Kitobni o'qish: «Судьбы либерализма»

F. A. Hayek

The Fortunes of Liberalism

© F. A. Hayek, 1992

© Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Предисловие редактора

I

Собрание сочинений Ф. Хайека – плод не столько замысла, сколько понимания У. У. Бартли III, что полноценно вникнуть в суть мыслей автора можно, лишь наиболее полно представив его сочинения в новом виде, со сносками и ссылками. Хайек еще ранее предоставил в распоряжение Бартли все свои работы, чтобы тот взялся за его биографию, на что Бартли, естественно, согласился. В результате получилась данная серия. Они много и долго беседовали, обсуждая Поппера, Витгенштейна, Вену, и Хайек понял, что у Бартли действительно сложился специфический образ города, где он родился и провел юность. В свою очередь, Бартли, глубоко проанализировав целый ряд работ Хайека, пришел к выводу, что современные мыслители знакомы с его идеями в лучшем случае очень фрагментарно, а в худшем – не знакомы, что весьма прискорбно. Как английские последователи Людвига Витгенштейна почти ничего не знали о его жизни в Австрии, пока Бартли об этом не написал, так и американские и английские читатели Хайека почти ничего не знали о ранних его работах, написанных в Германии. Даже экономисты по большей части перестали читать работы Хайека по теории экономики и полностью отвергли его идеи насчет теорий восприятия и пополнения знания. Ни одна из работ Хайека не выбивается всецело из общего ряда, но теперь, помещенное в исторический, теоретический и критический контекст (благодаря результативному труду редакторов), его собрание сочинений обеспечивает бесценный опыт в сфере, которая описывает – ни больше ни меньше – развитие современного мира.

Представленное новое собрание сочинений – «Судьбы либерализма: статьи по экономике Австрии и идеалу свободы» – это четвертый том собрания сочинений Хайека и третий в порядке выпуска. Особенный интерес вызывает впервые опубликованная статья «Экономика 1920-х: взгляд из Вены» и статья «Возрождение идеи свободы: личные воспоминания», впервые опубликованная на английском. Также впервые публикуется Приложение к первой главе, а впервые на английском языке – третья и седьмая главы, а также некоторые части четвертой и шестой глав. Остальные главы (за редким исключением) находились не в прямом доступе и собраны здесь впервые.

II

Многое изменилось в мире с момента зарождения идеи этого издания. Падение Берлинской стены – драматическое и символическое событие, которое давно предвосхитили в своей критике социализма Хайек, Мизес и их последователи. Доводы Хайека, теперь уже неопровержимые, могут выступить неким пробным шаром в новом исследовании эволюции расширенного порядка. Значительный интерес для специалистов по Хайеку, которые хотят узнать, как именно развивались его идеи (с точки зрения постановки решаемой проблемы), будут представлять статьи об учителях и коллегах Хайека. Кого-то, возможно, поразит, что в третьей главе предстанет молодой Хайек, описывающий в 1926 году «самую важную экономическую проблему – законы распределения доходов». Даже тогда уже звучали намеки на то, что эти «законы» окажутся всего лишь предгорьями, за которыми можно будет разглядеть широкий спектр неизведанных трудностей. Так, Фридрих фон Визер, учитель Хайека, пишет: «Отныне моей мечтой стало написать анонимную историю. Однако и это ни к чему не привело. В экономической деятельности проявляются наиболее очевидные социальные отношения, и, прежде чем даже подумать о том, чтобы исследовать более глубокие, скрытые отношения, необходимо было прояснить сначала именно социальные».

Все статьи данного издания объединяет вопрос о месте истории в социальной эволюции и о роли, которую историки играют в становлении нашей национальной идентичности. Подобно повторяющейся ритмико-мелодической фигуре, эта тема звучит в самом начале эпохального спора Менгера с немецкой исторической школой Methodenstreit о том, возможно ли открыть законы истории, объясняющие, предсказывающие или определяющие судьбы наций. Великая трагедия двадцатого века заключалась в монстрах-близнецах, социальных катастрофах нацистской Германии и советского коммунизма, которые доказали: если история не «чушь» (знаменитое односложное выражение Генри Форда), то историзм не только ошибочен, но ошибочен опасно. Ясно, что судьба либерализма зависит от объективности историков (к числу которых Хайек причисляет всех исследователей социальных явлений) и «возможности существования истории, которая не пишется в чьих-то конкретных интересах».

Как примирить «верховенство истины», кое Хайек считает стандартом для всех историков, с неясностью событий, которую должны различать экономисты, – вот задача, поставленная на этих страницах. И Хайек в эссе о Рёпке нам напоминает, что «не может быть хорошим специалистом экономист, который интересуется лишь экономикой».

III

Горькие обстоятельства сопровождали работу над этим изданием. Первый редактор «Собрания сочинений Ф. А. Хайека» – У. У. Бартли III – умер от рака в феврале 1990 года. Тяжелая утрата. Но мы были готовы довести до конца работу, которая останется свидетельством его дальновидности, настойчивости и ума. Из тех, кто в этот трудный год поддерживал и продвигал вперед наш проект, я больше всего благодарен Уолтеру Моррису из Фонда Веры и Уолтера Моррис. Он был, как писал Бартли, гениальным руководителем, без чьих советов и поддержки мы никогда не организовали бы и даже не запустили бы этот проект. А теперь я могу добавить, что без его рекомендаций и упорного участия мы бы этот проект не закончили.

Аналогичную признательность следует выразить Джону Бланделлу из Института гуманитарных исследований. Я также хотел бы сказать спасибо Пенелопе Кайзерлиан из издательства Чикагского университета и Питеру Соудену из издательства Routledge – не только за то, что они снова заинтересовались данной серией, но и за их терпение и принятие сложности всей этой затеи. Мы не справились бы с этой сложностью, и книги не были бы изданы без знаний и решимости, которые проявила помощник редактора Джин Оптон. Нам также очень повезло, что переводчиком выступила доктор Грете Хайнц. Выражаем благодарность Шарлотте Кьюбитт, Лесли Грейвс и Эрику О’Кифу; и в особенности Питеру Кляйну за то, что любознательность и энергичность позволили ему на высшем уровне выполнить чрезвычайно кропотливую работу по редактированию этого тома, а также за то, что его скромность не позволила ожидать вознаграждения.

Наконец, этот проект не мог быть успешно реализован без щедрой финансовой помощи организаций-спонсоров, названия которых приведены в начале книги и которым благодарны все, кто связан с этим изданием. Поддержка спонсоров – институтов и фондов с шести континентов – не только подтверждает международное признание работы Хайека, но и демонстрирует ощутимое свидетельство, сколь далеко может простираться человеческое сотрудничество, о котором пишет Хайек.

Стивен Кресге

Окленд, Калифорния

февраль 1991

Введение

«Может ли выжить капитализм?» – таким вопросом в 1942 году задался Йозеф Шумпетер и ответил: «Нет, я так не думаю»¹. Но тот выжил. И полвека спустя мы наблюдаем, как разрушается социализм, как идеал системы централизованного планирования падает вместе с незадавшимися экономиками Восточной и Центральной Европы. Если и можно извлечь какой-либо урок из событий 1989 года, то только такой: возрождение либерализма в этой части мира во многом, если не полностью, – это возрождение капитализма. Нужно признать, что только рыночный порядок может обеспечить уровень благосостояния, которого требует современная цивилизация. Сейчас такую точку зрения признают почти все, хотя не до конца ее понимают. Так, Роберт Хайлбронер, которого сложно назвать поборником капитализма, пишет, что недавняя история «заставила нас переосмыслить значение социализма. Ему, как полурелигиозному представлению об изменившемся человечестве, в двадцатом веке был нанесен сокрушительный удар. Как проект рационально планируемого общества, он разбит в пух и прах»².

Для Ф. А. Хайека подобное положение дел вызывает лишь легкое удивление. Будучи «австрийским» экономистом, он всегда понимал, что такое рынок, несколько иначе, чем современники. Причем не только те, кто выступает против капитализма, но и многие из тех, кто выступает «за». Большую часть нашего столетия считалось, что «экономическая проблема» заключается в распределении ресурсов. Эта проблема – как бы распределить производственные ресурсы так, чтобы удовлетворить целый ряд конкурирующих и потенциально неограниченных потребностей, – при этом могла быть, в общем и целом, решена неким сторонним наблюдателем (под которым подразумевался главный плановик). Для Хайека и австрийцев, напротив, в экономике важно согласовывать друг с другом планы; экономика выступает как средство, которое позволяет выстроить «чрезвычайно сложно организованное» сотрудничество, исходя из планов и решений отдельных людей, действующих в условиях неписаных знаний и разрозненной информации. Экономика как наука должна объяснять системность и закономерность таких вещей, как цена и производство, деньги, выгода и колебания деловой активности, ее задача объяснять даже взаимодействие закона и человеческого языка, когда эти явления больше никто не хочет сознательно затрагивать. Только рассматривая устройство общества с этой точки зрения, можно понять, почему работают рыночные отношения и почему попытки построить общество без этих отношений обречены на провал.

Сам Хайек принадлежит четвертому поколению экономистов австрийской школы, из той диаспоры, которая перебралась из Вены в Лондон и Чикаго, Принстон и Кембридж (штат Массачусетс), так что прилагательное «австрийский» имеет исключительно исторический подтекст. Однако даже переезжая то в Англию, то в США, Хайек сохранил большую часть взглядов школы, основанной Карлом Менгером. С самого зарождения австрийская школа была известна своим ясным и оригинальным пониманием экономического порядка. Что-то из этого понимания встроилось (в определенной степени) в господствующее направление экономической мысли, а на что-то не обратили внимания и впоследствии забыли. К первому можно отнести некогда революционную теорию ценности и обмена, предложенную Менгером в работе «Основания политической экономии», которая в 1871 году ознаменовала появление школы. Ко второму – нападки на возможность экономических расчетов при социализме, разработанную старшим коллегой и наставником Хайека Людвигом фон Мизесом в 1920-х годах, то есть на теорию, которая легла в основу современного австрийского понимания рынка как постоянногопроцесса познания и открытий, а не раз и навсегда устоявшегося положения дел. Традиционная неоклассическая экономика, полагая, что идеи Мизеса давно опровергнуты моделями «рыночного социализма» Ланге и Тейлора, почти ничего не могла сказать о жизнеспособности централизованного планирования. С австрийцами все вышло иначе. Понимание Хайека, что такое рынок и как работает рыночный процесс, привело его к выводу, что социализм – это серьезная ошибка, если хотите, «роковая фанаберия». На этом он и выстраивает свою линию защиты либерального порядка.

Именно этот дух и передает настоящее издание. Хайек пишет об австрийской экономике, отправной точке своих интеллектуальных путешествий, а также о судьбах либерализма, о социальной философии рыночного порядка, с чем тесно ассоциируются его работы. В первой части книги собраны эссе и лекции, посвященные значимым фигурам австрийской школы: Карлу Менгеру, учителю Хайека, Фридриху фон Визеру, Людвигу фон Мизесу и Йозефу Шумпетеру (австрийцу не по происхождению, а по воспитанию, одному из главных мыслителей в области экономики XX века, хотя и не принадлежавшему австрийской школе как таковой), менее известным экономистам Эвальду Шамсу и Рихарду фон Штриглю, а также двум фигурам на венской интеллектуальной сцене, философам Эрнсту Маху и Людвигу Витгенштейну, троюродному брату Хайека. Во второй части представлены работы по возрождению идеи свободы в послевоенной Европе, отдельно упоминается Германия и международное общество «Мон-Пелерин», влиятельная организация либералов, основанная Хайеком в 1947 году. Обе части книги затрагивают тему, которая пронизывает всю работу Хайека по описанию общественного порядка: роль идей, в частности экономической теории, в сохранении либерального общества.

В оставшейся части этого Введения будет сделан краткий обзор карьеры Хайека и предпринята попытка представить некоторые его мысли в исторической и теоретической перспективе. Но перед тем, как мы продолжим, следует сделать замечание терминологического характера. Хайек использует слово «либерализм» в его классическом, европейском значении, описывая социальный порядок, основанный на свободном рынке, ограниченном властью закона правительстве и примате свободы личности. Вот как он сам это объясняет в Предисловии к первому бумажному изданию (1956 г.) своей классической работы «Дорога к рабству»:

Я использую термин «либеральный» в его исконном значении девятнадцатого века, в котором он все еще распространен в Британии. Значение, в котором его используют сейчас в Америке, прямо противоположное. Благодаря тому что в этой стране он всегда хитро маскировал левые движения, чему способствовала бестолковость многих людей, кто действительно верит в свободу, «либерализм» стал означать поддержку почти всех видов государственного контроля. Я до сих пор недоумеваю, почему те американцы, которые действительно верят в свободу, не только позволили левым прибрать к рукам этот практически незаменимый термин, но и поспособствовали этому, поскольку сами стали его использовать как термин для выражения критики и неодобрения³.

Мы будем придерживаться этих ограничений, отдав предпочтение термину «либерал» вместо менее удачного «классический либерал» и уже входящего в американский стандарт «либертарианец».

Хайек поступил в Венский университет в девятнадцать лет, сразу после Первой мировой войны. На тот момент это было одно из трех лучших заведений в мире для изучения экономики (два других – Стокгольм и Кембридж в Англии). Он был зачислен на юридический факультет, но интересовался в основном экономикой и психологией: последним из-за влияния теории восприятия Маха на Визера и его коллегу Отмара Шпанна, а первым благодаря реформистскому идеалу фабианского социализма, что было очень свойственно поколению Хайека. Подобно многим студентам, изучающим экономику и тогда, и теперь, Хайек выбрал предмет не ради предмета, а из-за желания сделать мир лучше… нищета послевоенной Вены ежедневно напоминала о такой необходимости. И казалось, что решение кроется в социализме. В 1922 году Мизес, который не работал в штате университета, но при этом был видным деятелем местного экономического сообщества, опубликовал работу «Die Gemeinwirtschaft», позже переведенную как «Социализм». «Для каждого из нас – молодых людей, прочитавших эту книгу», вспоминает Хайек, «мир изменился навсегда». В данной работе, которая развивала новаторскую статью Мизеса, написанную двумя годами ранее, утверждалось, что экономический расчет требует наличия рынка средств производства. В отсутствие такого рынка невозможно установить стоимость этих средств и, следовательно, невозможно определить их рациональное использование в производстве. Мизес какое-то время был начальником Хайека в одном правительственном учреждении, а еще вел семинар, который регулярно посещал Хайек. И в результате именно благодаря Мизесу Хайек постепенно убедился в господстве рыночного порядка.

До этого Мизес работал над денежной и банковской теорией, успешно применив австрийский принцип предельной полезности к анализу ценности денег, а затем схематично очертил теорию промышленных колебаний, основанную на доктринах английской денежной школы и идеях шведского экономиста Кнута Викселля. Последнее Хайек использовал как отправную точку для собственного исследования колебаний, объясняя деловой цикл с точки зрения кредитной экспансии банков. В результате изысканий в этой области его пригласили читать лекции в Лондонской школе экономики и политических наук, а затем занять пост профессора на кафедре экономики и статистики. Это предложение он принял в 1931 году и оказался в кругу ярких и интересных коллег, среди которых были: Лайонел (впоследствии получивший звание лорда) Роббинс, Арнольд Плант, Т. Э. Грегори, Деннис Робертсон, Джон Хикс и молодой Абба Лернер. Хайек сумел донести до них свои непривычные взгляды⁴, и постепенно «австрийская» теория экономического цикла стала узнаваема, ее приняли.

Но всего через пару лет судьба австрийской школы изменилась радикальным образом. Во-первых, австрийская теория капитала, важная часть теории экономического цикла, подверглась нападкам со стороны кембриджского экономиста итальянского происхождения Пьеро Сраффы и американца Фрэнка Найта, а сама теория была предана забвению на фоне энтузиазма по поводу «Общей теории» Джона Мейнарда Кейнса. Во-вторых, после переезда Хайека в Лондон и вплоть до начала 1940-х годов австрийские экономисты покидали Вену по личным, а затем и по политическим причинам, так что школа как таковая прекратила свое существование. В 1943-м из Вены уехал Мизес, сначала в Женеву, а затем в Нью-Йорк, где продолжал самостоятельную исследовательскую деятельность. Хайек оставался в Лондонской школе экономики, а в 1950 году присоединился к Комитету по социальной мысли Чикагского университета. Были австрийцы из поколения Хайека, которые прославились в Соединенных Штатах: Готфрид Хаберлер в Гарварде, Фриц Махлуп и Оскар Моргенштерн в Принстоне, Пол Розенштейн-Родан в Массачусетском технологическом институте. Но в их работах не осталось и следа от традиции Менгера.

В Чикаго Хайек вновь оказался в кругу интересных коллег. Экономический факультет, во главе которого стояли Найт, Джейкоб Винер, Милтон Фридман, а позже Джордж Стиглер, был одним из лучших в мире. В школе права Аарон Директор вскоре запустил первую программу «Право и экономика», а лекции активно читали всемирно известные ученые, например Ханна Арендт и Бруно Беттельхейм. При этом стилистика экономической теории стремительно изменялась: в 1949 году⁵ вышла работа «Основания» Пола Самуэльсона, в которой утверждалось, что экономика должна подражать физике как науке, а очерк Фридмана 1953 года о «позитивной экономической науке» установил новый стандарт для экономического метода. Вдобавок Хайек перестал заниматься экономической теорией, сосредоточившись на психологии, философии, политике. Австрийскую экономическую мысль ждал долгий застой. И все же в этот период появились некоторые важные работы, выполненные в духе австрийской традиции двумя молодыми людьми, которые учились у Мизеса в Нью-Йоркском университете: Мюррей Ротбард опубликовал в 1962 году книгу «Человек, экономика и государство», а в 1973 году увидела свет работа Израэла Кирцнера «Конкуренция и предпринимательство». Но по большей части австрийская традиция впала в спячку.

Затем в 1974 году произошло нечто поразительное: Хайек получил Нобелевскую премию по экономике. Благодаря престижу премии возродился интерес к австрийской школе. В том же году по воле случая несколько ученых, продолжающих самостоятельные исследования в русле австрийской традиции, собрались вместе на памятной конференции в Южном Роялтоне, штат Вермонт⁶. С той поры пошел новый виток австрийской экономической мысли, случилось так называемое австрийское возрождение: все чаще и чаще выходили книги, журналы и даже появлялись магистерские программы со специализацией на традиции Менгера. Постепенно на австрийскую экономическую теорию обращают внимание и остальные представители профессии. Теория банковского дела, реклама и ее связь со структурой рынка, а также переосмысление полемики о социалистических расчетах⁷ – вот некоторые области, на которые начинают воздействовать современные австрийские взгляды. Более того, литературу последних примерно пятнадцати лет, посвященную экономике неполной информации и теории стимулов, можно считать продолжением исследования Хайека о рассредоточенных знаниях и ценах как сигналах, хотя о том, что неплохо бы признать заслуги, часто забывают⁸.

Но Хайек интересен современным экономистам еще по одной причине. Сегодня анализ положительного влияния рынка представляет собой двустороннюю полемику. В защиту свободного рынка выступают «неоклассические» экономисты; они строят свои теории, априори исходя из наличия сверхразумных агентов (людей) с «рациональными ожиданиями» и мгновенного установления рыночного равновесия. Скептики, на которых обычно навешивают что-то вроде ярлыка «кейнсианцев», считают, что ожидания носят менее ясный характер, а цены приспосабливаются довольно медленно. Хайек резко выделяется на этом фоне, поскольку защищает рынок, основываясь не на человеческой рациональности, а на человеческом невежестве! «Вся аргументация в пользу свободы, или большая ее часть, основывается на том факте, что мы невежественны, а вовсе не на том факте, что мы что-то знаем»⁹. По Хайеку агенты всего лишь следуют правилам, реагируя на ценовые сигналы внутри системы, отобранной в процессе эволюции… которая представляет собой скорее некий спонтанный порядок, а не сознательно выбранную систему. Однако их действия, хоть и неумышленно, несут выгоду для системы в целом, выгоду, поддающуюся рациональному предсказанию. Современному экономисту, для которого эволюция и спонтанность очень мало либо вообще ничего не значат, это кажется весьма странным¹⁰.

Работа Хайека отличается от работ неоклассических экономистов и в другом аспекте: она в принципе шире, поскольку интегрирует экономическую теорию в социальную философию (в широком смысле) и охватывает политические, правовые и моральные аспекты социального устройства. Неоклассики, напротив, чистые теоретики, они не сумели привлечь сколь либо широкий круг последователей. Леонард Рэппинг, сам будучи одним из первых экономистов, придерживающихся «рациональных ожиданий», отмечает, что «многих молодых идеалистов привлекают концепции свободы и справедливости, а не эффективности и изобилия. Фридман и Хайек не только внесли вклад в теорию экономики, но и привели мощные доводы в защиту капитализма как системы, которая продвигает либеральную демократию и свободу личности. Что и позволило их идеям заполучить множество сторонников в неэкономических сферах. Неоклассики такой круг проблем не сформулировали»¹¹. Действительно, у студентов, изучающих австрийскую экономику, зачастую широкий круг интересов, и привлекательность австрийской традиции, несомненно, объясняется ее междисциплинарным колоритом.

Очевидно, что возрождение австрийской мысли во многом обязано Хайеку (наравне со многими другими). Но действительно ли работы Хайека могут рассматриваться как часть «австрийской экономической школы», этой отдельной, узнаваемой традиции, или же нужно считать их самобытным и глубоко личным вкладом?¹² Некоторые эксперты утверждают, что в более поздних работах Хайека, особенно после того, как он отошел от формальной экономики, влияние его друга сэра Карла Поппера заметно больше, чем влияние Менгера или Мизеса. Так, один критик говорит о «Хайеке номер один» и «Хайеке номер два», а другой, например, пишет о «трансформации Хайека»¹³.

До какой-то степени это всего лишь вопрос ярлыков, но все же здесь кроются и вопросы по существу. Один из них заключается в том, полезно ли в принципе разделять школы научной мысли внутри какой-то дисциплины. Даже сам Хайек сомневается на этот счет. В первой главе этого тома, написанной в 1968 году для «Международной энциклопедии социальных наук», он так описывает свое поколение австрийской школы:

И если у представителей четвертого поколения в стиле мышления и научных интересах еще ясно прослеживается венская традиция, их все же вряд ли можно рассматривать как отдельную школу в смысле представления определенных доктрин. Школа тогда достигает наибольшего успеха, когда ее основополагающие идеалы становятся частью господствующего учения и она сама перестает существовать как таковая. Венская школа во многом добилась такого успеха¹⁴.

Однако к середине 1980-х годов он, похоже, изменил свое мнение, приписывая австрийской школе ярко выраженную идентичность, что проявлялось в основном в оппозиции кейнсианской макроэкономике, которая продолжает существовать и сегодня¹⁵. Современные австрийцы также не могут определиться: некоторые глубоко ощущают свое австрийское наследие, гордятся им как неким почетным знаком, в то время как другие избегают любых ярлыков, придерживаясь концепции, что есть лишь плохая или хорошая экономическая теория, а «австрийской экономики» просто нет. Происходит это из-за глубоких убеждений или связано с попытками убедить всех представителей профессии серьезно относиться к идеям австрийской школы – сказать трудно.

Особый интерес представляет истинный характер отношений Хайека с Мизесом. Последний, вне всякого сомнения, оказал на Хайека большее влияние, чем какой-либо другой экономист. Даже больше, чем Визер, у которого Хайек научился профессии: ведь тот умер в 1927 году, когда Хайек был все еще достаточно молодым. Хайек сам проясняет этот момент в четвертой главе этой книги. Кроме того, Мизес явно считал Хайека самым ярким представителем своего поколения: Маргит фон Мизес, вспоминая о семинаре мужа в Нью-Йорке, пишет: «Каждый раз при встрече с новым студентом Лу надеялся, что один из них сможет стать вторым Хайеком»¹⁶. Хайек, как он сам нам напоминает, с самого начала всегда недотягивал до только последователя, просто ученика: «Хотя я обязан [Мизесу] за судьбоносный стимул в ответственный момент своего интеллектуального развития и неизменное вдохновение на протяжении десяти лет, пожалуй, я больше всего выиграл от его преподавания, поскольку изначально не учился у него в университете. Я не был невинным юношей, слепо верившим его словам, а пришел уже как дипломированный экономист, прошедший подготовку в параллельной ветви австрийской экономической школы [ветви Визера], из которой он постепенно перетянул меня, хотя и не полностью, на свою сторону»¹⁷.

Есть две часто обсуждаемые области, в которых у Хайека с Мизесом были разногласия: споры о социалистических расчетах и «априорная» методология Мизеса. Вопрос о социализме заключается в том, действительно ли социалистическая экономика «невозможна», как заявил Мизес в 1920 году, или просто менее эффективна, или ее труднее реализовать. Теперь Хайек утверждает, что «основной тезис Мизеса заключался не в том, что социализм невозможен (как это иногда ошибочно понимают), а в том, что он не может обеспечить эффективное использование ресурсов». Такая интерпретация сама по себе вызывает вопросы. Получается, что Хайек выступает против стандартного взгляда на экономический расчет, который можно найти, например, в работе «Капитализм, социализм и демократия» Йозефа Шумпетера или в «Социалистической экономике» Абрама Бергсона¹⁸. Согласно этой точке зрения, первоначальное утверждение Мизеса о невозможности экономических расчетов при социализме было опровергнуто Оскаром Ланге, Аббой Лернером и Фредом Тейлором, а более поздние версии Хайека и Роббинса сводились к допущению: социалистическая экономика теоретически возможна, но сложно реализуема на практике, поскольку знания децентрализованы, а стимулы слабы. Ответ Хайека в упомянутом тексте о том, что истинная позиция Мизеса была многими понята неверно, получает поддержку со стороны главного историка-ревизиониста, занимающегося дискуссией о расчете, – Дона Лавуа. По его утверждению, «основные доводы, выдвинутые Хайеком и Роббинсом, являются не отходом от позиции Мизеса, а скорее разъяснением, перенаправляя решение главной задачи на более поздние версии централизованного планирования. Хотя комментарии Хайека и Роббинса о трудностях расчета (в более поздних версиях рассматриваемой теории) были причиной ошибочной интерпретации их собственных аргументов, их основной вклад на самом деле ни в коей мере не противоречил задаче Мизеса»¹⁹. Аналогичным образом и Израэл Кирцнер настаивает, что позиции Мизеса и Хайека следует рассматривать в неразрывной связи как раннюю попытку разработать австрийский взгляд на рыночный процесс, основанный на «предпринимательстве и открытии»²⁰.

Во-вторых, Мизес настаивает на том, что экономическая теория (в отличие от истории) является чисто дедуктивным, полностью априорным учением, которое не требует эмпирического подтверждения своих положений. Хайеку такое мнение было не по душе, и он порой утверждал, что на самом деле Мизес придерживается менее радикальной позиции, а порой просто дистанцировался от своего наставника. В литературе ведутся споры о том, можно ли считать, что фундаментальной статьей 1937 года «Экономика и знание» Хайек окончательно порывает с Мизесом в пользу попперовского принципа «фальсификационизма», согласно которому эмпирические данные могут быть использованы для фальсификации теории (а не для «проверки» его индукцией)²¹. В этой статье утверждается, что, хотя экономический анализ одиночных действий может быть строго априорным, изучение операций между несколькими людьми требует предположений о процессе обучения и передачи знаний, что само по себе эмпирично. Хайек и сам сообщает, что с 1937 года «[выступая против “крайнего априоризма” Мизеса] автор настоящей статьи, на тот момент по большому счету не подозревая об этом, всего лишь развивает довольно непопулярную часть менгеровской традиции. Он уверял, что чистая логика выбора, посредством которой австрийская теория интерпретировала индивидуальное действие, несомненно, была исключительно дедуктивной, но как только в рамках рынка стало нужно объяснять межличностные действия, решающими оказались процессы, посредством которых информация передавалась между индивидами и которые по своей природе были чисто эмпирическими (Мизес никогда открыто не отвергал такую критику, но реконструировать свою к тому моменту полностью сложившуюся систему был не готов)». Верно и то, что Хайек впервые прочитал Поппера в начале 1930-х годов и по крайней мере к 1941 году в его работах стали проявляться откровенные (правда, еле уловимые) признаки отхода от точки зрения Мизеса²². Влияние Поппера начинает проявляться там, где интересы Хайека уходят от теории стоимости к теории познания. Предполагают, что критика централизованного планирования Хайеком отчасти стоит на попперовском представлении о непредсказуемых последствиях любой теории: планирование терпит неудачу, поскольку мы не можем заранее знать все потенциальные последствия имеющихся у нас знаний²³.

Также следует отметить, что Мизес не разделяет более поздние идеи Хайека о важности эволюции и спонтанного порядка, хотя отчасти нити этих рассуждений прослеживаются у Менгера. Намек на подобное различие кроется в заявлении Хайека о том, что «Мизес в гораздо большей степени был ребенком рационалистической традиции Просвещения и скорее континентального, а не английского, либерализма…, чем я сам»²⁴. Это отсылка к «двум типам либерализма», которые часто упоминает Хайек: континентальной рационалистической, или утилитарной, традиции, выделяющей аргументацию и объяснение, а также способность человека формировать свое окружение, и английской традиции общего права, которая подчеркивает пределы аргументации и стихийность эволюции. В 1978 году, через пять лет после смерти Мизеса, Хайек пишет следующее:

Одно из моих разногласий связано с заявлением Мизеса об основах философии, которое меня всегда беспокоило. Но только сейчас я в состоянии сформулировать, почему оно меня смущало. Мизес утверждает в этом отрывке, что либерализм «рассматривает любое социальное взаимодействие как проявление рационально признанной полезности, где вся власть основана на общественном мнении и не может предпринимать никаких действий, препятствующих свободному решению думающих людей». На данный момент я считаю ошибочной лишь первую часть этого утверждения. Крайний рационализм этого отрывка, от которого, будучи ребенком своего времени, Мизес не мог никуда деться и от которого, возможно, так полностью и не отказался, теперь мне кажется ошибочным по сути. Конечно, к распространению рыночной экономики привело вовсе не рациональное осмысление ее общих преимуществ. Мне кажется, суть учения Мизеса состоит в демонстрации следующего: не мы приняли свободу, поскольку поняли, какую пользу она может принести; не мы создали (без сомнения, у нас не хватило бы на это интеллекта) тот порядок, который сейчас научились лишь отчасти понимать… Человек выбрал его только в том смысле, что он научился предпочитать нечто уже функционирующее, а благодаря большему пониманию ситуации смог лишь улучшить условия этого функционирования.

Хайек опасается, что «крайний рационализм» континентального либерализма приводит к тому, что он называет «ошибкой конструктивизма»: мысли, что социальный институт не может быть полезным, если только он не создан человеком преднамеренно. Он считает, что именно это лежит в основе социалистического понимания: поскольку рынки не создаются, сознательно организованная искусственная система, навязанная, если так можно выразиться, сверху, должна быть в состоянии затмить любую децентрализованную и естественную систему²⁵.

В результате современная австрийская школа может расколоться на противоположные лагери: «строгих мизесианцев», которые являются «социальными рационалистами» и практикуют «радикальный априоризм», и «хайекианцев», которые подчеркивают спонтанный порядок и пределы рациональности. (Существует и третья группа, «радикальные субъективисты», они придерживаются взглядов Дж. Л. Ш. Шэкла и Людвига Лахманна и отрицают возможность любого порядка в экономических делах.) Эти разногласия еще не разрешены, поскольку природа отношений Мизеса – Хайека не до конца понятна. И следует добавить, что анализ последствий, как именно все это повлияет на дальнейшую жизнеспособность школы, еще предстоит выяснить.

1871 год – год, когда Менгер опубликовал свой труд «Основания» и зародилась австрийская школа, – важен и в другом отношении. В этот год Бисмарк создал Германский рейх. Хайека сильно интересовала судьба Германии после Второй мировой войны: по его мнению, перспективы возрождения либерализма на международной арене в решающей степени зависели от восстановления немецкого интеллектуального сообщества. Эту озабоченность демонстрируют статьи, представленные во второй части данной книги.

Хайек был убежден в необходимости создания международной научной организации либералов и с этой целью в 1947 году организовал встречу, которая вылилась в общество Мон-Пелерин. Его озабоченность отчасти объяснялась той ролью, которую экономисты сыграли в войне. Впервые профессиональные экономисты массово пополнили ряды правительственных учреждений по планированию: для контроля над ценами, как это было в случае с Управлением по регулированию цен США, возглавляемым Леоном Хендерсоном, а затем Джоном Кеннетом Гэлбрейтом; или для изучения военных закупок (так называемые «операционные исследования») совместно с группой статистических исследований Колумбийского университета; или для предоставления различных консультационных услуг. Это было абсолютно беспрецедентно и весьма тревожно для либералов. (Хайека, хотя он и был натурализованным британцем, исключили из подобной борьбы из-за факта австрийского происхождения.)

Интеллектуальный климат этого периода попадает в плен реакции экономистов на решение министра Людвига Эрхарда отпустить цены и заработную плату в заново созданной Западной Германии. В 1948 году Гэлбрейт заверил своих коллег, что «речь никогда не шла о возможности добиться восстановления Германии путем полной отмены [контроля и правил]». Два года спустя Уолтер Хеллер, позже занявший пост председателя Совета экономических консультантов при президенте Джоне Ф. Кеннеди, добавил, что «положительное использование финансовых и денежно-кредитных мер [которые я поддерживаю], безусловно, не совпадает с традиционной политикой свободного рынка, поддерживаемой нынешней администрацией Западногерманской Федеративной Республики»²⁶. Хайек вспоминает личное свидетельство Эрхарда: «Он [Эрхард] сам, ликуя, рассказал мне, как в то самое воскресенье, когда был издан известный указ об отпуске всех цен, сопровождавший внесение законопроекта о вводе новой немецкой марки, ему позвонил генерал Клей²⁷, высший американский военачальник, и сказал: «Профессор Эрхард, мои советники говорят, что вы совершаете большую ошибку», после чего, по его собственным словам, Эрхард ответил: «Мои говорят то же самое»²⁸.

В противовес всему этому на первую встречу в Мон-Пелерине Хайек собрал прекрасную плеяду либералов, ранее в основном проводивших изыскания самостоятельно. В нее вошли всемирно известные ученые в области экономики, истории, политологии и философии (четверо из них с тех пор получили Нобелевские премии); двое участников встречи, Вальтер Ойкен и Вильгельм Рёпке, были одними из главных виновников удивительного восстановления экономики Федеративной Республики Германия в послевоенные годы. Хайек хотел поспособствовать процветанию либерального образования в надежде, что за ним последует и общественное мнение. «Ведь настоящая проблема, – отмечает он, – в том, что многие люди иллюзорно полагают: свобода может быть навязана сверху, и не пытаются создавать предпосылки, при которых людям предоставляется возможность самим определять свою судьбу».

Усилия Хайека повлекли глубокий и долгосрочный эффект: продолжает существовать Общество, и при этом, особенно после австрийского возрождения, создаются новые организации с аналогичными целями. К ним относятся Институт экономических проблем в Лондоне, Институт гуманитарных исследований Университета Джорджа Мейсона в Фэрфаксе, Вирджиния; Институт Катона в Вашингтоне, округ Колумбия; и Институт Людвига фон Мизеса в Обернском университете в Алабаме. Все эти исследовательские группы внесли решающий вклад в возрождение либеральной мысли в США и Европе.

В качестве примера подобного либерального возрождения не придется далеко заглядывать: вспомним 1989 год, когда Восточная Германия экономически включилась в жизнь Западной. Это своеобразное «возрождение свободы» на востоке Германии, спустя сорок лет после того, как усилия Хайека помогли создать то же самое в западной ее части. И хотя было бы излишне самонадеянно утверждать, что Хайек был провидцем, в главах 8, 10 и 11 этого издания можно обнаружить многочисленные ценные наблюдения и догадки о природе немецкой нации и людях, которые имеют отношение к происходящим там сегодня событиям.

Хайек одобрительно процитировал известный отрывок из «Общей теории» Кейнса о влиянии абстрактных идей на события реального мира. «Идеи экономистов и политических философов, неважно, правы они или нет, имеют больше влияния, чем принято считать. На самом деле, миром правят именно они»²⁹. Сочинения Хайека, представленные в этой книге, во многом подтверждают эту истину.

Питер Г. Кляйн

Часть I. Австрийская школа экономики

Пролог. Экономика 1920-х: взгляд из Вены³⁰

Я понимаю, что кураторы этих лекций предпочли бы, чтобы я погрузился в воспоминания, но до сих пор я сознательно выбирал темы, которые исключали бы подобную возможность. Это весьма опасная привычка… когда начинаешь понимать, что большинству слушателей твои воспоминания незнакомы и неинтересны, трудно понять, где пора остановиться. Когда-то и я был не самым терпеливым слушателем, а теперь даже сожалею, что, когда сорок лет назад впервые посетил эту страну и один старый маклер, обнаружив мой интерес к экономическим кризисам, настоятельно вещал мне о личном опыте во время кризиса 1873 года, мне не хватило ума задать ему правильные вопросы. Наоборот, я скорее счел его занудой. Не знаю, почему от вас следует ожидать большего терпения, тем более что я уже понял: как только открывается шлюз памяти, туда сразу же проскальзывают воспоминания абсолютно разного рода, причем они скорее высвечивают тщеславие говорящего, чем вносят ясность в какой-либо более интересный вопрос.

С другой стороны, изучая историю экономики, я довольно часто, хотя тщетно, стремился восстановить ту интеллектуальную атмосферу, в которой проходили дискуссии прошлого. И мне бы очень хотелось, чтобы их участники оставили хоть какие-то свидетельства о том, в каких отношениях они находились со своими современниками, особенно в том возрасте, когда их воспоминаниям еще можно было доверять. Теперь, когда мне самому предстоит эта задача, я прекрасно понимаю, почему большинство людей неохотно на такое соглашались. Боюсь, почти неизбежно, что в подобной ситуации человек в какой-то мере сосредотачивается на самом себе, и, если я слишком много стану говорить о собственном опыте, пожалуйста, помните, что тот факт, что он у меня есть, является моим единственным, хотя, быть может, и недостаточным оправданием рассуждать на эту тему в принципе. Не сомневаюсь, что, если когда-нибудь решу опубликовать эти лекции, все, что я написал сейчас, придется значительно подсократить. Но в данный момент я выступаю устно, по большому счету это некий разговор со старыми друзьями, поэтому позволю себе больше свободы.

В Венском университете, куда я, неотесанный юнец, только что после войны, поступил в конце 1918 года, и особенно на экономическом отделении юридического факультета, жизнь била ключом. Хотя материальные условия были очень тяжелыми, а политическая ситуация крайне неопределенной, поначалу это мало влияло на интеллектуальный уровень, сохранившийся с довоенных дней. Я не хочу сейчас анализировать, как вышло, что Венский университет, до 1860-х годов не отличавшийся особой известностью, впоследствии на 60–70 лет стал одним из самых творческих в мире с точки зрения идей и создал уникальные научные школы с международным именем в самых разных областях: философии и психологии, праве и экономике, антропологии и лингвистике. И это лишь те из них, что наиболее близки нашим интересам. Мне самому неясно, как это можно объяснить… и можно ли вообще найти полноценное объяснение такому феномену. Я лишь отмечу, что восхождение университета на вершину точно совпадает с победой политического либерализма в нашей части планеты, а нахождение на этой вершине недолго пережило господство либеральной мысли.

Вероятно, сразу после Первой [мировой] войны интеллектуальное брожение среди молодежи было еще заметнее, чем раньше, хотя некоторые большие исследователи довоенного периода уже ушли и в профессорско-преподавательском составе существовали, по крайней мере поначалу, серьезные пробелы. Отчасти это могло быть связано с тем – и это ярко проявилось после Второй мировой войны, – что студенты были более зрелого возраста, а отчасти с тем, что опыт войны и ее последствия выявили острый интерес к социальным и политическим проблемам. Некоторые студенты, из тех, что постарше, стремились как можно скорее получить профессию, а вот более молодым студентам потраченные на военную службу годы придали необычную решимость использовать те возможности, которые мы так долго и с нетерпением ждали, по полной.

Свое влияние оказали, конечно, и обстоятельства того времени: многие вопросы и проблемы, активно обсуждавшиеся в Вене, в западном мире вызвали интерес несколько позже, отчего в ходе моих странствий по миру у меня периодически возникало ощущение, что «я здесь уже был»³¹. Темы для дискуссий во многом определялись близостью коммунистической революции (в Будапеште, который был всего в паре часов езды, несколько месяцев действовало коммунистическое правительство, откуда потом в Вену бежали интеллектуальные лидеры марксизма), внезапно возникшим уважением к марксизму со стороны научного сообщества, стремительным распространением того, что впоследствии мы стали называть «государством всеобщего благосостояния», новой на тот момент концепцией «плановой экономики» и, самое главное, опытом инфляции, которой не было на памяти живущих европейцев. При этом некоторые из чисто интеллектуальных течений, которые впоследствии захлестнули западный мир, на тот момент в Вене были уже на пике. Упомяну здесь лишь психоанализ и зарождение традиции логического позитивизма, который доминировал во всех философских дискуссиях.

Мне следует, однако, больше сосредоточиться на развитии экономической теории. Итак, возможно, самым удивительным обстоятельством в тот момент оказалось то, что при наличии огромного количества насущных вопросов практического характера интересы исследователей Венского университета занимала в основном экономическая теория в чистом виде. Еще отчетливо ощущались последствия «маржиналистской революции»³², которая произошла ненамного раньше того времени, о котором я рассказываю. Из величайших мыслителей, которые были тому причиной, активно работал еще только Визер³³. Два наиболее влиятельных учителя предвоенного периода, Бём-Баверк³⁴ и Филиппович³⁵, первый из которых специализировался в теории, а второй в основном в вопросах политики, умерли довольно рано, в самом начале войны. Конечно, оставался Карл Менгер³⁶, но он был очень стар, уже как пятнадцать лет на пенсии, и весьма редко появлялся на публике. А мы, молодые люди, считали его скорее мифом, чем реальностью, тем более что его книга³⁷ превратилась в раритет, ее было практически невозможно достать, а ее экземпляры пропали даже из библиотек. Лишь немногие из тех, кто был еще жив, непосредственно с ним общались. У старшекурсников еще оставались живы воспоминания о семинаре Бём-Баверка, на котором в довоенное время, судя по всему, собирались все, кого интересовала экономика. Зато наши сокурсницы женского пола, напротив, были под впечатлением от Макса Вебера³⁸, который весьма короткий период преподавал в Вене, как раз перед тем, как война закончилась и мы, мужчины, вернулись домой.

Визер, последняя ниточка, связывающая с великим прошлым, большинству из нас поначалу казался важной персоной, холодной и неприступной. Он только что вернулся в университет, поработав министром торговли в одном из последних имперских правительств, и читал лекции, опираясь на свою «Теорию общественного хозяйства»³⁹, опубликованную незадолго до начала войны, – единственный системный трактат по экономической теории, созданный австрийской школой⁴⁰, который он, похоже, знал более или менее наизусть. Сие зрелище, предназначенное в основном для студентов-юристов, которые в первый и последний раз встречались с обзором экономической теории, было не очень задорное, но, учитывая формат лекций, оставляло впечатление и эстетически удовлетворяло слушателей. Зато те, кто, набравшись смелости, подходил после лекции к столь величественной личности, мог обнаружить радушный интерес и поддержку, а еще получить приглашение на его небольшой семинар или даже на домашний обед.

Сначала в университете работали еще два штатных преподавателя экономики: историк экономики, тяготеющий к марксизму⁴¹, и новый профессор, молодой и философски настроенный Отмар Шпанн. Поначалу он вызвал среди студентов видимый прилив энтузиазма, так как много мог рассказать полезного о логике отношений в паре «цели и средства», но вскоре его увело в сторону философии, а эта сфера, как казалось большинству из нас, имела мало общего с экономикой⁴². Зато его небольшой учебник по истории экономики⁴³, который, по всеобщему мнению, был написан по образцу лекций Менгера, стал для большинства из нас первым введением в изучаемую область.

Хотя новые степени в области политических и экономических наук уже были учреждены, большинство студентов все еще планировали получить степень в юриспруденции, где экономика стояла далеко не на первом месте, поэтому профессиональные знания в основном приходилось черпать из книг, а также лекций людей, которые читали их в свободное от основной работы время из любви к предмету. Важнейшей фигурой был, конечно, Людвиг фон Мизес⁴⁴, но я вернусь к нему чуть позже, поскольку сам познакомился с ним далеко не сразу.

Однако следует сказать пару слов об организации университетов в Центральной Европе и особенно в Австрии, специфику которой редко кто понимает. Несмотря на все свои недостатки, она немало способствовала тому тесному общению между профессионалами – штатными профессорами – и любителями (в лучшем смысле этого слова), столь характерному для атмосферы Вены. Число штатных преподавателей в университете, профессоров и доцентов, всегда было небольшим, эти должности обычно получали довольно поздно: чаще в сорок или даже в пятьдесят, крайне редко в тридцать. К тому же, чтобы иметь право на такое назначение, нужно было заранее, обычно через пару лет после докторской степени, получить лицензию на преподавание в качестве приват-доцента, должность, которая не предусматривала никакой зарплаты, кроме ничтожной доли от того, что студенты платили за отдельные курсы. В некоторых областях, где нужны исследования и их можно было проводить только в определенном институте, приват-доценты обычно в дополнение имели оплачиваемую должность ассистента и могли полностью посвятить себя научной работе. Но в областях, где эксперименты не главное, таких как математика, право и экономика, история, языки и философия, ничего подобного не было. До Первой мировой войны значительное количество людей, посвятивших себя академической деятельности, обладали независимыми источниками дохода, которых впоследствии почти все лишились в результате «великой инфляции». Поэтому людям ничего не оставалось, как зарабатывать средства к существованию на другой работе, а проводить исследования и немного преподавать уже в свободное время. Преподаватели юридического факультета, в число которых, как вы помните, входило экономическое отделение, чаще всего становились государственными служащими, чиновниками разнообразных торговых или промышленных организаций (самая привлекательная должность), практикующими юристами. Специалисты в гуманитарных науках обычно шли преподавать в школу, где работали в ожидании, когда же наконец появится столь желанная должность профессора, если она вообще появится… все-таки число приват-доцентов всегда было значительно больше профессоров. Получается, больше половины людей, стремившихся к академической карьере, всю свою жизнь проработали в университете внештатно, на добровольных началах, они могли преподавать любую интересующую их дисциплину, но дохода это почти никакого не приносило. Сторонний, и особенно иностранный, наблюдатель не сразу мог разобраться в ситуации, поскольку через несколько лет всем приват-доцентам пожаловали звания профессоров… Но лишь условно, их положение осталось прежним. Конечно, в некоторых сферах, например в медицине и юриспруденции, престижное звание дает солидное финансовое преимущество: врач или адвокат может взимать значительно более высокую плату, если называет себя «профессором». Зигмунд Фрейд, например, был профессором Венского университета исключительно с этой целью. Я не хочу сказать, что никто из этих преподавателей не имел такого же педагогического влияния, как какой-нибудь штатный профессор. Если педагог был талантлив, то те два-три часа в неделю, когда он читал лекции или проводил дискуссионные занятия, иногда имели больший эффект, чем пары профессоров на ставке… хотя тот факт, что последние обладали монополией на проведение выпускных экзаменов, неизбежно уменьшало влияние первых.

Так или иначе, в области юриспруденции и экономики эта система обладала рядом преимуществ: все университетские преподаватели имели более-менее длительный опыт практической работы, да и в целом между академическим миром и профессиональным выстраивались тесные связи. Что интересно, многие наиболее талантливые выпускники, даже те, кто в конце концов не смог аттестоваться на приват-доцента, долго не исключали для себя возможность академической карьеры и занимались научными исследованиями параллельно с основной работой. Все это послужило сохранению традиции приват-доцента как ученого, который занимается наукой в частном порядке, традиции, которая в девятнадцатом веке имела большое значение: в Австрии, быть может, не такое большое, как в Англии, но все же немаловажное. В нашей искомой области интересным примером из 1880-х годов является огромнейший вклад в математическую экономику приехавших из Вены Рудольфа Ауспитца и Рихарда Либена⁴⁵, из которых первый был сахарным промышленником, а второй – банкиром: «Исследования теории ценообразования». После Первой [мировой] войны еще оставались пара-тройка подобных деятелей, среди которых по крайней мере один – финансист Карл Шлезингер, написавший интересную книгу о деньгах⁴⁶ и придумавший термин «олигополия», – регулярно принимал участие в наших дискуссиях. Остальные – состоявшиеся бизнесмены и несколько крупных чиновников, ранее сделавших себе имя в теории экономики, – были слишком заняты в те беспокойные послевоенные годы и лишь изредка, можно сказать случайным образом, участвовали в текущей научной деятельности.

Но именно эти непрофессионалы в академической среде в то время, как мне кажется, всегда составляли большинство на главной площадке для обсуждения злободневных экономических вопросов в рамках скромного неформального клуба National-ökonomische Gesellschaf⁴⁷, который едва пережил войну и деятельность которого возобновилась после перерыва. И хотя это было единственное место, где совершенно разные люди, молодые и в возрасте, из науки и любители, встречались раз пять-шесть в год и обсуждали какой-то конкретный вопрос, те, кто помоложе, искал и другие, более систематические, возможности подискутировать уже за пределами университета. Довольно долго в период между двумя войнами наиболее важным местом для подобных дискуссий был так называемый Privatseminar – личный семинар Мизеса. Впрочем, он действительно всегда проходил за пределами университета: раз в две недели заинтересованные люди неофициально собирались в конторе Мизеса в Торговой палате, а затем неизменно перемещались в какое-нибудь кафе, где уже сидели до поздней ночи. Эти встречи начались примерно в 1922 году и, мне кажется, продолжались до отъезда Мизеса из Вены в 1934-м… Точнее мне сказать сложно, поскольку я не участвовал в них ни в начале, ни в конце⁴⁸. Но примерно с 1924 по 1931 год, учитывая то обстоятельство, что Мизес устроил нас с Хаберлером⁴⁹ работать в то же здание, а Хаберлер, как помощник библиотекаря, продолжил начатое Мизесом дело – превращение библиотеки Торгово-промышленной палаты в лучшую экономическую библиотеку Вены, – здание Торговой палаты, как и проводимые там встречи, выступали в Вене не менее значимым центром дискуссий по экономическим вопросам, чем университет.

Этим дискуссиям в кругу Мизеса особый интерес придавали три или четыре особых обстоятельства. Мизес, как любой из нас, остро интересовался основными проблемами анализа предельной полезности, которым почти полностью были посвящены университетские дискуссии. Но вопросам согласования анализа предельной производительности с теорией вменения полезности (чем в начале 1920-х годов сильнее всего интересовался я сам), как и любым другим доработкам анализа предельной производительности, которые обстоятельно изложены, например, в статье Розенштейна-Родана оGrenznutzen (предельной полезности) в книге «Handwörterbuch der Staatswissenschaften»⁵⁰, не уделялось в университете того внимания, как во времена Визера или его преемника Ханса Майера. Мизес уже в 1912 году опубликовал свою «Теорию денег»⁵¹, и я почти без преувеличения заявляю, что во время великой инфляции он единственный в Вене и даже, возможно, во всем немецкоязычном мире действительно понимал, что происходит. В своей книге он также представил и развил некоторые идеи Викселля⁵², тем самым заложив основы теории кризисов и депрессий. Уже позже, после окончания войны, он опубликовал малоизвестную, но очень интересную книгу о смежных проблемах экономики, политики и социологии⁵³ и готовился выпустить свою великолепную работу о «Социализме»⁵⁴, которая, подняв проблему возможности рационального расчета в условиях отсутствия рынка, обозначила одну из главных тем для дискуссий⁵⁵. Он был почти единственным… по крайней мере, среди людей своего поколения (еще оставалась парочка людей в возрасте, таких как Густав Кассель⁵⁶, о которых можно было сказать то же самое), кто до последнего был готов защищать принципы свободного рынка. Уже в то время страстный интерес к тому, что мы сейчас называем либертарианскими принципами, сочетался в нем с огромным интересом к методологической и философской базе экономической науки, что столь ярко характеризовало его более поздние работы. Последнее обстоятельство сделало семинар Мизеса чрезвычайно привлекательным для многих людей, которые не разделяли его политические взгляды и к тому же мало интересовались технической стороной экономики. Но именно регулярное присутствие таких людей, как Феликс Кауфман⁵⁷, который по большому счету был философом, или Альфред Шюц⁵⁸, который по большому счету был социологом, и кое-кого еще, о ком я сейчас расскажу, придало этим дискуссиям особый характер.

Прежде чем я расскажу подробнее о людях, которые участвовали в этих дискуссиях, хочу сказать несколько слов, откуда взялся тот бескомпромиссный либерализм, из-за которого Мизес в своем поколении казался абсолютно уникальным и почти полностью от всех отрезанным… по крайней мере, среди авторов, пишущих на немецком языке. Конечно, он не был, как может показаться некоторым молодым людям, всего лишь отголоском прошедшей эпохи, ведь между ним и последними классическими либералами лежит целое поколение. К тому же известно, что в начале учебы он находился ровно под таким же влиянием идеалов социальных реформ, как и любой другой молодой человек того времени. Карл Менгер, который еще преподавал, когда Мизес начал учиться (хотя я не верю, что Мизес посещал его лекции⁵⁹), в целом действительно оставался классическим либералом. Но, хотя четвертая (из важнейших) книг Менгера о методах⁶⁰ действительно вносит свою лепту в то, что я ранее называл теорией стихийного роста, которая закладывает основы для политики свободы, догматичным или агрессивным либералом⁶¹ он никогда не был.

Родившись в следующем поколении, и Бём-Баверк, и Визер, и Филиппович наверняка назвали бы себя либералами. И так случилось, что я знаю: у первых двух упомянутых мыслителей политические взгляды в основном (как и у многих континентальных либералов их поколения) пересекались с тем, что мы находим в эссе Т. Б. Маколея⁶², которое, кстати, оба внимательно прочитали. Но в случае Визера и еще больше у Филипповича в их либеральной позиции уже содержалось немало аргументов в пользу контроля, особенно в том, что касается проблем рынка труда и социальной политики. Филиппович действительно был скорее фабианцем, нежели либералом в классическом смысле. Зато Бём-Баверк, быть может, как исключение, во всем оставался истинным либералом, а его последнее эссе «Контроль и экономическое право»⁶³ даже можно считать началом возрождения либерализма. Но Мизес отделился и как самостоятельный бескомпромиссный либерал сознательно стоял в стороне. Чтобы последовательно выстроить новую либеральную доктрину, ради такого путешествия в мир открытий ему пришлось обратиться к английской литературе девятнадцатого века, поскольку современная немецкая едва ли позволила бы ему увидеть, в чем на самом деле заключаются принципы либерализма. Однако в то время, о котором я говорю, он уже обнаружил в Эдвине Кеннане⁶⁴ и Теодоре Грегори⁶⁵ родственные души, и с того момента, с начала 1920-х годов, начинаются встречи между австрийскими и лондонскими либеральными группами.

Либерализм Мизеса не только вовлек его в непрерывную полемику со значимой венской группой марксистов, некоторые светила которой к тому же вместе с ним учились и которая через Отто Нейрата⁶⁶ весьма серьезно влияла на философов-неопозитивистов формировавшегося на тот момент Венского кружка. Он также вызывал неприязнь у большой группы либералов с умеренными взглядами, к которой тогда, пожалуй, относилось большинство интеллектуально активных молодых людей. Строго говоря, к этой группе принадлежали все, кто не был марксистом (и я в том числе), хотя некоторые медленно, шаг за шагом, склонялись к его [Мизеса] точке зрения. Подозреваю, что даже на его личном семинаре многие в душе долгое время оставались полусоциалистами, а еще больше отстранялись от дискуссий, поскольку весьма болезненно относились к тому, что тематически они то и дело возвращались к принципам либерализма… хотя систематические вопросы о том, что случится, если государство перестанет вмешиваться, как раз и подпитывали эти дискуссии.

Прежде чем чуть больше рассказать о той среде, в которой формировало взгляды мое поколение, я должен сказать пару слов о людях, находившихся между ним и поколением Шумпетера⁶⁷ с Мизесом, о трех ученых, чьи исследования заслуживают большей известности, но которые довольно рано ушли из жизни. Никто из них не занимал штатную должность на кафедре, тем не менее их вклад в науку значителен. В первую очередь это Рихард Штригль⁶⁸. Мы все считали, что к нему неизбежно и вполне законно перейдет кафедра, и, останься он жив, лучшего продолжателя традиции сложно было бы найти. Его исследование теории заработной платы⁶⁹ является одним из выдающихся в этой области, а еще он внес большой вклад в теорию капитала. Несмотря на то что он очень долго был приват-доцентом и лишь потом получил звание профессора, по основному роду занятий он служил чиновником промышленной комиссии, которая руководила биржами труда и тому подобными организациями. Вторым был Эвальд Шамс⁷⁰. Он один из всей нашей группы был учеником Шумпетера в Граце, и только он, похоже, был хорошо знаком с работами Вальраса и Парето⁷¹. Его эссе о методе и логическом характере экономической теории – настоящие жемчужинки, демонстрирующие, каким аккуратным и точным был этот страстный коллекционер бабочек, который в дополнение ко всему работал юрисконсультом в одном из отделов Федеральной канцелярии. Третьим в этой группе был блестящий Лео Шёнфельд (позже сменивший имя на Лео Илли⁷²), столь занятой профессиональный бухгалтер, что мы почти его не видели, зато написавший последний крупный трактат на традиционно центральную для австрийской школы тему – теории субъективной ценности⁷³.

Когда я смотрю на людей моего поколения, то понимаю, как поражает разброс их занятий до того, как они стали профессорами в Соединенных Штатах. Феликс Кауфман, философ, теоретик права, логик и математик, был главой венского офиса крупной нефтяной компании. Альфред Шюц, социолог, работал секретарем ассоциации мелких банков, Фриц Махлуп⁷⁴ производил картон; историк Фридрих Энгель-Яноши делал деревянные полы; Дж. Х. Фюрт, позднее работавший в Совете Федеральной резервной системы, и Вальтер Фрёлих, позже работавший в Университете Маркетта, были практикующими юристами. При обычном ходе событий никто из них не вошел бы в штат университета, и лишь кое-кто в принципе имел опыт университетского преподавания до отъезда из Вены. Однако все они сыграли столь же важную роль в формировании совокупности общих взглядов, как и такие относительные профессионалы, как я, кому после четырех лет государственной службы посчастливилось стать директором Института экономических исследований⁷⁵, или Оскар Моргенштерн⁷⁶, который вскоре стал моим соратником, а в конечном итоге и преемником, или Хаберлер, профессию которого я уже упоминал, или Розенштейн-Родан⁷⁷, который работал ассистентом в университете и вместе с Моргенштерном издавал научный журнал «Zeilschrift für Nationalökonomie». Несложно догадаться, что в кругу таких людей дискуссия, даже если она велась о технической стороне экономики, редко сводилась к чистой науке. Влияние Кауфмана как связующего звена с правоведческими позитивистами «кружка» Кельзена и логическим позитивизмом Шлика и его группы оказалось особенно важным, ведь именно он обучил нас азам современной философии науки и символической логики. Через Шюца мы все познакомились с феноменологией Макса Вебера и Гуссерля (которую я так и не понял, несмотря на уникальный дар Кауфмана, который помогал Шюцу объяснять).

Созданию столь тесно сплоченной группы не в последнюю очередь поспособствовало то, что в тот ранний послевоенный период людям пришлось быть довольно самодостаточными и во многом полагаться на собственные ресурсы. Хотя виной тому, что на пару лет доступ к современной зарубежной литературе оказался затруднен, а путешествия – практически невозможны, были не только специфические обстоятельства того времени. Сегодня, наверное, трудно поверить, что сорок-пятьдесят лет назад ученые разных стран очень редко общались лично. Обмениваться идеями и мыслями было крайне сложно, хотя время от времени исследователи, конечно, могли друг другу писать. Мне вообще кажется, что до Первой [мировой] войны мало кто из ведущих экономистов разных стран встречался лицом к лицу. И в годы, непосредственно предшествовавшие войне, предпринимались первые целенаправленные попытки это исправить. Одной из них был первый обмен приглашенными профессорами между американскими и континентальными университетами. И здесь надо отметить тот факт, что одним из первых, если не самым первым, австрийским профессором по обмену стал Шумпетер, приехавший в Гарвард в 1913 году. Мне кажется, во многом благодаря этому в ранний послевоенный период исследования американских теоретиков Джона Бейтса Кларка⁷⁸, Томаса Никсона Карвера⁷⁹, Ирвинга Фишера⁸⁰, Фрэнка Феттера⁸¹ и Герберта Джозефа Давенпорта⁸² были больше известны нам в Вене, чем любым другим иностранным экономистам, за исключением, пожалуй, шведов. Важным событием, оставившим след, стал предвоенный визит Викселля в Вену; ну и, конечно, в первые послевоенные годы самым известным из ныне живущих экономистов, который читал лекции и публиковался в газетах всех европейских стран, был Густав Кассель… столь же переоцененный тогда, насколько его недооценивают сейчас. И хотя мы приветствовали тот факт, что его упрощенная версия Вальраса возродила интерес к экономической теории в Германии, нам самим он мало что мог предложить.

Но давайте вернемся на минутку к предвоенной ситуации. Насколько исключительной была личная встреча экономистов из разных стран, а тем более (в те времена) с разных континентов, иллюстрирует живое воспоминание Визера об одном таком исключении: о встрече, которую незадолго до войны организовал в Швейцарии Фонд Карнеги за Международный Мир⁸³ для обсуждения серии планируемых публикаций. И здесь мне следует поведать об одном эпизоде, о случайной встрече Альфреда Маршалла и некоторых представителей австрийской школы, о чем г-жа Маршалл рассказывает в своих воспоминаниях⁸⁴. Я расскажу все так, как услышал от Визера… даже если некоторые из вас уже ранее слышали эту историю из моих уст. Маршаллы и Визеры, как я понимаю, какое-то время проводили летние каникулы в одной деревеньке в долине Доломитовых Альп, тогда входивших в состав Австрии. И хотя они друг друга узнали, но поскольку оба были довольно застенчивыми и не любили болтать, то завязать знакомство даже не пытались. Однажды своего шурина Визера приехал навестить Бём-Баверк, по-моему, в компании какого-то третьего представителя австрийской школы. Он, будучи восторженным и блестящим оратором (который несколько обижался, так как Визер не хотел обсуждать с ним экономику), воспользовался случаем и представился Маршаллу, с которым, как я полагаю, ранее переписывался. Потом миссис Маршалл устроила чаепитие, о котором вспоминает в своей книге и фотография которого реально существует. Судя по всему, все прошло очень мило и в дружеской атмосфере. Но уже в следующем году и Маршаллы, и Визеры – независимо друг от друга – выбрали для отпуска другое место, чтобы спокойно работать и не встречаться с другими экономистами.

Заговорив о великих рассказчиках среди экономистов, я подумал, что у вас может возникнуть вопрос, почему я до сих пор не рассказал подробнее о Шумпетере – безусловно, самом блестящем ораторе среди экономистов, которые мне встречались. Исключением можно посчитать лишь Кейнса, с которым у Шумпетера в принципе было много общего: в частности, обоих терзал зуд озорства, они любили «épater le bourgeois», а еще делали вид, что им все известно, и имели склонность поблефовать, выходя далеко за рамки своих глубоких знаний⁸⁵. Если говорить о Шумпетере, то в течение нескольких послевоенных лет, что он жил в Вене, он почти не общался (и это истинный факт) с экономистами и редко виделся даже со своими сверстниками, коллегами по семинару Бём-Баверка. Конечно, две его довоенные книги и эссе о деньгах⁸⁶ читали мы все. Но лично мы с ним почти не встречались, а некоторые его высказывания по текущим вопросам обеспечили ему среди экономистов репутацию несносного ребенка – enfant terrible. Его в то время настигла беда: в течение короткого периода пребывания на посту министра финансов в разгар инфляции⁸⁷ ему пришлось поставить свое имя под декретом, подтверждающим, что долги, понесенные в довоенных кронах, могут быть законно погашены банком равным количеством послевоенных крон. «Крона есть крона» – гласила фраза. В результате, мне кажется, и по сей день обычный австриец моего поколения покрывается красными пятнами при упоминании имени Шумпетера. Далее он стал президентом одного из небольших банков в Вене, который процветал во времена инфляции, но довольно быстро разорился, после чего Шумпетер вернулся к академической жизни в Бонне, в Германии. Должен добавить, что, хотя люди более старшего возраста, как и его современники, им восхищались, но не очень любили, все посвященные в детали его финансовой деятельности исключительно высоко отзывались о том, как он вел себя после краха банка, которым руководил, с теми, кто пострадал.

В то время мы встречались лишь раз, но поскольку это было связано с послевоенным возобновлением и расширением международных контактов, я об этом расскажу. Чуть более сорока лет назад я решил, что такому амбициозному экономисту, как я, просто необходимо съездить в США, каким-то образом сумел наскрести на поездку средства и почти получить приглашение на работу – условием было, что я доберусь до места самостоятельно. Затем Визер попросил Шумпетера написать для меня рекомендательные письма его друзьям в Штатах. Так я и пришел в его великолепный кабинет – знаете, кабинеты президентов банков чем дальше располагаются к Востоку, выглядят все более величественными, а кабинету Шумпетера место было скорее в Бухаресте, а вовсе не в Вене, – и он снабдил меня кучей писем, написанных в любезнейшем тоне, ко всем крупным американским экономистам; их размеры были столь значительны – настоящие посольские документы, – что мне пришлось заказывать специальную папку, чтобы не помять их в дороге. Но они подействовали как заклинание, своеобразный «сезам, откройся». Я был, вероятно, первым экономистом из Центральной Европы, посетившим Штаты после войны, но меня принимали такие известные экономисты, как Джон Бейтс Кларк, Селигмен⁸⁸, Сигер⁸⁹, Митчелл⁹⁰ и Г. П. Уиллис⁹¹ в Нью-Йорке, Т. Карвер в Гарварде (там я пробыл недолго и поэтому не смог повстречаться с Тауссигом⁹²), Ирвинг Фишер в Йельском университете и Джейкоб Холландер в Университете Джонса Хопкинса⁹³. И они обращались со мной намного лучше, чем я мог предположить по своим заслугам. Именно благодаря рекомендациям Шумпетера мне разрешили завершить последний семинар Дж. Б. Кларка своим докладом: причем не по теоретической теме, а по экономической ситуации в Центральной Европе. И последнее, но не менее важное: когда мои надежды на предложение о работе не оправдались, а скромные средства были израсходованы, мне не пришлось мыть посуду в ресторане на Шестой авеню, куда я уже устроился, поскольку Джереми У. Дженкс из Нью-Йоркского университета (точнее, из института Александра Гамильтона) нашел мне должность ассистента, что позволило посвятить себя более интеллектуальным материям. Год спустя учредили первые стипендии Рокфеллера – первые, по крайней мере, для бывших вражеских союзников, – и в страну [Соединенные Штаты] хлынул постоянно растущий поток европейских исследователей. В результате личные контакты между учеными разных стран стали совершенно обычным делом.

Должен признаться, что, поскольку я интересовался экономикой преимущественно с теоретической точки зрения, первое впечатление от американской науки не оправдало моих ожиданий. Оказалось, что работы тех крупных ученых, имена которых для меня стали нарицательными, мои американские современники считали устаревшими, над их исследованиями больше никто не работал, все предыдущие осмысления были мне известны, а пылкая молодежь молилась лишь на того единственного исследователя, которого я не знал, пока Шумпетер не дал мне адресованное ему рекомендательное письмо. Ему, Уэсли Клэру Митчеллу. В сущности, обсуждали лишь две основные темы: экономические циклы и институционализм. В тот год Рексфорд Гай Тагвелл⁹⁴ опубликовал свою книгу «Тенденция экономики», призванную стать программой для институционалистской школы. И первое, что побуждали сделать заезжего экономиста, – пойти в Новую школу социальных исследований и послушать, как Торстейн Веблен саркастически и себе под нос бормочет что-то группе восхищенных дам в возрасте… на удивление неприятный опыт⁹⁵. Возможно, наиболее поучительной и основательной частью ведущейся на тот момент дискуссии было обсуждение политики центрального банка, в основном вращавшееся вокруг важного отчета Совета Федеральной резервной системы 1923 года. Ключевым словом при обсуждении этих вопросов стала «стабилизация». На тот момент меня больше всего заинтриговало (интригует, кстати, и до сих пор) то, насколько стабилизация уровня цен или любого другого наблюдаемого параметра действительно помогает устранить нарушающее равновесие влияние денег. В то время я написал лишь одну статью, пытаясь доказать, что одновременно стабилизировать стоимость денег на внутреннем и внешнем рынках невозможно. Эта статья так и не была опубликована, поскольку прежде, чем я смог перевести ее на приличный английский язык, чтобы отправить редактору, вышел труд Кейнса «Трактат о денежной реформе»⁹⁶, в котором он высказал аналогичную точку зрения. Полагаю, большинство экономистов были поражены новизной высказанных там соображений, хотя сейчас вас может удивить, как поздно общество признает столь относительно простые вещи.

На тот момент весьма привлекательными выглядели попытки спрогнозировать экономическое развитие, особенно экономические барометры Гарвардской экономической службы. И, каким бы спорным все это ни казалось с высоты прошедших лет, знакомство с этими методами, как и с технологией работы с экономическими временными рядами, принесло нам, побывавшим в Соединенных Штатах экономистам, огромнейшую практическую пользу для профессиональной карьеры, в чем мне даже стыдно признаться. Этот опыт дал нам солидное преимущество: нам пришлось познакомиться с современными методами экономической статистики, с которыми в Европе были едва знакомы.

Нет никакого сомнения, что именно благодаря этой поездке в Америку я, как вскоре и многие другие экономисты, получившие такой опыт, обратил внимание на проблемы взаимоотношений между денежной теорией и экономическим циклом. Возможно, наиболее интересную отправную точку⁹⁷ для размышлений теоретика предложили ныне забытые, но в то время широко обсуждавшиеся идеи «недостаточного потребления» Фостера и Кэтчингса. Хотя мне лично они показались – как и те критические обзоры, что вполне могли быть представлены на конкурс за лучшую негативную критику их работы, – не более убедительными, чем результаты более эмпирической работы Митчелла, которая, наверное, ставила больше вопросов, чем давала ответов. Это вынудило меня заново обратиться к исследованиям Викселля и Мизеса и попробовать на заложенных ими основных принципах выстроить подробное описание последовательных фаз экономического цикла, в который мы на тот момент еще верили. Именно этим я занимался большую часть времени из тех семи лет, что провел в Вене после возвращения. Я уже думал, что решение проблемы у меня в руках, и осмелился представить краткий обзор в книге «Цены и производство»⁹⁸. Но вскоре осознал, что теория капитала, на которую я опирался, слишком упрощена и не в состоянии выдержать бремя надстройки, которую я пытался соорудить. В итоге большую часть следующего десятилетия мне пришлось посвятить разработке более приемлемой теории капитала. Боюсь, что она все еще входит в наименее разработанную, на мой взгляд, часть экономической теории. Но эта тема уже выходит за рамки временного периода, о котором я хотел говорить сегодня на лекции.

О второй половине 1920-х годов, как мне кажется, сказать почти нечего. Возможно, все дело в моей собственной занятости на посту руководителя нового института исследований экономического цикла, но я полагал, что в первую очередь нужно было наблюдать за американским экономическим бумом, размышлять о том, как долго он продлится. Источниками интереса теоретиков также служили выплаты по репарациям и проблема трансфертов, но сам я никогда активно не занимался теорией международной торговли, а книга Хаберлера⁹⁹ дает прекрасное представление о дискуссиях того времени на эту тему. Но основные усилия теоретиков, наверное, все-таки были направлены на объединение различных школ. Мы в Вене довольно рано стали впитывать поток новых идей, которые приходили из других стран, в основном из Англии – здесь вспомним Хоутри¹⁰⁰, одного из самых прогрессивных писателей, – но все чаще и из Соединенных Штатов.

Приложения

Джон Бейтс Кларк (1847–1938)¹⁰¹

Когда 23 марта 1938 года в возрасте девяноста одного года скончался Джон Бейтс Кларк, для молодых экономистов по эту сторону Атлантики¹⁰² он уже был практически легендой, а некоторым казался своего рода современным Бастиа¹⁰³, последним ученым, верящим в естественную гармонию экономических сил. Здесь не место рассеивать эти неверные представления. А о его великих достижениях в области экономической теории, о разработке и окончательном утверждении анализа предельной производительности, который ставит его в ряд основоположников современной экономической теории, скажет в будущем свое слово какой-нибудь историк экономической мысли. Однако мы все должны быть благодарны, что у нас есть очаровательное воспоминание о Джоне Бейтсе Кларке, который был одним из самых приятных и мудрых людей среди учителей своего поколения, и это может засвидетельствовать любой, кто хорошо знал его в последний год активной преподавательской деятельности. Многие, кому он столь щедро и бескорыстно оказывал поддержку и руководство на начальных этапах научной карьеры, чувствуют глубокую благодарность. Тем же, кто не имел с ним знакомства, эта скромная зарисовка из его жизни и деятельности даст живое представление об одном из действительно великих людей в нашей области знания.

Возможно, это как раз подходящий случай внести скромный вклад в биографию Дж. Б. Кларка, напечатав следующее письмо, по воле случая оказавшееся в моем распоряжении. Оно было написано вскоре после появления книги покойного Роберта Цукеркандля «Theorie des Preises mit besonderer Berücksichtigung der Lehre» (Leipzig: Stein, 1889), и к нему прилагался экземпляр журнала «New Englander» (161 номер от июля 1881) со статьей Дж. Б. Кларка «The Philosophy of Value»:

Колледж Смит,

Нортгемптон, Массачусетс,

14 января 1890 г.

Дорогой сэр!

В данный момент я читаю Вашу замечательную книгу «Теория ценообразования», отчего получаю большую пользу и удовольствие. Позволю себе послать вам свою первую публикацию по вопросу ценности. На момент ее выхода в свет, в 1881 году, я был молодым преподавателем в одном из наших западных колледжей и искренне полагал, что стал первым, кто открыл изложенные в статье принципы. Сам анализ был написан задолго до публикации.

Искренне Ваш,

Дж. Б. Кларк.

Доктору Роберту Цукеркандлю

Вена

P. S. Мне доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие воздавать должное выдающимся мыслителям, главным образом австрийцам, которые занимались этой областью в науке раньше меня и продвинулись в своем анализе намного дальше.

Здесь, наверное, можно добавить, что, несмотря на всем известные разногласия по теории капитала, личные отношения между Дж. Б. Кларком и австрийцами, установившиеся перед самым началом войны, были самыми радушными. К тому же по крайней мере некоторые из представителей второго или третьего поколения австрийской школы обязаны учению Дж. Б. Кларка не меньше, чем своим непосредственным учителям.

Уэсли Клэр Митчелл (1874–1948)¹⁰⁴

Со смертью Уэсли Клэра Митчелла в возрасте семидесяти четырех лет американская экономика лишилась одной из самых выдающихся личностей, возможно, даже самой символичной. Помимо важного вклада в решение конкретных проблем, он, вероятно, больше, чем кто-то другой из своего поколения, поспособствовал формированию того общего подхода, который в течение последних тридцати лет¹⁰⁵ отличал проведенные в США исследования.

Получив образование в Чикаго в рамках ортодоксальной классической традиции, представленной Дж. Л. Лафлином, Митчелл вскоре попал под судьбоносное влияние Торстейна Веблена и Джона Дьюи. Он прекрасно разбирался в современной экономической теории и, будучи педагогом, посвятил свой основной курс лекций обсуждению ее развития. При этом он считал, что ее польза имеет границы, и направил усилия на развитие иного подхода, который, на его взгляд, чуть больше соответствовал духу эмпирической науки и вдохновение для которого он во многом черпал из Веблена, Дьюи и немецкой исторической школы. Именно благодаря усилиям Митчелла (больше, чем усилиям любого другого человека) в экономической науке возникла та «институциональная» школа, которая в 1920-х годах обрела наиболее активных сторонников в Колумбийском университете, где Митчелл преподавал с 1914 года, а в 1930-е годы оказала большое влияние на экономическую политику президента Рузвельта.

Свои исследования Митчелл почти полностью посвятил вопросам, находящимся на стыке экономики и статистики. После двух работ по финансовым проблемам периода «гринбеков», которые вышли в 1903 и 1908 годах, он обратился к исследованию проблемы колебаний деловой активности и в 1913 году опубликовал монументальный труд «Экономические циклы»¹⁰⁶. Книга мгновенно стала классикой и в течение следующих двадцати лет влияла на развитие этой области, наверное, больше, чем любая другая. Эта тема увлекала Митчелла до конца его жизни, и именно ей он посвятил большую часть своих узкоспециализированных исследований. Его дальнейший вклад в разработку тематики представлен как в исследованиях преданной группы сотрудников и учеников, которых он вдохновлял и которым помогал в работе созданной им исследовательской организации, так и в его собственных более поздних публикациях. Национальное бюро экономических исследований в Нью-Йорке, которое он основал после Первой [мировой] войны, является, вероятно, самым успешным учреждением такого рода в мире. Митчелл, помимо того, что руководил деятельностью данного института в течение двадцати пяти лет, взял под особый контроль целую серию особых исследований, которые должны были комплексно подойти к проблеме циклических колебаний и заменить его ранние достижения, полученные им на тот момент единолично. Первый том этого нового крупного исследования появился в серии публикаций Бюро в 1927 году под названием «Экономические циклы. Проблема и ее постановка»¹⁰⁷. Второй том, «Измерение экономических циклов»¹⁰⁸, выпущенный совместно с А. Ф. Бернсом, его преемником на посту директора Бюро¹⁰⁹, вышел в свет лишь в 1946 году. Следующий том, суммирующий итоги четверти века работы в этой области, по слухам, был практически завершен незадолго до смерти Митчелла¹¹⁰.

Однако области, которыми он интересовался и в которых вел свою деятельность, были гораздо шире, чем вытекает из главной поставленной им цели. В течение многих лет большую часть времени отнимали у него общественные обязанности. И хотя его будут помнить, скорее всего, в основном благодаря потрясающему вкладу в конкретную область, по своим интересам и общему мировоззрению он был не только узким специалистом, он был философом. Характер социальных наук, их значение и функции в обществе выступали для него столь же насущной проблемой, что и проблемы той профессиональной области знания, где он сам экспериментировал с новыми методами. Пожалуй, лучшее впечатление о круге его интересов и характере методологических взглядов дает сборник его статей, увидевший свет в 1937 году под названием «The Backward Art of Spending Money»¹¹¹. А опубликованная в его честь двумя годами ранее книга [см. примечание]¹¹², в которой содержатся работы его учеников и поклонников, дает представление уже о влиянии его идей. Даже тот, кто едва знал Митчелла, легко заметит, сколь сильным было это влияние благодаря мощи его личности и примеру искренней преданности научному идеалу, что он подавал.

Глава первая. Австрийская школа экономической мысли¹¹³

Теория ценности до 1871 года

«Маржинальная [листская] революция» 1870-х годов традиционно считается важным шагом в развитии экономической теории. Тем, кто мог начать с уже достигнутых ею результатов, часто трудно понять, почему очевидная и простая идея, давно пришедшая в голову многим мыслителям, возымела такой большой эффект, когда У. С. Джевонс, Карл Менгер и Леон Вальрас независимо друг от друга, но практически одновременно¹¹⁴ заново ее обозначили. Им также может быть не вполне ясно, почему основанная Менгером традиция так глубоко повлияла на развитие экономической теории в течение всего двух поколений. Чтобы это объяснить, необходимо подробно остановиться на различии, которое обычно выражается при противопоставлении «объективной» и «субъективной» теории ценности, что несколько не соответствует действительности.

Поскольку ценность, очевидно, является качеством, которым обладают определенные вещи или услуги, то определяющие факторы естественным образом искали в свойстве или свойствах конкретных объектов, которые ею обладают. Такая процедура оказалась успешной в естественных науках, а потому разумным казалось ожидать, что объекты с одинаковой ценностью должны иметь и другие общие «природные» свойства. Конечно, зачастую было понятно, что решающим фактором может выступать не какая-то характеристика самого объекта, а скорее отношение к этому объекту людей. Со времен средневековых философов-схоластов (и даже Аристотеля) нам снова и снова напоминают: для того, чтобы объект обладал ценностью, он должен быть полезным и редким¹¹⁵. Но мало кто последовательно придерживался этой мысли (хотя нужно сделать исключение для величайшего из ранних предшественников современной теории Фердинандо Галиани и его работы 1750 г. «Della moneta»), и никто так и не вывел из нее то, что важно не просто отношение человека к конкретной вещи или классу вещей, а то, какое положение занимает эта вещь во всей системе «средства и цели» – во всей схеме, с помощью которой люди решают, как распределить имеющиеся в их распоряжении ресурсы между своими устремлениями.

Объяснение, что же такое ценность, которое мгновенно сделало работы Менгера и его учеников актуальными, стало возможным во многом именно благодаря терпеливому анализу природы экономического выбора в различных типах возможных отношений между разными средствами и разными целями. Ответы, предложенные Джевонсом и Вальрасом для решения давнего парадокса ценности, были не менее правильными, но математическое оформление для большинства современных экономистов затуманило полученные результаты. Кроме того, эти авторы относились к решению парадокса полезности лишь как к вводному этапу, который нужно быстро пройти и уже затем приступить к основному делу: толкованию ценности в условиях обмена. Австрийцы, напротив, так активно сосредоточились на всестороннем анализе условий оценки, независимо от возможности обмена, что позднее им пришлось отбиваться от неверного понимания своей теории: якобы они полагали, что предельная полезность напрямую объясняет цену¹¹⁶. Но, конечно, субъективная ценность – это всего лишь первый шаг ко второму этапу – теории цены.

На континенте подход «полезность – редкость» со времен Галиани оставался важной традицией. Она получила развитие в таких работах, как «Торговля и правительство» Э. Кондильяка (1776)¹¹⁷, «Размышления о промышленности» Луиса Сэя (1822)¹¹⁸, «О природе богатства» Огюста Вальраса (1831)¹¹⁹, «О мере полезности гражданских сооружений» Жюля Дюпюи (1844)¹²⁰ и, наконец, в замечательной, но на тот момент незаслуженно обойденной вниманием работе Г. Г. Госсена «Развитие законов общественных связей обмена и вытекающих из него правил человеческой деятельности» (1854)¹²¹. Зато в Англии гораздо более развитая классическая политическая экономия соединилась с «объективной» трудовой теорией ценности, а традиция учитывать при анализе фактор полезности сохранялась лишь в форме скрытого протеста, который достиг пика в работе «Понятие ценности» У. Ф. Ллойда (1834)¹²². Полностью эта традиция рассыпалась в 1848 году, когда Дж. С. Милль в своих «Основаниях политической экономии» не только вновь изложил классическую позицию, но и невозмутимо заявил: «К счастью, в сфере изучения ценности не осталось никаких законов, которые современный автор или любой автор в будущем должен был бы прояснить. Теоретические обоснования в этой предметной области завершены»¹²³.

Менгер и происхождение школы

В то время как У. С. Джевонс (который своей предварительной концепцией теории ценности, основанной на «конечной полезности», опередил Менгера на девять лет¹²⁴) работал в прямом противоречии с господствующей доктриной и мог опираться лишь на бентамовский утилитаризм, и Менгер, и Вальрас могли отталкиваться от богатой литературной традиции, благоприятной для подхода к анализу на основании полезности. Но в Вене, где работал Менгер, экономическая теория была почти никому неинтересна. В то время в Венском университете экономику преподавали немцы, преследующие преимущественно социологические интересы¹²⁵. Поэтому быстрое развитие особой австрийской школы экономической теории произошло исключительно благодаря работам Менгера, хотя и совпало с ростом известности Венского университета в ряде других областей, что на пятьдесят-шестьдесят лет превратило его в интеллектуальный центр с огромным влиянием¹²⁶.

Карл Менгер трудился госслужащим в канцелярии премьер-министра в Вене, когда в возрасте тридцати одного года опубликовал свое первое, судьбоносное исследование «Основания политической экономии»¹²⁷. Планировалось, что это будет лишь первая часть крупного трактата, но остальные части так и не увидели свет. В книге рассматривались общие условия, которые создают экономическую деятельность, а также вопросы ценности, обмена, цены и денег. Актуальность и полезность книги определялась тем, что в ней автор предлагал объяснение ценности на основе анализа условий, определяющих распределение редких благ между конкурирующими видами использования, а также анализа того, как именно разные блага конкурируют или сотрудничают с целью удовлетворения разных потребностей. Если кратко, то выше мы назвали это системой «средства и цели». Именно этот анализ предшествует непосредственной теории ценности. Фридрих фон Визер целенаправленно развил его, получив в итоге vorwerttheoretische (теорию предварительной стоимости) – раздел экономической теории, что сделало австрийский подход к анализу предельной полезности столь подходящей базой для дальнейшего развития. Этот анализ в итоге породил то, что сегодня известно как логика выбора или «экономический расчет».

В целом изложение Менгера отличается скорее скрупулезной детализацией и неустанным стремлением выделить главное, чем отточенностью слога или использованием наглядных схем для описания выводов. Хотя, по сути, написано все ясно, текст читается с трудом, оттого учение Менгера в той форме, в которой он его изложил, вряд ли когда-либо привлекло бы массового читателя. Однако ему посчастливилось обрести заядлых и одновременно одаренных читателей в лице двух молодых людей, покинувших Венский университет незадолго до того, как Менгер стал там профессором. Они решили, что его учение должно стать делом их жизни. И в результате именно благодаря работам Ойгена фон Бём-Баверка и Фридриха фон Визера (впоследствии породнившихся одногруппников¹²⁸) развивались и распространялись идеи Менгера. Постепенно в течение 1880-х годов, когда появились их самые авторитетные работы, к ним присоединились и другие исследователи, работавшие в Австрии, в том числе в университетах. Из них особенно заслуживают упоминания: Эмиль Закс (1845–1927), Роберт Цукеркандль (1856–1926), Иоганн фон Коморжинский (1843–1912), Виктор Матайя (1857–1933) и Роберт Мейер (1855–1914). Несколько позже пришли Герман фон Шуллерн цу Шраттенхофен (1861–1931) и Рихард Шуллер (1871–1972).

В 1889 году, когда появилось наибольшее количество значимых публикаций австрийской группы исследователей, увидел свет и важный теоретический трактат двух венских бизнесменов, Рудольфа Ауспица и Рихарда Либена «Untersuchungen über die Theorie des Preises»¹²⁹. Однако к трудам австрийской школы его можно было причислить лишь с оговорками. Развитие их концепции шло параллельно, но при этом совершенно независимо, а из-за строго математического изложения книга оказалась слишком сложной для большинства современных экономистов, поэтому ее ценность осознали гораздо позже.

Большое значение для распространения идей австрийской экономической школы, особенно в Германии, возымел тот факт, что другой венский профессор, Ойген фон Филиппович фон Филиппсберг (1858–1917), не занимаясь активно теорией науки, включил принципы предельной полезности в свой весьма успешный учебник «Grundriß der politischen Okonomie»¹³⁰. Почти двадцать лет этот учебник оставался самым используемым в Германии и служил практически единственным каналом, через который распространялась теория предельной полезности¹³¹. В других странах, например в Англии, США, Италии, Нидерландах и скандинавских странах, основные публикации австрийцев по экономическим вопросам стали известны раньше, частично в английских переводах¹³². Самым важным иностранным сторонником, скорее всего, был современник Бём-Баверка и Визера шведский исследователь Кнут Викселль. Несмотря на свою огромную признательность Вальрасу, Викселль написал в 1921 году, что «со времен появления рикардовских “Принципов” ни одна другая книга – не исключая даже блестящую, но несколько афористичную работу Джевонса и, к сожалению, тяжелочитаемую работу Вальраса – не оказала такого огромного влияния на развитие экономической науки, как “Основания” Менгера»¹³³.

Развитие идей Менгера: Бём-Баверк и Визер

Для развития теоретических идей Менгера наиболее важную роль сыграла интерпретация Визером издержек как принесенной в жертву полезности (или «альтернативных издержек», как позже стали называть эту концепцию), а также теория определения ценности факторов производства через «вменение» (Zurechnung). Этот термин, как и термин Grenznutzen – «предельная полезность», – ввел в науку сам Визер. Бём-Баверк повлиял на развитие непосредственно теории ценности главным образом благодаря ясности своего изложения и большому мастерству в искусстве полемики. Самым важным авторским вкладом стала теория капитала и процента, которую принимали далеко не все члены школы¹³⁴. В целом можно сказать, что австрийская школа никогда не придерживалась исключительно традиционных взглядов, но развивались идеи Менгера в работах ее членов явно по-разному. В особенности это относится к Бём-Баверку и Визеру, которые во многом представляли собой весьма разные интеллектуальные типы¹³⁵ и чьи усилия положили начало двум отличным друг от друга традициям внутри одной школы. Бём-Баверк особенно отличался тем, что умел последовательно и аргументированно отстаивать свою позицию, мастерски спорить и в то же время обладал огромным практическим опытом (трижды занимал пост министра финансов Австрии). Он умел выстроить для исследования базу, скрупулезно разобрав всю имеющуюся по теме экономическую литературу, и всегда был готов оспорить другую точку зрения. Поэтому во многих отношениях он оставался ближе к базовым принципам Менгера, чем Визер, который, получив от Менгера толчок к развитию, в дальнейшем пошел своим путем. В результате исследования Визера носят весьма самостоятельный характер, и хотя в некоторых отношениях (например, в анализе роли различных типов монополии) он предвосхитил дальнейшее развитие, в других же, как в случае его настойчивости по поводу вычисления и межличностного сравнения полезности, он развивался в направлении, от которого впоследствии пришлось отказаться. Поэтому его работа «Теория общественного хозяйства»¹³⁶, несмотря на то что она представляет собой явное личное достижение и является единственным полным и систематизированным трудом по экономической мысли ранней школы Менгера, все же не может рассматриваться как ее образец.

Полемика с исторической школой

Менгер весьма активно преподавал и, благодаря своим многочисленным ученикам, а также собственному участию в текущих дискуссиях по вопросам экономической и финансовой политики, оказал весьма ощутимое влияние на общественную жизнь Австрии. И если считать, что после публикации первой работы его литературный вклад в чистую теорию, за исключением сферы денег, не очень велик, то это произошло главным образом из-за вовлеченности вMethodenstreit, спор о методах с лидером молодой немецкой исторической школы Густавом Шмоллером¹³⁷. То, что книгу Менгера в Германии почти никто не заметил, произошло главным образом потому, что из-за господствующего положения исторической школы в немецких университетах почти перестали преподавать теорию экономики. В подобных обстоятельствах вполне естественно, что Менгер посчитал крайне необходимым отстоять значимость теоретических исследований. Именно этим он и занялся в работе «Проблемы экономики и социологии»¹³⁸, некоторые аспекты которой оказались столь же важны для развития австрийской школы, как и его ранний труд «Основания». Хотя в целом методологические взгляды Менгера так и не были полностью приняты даже членами его собственной школы. Но системное обоснование того, что Шумпетер позже назвал «методологическим индивидуализмом»¹³⁹, а также анализ эволюции социальных институтов (в котором Менгер возродил идеи, первоначально сформулированные Бернаром Мандевилем¹⁴⁰ и Дэвидом Юмом) оказали глубокое влияние на всех представителей школы, а затем и далеко за пределами экономической сферы. По сравнению с этим вопросы, непосредственно выступающие предметом спора со Шмоллером, гораздо менее значимы, хотя они и привели к жарким дискуссиям, в которых участвовали адепты с каждой стороны. Возникший обмен мнениями вызвал такой раскол между двумя группами, что немецкие университеты все больше стали заполняться исключительно членами исторической школы, а австрийские – членами школы Менгера.

Третье и четвертое поколения

В 1903 году Менгер вышел досрочно на пенсию, перестал преподавать и, как следствие, прямого влияния на формирование третьего поколения австрийской школы, которое выросло за предвоенное десятилетие, почти не оказал. В эти годы, а тогда в Вене преподавали Бём-Баверк, Визер и Филиппович, школа получила огромную известность. Именно семинар Бём-Баверка стал центром дискуссий по теоретическим вопросам, откуда вышли ведущие представители третьего поколения. Здесь следует выделить Людвига фон Мизеса (1881–1973)¹⁴¹, продолжившего традицию Бём-Баверка, и Ханса Майера (1879–1955)¹⁴², который продолжил традицию Визера. (Франц К. Вейсс (1885–?¹⁴³) более строго следовал традиции Бём-Баверка). На Йозефа Шумпетера (1883–1950)¹⁴⁴, который во многом сформировался благодаря взглядам Бём-Баверка, оказали влияние и многие другие идеи (особенно лозаннской школы¹⁴⁵), поэтому его нельзя полностью отнести к этой группе. То же самое можно сказать и об Альфреде Амонне (1883–1962), которому близка оказалась английская классическая традиция. Рихард фон Штригль (1891–1942), Эвальд Шамс (1889–1955)¹⁴⁶ и Лео Илли (1888–1952), которого изначально звали Лео Шёнфельд¹⁴⁷, были чуть моложе, но на тот момент в Вене тоже вели полноценную научную деятельность.

В 1920-х годах, когда в Вене преподавали Ханс Майер и Людвиг фон Мизес (а какое-то время еще и Фридрих фон Визер), Венская школа снова продемонстрировала свою плодотворность. В это время появилось четвертое поколение, среди которых оказалось необычайно большое количество молодых теоретиков, впоследствии получивших широкую известность: например, Готфрид Хаберлер (1900–¹⁴⁸), Фриц Махлуп (1902–1983), Александр Мар (1896–?¹⁴⁹), Оскар Моргенштерн (1902–1977), Пауль Н. Розенштейн-Родан (1902–1985) и автор этой статьи. Впоследствии большинство из них провели наиболее активные годы в Соединенных Штатах.

Несмотря на то что у представителей четвертого поколения в стиле мышления и научных интересах еще ясно прослеживается венская традиция, их все же вряд ли можно рассматривать как отдельную школу в смысле представления определенных доктрин. Школа тогда достигает наибольшего успеха, когда ее основополагающие идеалы становятся частью господствующего учения и она сама перестает существовать как таковая. Венская школа во многом добилась такого успеха. Ее развитие действительно привело к слиянию изначально менгеровских идей с идеями У. С. Джевонса (через Филиппа Х. Уикстида¹⁵⁰), Леона Вальраса (через Вильфредо Парето¹⁵¹) и особенно с основными идеями Альфреда Маршалла¹⁵². Но если общая структура современной теории (в том виде, в каком ее на сегодняшний день преподают в большинстве центров научной мысли западного мира) сильнее всего определяется традицией, исходящей от Маршалла, а теория ценности и стоимости – ее краеугольный камень – за последние десятилетия претерпела изменения, значительно преобразовавшие ее форму, последняя все же представляет собой последовательное продолжение фундаментальных принципов, переданных по наследству Венской школой.

Приложение. В Британии и в Соединенных Штатах¹⁵³

В четвертом поколении, выросшем изPrivatseminar Мизеса, который сыграл для этого поколения ту же роль, что и Бём-Баверк для третьего, только самый старший, а именно автор этой статьи, был на самом деле учеником Визера и участником его последнего семинара. В постоянном общении с автором, поскольку мы много лет трудились в одном здании, и будучи лишь немногим моложе, работали Готфрид фон Хаберлер, Фриц Махлуп, Оскар Моргенштерн и Пауль Н. Розенштейн-Родан. Влияние Мизеса, а также регулярное взаимодействие с философами, социологами и политологами примерно их возраста, такими как Альфред Шюц, Феликс Кауфман и Эрик Фёгелин, привело к тому, что дискуссии главным образом крутились вокруг метода и философского характера общественных наук.

С начала 1930-х годов, когда Лайонел К. Роббинс, только что назначенный профессор Лондонской школы экономики, поддержал доселе исключительно австрийскую традицию научной мысли, венская группа начала получать весомую поддержку и возможность распространения литературных трудов. На тот момент вышло два таких труда, которые должны были оказать значительное влияние на дальнейшее развитие австрийской традиции. Первый – работа единственного успешного последователя идей У. С. Джевонса П. Х. Уикстида «Здравый смысл политической экономии»¹⁵⁴, где автор продемонстрировал эффективную систему экономической теории. Второй представлял собой близкий по духу разбор текущего состояния микроэкономической теории, содержащийся в первых четырех главах исследования «Риск, неопределенность и прибыль» профессора Фрэнка Х. Найта из Чикаго¹⁵⁵. Назначение в 1931 году автора этой статьи на должность профессора Лондонской школы экономики (по приглашению Роббинса) было частью той же инициативы. В результате в 1930-е годы совместный семинар Роббинса-Хайека стал еще одним центром, в котором доселе преимущественно австрийская традиция получила дальнейшее развитие.

Наиболее авторитетная работа самого Роббинса «Природа и значение экономической науки»¹⁵⁶ превратила установленный австрийской школой методологический подход к микроэкономической теории в общепризнанный стандарт. Столь же значимым является то, что вполне можно считать окончательной формулировкой анализа предельной полезности, предложенной Дж. Р. Хиксом: анализ предельной полезности ценности в концепции предельной нормы замещения на основании метода кривой безразличия, предложенной Ирвингом Фишером и Ф. И. Эджуортом¹⁵⁷. Эту концепцию различных норм замещения или эквивалентности, которая совершенно не зависит от какой-либо концепции измеряемой полезности, вполне можно считать результатом более чем полувековой дискуссии в традиции австрийской школы¹⁵⁸. А вот последующие уточнения, предложенные П. А. Самуэльсоном¹⁵⁹, к этой традиции уже вряд ли относятся.

Заметный вклад в эту ветвь австрийской традиции хорошо прослеживается в статьях, опубликованных в 1973 году под редакцией Дж. М. Бьюкенена и Г. Ф. Тирлби¹⁶⁰. А еще именно в этой лондонской группе Дж. Л. Ш. Шэкл¹⁶¹ и Л. М. Лахманн¹⁶² развили традицию изучения субъективности и в дальнейшем сыграли значимую роль в американской ветви австрийской школы.

В 1934 году Людвиг фон Мизес покинул Вену, чтобы занять должность профессора Института международных исследований Женевского университета (Швейцария), а в 1940 году, опасаясь Гитлера, переехал в Соединенные Штаты. Интеллектуальное сообщество в Америке на тот момент было не очень благожелательно настроено по отношению к столь откровенному противнику социалистических идей, как это было и с потенциальными сторонниками Мизеса в Вене. Однако шаг за шагом он сделал себе имя, и от человека с более-менее формальным положением в Высшей школе бизнеса Нью-Йоркского университета дорос до весьма престижной должности¹⁶³. Многие годы термин «австрийская школа» в Соединенных Штатах ассоциировался с последователями Мизеса. Первыми его блестящими учениками, которые смогли завоевать авторитет, стали Мюррей Н. Ротбард¹⁶⁴ и Израэль М. Кирцнер¹⁶⁵. В 1970-х и 1980-х годах группа значительно разрослась, а наиболее показательной работой, скорее всего, можно считать исследование Томаса Соуэлла¹⁶⁶. Сам Мизес, однако, больше, чем ранние австрийцы, придерживался строго рационального утилитаризма, что не вполне соответствовало базовым принципам его субъективизма и тем более шло вразрез с его собственным отрицанием возможности межличностного сравнения полезностей или измерения благосостояния. Это снижало воздействие его эпистемологии, как и детальной критики социализма.

Хотя к третьей четверти двадцатого века подход австрийской школы стал ведущим в микроэкономической теории, он в значительной степени был вытеснен из центра интересов профессионального сообщества макроэкономикой Кейнса. Но эти параллельные усилия, окрыленные успехом учения Кейнса, с точки зрения австрийского методологического индивидуализма были продуктом ошибочного представления о том, каким должно быть научное объяснение весьма сложных явлений. Итак, австрийская школа уже второй раз оказалась втянута в своего родаMethodenstreit, в котором оппоненты заявляли, что они ближе к науке, поскольку их открытия носят более эмпирический характер: основываются непосредственно на наблюдениях и измерениях (в то время, правда, чаще статистических, чем исторических). Ситуация значительно осложнялась, по крайней мере, в США, поскольку Мизес как представитель австрийской школы занял довольно радикальную позицию в своем отношении к доминирующему на тот момент научному позитивизму. Но одновременно он шел на бо́льшие, чем это соответствовало австрийской методологической традиции, компромиссы с рационалистическим утилитаризмом англо-американской традиции. В итоге его учение приобрело весьма специфичную форму: он полагал, что вся экономическая теория имела априорный, логически выводимый характер.

В противовес этому автор настоящей статьи, на тот момент по большому счету не подозревая об этом, всего лишь развивает довольно непопулярную часть менгеровской традиции. Он уверял¹⁶⁷, что чистая логика выбора, посредством которой австрийская теория интерпретировала индивидуальное действие, несомненно, была исключительно дедуктивной, но как только в рамках рынка стало нужно объяснять межличностные действия, решающими оказались процессы, посредством которых информация передавалась между индивидами и которые по своей природе были чисто эмпирическими (Мизес никогда открыто не отвергал такую критику, но реконструировать свою к тому моменту полностью сложившуюся систему был не готов).

Получается, главным достижением теории австрийской школы стало то, что она помогла прояснить различия, которые неизбежны между дисциплинами, занимающимися относительно простыми явлениями (например, механика, которая первой добилась больших успехов и стала рассматриваться как модель для подражания в других дисциплинах), и науками, которые изучают чрезвычайно сложные явления или системы, определяемые большим количеством конкретных фактов, чем способны уловить ученые-наблюдатели, содержащие объекты теоретического (а не физически наблюдаемого) характера, т. е. мысли других людей. То, что уже было скрыто в концепции Адама Смита о «невидимой руке», которая приводила к формированию порядка, недоступного ни одному индивидууму в обществе¹⁶⁸, стало, таким образом, прототипом модели, на основе которой предпринимается все большее число попыток разрешить проблемы по устройству чрезвычайно сложных порядков.

Библиография¹⁶⁹. Работы представителей Австрийской школы экономической мысли

Amonn A. Objekt und Grundbegriffe der theoretischen Nationalökonomie. Vienna: Deuticke, 1911. Leipzig: Deuticke, 1927.

Auspitz R., Leiben R. Untersuchungen über die Theorie des Prieses. Leipzig: Duncker & Humblot, 1889. Перевод на французский: Recherehes sur la theorie du prix. Paris: M. Giard & E. Briere, 1914.

Böhm-Bawerk E. von. Capital and Interest. 3 vols. South Holland, Ill.: Libertarian Press,1959. Первая публикация: Kapital und Kapitalzins. Volume 1: Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien. Innsbruck: Verlag der Wagner’schen Universitatsbuchhandlung, 1884. Volume 2: Die Positive Theorie des Kapitals. Innsbruck: Verlag der Wagner’schenUniversitatsbuchhandlung, 1889. Volume 3: Further Essays on Capital and Interest. Впервые опубликовано как приложение к Volume 2, 1909–1912 изд., напечатано отдельным томом в четвертом издании: Jena: Gustav Fisher, 1921.

Böhm-Bawerk E. von. Karl Marx and the Close of His System (1896) / Ed. by Sweezy P. M. New York: Kelley, 1949.

Böhm-Bawerk E. von. Control or Economic Law? (1914). South Holand, Ill.: Libertarian Press, 1951.

Böhm-Bawerk E. von. Gesammelte Schriften / 2 vols. Ed. by Weis, F. X. Vienna: Holder, 1924–1926.

Böhm-Bawerk E. von. Rechte und Verhältnisse vom Standpunkt der volkswirtschaftlichen Güterlehre. Innsbruck: Wagner, 1881. Перепечатано в: Gesammelte Schriften / Еd. by Weiß, F. X. Vienna: Holder, 1924–1926.

Böhm-Bawerk E. von. Grundzüge der Theorie des wirtschaftlichen Güterwertes. Jena: Gustav Fisher, 1886. Перепечатано в: London: London School of Economics and Political Science, 1932.

Böhm-Bawerk E. von. Eugen von Böhm-Bawerks Kleinere Abhandlungen über Kapital und Zins / Еd. by Weiß, F. X. Vienna: Holder, 1926.

Hayek F. A. Bemerkungen zum Zurechsnungsproblem // Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik. Vol. 124. 1926. Р. 1–18.

Illy L. (Leo Schönfeld). Grenznutzen und Wirtschaftsrechnung. Vienna: Manz, 1924.

Illy L. (Leo Schönfeld), Das Gesetz des Grenznutzens. Vienna: J. Springer, 1948.

Komorzynski J. Der Werth in der isolierten Wirtschaft. Vienna: Manz, 1889.

Mataja V. Der Unternehmergewinn. Vienna: Holder, 1884.

Mayer H. Untersuchungen zu dem Grundgesetz der wirtschaftlichen Wertrechnung // Zeitschrift für Volkswirtschaft und Sozialpolitik. N. S. Vol. 1, 1921. Р. 431–458. Vol. 2. Р. 1–23. Vol. 6, 1928.

Mayer H. Der Erkenntniswert der funktionellen Preistheorie // Die Wirtschaftstheorie der Gegenwart / ed. by Hans Mayer et al. Vienna: Springer, 1932. Vol. 2. Р. 147–239b.

Menger C. The Collected Works of Carl Menger. 4 vols, с предисловием Ф. А. Хайека (London: London School of Economics and Political Science, 1933–1936). Издание на немецком включает: vol.1: Grundsätze der Volkswirtschaftslehre (1871); vol. 2: Untersuchungen über die Methode der Sozialwissenschaften (1883); vol. 3: Kleiner Schriften zur Methode und Geschichte der Volkswirtschagtlehre (1884–1915); vol. 4: Schriften uber Geldtheorie (1889–1893).

Menger C. Grundsätze der Volkswirtschaftslehre. Vol. 1 (Vienna: V. Braumuller, 1871; second edition, Vienna: Holder-Pichler-Tempsky, 1923). Перепечатано как: The Collected Works of Carl Menger, vol. 1. London: London School of Economics, 1934. Английский перевод: Principles of Economics: First General Part / ed. James Dingwall and Bert F. Hoselitz, с предисловием Frank H. Knight (Glencoe, Ill.: Free Press, 950). Английское переиздание было выпущено в 1981 г. издательством New York University Press с добавлением статьи Хайека «Сarl Menger», которое приведено во второй главе данного издания в качестве введения.

Menger C. (ed.) Problems of Economics and Sociology, предисловие Louis Schneider (Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1963). Перевод на английский язык: Menger C. Untersuchungen über die Methode der Sozialwissenschaften und der politischen Ökonomie insbesondere. 1883. [Переиздано как: Investigation into the Method of the Social Sciences with Special Reference to Economics. New York and London: New York University Press, 1985. – Прим. ред.]

Menger C. Untersuchungen über die Methode der Sozialwissenschaften und der politischen Ökonomie insbesondere. Leipzig: Duncker & Humblot, 1883. Перепечатано в: The Collected Works of Carl Menger. Vol. 2. London: London School of Economics, 1933.

Meyer R. Das Wesen de Einkommens: Eine volkswirtschaftsliche Untersuchung. Berlin: Hertz, 1887.

Mises L. von. Theorie des Geldes and der Umslaufsmittel. Munich: Guncker & Humblot, 1912. Второе издание: 1924. Английский перевод: The Theory of Money and Credit. Новое расширенное издание: New Haven, Conn.: Yale University Press, 1953; переиздано: Indianapolis, Ind.: Liberty Classics, 1981.

Mises L. von. Die Gemeinwirtschaft. Jena: Fischer, 1922. Второе издание: 1932. Английский перевод: Socialism: An Economic and Sociological Analysis. Новое издание: New Haven, Conn.: Yale University Press, 1959; переиздание: Indianapolis, Ind.: Liberty Classics, 1981.

Mises L. von. Grundprobleme der Nationalökonomie. Jena: Gustav Fischer, 1933. Английский перевод: Epistemological Problems of Economics. Princeton, N. J.: Van Nostrand, 1960; переиздано: New York and London: New York University Press, 1981.

Mises L. von. Nationalökonomie. Theorie des Handelns und Wirtschaftens. Geneva: Editions Union, 1940.

Mises L. von. Human Action: A Treatise on Economics. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1949; третье переработанное издание: Chicago: Henry Regnery, 1966.

Philippovich von Philippsberg E. Grundris der politischen Ökonomie, vol. 1: Allgemeine Volkswirtschaftslehre (Freiburg: J. C. B. Mohr, 1893).

Sax E. Grundlegung der theoretichen Staatswirtschaft. Vienna: Holder, 1887.

Schams E. Wirtschaftslogik // Schmoller’s Jahrbuch für Gesetsgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft im Deutschen Reiche. Vol. 58. 1934. Pp. 513–533.

Schönfeld L. См. выше: Illy L.

Schüller R. Die Klassische Nationalökonomie und ihre Gegner. Berlin: Heymann, 1895.

Schullern zu Schrattenhofen H. von. Untersuchungen über Begriff und Wesen der Grundrente. Leipzig: Fock, 1889.

Schumpeter J. A. Das Wesen und der Hauptinhalt der Theoretischen Nationalökonomie. Leipzig: Duncker und Humblot, 1908.

Schumpeter J. A. Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung. Leipzig und Munich: Duncker und Humblot, 1912. Английский перевод: The Theory of Economic Development: An Inquiry into Profits, Capital, Credit, Interest and the Business Cycle // Harvard Economic Studies, no. 46. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1934.

Strigl R. von Die ökonomischen Katagorien und die Organisation der Wirtschaft. Jena: Gustav Fischer, 1923.

Wieser F. von. (ed.) Gesammelte Abhandlungen [1876–1923] Tubingen: J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1929. (Введение написал Хайек.)

Wieser F. von. Das Gesetz der Macht. Vienna: Springer, 1926.

Wieser F. von. Der naturliche Wert. Vienna: Holder, 1889. Английский перевод: Natural Value. New York: Macmillan, 1893; переиздано: New York: Kelly & Millman, 1956.

Wieser F. von. Uber den Ursprung und die Hauptgesetz des wirtschaftlichen Wertes. Vienna: Holder, 1884.

Wieser F. von. Theorie der gesellschaftlichen Wirtschaft. Vol. 1. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1914; второе издание: 1924. Английский перевод: Social Economics. London: Allen & Unwin, 1927; переиздано: New York: Augustus M. Kelley, 1967.

Weis F. X. Die Moderne Tendenz in der Lehre vom Geldwert // Zeitschrift für Volkswirtschaft, Sozialpolitik, und Verwaltung. Vol. 19, 1910. Pp. 502–560.

Zuckerkandl R. Zur Theorie des Preises mit besonderer Berucksichtigung der geschichtlichen Entwicklung der Lehre. Leipzig: Stein, 1889.