далее через Францию в Венецию, а затем направлялись через Средиземное море в Черное море. Союз городов, известный как Ганза, был уникальной торговой организацией Европы. Во времена расцвета в него входило 160 городов от Динана до Ревеля, включая Бреслау, Эрфурт, Краков и Стокгольм; его торговыми аванпостами были Новгород, Брюгге, Берген и Лондон. На пике своего могущества он оказался в 1370 г., когда после подписания Штральзундского мира Ганза получила право вето при выборе датского короля. Согласно условиям договора, заключенного с сильнейшей державой на Балтике, 23 ганзейских города без разрешения Дании могли торговать сельдью. На рыбу, как на основной продукт питания в пост, был большой спрос, и Ганза торговала ей даже во Франции.

Именно в Лондоне, этом огромном торговом центре, под влиянием которого вся Северная Европа превратилась в единый рынок, появилось название Ганза, означавшее союз, объединение. Уже в 1000 г. немецких купцов из Кёльна и Вестфалии принимали в Лондоне на тех же правах, что и своих местных граждан. С этого времени Англия стала, можно сказать, домом для кёльнских купцов, которые имели свое место собраний в Лондоне (Guild-hall) во время царствования короля Генриха II Плантагенета. В XIII в. был образован, не без внутренней борьбы, Лондонский филиал Ганзы, в который вошли купцы Кёльна, Любека и Гамбурга. Они занимались экспортом английской шерсти во Фландрию, благодаря чему было налажено производство фламандских сукон. Центром этой торговли был Брюгге. В 1313 г. королевской властью этот город был определен в качестве основного места торговли английской шерстью и кожами. Немецкие купцы в Англии уже находились под защитой короля, а в 1303 г.

Эдуард I утвердил список протекционистских мер для всех иностранных торговцев – carta mercatoria. Когда в связи с протестами английских купцов это решение пришлось отменить, в 1334 г. особая привилегия была дарована только немцам. Большой Ганзейской факторией в Лондоне управляли два олдермена, английский и немецкий.

В Балтийских землях ганзейские купцы шли по следам викингов, по тому пути, что вел на Русь и в Византию. С 900 по 1200 г. число немецких городов в этих землях увеличилось с 40 до 250. Любек, возможно впервые основанный вендами в 1050 г., был основан повторно в 1143 г., теперь уже как немецкий город. Саксонский герцог Генрих Лев заново отстроил город; после его смерти Любеком стали управлять «консулы» в силу привилегии, дарованной в 1225 г. Фридрихом II. Любек был первым среди «венедских» городов, ставших основой Ганзы. В течение столетия после его повторного основания все Балтийское побережье от Любека до Ревеля и Нарвы стало немецким, а сам Любек – образцом для городских поселений во всем регионе.

Интересы Германии, и прежде всего немецких купцов и капитанов, еще до образования Ганзы представляло Объединение торговых посредников Готланда Священной Римской империи. Таково было название союза немецких купцов, обосновавшемся на Готланде, самом первом торговом центре на Балтике. В главном городе острова Висбю в 1190 г. была построена церковь Богоматери Немецкой. Старые церкви города и средневековая городская стена являются напоминанием о времени небывалого расцвета торговли в этом северном регионе Европы. Отсюда торговые пути вели в Финляндию, и Смоленск, и в Новгород, где находилась Готландская фактория. Во второй половине XII в. немецкие торговцы уже посещали Новгород, один из самых больших, могущественных и населенных городов Европы. Под властью Новгорода находилась обширная территория, и он имел монополию на пушную торговлю. Выделкой русского меха занимались немецкие мастера стран бассейна Балтийского моря. Адам Бременский замечает, что люди имели столь же горячее стремление к торговле пушниной, как и к своему вечному спасению. Несомненно, меха обладали магической властью, и в Средние века роскошный мех был высшим знаком отличия в одежде, показателем престижа его владельца; императоры, принцы, прелаты, зажиточные горожане и купцы – все хотели приобрести его. Те, кто не мог позволить себе купить дорогие меха, наподобие горностая, соболя или ласки, или шкуру медведя, рыси, бобра, выбирали более дешевый вариант – мех зайца либо кролика. Кроме пушнины и шкур Новгород поставлял мед, который служил заменой сахара, воск, пеньку и лен. Немцы в обмен везли соль, очень дорогой по тем временам товар, фламандские сукна и иногда продовольствие (например, во время случившегося в 1230 г. в Новгороде голода). С востока также поступал деготь, древесный уголь, поташ.

Между Любеком и Новгородом лежали земли, населенные язычниками – литовцами, пруссами, финно-угорскими народами. Начиная с XII в. шел постоянный поток переселенцев с Запада на эти плодородные земли. Возвышение Ганзы неразрывно связано с немецким проникновением в этот регион. Во второй половине столь значимого XII в. радикально изменились побудительные причины этой экспансии на Восток. Вплоть до 1147 г. она понималась как крестовый поход против язычников-вендов. Однако теперь первейшей целью стало достижение мирного соглашения. Славянские названия сохранились, вендская аристократия ассимилировалась с немецкой; было положено начало процессу слияния наций. Для организации поселений были назначены особые чиновники locatores. Города, которые они основывали, были небольшими; они имели регулярную планировку, и в центре их находилась рыночная площадь. В это же время славянские князья начали заселять леса на окраинах колонизуемых немцами земель.

«Nach Ostland wollen wir reiten… dort ist eine bessere Statt» («Мы хотим отправиться на восточные земли… ведь там наилучшее место»). Это была песня немецких юношеских организаций в период между двумя мировыми войнами, но в действительности это фламандская народная песня. Средневековая Фландрия была перенаселенной страной, и отсюда люди, в основном горожане, уезжали в Восточную Европу в поиске свободных земель. Фактически вся Западная Германия была охвачена этой тягой к переселению, и было три крупных пика этой вынужденной миграции – около 1150 г., 1210 г. и 1250 г. Переселенцы отправлялись из Рейнской области в Венгрию и Трансильванию, из Фландрии и Любека – в Прибалтику. Голландцы, зеландцы и фламандцы заселяли Бранденбург и редконаселенные славянские земли и немецкие восточные области Центральной Европы, Халле и Виттенберг, Дессау и Цербст, Саксонию и Тюрингию. Еще одним стимулом для миграции были частые наводнения в важных сельскохозяйственных районах на побережье Фрисландии, Зеландии и Голландии.

Средневековая Европа, как и большая часть Азии и Африки наших дней, была зоной голода; нехватку хлеба вызывал земельный голод. Вербовщики обещали переселенцам, что на Востоке у них будет много земли, и, значит, изобилие мяса, зерна, мелкой птицы и меда. «Отправляйтесь скорей в путь, вы, саксонцы и франки, вы, лотарингцы, и вы, фламандцы, дерзайте, чтобы спасти ваши души и получить надел лучшей земли в мире». Подготовить земли Восточной Германии к заселению должны были местные князья вместе с епископами, монашескими общинами, дворянами и духовно-рыцарскими орденами. Монастыри получили разрешение раздать часть своих земель в обмен на уплату аренды. Тамплиеры, госпитальеры и тевтонские рыцари (которых в Ливонии называли «носящие меч братья рыцарства Христова», или, коротко, меченосцы) пробивали свой путь на Восток мечом, крестом и плугом. Людей XII–XIII вв. мало волновали проблемы, которые могли возникнуть в результате завоевательных походов и установления господства над иными народами, вопрос учреждения христианских миссий.

Славянские князья также внесли большой вклад в немецкую колонизацию земель Мекленбурга, Померании и Восточного Поморья. Именно польский князь Конрад I Мазовецкий призвал тевтонских рыцарей в Пруссию, что стало определяющим событием в истории Восточной Европы; последствия этого шага ощущаются и сегодня.

Тевтонские рыцари и Ганзейский союз тесно сотрудничали. Еще прежде из Любека уезжало большое количество переселенцев за море (перед глазами встает пример Америки в XVIII–XIX вв.). Рига была захвачена в 1201 г., и менее чем через два поколения все южное побережье Балтийского моря покрылось сетью городов с немецким населением. Росток был основан в 1218 г., Висмар – в 1224–1249 гг., Ревель – в 1219 г., Нарва – в 1223 г., Данциг – в 1224 г. Весной 1231 г. войско тевтонских рыцарей переправилось через Вислу. В 1309 г. Великий магистр ордена (основанного первоначально для службы в Святой земле) перенес свою резиденцию из Венеции в Мариенбург; центр интересов смещался из Средиземноморья на восток Европы. Спустя полтора столетия во владениях ордена было 93 города и 1400 деревень с 60 тысячами крестьянских владений. Городам было даровано Кульмское право, включавшее в себя часть норм Магдебургского права, принятого многими городами Бранденбурга, Силезии, Пруссии, Богемии, Венгрии, Польши и Валахии. Любекское право было не менее известным. Такова была особенность европейской правовой системы, когда законы более древнего города, «материнского», передавались городу более молодому. В Германии кроме Магдебурга и Любека в Восточной Германии «материнскими» городами были Кёльн в Рейнской области, Франкфурт-на-Майне в Центральной Германии, Фрайбург в Юго-Западной Германии.

Из Ганзы немецких купцов выросла Ганза немецких городов, которая защищала своих торговцев и свои торговые пути на суше и на море, добивалась привилегий для них в других странах, изгоняла со своей территории всех чужаков, которые не были членами их союза, будь то русские, немцы из Южной Германии или ломбардцы. Ядром этой Ганзы был союз трех городов: Любека, Висмара и Ростока. Впоследствии к нему присоединились Штральзунд, Грайфсвальд и Штеттин, а также другие вновь основанные города на востоке: Киль, Гамбург и Люнебург. Среди городов Запада, входивших в Ганзейский союз, главным был Кёльн. Этот союз, или, если сказать точнее, союзы ганзейских городов не имели жесткой организации в противоположность городским союзам Южной и Юго-Западной Германии, объединившимся на политической и военной основе. На «съезды» ганзейские города собирались нерегулярно и предпринимали совместные действия только в случае возникновения какой-либо серьезной угрозы, например конфликта с Данией. Немецкая Ганза никогда не выступала как единое целое, никогда не вела наступательных войн и не имела собственного военного флота. (Англия была в то время единственной страной, которая располагала военно-морским флотом; в 1215 г. у короля Иоанна Безземельного было 52 галеры.) Торговые суда приходилось переделывать в военные при каждой кампании, и тогда они получали название «корабли мира», поскольку их задачей было восстановление мира; их использовали в основном против пиратов. Эти города Северной Германии, разбогатевшие благодаря своему предприимчивому и дальновидному купечеству, предпочитали торговлю войне. Ганзе было достаточно осознавать свою реальную власть, и не более того. Англия, морская держава, унаследовала от Ганзы господство в океанах всего мира, приняв на вооружение ее политику.

Самым действенным оружием в арсенале Ганзы было торговое эмбарго, с помощью которого города и государства можно было принудить к принятию выгодных ей условий торговли. Короли Скандинавских стран были особенно уязвимы в этом отношении. Каждый ганзейский город имел свое постоянное представительство во всех странах, с которыми торговала Ганза; это были «фактории», которые защищали интересы ганзейских купцов. Представительство имело привилегированный статус (в Новгороде была целая слобода), здесь располагались здания контор и суда. Самыми важными были фактории в Лондоне, Новгороде, Брюгге, который представлял Ганзу в Западной Европе, и Бергене, центре рыбной торговли. Кроме вышеназванных был целый ряд небольших факторий в Англии, Швеции, Дании и в городах на восточном побережье Балтийского моря. Подобные фактории оказывали стимулирующий эффект на экономику принимавших их стран. Например, в Швеции началась интенсивная разработка полезных ископаемых, но еще более разительный результат показало сельское хозяйство: урожаи выросли во всех странах Балтийского моря. Через посредство Ганзы продовольствие и сырье Восточной Европы шло в Западную. Во вместительных трюмах ганзейских коггов перевозились на Запад масло, сыры, свинина и лярд из Дании и Швеции и зерно из Пруссии.

Старая ганзейская поговорка гласит: «Краков стоит на меди, Висбю – на смоле и дегте, Ревель – на воске и льне, Рига – на пеньке и масле, Росток – на солоде, Данциг – на зерне, Гамбург – на пивоварении и Любек – на товарных складах». Гамбург был крупнейшим производителем пива на севере страны, поставляя его во все стороны света (вплоть до Амстердама).

Ганза импортировала промышленные товары из Западной Европы, из внутренних областей Германии, а также предметы роскоши из стран Востока, но, прежде всего, пряности, которые были столь важным продуктом на столе человека Средневековья. Перец фактически стал общим названием для всех экзотических пряностей. Из Венгрии везли свинец, ртуть и медь.

Накануне Второй мировой войны каждому путешествовавшему из Бремена или Гамбурга в Ригу бросалась в глаза удивительная схожесть этих ганзейских городов, которые, несмотря на бурные события прошедших веков, пощадило время. Все еще сохранялись церкви, посвященные святым покровителям купцов, моряков и рыбаков – Богоматери, святому апостолу Петру, святому Николаю и святому Иакову. Другими почитаемыми святыми были Иоанн, Климент и Екатерина. Многие из этих церквей были построены по образцу Мариенкирхе (церкви Святой Марии) в Любеке. Большие и высокие, из красного кирпича здания (на их постройку обычно уходило до 50 лет и больше) удовлетворяли стремление богатых горожан всячески выделиться среди соседей и заявить о себе. Их церкви были местом не только встреч горожан и представителей цехов, но и местом духовного общения живых и умерших. Самые влиятельные купеческие семейства владели усадьбами в небольших городах, расположенных между Любеком и Дерптом. В купеческом сообществе все определяли семейные связи. Брак был инструментом большой политики, позволявшим раздвинуть границы своих торговых империй. Вторая мировая война собрала богатую жатву – было уничтожено много известных патрицианских домов, церквей и монастырей в странах Балтии. Не избежал своей участи и Дом Черноголовых (Schwarzhaupterhaus) в Риге (восстановлен в 1996–2000 гг.).

Bepul matn qismi tugad.