Kitobni o'qish: «Центральная и Восточная Европа в Средние века. История возникновения славянских государств»

Francis Dvornik

The making of Central and Eastern Europe

Введение

Лишь немногие периоды в европейской истории были такими же важными, как IX и X века, поскольку именно в эти полные событий годы был окончательно заложен фундамент государств континентальной Европы. В IX веке стихли последние всплески миграций, гигантские волны которых, по сути, исчерпали себя еще веком раньше. Из руин и разорения, оставленных германскими и славянскими племенами в гармоничной структуре Римской империи, постепенно возникли обновленные черты новой Европы.

Никакая сила не могла остановить процесс романизации, который повлиял на готов в Испании, лангобардов в Северной и Южной Италии, франков и бургундцев в Галлии. Уже когда эти германские племена, ведомые слепым инстинктом, осели на юге, на имперской территории, среди культурного и романизированного населения, их судьба была решена. Понятие одной империи, объединяющей все народы и включающей весь мир или по крайней мере всю Европу – идея, родившаяся в языческом Риме и с готовностью принятая в Риме христианском, оказалась необычайно живучей. И новые захватчики испытали настолько благоговейное восхищение столицей мира, что довольно долго воздерживались от посягательства на ее объединяющие принципы. Они гордились своим положением регулярной армии империи, а их короли гордились тем, что правят Римом и оккупированными провинциями от имени императора. Этому романтическому ореолу идея имперского единства обязана своим выживанием в самых тяжелых мировых кризисах, позволив преемникам Константина Великого веками удерживать свою фиктивную власть над западом.

Но даже героические попытки Юстиниана добавить материальности иллюзиям и вернуть Средиземному морю статус Римского, не смогли спасти идеал, который вдохновлял многие поколения римлян и внушал почтение ордам варваров, и в IX веке франки и Карл Великий нанесли смертельный удар.

Это правда, что современники не до конца понимали смысл этой революции, и блаженное невежество продолжало в течение нескольких поколений поддерживать миф об имперской сплоченности как о единственно возможной политической единице, что вполне устраивало мир, который они знали. Однако ни их иллюзии, ни протесты из далекого города на Босфоре не могли остановить процесс. Европа в конце концов развалилась на две части, и начался длительный процесс подъема новых национальных королевств на востоке и западе. Таков был, помимо других аспектов, истинный смысл коронации Карла Великого в Риме папой Львом III в Рождественскую ночь 800 года.

С энергией молодых энтузиастов и беспощадностью лишь наполовину цивилизованных варваров франки принялись расширять свою империю и навязывать свое правление соседним народам. Они добрались до Адриатики, завоевали Фриули и Истрию, навязали свое правление Хорватии и даже попытались сделать то же самое в отношении Болгарии. Их колонисты и миссионеры перешли Альпы и наводнили Паннонию. Оттуда они переправились через Дунай и около 835 года достигли северо-восточной границы своего проникновения в Нитре, что в современной Словакии, после того как победоносные армии Карла расчистили путь и уничтожили аваров, турко-татарских завоевателей современной Венгрии. Создавалось впечатление, что в Западной Европе началась новая эра, причем в лучших имперских традициях Рима. По странному совпадению римские легионы, двигаясь на северо-восток, тоже остановились недалеко от Нитры. Это зафиксировано в римской надписи под замком Тренчин. В ней говорится, что в 179 году римские легионы под командованием Марка Аврелия разбили лагерь у подножия Карпатских гор. Однако, претендуя на господство в Моравии и Богемии, франки превзошли римлян, аванпосты которых никогда не располагались дальше Брно, современной столицы Моравии. Эльба, в водах которой так часто отражались орлы римских легионов Друза и Тиберия, также видела войска Карла Великого, когда они старались обезопасить восточные границы империи от вторжения варваров-славян, селившихся на берегах реки. Даже Испания или то, что от нее осталось после арабских завоеваний, считала Карла Великого единственным человеком, способным ее освободить и снова превратить в христианскую страну.

Если мы подумаем о великом множестве возможных вариантов развития, то поневоле зададимся вопросом, какой была бы история Европы, если бы империя Карла Великого уцелела, а его преемники сумели бы дополнить грандиозное политическое сооружение, возведенное на руинах старого универсализма, и сохранить его с помощью новой христианской веры. Формирование империи франков – удивительный процесс. Его центр тяжести изначально находился на западе и на юге, где господствовали романизированные элементы, и только случайность не позволила этому превосходству оставить свой отпечаток. Разрыв торговых путей между Марселем, Сицилией, Византией и Африкой арабами, которые начиная с VII века господствовали на Средиземноморье, принес экономический упадок в Южную Францию и не позволил этой культурной части Франкской империи взять на себя роль лидера в развитии. Но хотя центр тяжести сместился и инициатива перешла к северу, романизированные элементы юга не утратили престижа в новорожденной империи. Если бы не случайность, им хватило бы жизненных сил, чтобы романизировать или по крайней мере воздействовать латинской, французской и итальянской культурой на германские племена, цивилизация которых по всем параметрам не дотягивала до западных и южных стандартов.

Карл Великий, сам того не ведая, сдержал это развитие. Историки до сих пор с горечью поминают жестокость, проявленную этим почитателем святого Августина, строителя града Божия на земле, при покорении саксонцев, живших между средним и нижним течением Эльбы, в современной Франконии и Голландии. Он безжалостно подавлял неоднократно повторявшиеся восстания и заставил их принять христианство. Безусловно, Карл Великий имел в виду только интересы империи и христианства. Однако, не желая этого, он оказал большую услугу германской нации в целом. Ведь именно благодаря его жестокому обращению весьма энергичное германское племя не изолировалось и не образовало отдельный народ и государство, как это сделали даны, скандинавы и англосаксы. Саксонцы остались германцами, в то время как насильственное распределение многих саксонцев среди соседних германских племен внесло большой вклад в их объединение и укрепило их сопротивление негерманскому проникновению. Саксонцы были воинственным народом, но, поскольку они лишь недавно вышли из своей языческой и примитивной цивилизации, вся Франкия в результате испытала регресс.

Политика Карла Великого по большей части способствовала распаду его империи на две части – романизированную и германскую. Этот раскол возвестил о второй фазе работы по переустройству. Однако распад продолжался. Трудности в Италии, где папство было поглощено территориальными претензиями и где воспоминания об имперском периоде, все еще витавшие в воздухе, ограничивали расширение королевства лангобардов. Франция продолжила распад, одновременно поддерживая миф о единстве, что получалось все хуже. В Испании романизированные иберийцы и готы – хребет гордой испанской нации, – отчаявшись получить помощь западного христианского мира, продолжили идти своим путем и начали борьбу – практически в одиночку – с мусульманами. Она завершилась освобождением Испании в XV веке. Даже Хорватия освободилась, а Булгария выросла в крупное государство, ставшее угрозой для Византии, последней и единственной наследницы Древнего Рима.

Дальше к востоку, на периферии империи франков, на левом берегу среднего течения Дуная и на берегах его притоков, от Моравы в направлении Тисы, выросло новое государство, известное как Великая Моравия, которая под управлением династии Моймиров в конце концов преградила путь франкам, рвавшимся к Карпатам. Оно собрало вокруг себя славянские племена верховьев Влтавы, ее притоков и верховьев Вислы. Это государство угрожало навязать свое правление всей бывшей Паннонии, или той части современной Венгрии, которая лежит между излучиной Дуная, Альпами и Дравой. Дальше на север многие славянские племена, жившие на правом берегу Эльбы и между Эльбой и Балтийским морем, вскоре оправились от испуга, который в них вселили армии Карла Великого и его преемников, и стали переправляться через реку и разорять территории Восточной Франкии, или будущей Германии.

В ходе норманнских завоеваний, которые сеяли ужас по всему европейскому побережью Атлантического океана и парализовали европейскую экономическую жизнь, плоды трудов Карла Великого стали разваливаться. В это самое время на Дунае и Мораве возникло государство, так много обещавшее Центральной и Восточной Европе, что это до сих пор озадачивает многих ученых. Новое государство нашло доступ к Константинополю, хранилищу старой классической и эллинистической культуры, и получило оттуда знание Евангелия. Столь неожиданный отпор остановил продвижение на восток франкской культуры и открыл славянский восток для Византии. Изобретение письменности святыми Кириллом и Мефодием и начало богослужений на славянском языке – новшество, неслыханное на западе, – угрожали всей культурно-просветительской работе Карла Великого. Этот монарх сделал делом своей жизни навязывание использования латыни и римских обрядов западу, в том числе нелатинскому населению германского рода.

В любом случае амбиции Карла Великого явились сильным доказательством привлекательности римской культуры для германцев. Не имея ничего, что можно было бы отдать взамен за бесценные дары, предлагаемые Римом, они приняли их целиком и настаивали, что язык римлян является единственным посредником, достаточно благородным, чтобы передать мысли интеллектуалов толпе и молитвы верующих Богу. Они не видели неравенства между своим положением и положением романизированных народов и не думали о том, что такое абсолютное принятие поставит их собственный язык в невыгодное положение. Такие соображения могли помочь в оценке государственной мудрости моравских князей. Но в то время латинские институты так прочно утвердились в жизни франков, что стали неотъемлемой частью франкского национального характера на востоке и западе, и вместо того, чтобы подражать восточным соседям, франки, почувствовав опасность, предпочли действовать. Понять опасность их заставило папство, которое, обеспокоенное растущей силой франкской иерархии, стало на сторону Моравии и византийских миссионеров.

Восточная Франкия – сегодняшняя Германия – вбросила мяч в игру. С характерным германским упорством Людовик не давал ни минуты покоя моравским соседям, и его преемник Арнульф, чувствуя неспособность сокрушить их в одиночку, не испытывая никаких угрызений совести, призвал на помощь следующих завоевателей Центральной Европы – финно-угорских мадьяр. После их разгрома болгарским царем Симеоном и его союзниками печенегами (пацинаками) – их смертельными врагами – и после их изгнания с насиженного места на юге Руси, мадьяры только и ждали возможности перейти Карпаты, чтобы ликвидировать Моравскую империю и обустроиться на дунайских равнинах. Арнульф явно не ведал, что творит. Он достиг своей цели, но на деле оборвал линию связи, которую создавали моравские принцы, чтобы соединить Византию и Центральную Европу. По ней на запад должны были поступить сокровища греческой и эллинистической культуры. Поскольку моравский путь перерезали ничего не знающие о культуре мадьяры, а морские пути преградили арабы, Западной Европе пришлось ждать четыре века, прежде чем ее экономическая и военная экспансия на Средний Восток во время Крестовых походов восстановила контакт с греческой и эллинистической культурой, спасенной Византией. Этот контакт дал интеллектуальный толчок к развитию западного Возрождения.

Ничуть не менее катастрофическим стал непосредственный результат этого поступка. Новые завоеватели стали бичом Европы, и их набеги в Баварию и на другие германские земли, в Бургундию, Западную Франкию и даже Италию, никому не позволяли наслаждаться миром. Место моравской проблемы заняла проблема мадьярская, значительно более тяжелая. Чтобы с ней справиться, нужен был еще один Карл Великий.

Тем временем шло создание из ряда славянских и финно-угорских племен Киевской и Новгородской Руси – величайшего из творений, существовавших на севере и востоке Европы. Этот регион доселе был едва ли хорошо известен римлянам и их преемникам на западе, франкам, и оставался закрытой книгой для всего остального человечества. Новое политическое образование, которое Игорь сосредоточил вокруг Киева, установило контакт не только с византийской цивилизацией, но и с арабами Багдада через хазар, обосновавшихся в низовьях Волги, и булгар, живших вблизи среднего течения этой реки.

Существовала серьезная опасность того, что цивилизация халифов затмит христианскую Византию. Северяне-скандинавы были язычниками, и их одинаково привлекали обе цивилизации. Затем вместо христианства в его западной или восточной форме ислам пересек Днепр, Днестр и Карпатские горы и обеспечил себе прочное положение среди мадьяр. В своих скитаниях по русским степям, тогда находившимся под хазарским правлением, они, вероятно, познакомились с верой Мухаммеда и, как многие кочевники, предпочли ее суровой доктрине христианства.

Опасность была предотвращена Византией. Святослав, языческий князь Киевский, двигался к Дунаю, и вместо того, чтобы осесть на Волге среди булгар-мусульман, он начал войну с дунайскими булгарами к большой выгоде Византии. Мадьярскую опасность преодолело молодое германское племя, недавнее приобретение Восточной Франкии, – саксонцы. Из-за вторжений скандинавов и мадьяр из всех германских племен только энергичные саксонцы, меньше всего пропитанные духом старого римского христианства, смогли предпринять действенные меры против посягателей. А когда последние отпрыски династии Каролингов умерли, германские племена вернулись к старой практике избрания национальных королей. После смерти их первого избранника, Конрада Франконского, они отдали королевскую корону герцогу Саксонии Генриху Птицелову.

Именно этот сильный правитель и его преемник Оттон I за несколько экспедиций ликвидировали мадьярскую угрозу и, наконец, подавили кочевничество в сражении на реке Лех в 955 году. Но Оттон I не последовал примеру Карла Великого, который почти полностью уничтожил аваров, и они навсегда исчезли с мировой исторической сцены. Вместо этого он предпочел оставить мадьяр в покое, убедиться в покорности чехов и их военной поддержке и повернуть против славян на Эльбе. Войска переправились через реку, и первая волна того, что немцы называют Drang nach Osten (натиск на восток), захлестнула славянские земли, огнем и мечом опустошая территорию, на которой в будущем предстояло возникнуть Берлину, Пруссии и новой Германии.

В ходе этого движения на восток германцы впервые столкнулись с поляками, с удивлением обнаружив между реками Бобер, Варта, Висла и Одер большую конгломерацию славянских племен, обладающую всеми чертами прочной политической организации, которой правил смелый князь Мешко I. По сути дела, именно движение к Балтике через Померанию, занятую в то время славянскими племенами, принадлежавшими к польской группе, на которые одинаково зарились и германцы и поляки, а Мешко I сделал первый шаг, выдвинул поляков на передний план, и они попали в сферу германских интересов. С того времени германские хронисты использовали для описания поляков и их правителя сильные выражения, явно передающие гнев современных саксонцев, столкнувшихся с совершенно неожиданным препятствием. К сожалению, эти хронисты отличаются немногословием, когда дело касается интересующих нас фактов. В результате их намеренной сдержанности нам мало что известно о происхождении Мешко, построении его государства и его отношениях с Османской империей. Все эти вопросы активно обсуждались германскими и польскими учеными, особенно в десятилетия, предшествовавшие Второй мировой войне. Эти споры, бесспорно, будут интересны будущим историкам, поскольку, либо случайно, либо умышленно, именно они послужили идеологическим введением мирового конфликта.

Воспоминания о поблекшей славе империи франков преследовали германские племена, даже когда они объединились в новое Германское королевство и искушение возродить прошлое оказалось слишком сильным для Оттона I. Саксонцы и другие германцы возродили империю Карла Великого с Оттоном I в качестве ее первого императора, наследника всех честолюбивых планов великого предка. Родилась Римская империя германского народа. Германцы так глубоко почитали франков, что, надев королевские одежды, Оттон I почувствовал себя франком.

Правда, оказалось невозможным реализовать все честолюбивые планы Карла Великого и расширить границы империи, как он того желал. Западная Франкия осталась вне границ империи. Но было очень важно установить контроль над Ломбардией и поддержать папство и разваливающееся наследие святого Петра. Византия блокировала любое продвижение на юг, и в конце концов Оттон I только порадовался, когда удалось достичь компромисса с государством, могущество которого было так велико, и женить своего сына на византийской принцессе. Хорватия занимала уверенную позицию, а Булгария снова оказалась во власти Византии. Но зато открывались огромные возможности на восточных территориях – между Эльбой, Финским заливом и Днепром, где жило много славянских племен, в основном язычников, которые были недостаточно сплоченными, чтобы оказать серьезное сопротивление проникновению извне. Оттон I воспользовался возможностью, и в соответствии со своей имперской миссией защитника и распространителя христианской веры он основал архиепископство в Багдебурге, желая сделать этот город столицей всех славянских земель. Он не забыл даже далекую Киевскую Русь и включил ее в свои имперские планы, не сломленный неудачей первой попытки принести христианство в это языческое государство.

Планы Оттона вызвали неожиданную реакцию в Польше. Чтобы не допустить втягивания в этот масштабный план, Мешко поспешил принять первых миссионеров не от германцев, а от чехов – единственного христианского славянского народа, тогда существовавшего на западе. Это был умный поступок, которому императору нечего было противопоставить, поскольку чехи были подданными империи. Мешко также обнаружил неожиданного союзника – папство, которое инстинктивно противилось экспериментам Оттона в религиозной области. Таким образом, поляки расстроили планы Оттона, существенно замедлив германское культурное и политическое проникновение на славянский восток. Сами того не ведая, они стали щитом, защищающим Русь от германских посягательств. Первый контакт Польши со Святым престолом создал традицию в польской истории, которая, ввиду необходимости для обеих сторон иметь союзника против германских претензий и ряда других обстоятельств, продержалась весь период Средневековья, став чертой польской национальной жизни и международной политики.

Таким образом, Оттон I смог реализовать свои планы лишь частично. Ему не пришлось испытать удовлетворение от мысли, что он превзошел Карла Великого, но он и его отец Генрих Птицелов считаются основателями германского могущества в Европе. Возродив имперскую идею, Оттон I завещал Германии ценную собственность, поскольку она дала немцам сознание собственного превосходства над всеми развивающимися государствами, не исключая Англию и Францию. Это убеждение впоследствии оказалось опасным оружием, которым преемники Оттона научились весьма эффективно пользоваться, двигаясь на восток.

Однако наследство подразумевало и ответственность – Италию, и Оттон узнал о ней больше, чем ему хотелось бы, когда погиб в Калабрии, сражаясь с сарацинами и византийцами. Он был первым из длинной череды германских королей, герцогов, рыцарей и воинов, которые в последующих веках подчинялись зову юга, проливая свою кровь на равнинах Ломбардии и выжженных солнцем полях юга Италии. Что-то необъяснимое влекло сыновей германского севера под голубые небеса юга, где лангобарды, готы и вандалы заплатили практически полным исчезновением, да и германцы готовы были повторить их судьбу.

Злоключения Оттона II в Италии едва не ликвидировали все плоды трудов его отца. Покоренные славяне на Балтике и правом берегу Эльбы восстали и за несколько лет свели на нет деятельность двух саксонских королей. Из всех славянских народов, подчиненных Генриху I и Оттону I, в империи остались только славяне, жившие между Заале и Эльбой, и чехи. Чехи, бывшие христианами с моравского периода и уже имевшие двух собственных святых – Вацлава и его бабушку Людмилу, сумели под покровительством Оттона I после поражения мадьяр аннексировать существенную часть старой Моравской империи. После Вацлава они, за исключением короткого периода, поддерживали саксонскую династию и содействовали Саксонии в ее стремлении помешать Баварии влиять на дела в Германии. Они высоко ценили остатки греко-славянской культуры, спасенные после краха Великой Моравии, что дало им определенный культурный уровень, во многих отношениях превышавший саксонские стандарты того времени. Но из-за своего географического положения они не могли стать объединяющим центром для славянских племен, сохранивших независимость. Эта задача перешла к полякам, которые были более многочисленными и отделенными от чехов и славян в Германии, занимавших правый берег Эльбы. Мешко I уже начал собирать вокруг себя польские племена, в том числе из Померании и Силезии, и формировать большую славянскую империю, которая включала в себя земли, лежавшие между Эльбой и границей Киевской Руси.

Такова была общая ситуация, когда к власти пришел Оттон III. Этот греко-саксонский полукровка, несмотря на романтические мечты юности, был твердым реалистом. Воспитанный в атмосфере римского империализма наставником Гербертом Орильякским, который делал все возможное, чтобы внушить своему подопечному почтение к величию классического Рима, Оттон попал под влияние средневековой идеологии, основанной на тесном сотрудничестве между светскими и духовными властями. И ему захотелось реализовать идею святого Августина о граде Божьем на земле. Вместе со своим ученым собратом, к тому времени ставшим папой Сильвестром II, при поддержке своего друга Адальберта, епископа Праги, – заметной фигуры, незаслуженно забытой, а также лучших умов, входивших в ближний круг императора, Оттон III создал новую имперскую концепцию.

Он решил дать всем новым народам и государствам в Европе свободу управлять собственными делами взамен на членство в его обновленной Римской христианской империи. Концепция была одновременно идеалистической и реалистической. Это была единственная схема, когда-либо задуманная германским королем для всей Центральной Европы, которая могла быть без опасений принята любым новым государством. Германскому элементу в этой части Европы план предусматривал вполне заслуженное место – самой энергичной и культурной силы.

План с энтузиазмом поддержали в Польше, где в 1000 году Болеслав Великий и поляки приветствовали императора как главу христианского мира. Основание польской национальной иерархии с центром в Гнезно стало наградой за приверженность Польши обновленной Римской империи. В Риме и Польше стали составлять планы завоевания для Христа славянских племен, живущих между Эльбой и Одером. Центры подготовки миссионеров были открыты в Риме, Равенне и Гнезно. Все предприятие обещало стать крестовым походом германской, итальянской, чешской и польской миссий.

Венгрия последовала примеру Польши, когда князь Стефан обратился с просьбой о допуске в новую христианскую империю. Стефан (Иштван) стал королем и получил от императора и папы разрешение создать епископства, где он посчитает необходимым. Заслуга Адальберта Пражского и его учеников заключается в том, что они подготовили почву для распространения христианства и имперской идеологии в Венгрии. Даже хорваты проявили интерес к вступлению во всеобщую христианскую конфедерацию. В Европе началась новая эра, и главные роли в ней должны были играть Германия и новые государства.

Но все сооружение рухнуло после смерти Оттона III и папы, а с ними исчезла и интересная попытка реализовать идеал Средневековья до его полного созревания. Генрих II, преемник Оттона, не интересовался столь возвышенными концепциями. Его намного больше увлекала возможность германской экспансии в Центральной и Восточной Европе.

Затем начался первый конфликт, впоследствии неоднократно повторявшийся, между Германией и Польшей. Генрих II отверг планы Оттона и с характерным для германцев упрямством сосредоточил всю свою энергию на уничтожении Польши. К большому негодованию современной Европы, он заключил союз с язычниками-славянами против христианского герцога, тем самым разрушив – в глазах многих – концепцию идеальной миссии императора как главы западного христианства и распространителя веры.

Доблестный поляк, осознав, что идеалы Оттона прекратили свое существование, разошелся с Римской империей и в ходе борьбы с Генрихом II приступил к строительству славянской империи, раскинувшейся до самой Эльбы. Это создало возможность появления нового политического образования, которое, если продержится достаточно долго, покончит с Римской империей под германским лидерством и навсегда блокирует германскую экспансию на восток за Эльбу. А объединение поляков и чехов создало бы силу, которая могла иметь дело с Германией на равных, одновременно втягивая в сферу своего влияния другие политические единицы Центральной Европы. В первую очередь имелась в виду Венгрия. Таким образом, изменился бы весь ход европейской истории. Но план потерпел крах. Чешская династия наотрез отказалась заниматься чем бы то ни было, выходящим за рамки ее непосредственных сиюминутных интересов, и с помощью Генриха II вернула обладание Богемией.

Целевая направленность была утрачена, и германцы выиграли первое из больших сражений в Центральной Европе.

Таков был фон – наскоро обозначенный – одного из самых богатых событиями периодов в истории Центральной Европы. Последующие результаты достигли стабильности в X и начале XI века: Центральная Европа осталась разделенной на века, и доминирующим фактором являлась Германия. Поскольку фундамент для следующих веков закладывался именно на этой стадии, она заслуживает особого рассмотрения. Если конструкция дает трещину под давлением урагана, архитекторам стоит сначала проверить фундамент, а уж потом проектировать новое сооружение.

Но изучение этого периода – непростая задача, поскольку его проблемы изобилуют межнациональной ревностью, да и информации совсем немного. Существующие исторические записи не содержат никаких комментариев к происходившим событиям в систематическом или историческом порядке. Последние греческие и латинские историки, обученные в традициях старой классической школы, жили в конце VI века, и время не пощадило их труды. Последние римские авторы старой латинской школы исчезли к началу IX века. Им на смену пришли сыны варваров, успевшие узнать едва ли половину из того, что знали их хозяева. После этого уже не историки, а хронисты стали сообщать о событиях, которые они считали важными, аббатам, епископам, королям и императорам, в которых были заинтересованы. При этом они легко пренебрегали важнейшими фактами, которые ни за что не ускользнули бы от внимания настоящих историков. Хуже того, хронистов было совсем мало, и их информация зачастую оказывалась такой же скудной, как их латынь. Канцелярии тогда только зарождались, и ими руководили люди, ничего не знавшие о старых римских традициях. Поэтому отыскать материалы, необходимые для пополнения наших знаний, чрезвычайно сложно. Византия, к сожалению, не предлагает нам почти ничего, чтобы заполнить пробелы, поскольку для нее не представляли интереса события, происходившие так далеко. Только император Константин Порфирогенет оставил для нас кое-какую информацию об этих дальних странах, но к его материалам следует относиться с осторожностью. А поскольку у славянских наций, за исключением чехов, еще не было своей литературы, нам в большинстве случаев приходится полагаться на германскую информацию, которая, если речь идет о борьбе германцев с язычниками-славянами, едва ли может считаться объективной. К счастью, некоторые арабские авторы оставили нам кое-какую информацию, которой можно дополнить сведения из других источников. Все вышесказанное объясняет, почему этот период пока еще не получил освещения в литературе, которого он, безусловно, достоин, и почему многие события трактуются разными авторами по-разному. Итак, для лучшего понимания эволюции Центральной и Восточной Европы необходимо подробно рассмотреть отдельные события и их аспекты.

Глава 1
Истоки славянской истории и подъем Германии

Главным фактором эволюции Центральной и Восточной Европы в жизненно важный период между IX и XI веками был политический дебют славян. Не то чтобы они были новичками во влиянии на европейскую историю, но отныне и впредь они выступали на равных с франками, германцами и византийцами, наследниками Рима. Причина позднего появления славян на политической сцене – в то время, когда Италия, Испания и Галлия уже веками соблюдали привычный уклад жизни и даже Британия внесла определенный вклад в европейский прогресс, заключается, прежде всего, в удаленности славянских территорий от Рима и Византии, главных центров европейской цивилизации. В этом отношении им повезло меньше, чем древним обитателям Западной Европы и Британии, а также германцам.

Изначально славяне селились восточнее, за теми германцами, которые обитали в Скандинавии, Дании и на прилегающих островах. Оттуда они постепенно, на протяжении последнего тысячелетия до нашей эры, перебрались на территорию будущей Германии и потом продолжили миграции. И если никогда не было никакой неопределенности относительно доисторического дома германцев, проблемы, касающиеся колыбели славянских народов, являлись предметом ожесточенных дискуссий среди специалистов начиная с конца XIX века. По общему мнению многих ученых, место зарождения славянской расы – бассейн реки Припять. Основной довод – этот регион расположен за пределами региона произрастания бука, а для этого дерева в примитивном славянском языке нет обозначения. Однако современная польская школа славянских археологов отвергла этот аргумент, доказав, что в этот ранний доисторический период климатические условия в этой части Европы были другие и также что регион между Эльбой и Одером, Вислой и Бугом расположен за пределами региона произрастания бука. Поскольку раскопки на болотах Припяти не дали реальных результатов, наличие там любых многолюдных поселений исключается и, вероятнее всего, колыбель славян располагалась ближе к германцам и балтам, иными словами, где-то между Эльбой, Вислой, Одером и Бугом. Если так, то культура высокого уровня, остатки которой археологи обнаружили в этом регионе и творцы которой до сих пор оставались неизвестными, может быть приписана славянам.

Тот факт, что эта примитивная цивилизация, которую археологи назвали лужицкой культурой, около 500 года до н. э. внезапно исчезла, может объясняться только враждебным вторжением сильного противника, возможно скифов – иранского народа, жившего на юге современной России и хорошо известного грекам и римлянам. Их разрушительный набег, возможно, подтолкнул другие соседние племена посягнуть на территорию, занимаемую славянами. Богемию, Моравию и район верховья Вислы с частью Силезии занимали кельты, а территорию, протянувшуюся до Одера, – германские племена. Германские завоеватели, вероятнее всего, долгое время жили в тесном контакте со славянами и в отдельных случаях передавали культуру и ассимилировались со своими успешными подданными. Влияние готов было особенно заметно в ранний период славян, принадлежавших к польской группе. Но не установлено, что готы жили на этой территории до того, как мигрировали к низовьям Дуная. Они также могли добраться до этой страны из своего нового поселения на юге современной России. Кроме того, готский элемент мог укрепиться среди польских славян после того, как готов разгромили и разогнали гунны. Как можно предположить, основываясь на артефактах цивилизации, найденной на этой территории, славяне постепенно оправились от ударов и в I веке до н. э. для них наступили лучшие дни, когда они развили новую культуру, названную археологами вендской. Она процветала в I веке до н. э. Только после этого времени славяне возобновили экспансию на запад и юг.

Славянское проникновение с Верхней Вислы и Верхнего Буга на территорию современной Украины, вероятно, началось около 500 года до н. э., или перед вторжением скифов. Впоследствии оно набрало силу в направлении Днестра и бассейна Днепра. Но основной поток хлынул на русские равнины, вероятнее всего, в первых веках нашей эры. До того как славяне, перебравшиеся на восток, объединились в восточную группу русских, украинцев и белорусов, они были разделены на разные племена: дулебы, тиверцы, уличи, поляне, древляне, дреговичи, северяне, радимичи, кривичи, вятичи и словичи – чей дом был на Верхней Двине. Некоторые из них попали под влияние сарматских племен, которые были вытеснены сюда, вероятно, гуннами. Важнейшим из них было племя антов. Его ряды пополнились теми славянами, которые приняли это имя в V и VI веках. Так пишут византийские авторы. Два других сарматских племени, родственные антам, кроаты (хорваты) и сербы, проникли еще дальше. Судя по всему, хорваты объединили славянские племена Галиции, Силезии и части Богемии в некое подобие государства – Белую Хорватию Константина Порфирогенета, а сербы навязали свое правление славянским племенам между реками Эльба и Заале.

Немного раньше, начиная с III века н. э. и дальше, славяне начали мигрировать через Карпатские горы в современную Венгрию, в направлении Дуная и римских границ. Проблемы, созданные в этих регионах азиатскими захватчиками, особенно гуннами и аварами, ускорили трансформацию, главным образом в VI и VII веках. Авары, вероятно тюркское племя (уйгуры), принявшее имя своих хозяев, уничтожили империю антов и заставили славянские племена массово двинуться на юг, или по собственной инициативе, или под командованием аваров. Они прорвались через римские внешние укрепления, переправились через Дунай, Саву и Драву, прошли по древним римским провинциям Паннония и Иллирик и остановились у ворот Константинополя.

Славянская экспансия проходила также в западном и южном направлениях. Эти славяне, должно быть, изначально населяли части балтийского побережья, что объясняет, почему Плиний Старший, Тацит и Птолемей (эти авторы называли их венедами) помещали их в устье Вислы и почему Птолемей писал о «Балтийском море венедов». Их экспансия на запад и юг, вероятно, замедлилась скифскими нашествиями и их последствиями, однако, оправившись, славяне опять двинулись к рекам Эльба и Заале, перешли их вброд в нескольких местах и столкнулись с германскими племенами, которые тоже мигрировали. Племена вагиров (вагров) и ободритов занимали весь регион от датской границы вдоль балтийского побережья и Эльбы до низовьев Одера. Велеты населяли территорию между средним течением Эльбы и Одера. Лужичане, далеминцы и другие племена, известные как сорабы, или сербы, поселились между реками Заале и Бобер. Некоторые племена продвинулись дальше и осели вдоль Эльбы от Магдебурга до Гамбурга. Известно о существовании славянских поселений вокруг Брунсвика, на местах современных Фульды, Готы и Эрфурта, но особенно много их было между Бамбергом, что в верховьях Майна, и Регенсбургом на Дунае.

В то время как южные славяне овладевали Балканами, те, кого сегодня называют чехами и словаками, двигавшиеся с севера – от Эльбы, Одера и Вислы, уже заняли землю древних кельтов бойи (отсюда название Богемия), которую только что освободили германцы – маркоманы и квады. Только племена, относившиеся к польской ветви, оставались на своем изначальном месте.

Славянская миграция в Центральную и Восточную Европу завершилась в VII веке – это единственное время, когда они могли оказать влияние на формирование Европы. Понятно, что только те славянские племена, которые находились ближе всех к европейским культурным центрам тех дней, могли передать другим славянам, поселившимся в менее удачных местах, культурное наследие Европы. К сожалению, им пришлось топтаться на месте в течение двух веков из-за прихода аваров. Те, разорив провинцию Иллирик, осели на территории современной Венгрии и навязали свое правление всем славянским племенам, жившим на Балканах, в Альпах, Богемии, Моравии, а также на реках Драва и Сава. Пока эти кочевники занимали бассейн Дуная, в географическом отношении основной район Центральной Европы, славяне никак не могли влиять на судьбу Европы. Аварское господство было не таким, чтобы рухнуть при первом же контакте, однако византийцы нанесли опережающий удар, когда разгромили аваров с их славянскими подданными у стен Константинополя в 626 году. Тогда булгары, туранский народ, родственный гуннам и аварам, нахлынули с Волги и осели к северу от Дуная, освободились от аварских хозяев, в 679 году переправились через Дунай и поселились среди славян в низовьях этой реки. Они предложили им защиту от аваров и византийцев и основали государство – будущую Булгарию.

Славяне древней провинции Иллирик освободились, как мы увидим позже, очевидно, с помощью хорватов и сербов. Согласно информации, записанной Константином VII Порфирогенетом, император Ираклий подружился с этими двумя сарматскими племенами, которые уже в большой степени ославянились, но были, как и прежде, готовы к новым приключениям, и с их помощью он освободил провинцию Иллирик. Там хорваты и сербы пришли на смену аварам, которые навязали свое правление – под протекторатом Византии – славянским племенам, которые они освободили. Из всех славянских племен, поселившихся на юге между Альпами, Нижним Дунаем и Черным морем, только словены сохранили свое название, а остальные приняли название хозяев: сарматские хорваты, сербы и тюркские булгары.

Интересная попытка собрать славян Альп, Богемии и Моравии в подобие государства была сделана легендарным Само. Его обычно считают франком, хотя некоторые авторы придерживаются мнения, что он был чех. В любом случае он освободил своих подданных от аварского ига, но его труд оказался недолговечным и не пережил его самого.

Все это объясняет, почему присутствие славян не ощущалось в европейских советах в VI–IX веках и почему их соседи в Центральной Европе, германские племена из “Германии” Тацита, их существенно опередили. Но если славяне Центральной Европы оказались отрезанными от всех культурных центров, их братьям на юге повезло больше. Они находились рядом с Византией – единственным центром цивилизации, опережавшим Рим. Несмотря на периодические набеги славян, Византийская империя оставалась преданной своей христианской и культурной миссии, причем настолько крепко, что вместо того, чтобы отозвать свои легионы с востока, где самые страшные враги христианства, персы и мусульманские арабы, пытались преодолеть оборону, византийцы предпочли лишиться западных провинций. Это дало южным славянам передышку на два или три века, позволившую укрепить их позиции. Булгария возвысилась первой. Ее каганы делали все возможное, чтобы сохранить политическую независимость государства от Византии. Но булгары сдались перед культурным главенством Византии, когда в середине IX века Борис-Михаил (Михаил – имя, принятое при крещении), первый христианский каган, открыл Булгарию христианской и греческой культуре. Итак, в начале X века, когда в их исконном славянском доме на Одере и Висле Земомысл, легендарный предок первого польского правителя Мешко, собирал польские племена в некую политическую общность, которую Мешко I превратил в государство, Булгария достигла вершин силы. Ее величайший каган, царь Симеон, вместе с воинственными боярами уже стучался в ворота Константинополя, претендуя на императорскую корону.

Положение западных славян было менее удачным. Мигрируя на запад и юго-запад, они не столкнулись с прочными светскими традициями и глубоко укоренившейся христианской культурой – как в Византии. Вместо этого они обнаружили молодую империю франков, которая осмелилась узурпировать титул Рима. Это государство было энергичным и динамичным, наполовину варварским, лишенным каких-либо традиций и лишь недавно крещенным, но оно чрезвычайно гордилось званием христианского. Карл Великий распространил свою власть до рек Сава, Дунай и Эльба, и в этом направлении государство намеревалось расширяться дальше.

Опасность, угрожавшая западным славянам, была еще более серьезной из-за их контакта с восточной частью империи – будущей Германией – регионом, менее всего подверженным влиянию римской и христианской культуры. Саксонцев, самое могущественное из германских племен, позже всех принявшее христианство, Карл Великий вынудил присоединиться к империи. А собственные инстинкты подталкивали их к экспансии силой оружия. В своей новой христианской вере они нашли готовый повод для такого действа. Ведь вся Европа в то время была готова считать агрессию миссией по обращению в новую веру.

Однако создавалось впечатление, что Византия сумеет ограничить эту экспансию определенными пределами. На самом деле хорваты были обязаны существованием своей национальной единицы близостью к Византии. Культура франков не имела такого чарующего влияния на них, поскольку они сохранили на адриатическом побережье – в городах Зара, Сплит (Спалато), Дубровник (Рагуза) и Дуррес (Дир-рахиум, Дураццо) – некоторые разбросанные остатки старых римских традиций, уцелевшие при византийском правлении. Желанные многими, эти латинские центры поддерживали культуру в Иллирике. Это дало хорватам достаточно уверенности в себе, чтобы противостоять давлению франков, а хорватам Далмации – силу, чтобы завоевать и сохранить полную независимость.

Франки пытались проникнуть через хорватскую территорию между реками Сава и Драва до Булгарии, но там они были слишком близко к Византии, чтобы чувствовать себя комфортно. Более того, когда в первой половине IX века, после разрушения аварской империи Карлом Великим, князь Моймир сумел объединить моравские племена и выказал желание противостоять проникновению франков, Византия получила неожиданную возможность распространить свое правление на удаленные регионы Центральной Европы, таким образом сдержав, по крайней мере временно, программу экспансии франков.

Ростислав, преемник Моймира, постепенно остановил франков, рвавшихся к Татрам, самой высокой части Карпатских гор. Около 835 года архиепископ Зальцбурга освятил церковь в Нитре – это северо-восточный предел, до которого дошли франки. Вскоре после этого Ростислав изгнал князя Привину из Нитры и присоединил его территорию, которая включала большую часть современной Словакии, к Моравии. Ликвидировав тем самым навсегда опасность франкского нападения с юга на польские племена, он сослужил Польше бесценную службу.

Через некоторое время Людвиг Немецкий, желая сокрушить растущую силу Ростислава, заключил союз с булгарами, империя которых соприкасалась с территорией Ростислава на реке Тиса. Но Ростислав справился с опасностью неожиданным встречным движением. В 862 году его послы прибыли в Византию, чтобы предложить императору Михаилу III военный и культурный пакт. Предложение было принято, и появился новый союз, направленный против булгар. Его возможности были реализованы в 864 году, когда булгары, двигавшиеся к Моравии, чтобы помочь армии Людвига Немецкого, были застигнуты врасплох византийским военным отрядом и капитулировали.

Культурная часть соглашения с Византией должна была выполняться специальной миссией, которую возглавили два брата из Фессалоник – Константин-Кирилл и Мефодий, оба являлись выдающимися представителями византийского культурного возрождения в IX веке. Миссия была чрезвычайно важна. При адекватном ее выполнении она бы имела решающее влияние не только на судьбу славян, но также на всю будущую эволюцию запада и западной церкви. Греческие миссионеры основали в Моравии славянскую церковь с римскими ритуалами, но на славянском языке, и составили для славян специальный алфавит, названный глаголица, который впоследствии, в X веке, был заменен новым алфавитом, кириллицей, средством, которое до сих пор используют славяне. Деятельность миссии в Моравии вызвала острый интерес даже в Риме, где папы Адриан II и Иоанн VIII поняли, что такая работа даст им в руки лучшие средства для сдерживания опасного распространения германской церкви, которая к тому времени осознала свою силу. Поэтому папы приняли и одобрили инновацию и даже дошли до того, что возродили для Мефодия древний диоцез Сирмий (Срем в Хорватии) и присоединили к нему всю древнюю Паннонию и Моравию.

Сенсационная инновация была уходом от обычной практики римского престола. Даже территория, которая в более поздний период образовала часть Польши, в какой-то мере попала под новый «церковный передел». Святополк, преемник Ростислава, расширил свою империю не только на Богемию и к Эльбе, но и дальше на восток. Старая славянская легенда о святом Мефодии повествует, как Святополк одолел некоего князя на реке Висла. Этот рассказ представляет определенный интерес, поскольку дает представление о том, что происходило в это время среди славянских племен, примыкающих к чехам и словакам Богемии, Моравии и северной части Венгрии, которые тогда составляли единую группу с общим языком. Политический союз вислян мог быть остатками империи, некогда основанной хорватами на северных склонах Карпат, уцелевшей, хотя и ослабленной эмиграцией существенной части высших слоев сарматского общества, до IX века, когда она была вынуждена подчиниться правителю Моравии. Святополку наконец удалось собрать остатки этой империи под своей властью, и, поскольку восточные границы его империи, вероятно, доходили до верховьев Буга и Стира, он аннексировал все территории, расположенные между этими реками и Краковом и Силезией, которые, скорее всего, являлись основной частью Белой Хорватии.

Сказанное выше следует иметь в виду, если мы хотим правильно понять европейское развитие в следующих веках. Оно объясняет первое появление в документированной истории территории, которая впоследствии стала южной частью Польши, и дает нам право сделать вывод, что греко-славянская культура и славянская литургия, некогда введенная в Моравии Кириллом и Мефодием, нашла путь в будущую Польшу.

Это был первый весомый вклад славян в создание Центральной Европы – здесь о нем рассказано лишь кратко. В результате открылись большие возможности. Если бы Великая Моравия и церковь Константина-Кирилла и Мефодия продержались дольше, построение Центральной и Восточной

Европы пошло бы по иному пути. Великая славянская империя уверенно поднималась, готовясь потребовать свое место рядом с империей франков, которая, хотя к тому времени и миновала высшую точку своего развития, все еще была достаточно сильна. Еще важнее было то, что эта новая империя, основанная на славянской адаптации греко-византийской культуры, могла внести существенный вклад в образование европейцев IX века. Такое государство могло обеспечить удобный центр, вокруг которого развивались бы все западные и многие южные славянские племена. Восточная Франкия – впоследствии Германия – могла столкнуться с трудностями с продвижением своих границ далеко за Эльбу, и великая река вполне могла разделить германский и славянский миры навсегда, как сделала это в IX веке.

Возможности, конечно, были многообещающими, однако они никогда не были полностью реализованы. Арнульф, правитель Восточной Франкии, разрушил их своим союзом с мадьярами. Когда орды кочевников хлынули через Карпаты, Велеград, столица последнего правителя Моравии Моймира II, был настолько основательно разрушен, что сегодня даже его месторасположение является предметом споров археологов. Однако труды Моймира I и Святополка были не полностью уничтожены, как принято считать. Мы позднее увидим, что приобретающее влияние Чешское государство смело заявило о том, что является преемником Моравской империи, а князья Пржемыслиды (Пржемысловичи) считали себя наследниками династии Моймира. Эту претензию в XI веке оспорили польские Пясты. По-видимому, появлением у себя христианства Венгрия обязана остаткам моравской церкви.

Культурная работа двух греческих миссионеров пережила политическую катастрофу Моравии и еще долгое время влияла на жизнь Богемии. Потребовалось больше двух веков, чтобы ликвидировать славянскую литургию, введенную греками, но и после этого чехи не забыли о славянском происхождении христианской веры. Славянская литургия, как ее проводили в Моравии, до сих пор сохранилась в Далмации, а булгары адаптировали ее к восточным ритуалам и передали русским и сербам. Случай является уникальным в истории. Такая культурная долговечность доказывает, что политические возможности для Великой Моравии были не такой уж утопией, как многие считают. Тем не менее вышло так, что первая славянская попытка организовать Центральную Европу потерпела поражение из-за мадьярского вторжения. Следующая попытка исходила не от славян, а из Восточной Франкии, предшественницы Германии.

Мадьяры постарались не позволить Арнульфу и его преемнику Людовику IV Дитяти закрепить гегемонию Восточно-Франкского королевства над остатками Моравской империи. Они прочно держали Дунайскую равнину, которая вполне подходила для кочевой жизни, и были мало заинтересованы в холмистой местности у подножия Карпат, где религиозная и культурная жизнь, вероятно, претерпела лишь задержку развития, не более того. Они держали Словакию и Моравию под строгим политическим контролем и также положили конец булгарскому господству над землями, расположенными между Тисой и южной частью Карпат – современной Трансильванией. Кроме того, они проявляли не слишком много уважения к владениям франков в Паннонии, которые раскинулись между Альпами, излучиной Дуная и рекой Сава. Процветающие франкские колонии в этом регионе стали первой жертвой мадьярских орд, совершавших опустошительные набеги. Восточная Франкия имела все основания сожалеть о том, что открыла двери Центральной Европы таким диким союзникам. Современные хронисты Восточной и Западной Франкии, повествуя о новых разрушениях этого нового бича Западной Европы, писали об Арнульфе в весьма нелестных выражениях. Незначительная выгода, полученная франками от уничтожения Моравской империи, вскоре была компенсирована ущербом, нанесенным интересам франков их неуправляемыми союзниками. С мадьярами было ничуть не легче ладить, чем с жителями Моравии, и их первый контакт с европейской жизнью оказался катастрофическим для всего Запада. А их оккупация бассейна Дуная ускорила распад Запада на множество разных национальных образований – прообраз сегодняшней Центральной Европы.

Только один уголок Моравской империи остался под властью франков – Богемия. Эта земля была занята баварцами после того, как они вытеснили кельтских бойи, до прихода чехов. И когда они овладели землями между Богемским лесом, верховьем Дуная и северными склонами Альп, их западные соседи назвали их «людьми из страны бойи» – baiuvari. После этого названия «маркоманы» и «квады», как именовали германские племена, заселявшие эти территории, постепенно были забыты, и страна, которую баварцы оставили, – Богемия, и страна, которую они заняли, – Бавария, получили наименование, напоминающее о кельтах бойи, ранее населявших Центральную Европу.

Страна, попавшая к баварцам, выиграла благодаря частичному сохранению римской цивилизации. Многие памятники культуры имели надписи о присутствии римских легионов на Дунае в бывшей провинции Ретия. Римские традиции также сохранялись, как на Рейне и в Галлии. Баварцы узнали о существовании Евангелия от ирландских, шотландских и англосаксонских миссионеров, и первый контакт с ними открыл чехам глаза на высокое развитие цивилизации, которую римское христианство могло им предложить. Баварские миссионеры, вероятно, были весьма активны в Богемии в первой половине IX века и достигли удовлетворительных результатов. Некоторые миссионеры определенно знали славянский язык, поскольку в Баварии того периода существовало много славянских поселений, а баварские славяне были обращены в христианство еще при Карле Великом. Из Фульдских анналов нам известно, что в 845 году четырнадцать вождей славянских племен, живших в Богемии, появились в Регенсбурге в окружении своих примитивных последователей и пожелали креститься. Этот шаг, вероятно явившийся результатом свободного решения, доказывает, что славяне Богемии были не только, как пишут ранние франкские хронисты, жестокими и несгибаемыми воинами, но также обладали политической мудростью.

Однако баварское христианское влияние оказалось недолговечным. Вскоре после 845 года политические отношения между Баварией и Богемией, вероятно, испортились – нам известно о кровавых схватках между баварцами и жителями Богемии. Ксантенские анналы относят столкновения к 849 году и предполагают, что винить в разладе следует баварцев. Но славяне взяли верх в борьбе, и хронист сожалеет о последствиях непонимания, ставших разрушительными для христианства. Вероятно, предмет был слишком неприятным для баварца, чтобы заострять на нем внимание.

Есть все основания сделать вывод, что вследствие баварского нападения и чешской победы богемцы разорвали отношения с франками и брешь облегчила проникновение моравского влияния в Богемию. Ориентацию этой страны на моравское влияние ускорил тот факт, что моравы могли предложить богемским славянам нечто большее, чем баварцы, – славянскую литургию, славянские буквы и намного более развитую культуру, происходившую из византийской, с которой не мог конкурировать даже Рим. Поскольку эта новая форма христианства оказалась намного популярнее среди славян и привлекательнее для них, богемские славяне приняли ее с готовностью и вскоре позабыли первый образчик христианства, пришедший к ним из Баварии. О нем национальная традиция Богемии не знает ничего, и только баварские исторические источники сохранили записи о первых многообещающих успехах баварских миссионеров в этой стране.

Так вышло, что Боривой (Борживой), первый известный христианский князь Богемии, вместе со своей супругой Людмилой принял крещение из рук святого Мефодия. При возвращении от Святополка в собственную резиденцию в Леви-Градеце и Праге его сопровождали славянские священнослужители, которые имели при себе славянские литургические книги. В этот момент Богемия вступила в сферу влияния Византии и греко-славянской культуры.

Контакт с Баварией возобновился у Богемии в конце IX века, когда страна отошла от Моравской империи, раздираемой постоянными ссорами между преемником Святополка Моймиром II и его братьями. Об этой новой ориентации на франков нам известно из Фульдских анналов. Там сказано, что в 895 году богемцы снова появились в рейхстаге Регенсбурга, возглавляемые Спытигневом и Витиславом. Спытигнев принадлежал к семейству Пржемыслидов – Пржемысловичей, и Витислав, вероятно, к Славниковичам, другой правящей династии этой страны. Они были приняты с почестями королем и возобновили ритуальным рукопожатием союз с Франкской империей, представленной герцогством Бавария, их соседом. Подчинение Богемии франкам, естественно, подразумевало, по крайней мере в глазах баварцев, прекращение всех религиозных связей с моравским духовенством. Богемия была включена в епархию Регенсбург.

Окончательный крах Великой Моравии, последовавший вскоре, положил конец метаниям богемцев между франками и моравами. Мадьярская опасность, естественно, касалась Богемии тоже. Вратислав, сменивший Спытигнева в 915 году, предположительно, погиб в 920 или 921 году, защищая Богемию от мадьярского вторжения. Богемия и Бавария сблизились перед лицом общего врага. Церковная структура, созданная в Моравии архиепископом Мефодием и после его смерти поддерживаемая легатами папы Иоанна IX, была разрушена, и потому юрисдикцию Регенсбурга над Богемией никто не оспаривал. Но все же, несмотря на все усилия германских священнослужителей, Богемия держалась за славянскую литургию и письменность, и в ней в течение двух веков богослужения велись на двух языках. Славянская литургия и культура достигли высшей точки своего развития в этой стране в первой половине X века.

Таково было положение в этой части Центральной Европы в начале X века. Поскольку Богемия не могла в одиночку оказать достойного сопротивления мадьярам, эта задача перешла к Восточной Франкии. В империи франков постепенно происходили перемены. При последних Каролингах королевская власть медленно, но верно приходила в упадок, и, поскольку не было центральной власти, способной организовать общее сопротивление захватчикам – скандинавам, мадьярам и славянам, – разным провинциям и племенам приходилось рассчитывать только на себя. Некоторые аристократы, по большей части маркграфы, произвели такое сильное впечатление на соплеменников своей доблестью и способностью организовать оборону, что существенно возвысились, фактически стали военными лидерами и были признаны герцогами племен Восточной Франкии – франков, саксонцев, швабов, баварцев, лотарингцев и тюрингцев. Они не претендовали на происхождение от старых племенных вождей, поскольку франки, подчинившись империи, сломали свою политическую и племенную структуру. Аналогичные изменения имели место в Западной Франкии и Италии, но только в Восточной Франкии они достигли кульминации. Там племена после смерти Каролинга Людовика Дитяти (899–914), вместо того чтобы признать Каролинга, который все еще правил на западе, предпочли разрушить династическую традицию и, вернувшись к обычаям своих предков, избрали в 911 году королем герцога франков Конрада.

Это был год рождения средневековой Германии. Предложение королевского титула Конраду, герцогу Франконии, в Форхгайме было знаком того, что старые франкские традиции защищают колыбель Германии. Могущественные саксонцы с готовностью приняли Конрада, кандидатуру которого подсказал их герцог Оттон Саксонский. Этот магнат аннексировал Тюрингию, где саксонское влияние помешало избрать нового правителя вместо Бурхарда, убитого в сражении с мадьярами в 908 году, и совместное давление герцога и его саксонцев придало новое направление событиям. Швабы и баварцы признали короля, а жители Лотарингии и Фризии, где престиж Западной Франкии перевесил значимость четырех выдающихся германских племен, остались верными Каролингам и признали власть короля Западной Франкии Карла III.

Положение нового короля было затруднительным с самого начала. Он тщетно пытался заставить жителей Лотарингии подчиниться его власти и с помощью церкви подорвать ситуацию в Баварии, где у власти был Арнульф (907–937), сын Лиутпольда. Он не вмешивался в дела герцогства Швабия, а его попытки сохранить Тюрингию, как политическую единицу, отдельную от Саксонии, вызвали конфликт с могущественным Генрихом, преемником Оттона.

Конрад видел, что его неудача объясняется слабостью собственного герцогства. Как только герцогства стихийно выросли в независимые единицы в ущерб королевской власти, франкская традиция оказалась неадекватной в качестве централизующей силы. Когда смертельно раненный Конрад вернулся из кампании против Арнульфа Баварского, он назначил своим преемником герцога Саксонии и велел своему брату Эберхарду, законному наследнику трона, отдать королевскую власть Генриху Саксонскому и помириться с ним. Таким образом, с согласия франков и саксонцев Генрих I стал королем Германии. Его назначение было подтверждено выборами во Фрицларе в 918 году. Этим решением Конрад доказал свою политическую прозорливость, и 918 год стал еще одной вехой на пути взросления Германии и Центральной Европы.

Правда, выборы не были признаны швабами и баварцами. Герцог Бурхард II, лелеявший планы расширить сферу влияния Швабии через Альпы на Ломбардию, был готов, не забывая о своей цели, принять Генриха I в качестве короля при условии, что он получит полную свободу в манипуляциях с церковниками и их собственностью. Но баварцы были непреклонны и выбрали собственного герцога королем Regnum Teutonicorum. Это нам известно из недавно обнаруженного источника – Зальцбургских анналов – Annales Juvavensium Maiores, где мы, между прочим, находим первое упоминание о том, что название Германского королевства – Regnum Teutonicorum — существовало уже в этот ранний период. Не найдя способа прийти к какому-нибудь соглашению с баварцами, Генрих I решил применить силу и в 921 году осадил Регенсбург, но почти безрезультатно, поскольку ему пришлось успокаивать своего оппонента важными уступками, включая полную власть над баварской церковью и эксклюзивное право на чеканку монет в своем герцогстве. Арнульф согласился отказаться от королевского титула, однако продолжал вести себя на своей территории как суверен.

Отношение Баварии делало королевскую власть весьма затруднительной, и Генрих I, понимая это, использовал все возможности, чтобы укрепить свои позиции, уменьшить власть других герцогов, навязать свое королевское главенство и тем самым снизить опасность от квазинезависимости Арнульфа. В этом он был удачливее, чем его предшественник, поскольку Саксония выражала больше готовности помочь ему, чем Франкония Конраду. Генрих обеспечил признание Карла, короля западных франков, потом воспользовался беспорядками, которые со временем завершились подъемом во Франции противоборствующей правящей династии, основанной Гуго Капетом. Ей было суждено в конце концов затмить Каролингов. Жители Фризии покорились, и Гизельберт, отец которого – Регинар отказался уступить дорогу Конраду I, был утвержден в герцогском достоинстве. Генриху сопутствовал успех и в Швабии. Швабский герцог Бурхард II, мечтая добавить север Италии к своим владениям, поддержал своего родственника, Рудольфа II, короля Бургундии, в борьбе с графом Гуго из Прованса за господство в Ломбардии. Но герцог был убит в бою, и Генрих I сразу навязал своего кандидата и преданного сторонника Германа, кузена герцога Франконии, ничего не подозревавшим швабам. Это было убийство двух зайцев одним выстрелом, поскольку вмешательство короля не только способствовало укреплению его собственной безопасности, но и, по существу, пресекло тенденцию герцогств вырастать в племенные герцогства в ущерб его центральной власти. Это был первый случай, когда король навязал герцогу правителя из другого племени. В то же время Швабия была важным звеном между Саксонией, Бургундией и Италией, так что сильное влияние в этом герцогстве давало Генриху I все шансы взять на себя ту роль, которую Бурхард II планировал сыграть в Северной Италии. Чтобы улучшить положение, Генрих вернул королевский контроль над швабской церковью, от которого отказался в обмен на признание Бурхарда.

Все это не затрагивало позицию Баварии. Арнульф был далек от отказа от своей квазинезависимости, присматривался к владениям соседей и только ждал случая заявить о своих правах на Северную Италию. Тем временем он начал действовать против Богемии, не ставя в известность короля. Страной после смерти Братислава правила его супруга Драгомира, обращенная принцесса из велетов, которая вместе с несколькими представителями высшей знати взяла на себя регентство при своем юном сыне Венцеславе (Вацлаве) I (920–929). Обнаружив, что ее влияние подрывает свекровь Людмила, которая воспитывала внука в благочестии и имела власть над юным князем, Драгомира решила взять бразды правления в свои руки и в 920 или 921 году убила ее при молчаливом согласии некоторых реакционных элементов. Правда, как выяснилось, игра не стоила свеч, потому что партия ее покойного супруга свергла убийцу и объявила Венцеслава правящим князем.

Эта дворцовая революция, вероятно, дала Арнульфу шанс, которого он ждал, для баварского удара – так некоторые хронисты называют экспедицию Арнульфа против Богемии в 922 году. Единственное правдоподобное объяснение загадки, которая беспокоила многих чешских и германских историков, – допущение, что Арнульф все еще рассматривал Богемию как сферу своего влияния и не собирался никому позволять вмешиваться в богемские дела, даже саксонскому герцогу, которого он лишь незадолго до этого признал королем Regnum Teutonicorum. Если эту страну следовало считать частью Восточной Франкии, иначе Германии, она должна была быть связана с ней через Баварию и включена в герцогство Арнульфа.

Также возможно, что противники светской политики Драгомиры и ее партии нашли поддержку в Богемии на территории другого Богемского княжества, где правили представители второй княжеской династии – Славниковичей. При этом допущении баварская интервенция могла быть спровоцирована оппозицией со свержением Драгомиры и ее изгнанием. Есть одна деталь, которая указывает на эту возможность: судя по всему, правящий князь из Славниковичей женился на дочери баварского герцога Арнульфа. Дело в том, что, согласно Бруно Кверфуртскому, биографу святого Адальберта, епископа Праги и Славника, бабушка этого святого была дочерью Арнульфа. Так что вполне может статься, что именно по причине этих брачных связей со вторым княжеским родом Арнульф вмешался во внутренние дела Богемии.

Таким образом, правление Венцеслава началось под покровительством Баварии, и молодой князь, скорее всего, подчинился опеке Арнульфа – если, конечно, можно верить одной из версий славянской легенды о святом Венцеславе. Она приписывает юному принцу намерение построить в Праге собор, посвященный святому Эммерану, покровителю Баварии и любимому святому Арнульфа. Этот вариант легенды привлек внимание экспертов, но, поскольку церковь, которую Венцеслав со временем начал строить, в конце концов была посвящена святому Виту, утверждение было принято считать ошибкой переписчика. Но что, если изначальное намерение Венцеслава было задумано как комплимент Арнульфу?

Однако почему тогда Венцеслав изменил свой план и посвятил церковь покровителю Саксонии – святому Виту? Очень может быть, что эта перемена указывает на то, что происходило в Германии после успешного богемского эксперимента Арнульфа. Можно предположить, что Генрих I не нашел его приятным и уж точно он никогда не намеревался позволить могуществу Баварии бесконтрольно расти. Также он вовсе не собирался поощрять политику Арнульфа, желавшего во что бы то ни стало взять на попечение Богемию якобы в гипотетических интересах Германии. Мы уже видели, что Конрад уже пытался предотвратить формирования герцогств, превосходящих своих соседей, а Генрих I был слишком реалистичным государственным деятелем, чтобы не чувствовать опасность для своей королевской власти, к которой он намеревался присоединить герцогство Саксонии. Отсюда его усилия заставить Богемию стать зависимой от короля Германии и Саксонии.

В 926 или 927 году настал благоприятный момент. В то время как систематические набеги мадьяр на Германию не позволяли Арнульфу закрепиться на завоеванных рубежах, Саксония нашла защиту в девятилетием перемирии, которое Генрих II заключил с мадьярами в 924 году, не включив в него ни одно другое герцогство. Это дало ему необходимую передышку, чтобы заняться военной реорганизацией его собственного герцогства и Тюрингии, и ввести систему Burgwar-de, состоящую из крепостей, расположенных в стратегических пунктах разных районов. Военная значимость Саксонии быстро возрастала, так что другие герцогства, менее удачно расположенные, начали обращать на это внимание. Не остался этот факт незамеченным и для Арнульфа, который постепенно пришел к пониманию необходимости более близких контактов с Саксонией. Нам на самом деле известно, что в 928 году он посетил королевский совет гофтаг в Ингельхайме. Там было принято решение о мерах, касавшихся всего королевства. Была возрождена старая система массовой военной службы, и с тех пор военное лидерство Саксонии и короля принималось как должное.

Можно предположить, что таким образом была подготовлена почва для дальнейших действий Генриха I. Теперь он мог подступиться к Богемии, не вызывая подозрений баварцев. Вероятно, он тогда потребовал, чтобы богемский князь признал его королевскую власть. Это требование Арнульф не мог отвергнуть, поскольку сам сделал то же самое. А Венцеслав был только рад угодить, потому что он и его советники считали лучшим выходом для Богемии оказаться под защитой короля, чьи владения были дальше от Богемии, чем Бавария. Чем дальше, тем безопаснее. Они даже пошли дальше, чем требовал Арнульф, обменяв баварское господство на саксонское. Все это, вероятнее всего, происходило около 926 года. Венцеслав едва ли мог начать строить свой храм до этой даты. Поскольку вера должна соответствовать политике, саксонский святой покровитель – святой Вит – стал покровителем собора Праги и Богемии вместо баварского святого.

В подтверждение нашей трактовки фактов можно привести еще и другой источник. Лучшая латинская биография святого Венцеслава была написана христианином, дядей святого Адальберта, в 992–994 годах. Там мы читаем, что Венцеслав был связан с Генрихом I тесными узами дружбы. Если это правда, можно предположить, что эта связь длилась какое-то время. На это указывает и хронист Титмар, отмечая, что Венцеслав был предан Генриху I и Богу.

Этим фактам очень часто уделяют недостаточно внимания чешские и немецкие историки. Чешские эксперты далеко не сразу признали христианскую власть, и лишь немногие осмеливались искать решение непонятных моментов чешской истории в истории Германии и соперничестве между Баварией и Саксонией. По их мнению, было удобнее допустить, что подчинение Венцеслава правлению Генриха было вынужденным и относится к 929 году, когда Генрих I разгромил и покорил славян между реками Эльба и Заале. Лишь смутный намек саксонского хрониста Видукинда может говорить в пользу этого допущения – он упоминает о подчинении Праги после славянских племен в среднем течении Эльбы. Но к его повествованию следует относиться с осторожностью, потому что его информация о Венцеславе весьма скудная. Видукинд упоминает о Венцеславе в двух случаях, но при этом даже не знает его имени. Экспедиция, о которой он пишет, была направлена, как мы увидим, не на Венцеслава, а на его брата Болеслава. Наше понимание лучше согласовывается с источниками и проливает дополнительный свет на соперничество между Генрихом I и Арнульфом в новом Regnum Teutonicorum. Богемия действительно внесла далеко не маленький вклад в саксонскую победу, поскольку легкое принятие Венцеславом главенства Генриха подняло ее статус в новой Германской империи, к большому раздражению Баварии, чей упадок, как мы увидим далее, начался с переходом Богемии на другую сторону. Отметим, что чешский историк Йозеф Пекарж представил историю святого Венцеслава в совершенно новом свете. Его труд можно по праву считать лучшим. Но мне представляется, что ошибочно относить переход Богемии на сторону Саксонии к 921 году, когда Генрих пытался подавить Арнульфа силой оружия. Эта борьба не имеет ничего общего с Богемией, иначе вторжение Арнульфа в Богемию в 922 году не имеет никакого приемлемого объяснения. Пекарж не проследил параллельно развитие событий в Германии и все его последствия, а только там находится ключ к решению всех этих проблем.

Если мы правы, значит, следует предположить, что Генрих I начал свое победоносное движение к покорению славянских народов, живших на территории, примыкающей к восточным границам его королевства, с юго-востока. Славяне Богемии были не последним, а первым славянским народом, признавшим его власть до 928 года. Единственная разница заключается в том, что князья Богемии, как христианские принцы, которые со времен Карла Великого смотрели на свой союз с Восточной Франкией и Франкской империей как на логичное сопутствующее обстоятельство существования единой христианской империи, добровольно покорились новому христианскому королю, который, по их оценкам, был законным правителем Франкской империи.

Готовясь к обороне своего королевства от вторжений мадьяр, Генрих должен был обезопасить восточные рубежи. Только после этого он мог пойти на риск основной атаки. Славяне на правом берегу Эльбы были хуже чем просто язычники – они были убежденными сторонниками мадьяр, к набегам которых в Германию часто присоединялись. В 928 году Генрих I был готов к началу большой кампании. Его армия, не сломленная зимними условиями, переправилась через Эльбу и замерзшие болотистые берега реки Хафель, напала на славянское племя гавелян и захватила их главный город Бранибор (Бранденбург). Голод и холод, утверждает саксонский хронист Видукинд, оказались самыми лучшими союзниками германского меча в этой кампании. Бранибор был построен как немецкий город и укреплен, став важным саксонским аванпостом на правом берегу Эльбы. Он является краеугольным камнем в истории Бранденбурга и первой вехой в продвижении немцев на восток и на польские земли. После нашествия велетов, которые еще называли себя лютичи или вильцы (заметим, что лютичи или вильцы означает «сыны волка», а волк был обычным для славян синонимом лютого зверя), могучая конфедерация из четырех славянских племен осела на землях между средним течением Эльбы и балтийским побережьем. Они были обязаны платить дань – другого выхода не было. Та же судьба вскоре постигла ободритов и те славянские племена, которые жили между нижним течением Эльбы и балтийским берегом – в современном Шлезвиг-Гольштейне и Мекленбурге.

Саксонская армия продолжила триумфальный марш по Эльбе к территории сербов, занимавших треугольник, образованный реками Эльба и Заале и Богемскими горами. Генрих сражался с ними в молодости. На этот раз он завершил свою работу, вероятно, весной 929 года и навязал им свое правление. Их столица Яхна была захвачена, и на ее месте был построен новый город, который впоследствии стал вторым по важности саксонским аванпостом Мейсеном, на территории сербского племени далеминцев.

Вскоре после покорения сербов между Заале и Эльбой Генрих I был снова вынужден вторгнуться в Богемию. Правление Венцеслава превозносится его многочисленными биографами как правление святого человека, который заботился о материальном и особенно духовном благосостоянии своих подданных, а также всячески старался повысить их культурный уровень. Но его политика не могла не вызвать недовольство, и, хотя Богемия была христианской страной на протяжении нескольких поколений, растущее влияние духовенства на юного князя и его страну, вероятнее всего, не нравилось той же партии, которая раньше была сторонницей Драгомиры. На этот раз вопрос о сотрудничестве Драгомиры не стоял. Венцеслав вернул даму из ссылки и установил с матерью самые сердечные отношения. Но прежняя партия Драгомиры заинтересовалась младшим братом Венцеслава, которого звали Болеслав, – импульсивным юношей, всей душой завидовавшим принцу. Когда Венцеслав женился и у него родился сын, Болеслав утратил все надежды сменить брата на престоле и стал с повышенным вниманием прислушиваться к жалобам. Был устроен заговор, закончившийся трагедией. Венцеслав навещал брата в его резиденции в местечке Стара-Болеслав, когда между братьями вспыхнула ссора. Ретивые сторонники Болеслава набросились на Венцеслава и убили его прямо у входа в церковь.

Согласно славянской легенде, советники заставили Венцеслава жениться, и, когда у него родился сын, он решил жить со своей женой как брат с сестрой. Она сблизилась с другим мужчиной. Тогда Венцеслав расторг свой брак и выдал жену замуж за любовника. Эту версию отвергают биографы Венцеслава, но я считаю ее вполне правдоподобной. В те дни считалось, что правящий принц не может обойтись без наследника. Утверждение, что Венцеслав не был женат и всю жизнь оставался в одиночестве, появилось позднее, во второй половине X века, когда в круг биографов Венцеслава стали проникать реформаторские идеи.

Новость об убийстве разлетелась со скоростью лесного пожара, и вскоре о ней узнал король Генрих I, у которого, вероятно, сложилось впечатление, что новый князь намерен изменить свое отношение к Саксонии и Германской империи. Сообщение Видукинда, подтвержденное другими очевидцами, о столкновениях между саксонцами и чехами, вероятнее всего, должно относиться не к периоду правления Венцеслава, а к первому году правления Болеслава. Осознав, что Болеслав ни о чем подобном даже не помышляет, а убийство и смена правителя на чешском троне являются всего лишь результатом мелкой зависти и личной неприязни, Генрих I выступил против славян на Эльбе, где его интересам угрожала большая опасность. Так можно объяснить утверждение Видукинда, что Болеслав продолжал поддерживать дружеские отношения с Саксонией до конца жизни Генриха I – то есть примерно до 936 года. Только после этого имело место столкновение между чехами и германцами, и война завершилась только в 950 году, когда Болеслав I подчинился Оттону I.

Согласно Видукинду, всей армией он выступил на Прагу, город богемцев, и король сдался. О нем рассказывали много необычных вещей, но мы в них не верим и потому обходим их стороной. Он был братом Болеслава, который всю жизнь оставался верным и преданным императору. Сделав Богемию данником, король вернулся в Саксонию.

Хотя мотив убийства Венцеслава не был религиозным, современники считали его мучеником за христианское дело, которому он посвятил всю жизнь. Заметим, что своей смертью молодой князь сослужил выдающуюся службу своему народу и стране. По всей Богемии и за ее пределы очень быстро распространились слухи о чудесах. Его первая биография была написана на славянском языке, другие – на латинском. Они увидели свет в Богемии, Германии и Италии. Тот факт, что среди Пржемыслидов есть святой человек, существенно повысил важность всего племени и облегчил работу по объединению его преемникам. Таким образом, христианство Чешского государства стало общепризнанным.

Осталось лишь одно наблюдение, которое можно сделать относительно кампании 929 года. Если участие в ней Арнульфа, как упоминают некоторые баварские источники, не подлежит сомнению, представляется, что вооруженное столкновение между чехами и германцами случилось до того, как Болеслав внес ясность в дела. Как можно это увязать с тем, что говорят о ревности между Баварией и Саксонией из-за Богемии? Однако не стоит забывать, что герцог Баварии пребывал в феодальной зависимости от короля и что, не имея возможности предотвратить рост саксонского влияния на Богемию, он определенно не собирался позволить саксонцам действовать в Богемии в одиночку. Если рассматривать дело в таком свете, его участие в Богемской экспедиции вполне согласуется с ходом событий в Германии.

Стремительная мобилизация Генриха против Болеслава в 929 году будет лучше понята, если не забывать о том, что случилось во время убийства Венцеслава, на Эльбе, у ближайших соседей Богемии. Стремясь противостоять растущей угрозе со стороны саксонцев, славянские племена – ободриты, велеты и сербы (сорбы, сорабы) – решили сформировать коалицию под руководством ратарей – воинственного клана из конфедерации велетов, который был хранителем Ретры, славянского религиозного центра, святилища языческой славянской веры. Именно эта коалиция столкнулась с Генрихом в Ленцене, что на правом берегу Эльбы, 4 сентября 929 года. Все современные и многие последующие германские хронисты упоминали об этой великой битве. Коалиция была разбита, ее армия рассеялась, и противник преследовал ее с беспрецедентной жестокостью. Согласно хронистам, которые часто имели лишь приблизительное представление о цифрах, обозленные саксонцы убили от 120 до 200 тысяч беглецов. Неудивительно, что Генрих всерьез встревожился, когда узнал новости из Богемии. Ему было удобнее думать, что удар Болеслава – часть славянского мятежа.

Кстати, славяне после поражения в 929 году были настроены вовсе не миролюбиво, и в 932 году Генриху пришлось отправить еще одну экспедицию против славян, живших между Эльбой и Заале. Его войска прошли вверх по Эльстеру, вступили в бой и разбили противника в Лебузе. Так было завершено покорение славянских племен, живших между двумя реками. Сфера германского влияния впервые в истории распространилась на правый берег Эльбы – к Одеру.

Ободриты лишились надежды на помощь извне в борьбе с германцами, когда Генрих разбил язычников данов и в 934 году создал маленькую пограничную область Шлезвиг для защиты Саксонии от нападений с этой стороны. После поражения данов епископ Гамбурга приступил к работе по их обращению. В итоге герцогу ободритов пришлось пойти по стопам данов и принять христианство. Им также пришлось отказаться от союза, предложенного им мадьярами. Настало время для Генриха разобраться с ними. На самом деле это была мечта всей его жизни – избавить страну от этого жестокого и страшного противника, и его победа на реке Унштрут стала для них первым серьезным ударом.

Достижения Генриха на землях славян, как их описывают немецкие историки, действительно были eine Weltgeschichtliche Tat, потому что они ознаменовали начало политики, которую Германия проводила все следующее тысячелетие. Именно Генрих дал первый толчок натиску на восток и открыл путь к землям, которые несколькими веками позже стали центром германского могущества.

Покорив славян на правом берегу Эльбы, Генрих I имел в виду возобновить строительство там, где его прекратил Карл Великий. По необъяснимой иронии судьбы этот «убийца саксонцев» видел, как саксонский герцог вступил во владение его наследством, и вдохновил его на продолжение завоеваний в направлении, намеченном его собственным честолюбием. Но все еще оставалась другая – невостребованная – часть наследия Карла Великого, завоевание королевства Ломбардия. Генрих никогда не упускал ее из виду, но действовать следовало осмотрительно и неторопливо.

Как выяснилось, еще два германских герцога имели аналогичные планы, и их географическое местоположение было удобнее для действий через Альпы и скрытного марша на саксонцев на реке По, – герцоги Швабии и Баварии. Известно, чем закончилась попытка швабского герцога Бурхарда II. Но когда Рудольф Бургундский в 934 году выставил свою кандидатуру на трон Ломбардии, Арнульф Баварский посчитал, что настала пора вмешаться и увидеть, что он сможет для себя сделать на другой стороне Альп. У него были неплохие шансы. Помимо географических преимуществ, существовало еще расовое родство между жителями Баварии и Ломбардии. Все получилось удачно, и при поддержке многочисленных сторонников в Ломбардии его сын Эберхард был выбран королем. Ему оставалось только получить свое королевство, однако он его потерял в противостоянии с герцогом Гуго из Прованса, соперничающим кандидатом, который в 935 году нанес ему поражение и вынудил покинуть Италию. Не отказавшись от надежд, Арнульф постарался обеспечить независимость Баварии и свободу от королевского вмешательства, назначив своего сына соправителем с правом наследования трона.

Таким образом, соревнование между Баварией и Саксонией, которое рассорило их в Богемии, снова началось в Италии. После поражения мадьяр в 933 году Арнульф, чувствуя себя менее зависимым от королевской помощи, возобновил прежнюю конкурентную игру. Но на этот раз первым заявил свои претензии Генрих I. Вероятно, в 935 году или около того Рудольф II Бургундский подарил ему знаменитое Святое копье. Считалось, что в нем содержатся гвозди из Святого Креста и ранее оно принадлежало Константину Великому. Оно считалось символом власти над Италией и давало его владельцу право добиваться императорской короны. Также можно допустить, что Рудольф II признал власть германского короля по примеру своего отца, который присягнул на верность Арнульфу, королю Восточной Франкии.

Теперь у Генриха I имелась козырная карта, которая могла помочь ему достойно завершить труд всей его жизни. Видукинд, лучший саксонский хронист, хорошо это понимал, когда, как и многие его современники, писал, что после покорения всех соседних народов король решил идти на Рим. Но судьба распорядилась иначе, и, передав своему сыну Оттону I права на трон, Генрих I умер 2 июля 936 года.

Достижения Генриха I воистину удивительны. Он заложил фундамент средневековой Германии и обозначил путь, по которому немцы следовали на протяжении многих веков. Но еще многое оставалось сделать, и Генрих, понимая это, выбрал на роль своего преемника из всех своих сыновей Оттона, как лучше всего приспособленного для такой работы. Хотя его вторая жена Матильда и многие представители знати усиленно продвигали ее второго сына Генриха. Никто, кроме правителя, осознающего свою королевскую власть и достоинство и исполненного решимости их сохранить, не смог бы справиться с угрозами. Они исходили от герцогов, от Баварии, чье объединение с Ломбардией подвергло бы опасности единство и само существование империи, от славян на Эльбе, ждавших удобного случая, чтобы обрести свободу, и от мадьяр, боевой дух которых остался несломленным. Новому королевству недоставало компактности, сильной королевской власти, блеска и силы. Даже задуманный Генрихом план аннексии Ломбардии мог рухнуть, поскольку Франция, лишившись последнего короля, не являвшегося Каролингом, избрав Людовика IV, потомка Карла Великого, стремилась возродить свои претензии на наследие Карла в Италии и на то, что некогда было Восточной Франкией.

Оттон и его знать, должно быть, почувствовали опасность с этой стороны. Оттон не был Каролингом, но чтобы восполнить этот недостаток и придать вес решению отца, он устроил собственное торжественное признание в присутствии всех герцогов и большого количества знати в Экс-ла-Шапель (Ахене), резиденции Карла Великого. В отличие от своего отца, который наотрез отказался от коронации представителями церкви, Оттон настоял на коронации и помазании епископом Майнца, согласно старому ритуалу Каролингов, и на могиле Карла Великого. Церемония должна была придать королевской власти исторический фон, а германским притязаниям на герцогство Лотарингия – правовое обоснование. Также она должна была предупредить любые претензии, которые западная часть империи Каролингов могла заявлять на восток, и вымостить для короля, как наследника Карла Великого, путь в Италию.

Оттон не терял времени при организации завоеванных территорий и подготовке к возможным случайностям на востоке. В 936 году он создал пограничную область (марку) между реками Траве и Пене, возле границы с данами, и отдал ее своему другу Герману Биллунгу с поручением следить за славянскими племенами вагиров и ободритов. Чтобы соединить

Саксонию, Баварию и Богемию, регион между Заале и Эльбой был преобразован в Тюрингскую марку, которую Оттон назвал Рейхсланд и ревниво оставил себе. На этой земле он внедрил военную систему, которую его отец установил в Саксонии и Тюрингии, – сеть бургвардов, или округов, вокруг укрепленного замка. В основном они были расположены на трех реках – Заале, Мульде и Эльба, которые текли по территории. Оборону этой земли он доверил знаменитому графу Геро – мрачному и бессердечному воину, память о котором проклинало много поколений славян на Эльбе.

Реорганизация Оттоном завоеванных славянских земель, должно быть, произвела впечатление на племенных вождей богемских славян, потому что один из них, как утверждает Видукинд, покинул Болеслава и перешел на сторону саксонского короля. Нам неизвестно ни его имя, ни место, где жило его племя, но, судя по всему, оно обитало где-то у северных или северо-западных границ Богемии. Когда Болеслав пригрозил вассалу репрессиями, тот обратился к Оттону за помощью, и король отправил в Богемию две армии саксонцев и тюрингцев, вместе со знаменитым отрядом из Мерзебурга, набранным из бывших пленных и преступников, получивших прощение короля в обмен на военную службу, – это была оригинальная идея практичного короля. Потерпев поражение от одной из двух армий, Болеслав реорганизовал свои силы и, предположил, что саксонцы расслабляются после победы, а прощенные преступники, в силу привычки, занимаются мародерством – лишают своих павших товарищей земного имущества, напал на противника с молниеносной скоростью и рассек королевские армии на части. После этого он устроил штурм главного замка своего неверного вассала и сровнял его с землей.

Согласно Видукинду, этот инцидент спровоцировал войну между королем и Болеславом I Богемским, которая продолжалась четырнадцать лет. Но его вряд ли следует понимать слишком буквально. Оттон I на протяжении этих четырнадцати лет имел слишком важные дела в Германии, чтобы уделять много внимания подобным «пустякам». Что касается Болеслава, представляется маловероятным, что он решил всерьез помериться силами с Германией. Оттон I на тот момент довольствовался тем, что приказал соседним графам вести наблюдение за перемещениями богемского князя, и, если какие-либо боевые действия вообще велись, они ограничивались только местными рейдами. В источниках нет никаких указаний на то, что Болеслав устраивал заговоры с врагами короля или объединялся с другими славянами против империи.

Не следует удивляться тому, что Оттон так долго откладывал урегулирование богемского вопроса. Первые годы его правления были исключительно богаты событиями, и не единожды будущее и Оттона, и Германии оказывалось под угрозой. Король, к своему несчастью, испортил отношения со своим сводным братом Танкмаром, отдав предпочтение Геро, с графом Вихманом, предпочтя его брата Германна, и с герцогом Франконии, выступив на стороне некоторых вассалов Эберхарда в Саксонии. Это создало ненависть, которая могла стать роковой, когда в 938 году Оттон попытался воспрепятствовать независимости Баварии и потерпел неудачу. После смерти Арнульфа 14 июля 937 года Оттон потребовал, чтобы его сын отказался от прав на баварскую церковь. Такую цену он запросил за его признание. После отказа молодого герцога Эберхарда Оттон перешел в наступление. Оно потерпело неудачу. Это стало сигналом для всех недовольных герцогов и графов вступить в заговор против короля. Однако Оттон сумел со всеми недовольными разобраться, а его сводный брат Танкмар заплатил за свою дерзость жизнью. Когда впоследствии Оттон нанес поражение Эберхарду Баварскому и отдал его герцогство брату Арнульфа Бертольду на своих условиях, кризис затих и ситуация стала казаться более обнадеживающей.

Правда, ненадолго. Брат Оттона Генрих, разочарованный, поскольку ему не удалось получить Баварию, вскоре дал о себе знать и по согласованию с герцогами Франконии и Лотарингии поднял знамя восстания. Первый удар Оттон выдержал, хотя и не без трудностей. Тогда заговорщики обратились к Франции и получили помощь Людовика IV в обмен на передачу Лотарингии под власть Франции. Но Оттон предпринял контрмеры, вступив в союз с Гуго Великим, соперником Людовика, – герцогом франков и графом Парижским. Восстание могло бы распространиться на многие территории (даже архиепископ Майнца и епископ Страсбурга вступили в коалицию), если бы не упорство Оттона. Герцог Франконии пал в бою, герцог Лотарингии погиб во время бегства, а прелаты были взяты в плен. Это был великий триумф Оттона. Герцогство Франконии было ликвидировано, ее графы стали подчиняться непосредственно королю, а Лотарингия оказалась под надежной защитой от любых притязаний французов. Все изменилось, когда Гуго, герцог франков, и Герберт Вермандуа присягнули на верность Оттону. Это произошло в Аттиньи, что на реке Эна. Теперь вместо того, чтобы король из династии Каролингов стал опасным для местной династии Восточной Франкии, саксонский король, некогда помазанный на могиле Карла Великого, мог требовать наследие основателя империи франков и стать властелином лучшей части Западной Франкии.

Но у Оттона I не было такого намерения. Не собирался он и менять Гуго на Людовика. Он настаивал только на включении Лотарингии в Regnum Teutonicorum и поддержании баланса сил между королем и его противниками. В 942 году он заключил мир с Людовиком IV и заставил своих противников подчиниться королевской власти. Когда в 945 году французский король сделал попытку подчинить Нормандское герцогство, был взят в плен норманнами и передан Гуго Великому, Оттон потребовал освобождения короля. Но когда Гуго настолько ограничил власть короля, что сделал ее почти иллюзорной, Оттон пошел с саксонцами на Париж и преследовал Гуго до самого Руана. Мирный договор, который после многих злоключений в 950 году все же был заключен между двумя французскими соперниками, – в основном заслуга Оттона.

Французский эксперимент Оттона показал, что чувства, испытываемые подданными Карла Великого, убить трудно. Даже после полного разделения два королевства имели много общих интересов, и одно считало своим долгом вмешаться, если что-то шло не так в другом. Способности Оттона укрепляли его власть, так что, когда германские короли стали императорами, они были с готовностью приняты как лидеры западного христианского мира и наделены моральной властью над другими германскими королями и принцами, даже во Франции и Англии.

Еще одно дополнение и без того немалого могущества германского короля поступило с другой стороны. К 950 году Оттон I сделал герцогов практически неспособными как-либо повредить королевской власти: он держал Саксонию и Франконию под личным контролем, назначил своего брата Генриха, раскаявшегося в своих прегрешениях, герцогом Баварии после смерти Берхтольда в 947 году, а его сына Лиудольфа (Людольфа) – герцогом Швабии в качестве преемника верного герцога Германа. Ну и наконец, герцог Лотарингии Конрад Рыжий был его собственным зятем. Защитив таким образом свой тыл, Оттон приступил к исполнению последней воли своего отца – покорению Ломбардии и отстаиванию императорской короны. Первым делом он убедился в надежности своих позиций в Бургундии, где поддержал Конрада, сына Рудольфа. Эта страна контролировала стратегические переходы через Альпы. Затем он воспользовался случаем, чтобы сказать свое слово в итальянских делах, – когда граф Беренгар Иврейский укрылся при его дворе, ища защиты от мести Гуго Ломбардского. Он обещал стать преданным вассалом Оттона, но быстро позабыл о своем обещании, когда после смерти Гуго и его сына Лотара взошел на трон Ломбардии. Лиутпранд, епископ Кремоны, ученый хронист, оставивший интересные повествования об Италии и Византии в X веке, весьма нелицеприятно отозвался о Беренгаре. Он имел собственные причины не любить короля, которые, возможно, никак не тронули бы Оттона, если бы не одна деталь. Молодая вдова короля Лотара, красивая и богатая Адельгейда, имела множество поклонников в Северной Италии, и если супруга Беренгара завидовала ее внешности и драгоценностям, то сам Беренгар отчаянно завидовал ее политическому влиянию. Он лишил ее всего. Овдовевшая королева утратила и собственность, и свободу. Но она была сестра Конрада, короля Бургундии и протеже Оттона I. Германский монарх не мог стерпеть подобное неуважение и вторгся в Италию. Беренгар бежал из Павии. Оттон занял город 20 августа 951 года, объявил себя королем Ломбардии и придал своей успешной военной кампании романтический оттенок, женившись на красивой вдове Адельгейде. Здесь ему, безусловно, сопутствовал успех. В Риме дела Оттона были не такими успешными. Его посланник Фридрих, епископ Майнца, поспешивший туда, чтобы подготовить коронацию императора, не сумел убедить папу. Агапет II находился под сильным влиянием сенатора Альбериха, не желавшего иметь дело с императорами.

Только укрепив позиции в Германском королевстве, Оттон смог обратить свое внимание на восток, и его первой задачей было заставить Богемию подтвердить свою покорность. Как и Генрих I, он, вероятно, придавал немалое значение отношению Богемии, потому что решил лично возглавить армию. Он выступил против Болеслава в 950 году. Видукинд является нашим лучшим источником сведений об этой военной кампании, которая, надо полагать, оказалась достаточно масштабной, чтобы привлечь внимание многих хронистов. Брат короля Генрих, герцог Баварии, как и следовало ожидать, упоминался отдельно. Атака была направлена не на Прагу, а на новый укрепленный город, имевший большое значение, возможно Болеслав. Его гарнизоном командовал сын герцога, тезка отца. Судя по рассказу Видукинда, кампания Оттона не имела полного военного успеха, поскольку Болеслав I покорился Оттону еще до падения крепости. Были восстановлены прежние связи между Германией и Богемией. Герцог обещал выплачивать дань и, если потребуется, оказывать военную помощь. А герцог Баварии получил задание надзирать за Богемией. Бавария занималась этим и до формирования Regnum Teutonicorum, но теперь обстоятельства изменились: Баварией правил не Арнульф, а брат короля. Отдать Богемию под надзор члена королевской семьи было, несомненно, в интересах саксонской династии.

В политической жизни Италии того времени произошло кое-что еще. Когда в 952 году Оттон I принял клятву верности Беренгара и его сына и утвердил его в должности короля Ломбардии под сюзеренитетом Германии, Беренгар был вынужден уступить Веронскую марку с Аквилеей и Истрией Генриху Баварскому. Эта территория представляла собой треть Ломбардии, и король присоединил ее к герцогству Генриха не только для того, чтобы удовлетворить желание герцога расширить территорию. Дело в том, что это давало ему контроль над перевалом Бреннер. Такое стратегическое преимущество держало Беренгара в хорошей форме, а мадьяр – на почтительном расстоянии, и, поскольку король не мог найти более надежного представителя, чем собственный брат, он поручил ему контроль над этой ценной ключевой позицией. Аналогия объясняет политику Оттона в Богемии.

После этого Болеслав I хранил верность Оттону и воздерживался от вмешательства во внутренние дела королевства. О Болеславе I Богемском вообще больше ничего не было слышно. Представляется, что он решил жить своей жизнью и заниматься только своими делами. Даже в заговоре, который возглавляли сын короля Лиутпольд, герцог Конрад и архиепископ Майнца, он не участвовал. Да и заговорщики не старались его втянуть. Положение Богемии было не таким, как положение других герцогств. Национальный характер Regnum Teutonicorum, должно быть, значил больше, чем специалисты были готовы признать.

Беспорядки, последовавшие за восстанием против правления Оттона, снова и снова приводили королевства на грань хаоса. Но упрямая решимость Оттона сослужила ему хорошую службу и спасла монархию. В один из моментов мадьяры воспользовались затруднениями, чтобы вторгнуться и разорить Баварию и Швабию. Именно тогда в Германии осознали необходимость общего лидерства. Оттон I оперативно откликнулся на народные чувства и решил покончить с мадьярской угрозой. Он собрал армию и при поддержке сильного отряда чехов под командованием Болеслава I Богемского выступил против мадьяр. Противники встретились 10 августа 955 года в районе Лехфельда. Получилась настоящая бойня. Мадьяры получили хороший урок и утратили тягу к вторжениям. Их обратный путь в южнорусские степи был блокирован другими кочевниками и будущими захватчиками, и потому разгромленные мадьяры осели на венгерских равнинах, где время и здравый смысл со временем сделали их поддающимися культурному влиянию соседей.

Влияние этой победы на душу немца было огромным. Она стала плодом совместных усилий Regnum Teutonicorum и объединила все племена под властью короля. Даже Конрад Рыжий, утративший свое герцогство Лотарингия за участие в недавнем восстании, сражался под командованием короля, и его героическую гибель на поле боя немцы расценили как достаточное искупление за грехи. Оттон стал могущественным королем, центральной фигурой в Германии.

Победа также сказалась на популярности Оттона за пределами Германии. В течение последних пятнадцати лет мадьяры были кошмаром Западной Европы, и монарх, избавивший от них континент, стал всеобщим спасителем и самым могущественным европейским правителем. Даже Византия уважала власть Оттона, и в 945 году Константин VII отправил в Германию посольство, предположительно, именно в связи с мадьярской угрозой. Италия тоже ликовала, и имперская корона – голубая мечта Оттона – стала не такой уж недостижимой.

Глава 2
Империя Оттона I, Польша, Богемия и Русь

Современники, вероятно, понимали, что Оттон I своими достижениями заслужил высшую награду, поскольку Видукинд утверждает, что после битвы при Лехфельде победившая армия провозгласила Оттона августом. Нам сегодня трудно понять, как Оттон, немцы и вся Западная Европа относились к возрождению Римской империи и с какой охотой принцы подчинялись обязывающей силе имперских традиций, основанных Карлом Великим. Эти традиции больше века занимали умы западных христиан, до тех пор, пока римские элементы, которые внесли вклад в рождение империи, при преемниках Карла Великого почти полностью исчезли, вытесненные идеалом христианской всеобщности. В Западной Европе идеал занял место старого понятия всеобщего orbis Romanus и обозначил, помимо папы, императора как защитника церкви и святого города.

В этом свете современники Оттона, должно быть, считали святым долгом христианина поднять христианскую Римскую империю из упадка, который охватил ее после смерти двух последних претендентов на императорский пост. Речь идет о Беренгаре из Фриули (умер в 924 году) и Людовике Бургундском (умер в 928 году). Также они считали это ответственностью правителей Германии, Франции, Бургундии и Италии, четырех основных стран, составлявших империю Карла Великого. Поскольку Францию, или то, что было раньше Западной Франкией, обогнала Германия, или Восточная Франкия прошлого, и в свете последнего опыта было очевидно, что Бургундия и Италия не могут воплотить такие идеалы в жизнь, постепенно созрело убеждение, что сделать это должен король Regnum Teutonicorum. Два короля, Карл III и Арнульф, уже носили императорскую корону, и теперь весь Запад был в долгу перед Оттоном I за избавление от мадьярской угрозы.

Оттон не мог уклониться от своих обязанностей и разочаровать общественное мнение. Его окружение было не таким, как наше, и у него не имелось наших исторических причин подозревать, что ответственность, которую он навлек на себя в Италии, однажды окажется для Германии величайшим препятствием. Он думал прежде всего об обязанности возродить неумирающую бессмертную Римскую империю, и, если этот процесс подразумевает некие непредвиденные обстоятельства, с ними следует смириться в интересах всего христианского сообщества, членами которого являются немцы.

Существовали и другие соображения, заставлявшие Оттона активно участвовать в жизни Италии. Беренгар из Ивреи оказался человеком ненадежным, а Людольф, на которого рассчитывал его отец в Северной Италии, неожиданно умер после разгрома Беренгара. Кроме того, всегда существовала потенциальная опасность посягательств на обновленную империю извне. Более того, построив структуру королевской власти на поддержке германской церкви, Оттон отчетливо видел необходимость прямого влияния на папство, которое мог ему дать только императорский статус. И поэтому когда папа Иоанн XII попросил его о поддержке против Беренгара из Ивреи и его сына Адальберта, которые вернули контроль над Ломбардией и пытались напасть на герцогство Сполето через территорию, принадлежавшую святому Петру, Оттон решил, что настало время реализовать свои планы и сделать то, что от него ждут. В 961 году он ввел свою армию в Италию, и 2 февраля следующего года папа короновал его императором.

Таким образом возродилась христианская Римская империя, на этот раз благодаря предприимчивости саксонца, короля Германии. Старая традиция Каролингов, которую Оттон, сменив отца на троне, сделал своей и ввел в своем королевстве, воскресла со всеми вытекающими последствиями. Идея была изложена в историческом документе Privilegium Ottonianum, в котором Оттон подтвердил дар, сделанный папе Пипином, отцом Карла Великого, Patrimonium (имущества) святого Петра.

Оттон I получил верховную власть в Италии, в том числе на папской территории. Папа отдавал ему дань уважения. Он стал официальным защитником церкви и папства. Фактическое главенство над другими правителями, которое Оттон приобрел благодаря интервенции во Францию, теперь получило законную базу. Не имея возможности претендовать, как Карл Великий, на власть над всей Западной Европой, Германия все равно имела весьма существенные преимущества, к которым император и стремился, – он стал естественным лидером всего западного христианства. Это пошло на пользу центральной власти Германии и ограничило возможности герцогов, мечтавших о децентрализации.

Таким образом, в истории Германии появился чрезвычайно важный элемент, оставивший отпечаток на будущем Западной Европы. Решение Оттона возродить имперскую идеологию Карла Великого, безусловно, направило судьбу Западной Европы в новое русло. Какова была традиция? Как она трансформировалась при преемниках Карла Великого? И в какой степени ее принял Оттон I?

Прежде всего, классические соображения не имели почти ничего общего с приходом Карла Великого к власти. Да и его коронация, по мнению историков, не должна была символизировать обновление Западной Римской империи, которого желали Карл и его современники. В Константинополе в то время правила женщина, Ирина, и мысль о том, что императорская власть находится в состоянии неопределенности, была удобным поводом для папской инициативы. Но с византийской точки зрения коронация стала не чем иным, как провозглашением антиимператора с целью лишить законного владельца титула итальянских владений.

Карл Великий, вероятнее всего, это понимал и потому был недоволен действиями папы. По крайней мере, об этом пишет его биограф Эгинхард. Карл не желал втягиваться в ссору с законными наследниками Римской империи в Византии и немедленно начал переговоры с Ириной, стремясь как-то узаконить свое положение. Переговоры оказались трудными, и последовавшая за ними война завершилась компромиссом. Карл Великий уступил Истрию и Венецию в обмен на признание своего титула. Перед смертью он получил возможность испытать глубочайшее удовлетворение – послы Михаила I приветствовали его как императора. В соответствии с древней римской традицией, допускавшей существование императоров-соправителей, византийцы были готовы мириться с одним из них, в интересах своих западных владений, если его признает императором верховный базилевс.

Таково было происхождение западной средневековой имперской традиции. Карл Великий, вероятно, знал об этом, поскольку старался не узурпировать титулы римских императоров – Imperator Romanorum или Semper Augustus, а называл себя Imperator, Romanorum gubernans imperium, добавляя то, что для него было важно, Rex Francorum et Langobardorum.

Но страх перед осложнениями с Византией был не единственной причиной раздражения Карла. Папа Лев III устал от постоянной угрозы со стороны Ломбардии и был разочарован римскими императорами, которые, оставаясь в своем дивном городе на далеком Босфоре, не могли оказать эффективную поддержку епископам Рима. Считалось, что папы должны только помогать императорам хранить устаревшую идею о бессмертной Римской империи, которая включала весь христианский мир, и поддерживать видимость их господства на западе. Все это было очень далеко и эфемерно, а вполне ощутимые реалии всегда присутствовали на другой стороне Альп. Для Льва III было бы предпочтительно иметь эффективного правителя среди франков, способного справиться с угрозой Ломбардии, и создать новую традицию в союзе с церковью и папством. Такая традиция будет намного полезнее, чем та, что уходила корнями в дни язычества и не оставляла церкви почти никакого влияния на выбор новых императоров. Лев III и курия поддались искушению и начали инновацию, которая в глазах Византии была настоящим бунтом против законных правителей.

Также существовала опасность – о чем не следует забывать, – что лечение могло стать хуже болезни. Что, если влияние нового императора усилится настолько, что сделает беспокойную римскую знать и Византию меньшими из зол? Но инстинкт самосохранения курии воскресил в памяти легендарную фигуру Константина Великого, который для варваров-франков был римским воплощением великой традиции. Знаменитый Donatio Constantini (Дар Константина) и предназначен для того, чтобы включить основные черты этой традиции. Документ был подделан неким неизвестным итальянским клириком во второй половине VIII века с целью помочь папству вернуть итальянские территории, принадлежавшие Византийской империи, в первую очередь экзархат Равенны. Фальсификатор придумал историю о том, что христианский император перед отъездом из Рима в Константинополь торжественно заявил, что передает римскому папе все императорские регалии вместе с верховной властью над Римом, провинциями Италии и всеми западными землями.

В некоторой степени Donatio был также римским ответом на декрет иконоборческого императора Льва III, который, чтобы наказать папу Адриана за обвинение в ереси, отобрал византийские территории в Южной Италии у Римского патриархата и конфисковал папскую собственность в этих местах. Документ, назвавший папу верховным судьей всей церкви, представителем Христа на земле и заступником императора перед Богом, также должен был произвести впечатление на франков и «подрезать» их устремления до нужной длины. Существовала надежда, что документ заставит франков вести себя хорошо, они будут благочестивыми и почтительными на расстоянии от Рима и всегда готовыми при первой необходимости поспешить ему на помощь.

Карл Великий знал о чувствах курии и не имел никакого желания благодарить ее за корону. Ему представлялось, что папа использует власть над Италией и Римом, полученную от Константина Великого, чтобы иметь возможность делать собственные имперские назначения. У него были свои идеи о функциях римского патриция, даже под личиной императора, и римского папы тоже, и в 796 году он сообщил Льву III все, что о нем думает. Когда римский папа послал ему штандарт Рима с приглашением приехать в город и принять дань уважения римлян, Карл в письме определил свою роль как защитника церкви против всех возможных нападок, а папу назвал Моисеем, молящимся об успехе его оружия. Тем самым он исключил папу из политики. Иными словами, он намеревался быть императором, соответствующим собственным меркам, а не представлениям курии.

Между прочим, политические взгляды Карла Великого имели мало общего с взглядами автора Donatio или курии. Он представлял себя королем-священнослужителем, наделенным верховной властью над всеми духовными и мирскими делами, строителем града Божьего – идеала, позаимствованного им у святого Августина. Концепция относилась к династии Меровингов. Уже Хлодвиг в 511 году превозносился епископами, собравшимися в Орлеане, за его священнический дух. Святой Григорий Турский сравнил франкского короля с хорошим священником, а Венанций Фортунат называл Хильдеберта I «нашим Мелхиседеком, воистину королем и священником».

Так что теория Карла Великого только обобщила политическую систему взглядов, происхождение которых уходило корнями в эпоху Константина Великого. В это время церковь, обрадованная появлением императора, пожелавшего быть христианином, согласилась принять принципы королевской власти в том виде, в каком они появились на Востоке, трансформировались в эллинистический период и впоследствии адаптировались римскими цезарями от Августа до Константина. Она лишь приспособила их к собственной доктрине, лишив императора божественности. Вместо этого она сделала его представителем Бога, своего рода заместителем Христа, наделенным миссией привести мир к Богу. Он сохранил свои священнические черты, которыми жители востока наделяли своих властелинов, с правом и обязанностью надзирать за тем, чтобы интересы Бога на земле должным образом защищались, заботиться о материальном благосостоянии церкви и поддерживать порядок среди верующих.

Это представление переместилось с востока на запад, где идея Rex-Sacerdos (король-священник) пришлась по вкусу германским племенам, чье языческое учение наделяло божественной властью королевские семьи и делало их потомками богов. На этих двух концепциях франки создали собственный монархизм. Он во многих отношениях напоминал систему, регулировавшую отношения между императорами и церковью в Византии. Тот факт, что западным королям нужны были епископы и священники – культурные люди – в своих канцеляриях и советах, помогал западной церкви сохранять толику свободы и влияния на государственные дела.

Понятно, что Карл Великий без всякой благосклонности отнесся к новым римским идеям, изложенным в поддельных документах. Он продолжал править церковью и государством по-своему. В 813 году он урегулировал вопрос, кто должен создавать императоров, назначив сына соправителем – тоже императором – с соблюдением всех римских формальностей назначения, одобрения и коронации, но только на этот раз франкская знать заменила римскую, да и папа остался за бортом.

Имперская идея Карла Великого, однако, вскоре претерпела трансформацию. Классическое возрождение, вызванное его поддержкой культуры, стало причиной появления более широких знаний франкскими интеллектуалами римской истории и роста престижа классического Рима. Автор Лоршских анналов отстаивал законность имперской коронации Карла Великого на основании того, что он был властелином Рима и всех императорских резиденций в Италии, Галлии и Германии. Его преемник Людовик Благочестивый пошел дальше. Он отбросил свой королевский титул, назвал себя императором Августом и собрал под своей верховной властью все владения Римской империи. Позже он принял титул Imperator Francorum и назвал свои владения Imperium Francorum. Это был первый шаг к основанию Восточной Римской империи, неизвестной римлянам и их наследникам, – Византии. Они знали только Imperium Romanum.

Франки не обратили внимания на одну деталь римских традиций. Вместо того чтобы следовать римскому обычаю выборов императора сенатом или армией и одобрения этого выбора народом, германцы сделали акцент на коронационную церемонию, выполняемую главой христианского мира, то есть посчитали самым важным то, что для византийцев было второстепенным. Эта смена метода идеи курии из поддельного Donatio укоренилась в умах жителей Запада, причем довольно быстро, судя по тому, как Людовик II возразил Василию I Византийскому, выразившему протест против принятия им императорского титула. Он возразил, что был коронован папой – едва ли этот довод возымел должный эффект на византийцев. Такая связь с папой и христианским Римом оттеснила классические реминисценции на задний план ради церковной универсальности и сделала императора защитником церкви и главой христианской империи. Отсюда был лишь шаг до средневекового убеждения, что благодаря предприимчивости Льва III императорская власть перешла от греков к германцам.

Такова была концепция Римской христианской империи, которую Оттон I решил возродить. Нельзя не отметить, что решение было своевременным. После распада империи франков появилось довольно много признаков того, что франкские традиции в Германии сдают позиции, и при Конраде I и особенно при Генрихе I Regnum Teutonicorum следовало своими собственными путями развития. Жребий был брошен, когда Оттон I принял церковную коронацию на могиле Карла Великого в Экс-ла-Шапель. Достаточно прочитать описание старого обряда коронации на Майне, датированного этим периодом и основанного на коронационном ритуале, созданном Оттоном I, чтобы понять: политическая идеология франков в отношении королевской власти была в целом принята Оттоном I. Здесь, как и при Карле Великом, король считался Rex-Sacerdos, королем и священником, светским главой церкви и ее защитником. Королевская власть наделялась сакраментальным характером, отчетливо видным в сходстве между литургией королевского помазания и коронации, и соответствующим обрядом посвящения в сан епископа.

Есть достаточно свидетельств того, что Оттон I хотел возродить в своем королевстве теократию Каролингов во всех отношениях и следовать примеру Карла Великого. Но оказалось, что говорить об этом проще, чем сделать. После смерти Карла многое изменилось. Оттону пришлось иметь дело с сильной оппозицией герцогов, с амбициями которых приходилось считаться. Оставалась только церковь, которой, как выяснилось, Оттон мог командовать даже в большей степени, чем Карл Великий.

Все это объяснялось условиями, которые уже существовали при Карле, и значительно укрепились при его преемниках. Они сформировались благодаря особым социальным обстоятельствам, господствовавшим среди германских народов. К примеру, в своей концепции личной собственности, намного более сложной, чем у римлян, любое сооружение, возведенное на германской земле, по закону принадлежало ему. В дни язычества святилища, построенные богатыми землевладельцами, считались и оставались их личной собственностью. Владелец обустраивал их, снабжал всем необходимым для ритуалов, обеспечивал жрецами и, разумеется, имел право на все подношения верующих и атрибуты. Став христианами, германцы сохранили обычай и упорно сопротивлялись всем попыткам миссионеров заменить старую римскую практику, согласно которой представители церкви считались законными владельцами всех мест поклонений, распоряжались ими, снабжались всем необходимым и контролировали священнослужителей. Имея весьма примитивные идеи, германцы не могли и подумать о возможности перехода собственности к обществу или организации. Владелец должен быть только личностью, а не юридическим лицом. Таким образом, на всех западных землях, населенных германскими племенами или управляемых ими – франками, лангобардами, германцами, бургундами, вандалами, англосаксами, готами, – возникла система, при которой церкви считались собственностью своих основателей. Практика распространилась на епископства и богатые аббатства, а также Западную Франкию, где целые диоцезы стали собственностью могущественных аристократов, которые заявляли о своих правах даже на соборы. Только в таких регионах, как Испания, Северная Африка, и в какой-то степени Бургундия, где римская иерархия занимала доминирующее положение по отношению к германской, система частных церквей, или Eigenkirchen, не сумела вытеснить старую догерманскую и римскую практику раннего римского канонического права.

Так случилось, что король германского племени, самый богатый землевладелец, также имел самое большое количество собственных церквей и, значит, обладал огромным влиянием в церкви. Короли Восточной Франкии сумели положить конец практике, которая получила особенное развитие в Западной Франкии. По большей части благодаря Оттону I она не проникла в Германию.

Оттон I значительно усовершенствовал обычай, давший ему такую власть, изъяв церкви и аббатства из-под юрисдикции графов и поместив их под надзор своих специальных представителей. Все это помогло ему сделать из церкви Reichs-kirche, организацию, абсолютно преданную королю и императору. Заметим, что епископов Оттон I в основном выбирал из своих капелланов, которые, являясь членами королевской канцелярии и занимаясь составлением королевских грамот, хорошо разбирались в политических вопросах.

В одном аспекте Оттон I особенно выиграл благодаря теории империи, созданной Карлом Великим и его преемниками. Речь идет о всеобщей вере в то, что главной обязанностью императора является распространение христианской веры среди язычников. У Оттона I был заранее готов план продвижения своей власти и влияния на восток. Мы уже видели, какое внимание он уделял славянским территориям, покоренным его отцом. Надзор за ними он поручил двум своим лучшим графам, Герману Биллунгу и Геро. Задачу Биллунга на правом берегу Эльбы не облегчала поддержка, которую славянские племена вагиров и ободритов, сопротивлявшихся германскому господству, получали от данов, и их периодические набеги на германскую территорию. Маркграфу потребовалось четыре года упорного труда, прежде чем он сумел подавить их сопротивление и умиротворить регион, порученный его заботам. Даны стали платить дань Оттону, а чтобы не пустить германцев в Данию, король Харальд Синезубый построил стену вдоль своей границы с рейхом.

Не желая лазить по стенам, Оттон придумал альтернативный путь проникновения саксонского влияния в Данию – распространение христианской веры. Для этой цели он нашел прекрасного исполнителя в лице Адальдага, архиепископа Гамбурга-Бремена, весьма предприимчивого прелата, отлично разбиравшегося и в церковных, и в политических вопросах. Его интерес к этому предприятию стимулировала перспектива расширения сферы собственного влияния путем присоединения новых епископств.

Внутренние проблемы Германии, помимо всего прочего, усилили сопротивление славянских племен, сделав задачу графа Геро даже более трудной, чем та, что стояла перед Германом Биллунгом. Но граф не был привередливым в выборе средств. Говорят, что однажды он пригласил тридцать славянских вождей на дружеское пиршество и убил их всех. Тем не менее борьба продолжалась, и саксонский хронист Видукинд сообщает немало интересного о затянувшемся противостоянии и непреодолимом упорстве славян. «Тем не менее они предпочитали войну, а не мир и пренебрегали любым бедствием ради дорогой свободы. Ибо это такой род людей: грубых, способных переносить лишения, привыкших к самой скудной пище, и то, что для наших обычно представляется тяжелым бременем, славяне считают неким удовольствием. В самом деле, прошло много дней, а они сражались с переменным успехом, те ради славы, за великую и обширную державу, эти за свободу, против угрозы величайшего рабства». В этом неуклюжем подражании Саллюстию Видукинд дает понять, что славянским племенам пришлось пережить от рук Геро.

Все изменилось в 939 году. Если верить тому же Видукинду, «был некий славянин по имени Тугумир, оставленный королем Генрихом… господином тех, которых называют га-волянами. Этот человек, получив большие деньги и поверив в большие посулы, дал обещание, что предаст [свою] страну. Поэтому, сделав вид, что тайно бежал, он прибыл в город под названием Бранибор; когда народ принял его и признал своим господином, он в скором времени выполнил то, что обещал. Он пригласил к себе своего племянника, который один оставался из всех князей племени, и, захватив его хитростью, убил, а город со всей областью передал во власть короля. Когда это произошло, все варварские племена, вплоть до реки Одер, равным образом подчинились и стали платить дань королю». Но это был еще не конец противостояния между саксонцами Геро и славянами. Только когда Оттон I сумел подавить восстания герцогов, германцы смогли подчинить, по крайней мере временно, мятежных сербов и велетов.

Чтобы принудить к миру покоренные регионы востока, Оттон I решил использовать метод, доказавший свою эффективность с данами, – евангелизацию. Но вместо того чтобы сначала послать священников для обращения язычников и подготовить почву для церковной административной структуры, он начал с основания епископств. Эта процедура была не похожа на методы, используемые и примитивной, и римской церковью для обращения новых поселенцев западных провинций Римской империи, но она соответствовала германскому менталитету и хорошо встраивалась в структуру обновленной христианской Римской империи, какой ее видел Оттон.

Он не мог обойтись без помощи папы. Принятие императорского титула давало ему явное преимущество для ведения восточной экспансии, полезный фактор влияния на папу и – в глазах христиан – юридическое и религиозное оправдание натиска на восток.

Здесь мы затрагиваем важную проблему, которая в течение нескольких десятилетий волновала немецких историков: вдохновлялась ли экспансия Германской империи – после ее энергичного начала – имперской идеей или она черпала силы из внутренней мощи Regnum Teutonicorum, которая оказалась выше, чем у соседей, и она возрастала пропорционально их неспособности противостоять постоянному давлению? С римских времен имперская идея служила для обозначения мирового господства, а со времен Карла Великого она символизировала универсальное христианское сообщество, отлитое в форме града Божьего на земле под руководством императора и при поддержке папы. Став императорами, германские короли руководствовались указанными выше мотивами и черпали из них главные стимулы для своей политической экспансии. Обязанные по должности распространять христианство и находя в новых обращенных народах податливые материалы для строительства всеобщей христианской империи, германские короли позиционировали себя императорами и наследниками Карла Великого и находили расчищенным путь для своего политического возвеличивания. Такую теорию приняли большинство немецких историков – Генрих фон Зибель, Вильгельм фон Гизебрехт и другие.

Но сторонники «имперской» теории нашли достойного противника в лице Франца Ксавьера Вернца, который искал причины, объясняющие средневековую германскую экспансию в природе и могуществе Regnum Teutonicorum. За ним последовали Д. Шефер, Ф.Л. Гансхоф и другие. Они утверждали, что имперская идея слишком слаба, чтобы объяснить германскую экспансию. Разногласия будут продолжаться, пока будет невозможно провести четкую разграничивающую линию между двумя взглядами истории средневековой Германии. Были императоры, искавшие политическое вдохновение исключительно в имперской идее, и были короли, проводившие чисто немецкую национальную политику экспансии. Тем не менее не может быть сомнений в том, что христианский империализм повлиял на политическую эволюцию Германии, и даже короли, которые отказывались интересоваться этой идеологией и верили только в национальную экспансию, извлекли из нее выгоду.

Все это следует помнить, если мы хотим понять важность миссионерской деятельности, которую вели германские короли, и отдельно взятого метода, применяемого Оттоном I и его преемниками в попытках обратить в христианство народы, граничившие с Германией. Миссионерская деятельность была их личной инициативой, епископы – их тщательно отобранные агенты – представляли их интересы. А новые религиозные учреждения в каком-то смысле были их собственными церквями. Легко понять, как от этой системы выиграла Германия, но, к сожалению, она в значительной степени уничтожила свободное сотрудничество между народами – будущими христианами. Местная знать видела только опасности, и только на более поздней ступени развития христианства отдельные аристократы разглядели экономические преимущества, которые им давала система собственных церквей.

У Оттона I, судя по всему, уже в 946 году были готовы планы создания епископств в Дании и покоренной Славонии, поскольку уже в следующем году он послал аббата Фульды в Рим, чтобы получить согласие папы Агапета II. План был претворен в жизнь в 947 году в Дании и в 948 году – в Славонии после синода, собранного в присутствии папского легата в Ингельхайме. Датские образования Оттона открывали его намерение получить контроль над Данией. Для этого и расширялись диоцезы. Только один из новых датских диоцезов, а именно Шлезвиг, был расположен на территории, которую можно было отнести к королевству Оттона, а еще два – Рибе и Орхус – определенно располагались за пределами Германии. Тем не менее эти три диоцеза были отданы под юрисдикцию властей Гамбурга и Бремена, а эти города находились, разумеется, под властью Оттона. Король Харальд, скорее всего, видел политико-религиозные уловки Оттона и чувствовал опасность, которой следовало уделить самое серьезное внимание. Вероятно, по этой причине он решил стать христианином, и в итоге Оттон был вынужден ослабить хватку и отказаться от налогов, которые ему должны были платить датские епископы. Будучи христианином, король Дании мог, согласно существующей практике, заявить о правах на церковь в своей стране. Он продолжал платить дань Оттону I до самой смерти последнего, но отпор, полученный Германией в Дании, ослабил ее контроль над датской церковью.

На славянских землях ситуация была другой, однако Оттон рассчитывал, что церковная организация станет достаточно прочной нитью, привязывающей славян к Германии. Он основал диоцез Бранденбург для территории современной Нижней Лужицы, Хафельберг – для территории воинственного клана редариев и Ольденбург – для ободритов и вагиров, по неясным причинам не включив территорию между рекой Черный Эльстер и Богемией. Поскольку германское влияние в этом регионе прочно укоренилось и едва ли существовали какие-то сложности в отношениях с Богемией, представляется, что самой вероятной причиной такого решения, как предположил И. Кирхберг, были расхождения во мнении между королем и архиепископом Майнца относительно будущего этой территории.

Между тем в тот момент Оттон не мог воспользоваться всеми преимуществами своих трудов, потому что внутренние проблемы Германии, усиленные мадьярскими набегами, дали славянам стимул для мятежа. Сын Вихмана, обиженного графа, так и не простившего Оттону предпочтения, отданного им Герману Биллунгу, унаследовал обиды отца и подбил ободритов на восстание. Ситуация выглядела отчаянной, но Оттон остался твердым и отказался принять предложение славянского вождя, который выразил желание признать верховную власть Германии в обмен на административную автономию. Он настаивал на безоговорочной капитуляции. И здесь снова победа при Лехфельде изменила положение. Оттон, в сопровождении чехов, прямо от реки Лех выступил против славян и разгромил мятежников. Вихман бежал во Францию, снова попытал счастья в 957 и 958 годах, но в конце концов с радостью принял предложение Геро о посредничестве и получил прощение Оттона. Нам известно о еще одной экспедиции Оттона против славян – и это все. Они были основательно усмирены, и, когда Вихман, слишком недисциплинированный даже для саксонца, нарушил слово и опять учинил беспорядки, он не получил поддержки от славян. После категорического отказа короля Харальда организовать совместные действия против Германа Биллунга и ряда бессистемных столкновений Вихман снова нашел убежище при дворе Геро.

Эти успехи укрепили германскую власть на правом берегу Эльбы, откуда германское влияние распространилось до Одера, постепенно приведя Германию на территории, которые веками были предоставлены сами себе. Их заселяли славянские племена, относящиеся к одной лингвистической группе и появившиеся в истории под названием одного из своих подразделений, племени, которое со временем стало главным, – поляков (полян).

Поляков обнаружил знаменитый Геро. Двигаясь к Одеру, он столкнулся с польским князем Метко (962–992), который также намеревался завоевать части территории, занятой полабскими славянами и другими славянскими племенами балтийского побережья. Он даже совершил скрытый марш против германского графа, который, к своему немалому сожалению, был вынужден признать, что германское движение на восток, после первого стремительного броска за Эльбу и победоносного покорения славянских земель, наткнулось на препятствие и остановилось.

Для многих историков появление Мешко на исторической сцене стало необъяснимым явлением. Он был первым правителем польских племен, носившим такое имя, и его достижения зафиксированы современными историками и хронистами, в то время как имена его предшественников – Земомысл, Лешек, Земовит и Пяст, легендарный основатель первой польской национальной династии, – едва упоминаются древнейшим польским хронистом начала XII века, известным как Аноним Галл. Единственным негерманским современным автором, давшим нам некоторые сведения о Мешко и его славянском соседе, чешском князе Болеславе I, является Ибрагим ибн Якуб, еврейский арабский путешественник, который в процессе своих торговых экспедиций посетил славянские страны и в 965 или 973 году провел некоторое время при германском дворе Мерзебурга. На Ибрагима, вероятно, произвело большое впечатление все то, что он слышал о Мешко, поскольку он назвал его государство самым крупным из всех славянских земель, где много меда, пшеницы, рыбы и мяса. По его утверждению, регулярная армия Мешко состояла из трех тысяч хорошо вооруженных человек, которые получали жалованье чеканными монетами.

Последнюю деталь многие историки посчитали признаком происхождения правящей польской династии Пястов от германцев, норвежцев или викингов. Они решили, что регулярная армия Мешко состояла из скандинавов, которые вместе со своим вождем держали в покорности завоеванные славянские земли. Однако для такого утверждения нет весомых оснований. Нет никаких указаний, позволяющих нам идентифицировать армию Мешко с викингами и завоевателями. Мешко, судя по всему сильная личность, был абсолютным лидером своих людей, выплачивал им жалованье и заботился о семьях. Хотя нельзя исключить, что польский вождь привлек на службу отряд наемников-викингов. Скандинавы, в то время совершавшие частые набеги вдоль побережья Англии и Франции, едва ли обошли своим вниманием побережье Балтийского моря, которое было к ним ближе. Там они обосновались не только на землях, которые впоследствии назвали землями русов – Новгородской и Киевской Русью, – но также у Волина – в устье Одера.

Страна, которой управлял Мешко, не была завоевана ни им, ни его воинами. Его империя не была основана на завоеванной территории – в манере викингов. Скорее она была сформирована в результате длительного периода перемежающихся стадий войны и мира, которые остались для нас неизвестными, поскольку предки Мешко не установили контакта ни с одной цивилизованной страной, где были хронисты, готовые зафиксировать процесс построения Польского государства династией Пястов. Не следует также забывать, что польские племена в течение многих десятилетий были защищены от всех возможных германских нападок славянами Богемии и славянскими племенами, жившими вдоль Эльбы, и их объединение могло быть достигнуто иными средствами – не только военными. Ранним моравам тоже повезло иметь очень способных правителей – Моймира, Растислава, Святополка, – но никто не утверждает, что их правящая династия имела германское или скандинавское происхождение. Поэтому нет причин утверждать, что династия Пястов была менее славянской, чем династии моравов.

Заметим, что историки, которые отказывают польским славянам в возможности порождать государственных деятелей масштаба Мешко на столь раннем этапе своего развития, находятся под влиянием устаревшей теории, которая помещает место обитания примитивных славян в бассейн Припяти. Неблагоприятные условия на этих заболоченных землях не благоприятствовали культурному развитию живущего на них народа. А значит, неожиданное появление выдающегося правителя среди поляков, не имевших никаких контактов с цивилизованным миром, трудно объяснить, тем более что славяне пришли в этот регион только несколько веков назад и оставались в стагнации. Однако, как уже говорилось, эта теория нерациональна. Проблема перестает казаться трудной, если признать, что первоначальное место обитания славян располагалось на тех землях, которые составляли империю Метко. Их культура находилась на высоком уровне, и они поддерживали торговые связи с цивилизованным миром. Хотя их не миновало германское и особенно готское влияние, нет никаких оснований полагать, что после нескольких столетий жизни на своих землях из рядов славян не мог выйти компетентный государственный деятель. Мы также можем предположить, что, хотя предки Метко не находились в прямой зависимости от империи Каролингов, она все же могла оказать на них какое-то культурное влияние. Поляков вполне могли вдохновить франкские методы построения государства.

В начале правления Метко два больших польских племени – поляне и мазовшане – жили под управлением династии Пястов, столицей которой был город Гнезно. Поляне занимали центральное положение среди польских племен. Они жили на территории от среднего течения Одера вдоль всей длины Варты в направлении Вислы и Пруссии. А мазовшане селились в среднем течении Вислы и низовьях Буга до прусской территории на севере и русской – на востоке. К югу от них располагалась территория вислян – в среднем и верхнем течении Вислы. Вероятно, после краха Моравской империи Пясты сумели получить верховную власть над большей частью ее территории с центром в Сандомире. Остальные висляне, жившие вокруг Кракова, были включены, как мы еще увидим, в государство чешских Пржемыслидов. Последние также сумели навязать свое правление многочисленным кланам польского племени слензанов. Славянское племя померанов (поморов), которое занимало территорию современной Померании на побережье Балтийского моря между нижними течениями Одера и Вислы, балтийским побережьем, реками Варта и Нотец, также относилось к польской группе и оставалось независимым. В задачу Мешко входило включить в свою империю те польские племена, которые или сохраняли независимость, или жили под властью другой династии. Высокая цель вдохновила всю политическую деятельность этого великого поляка, и именно в ходе борьбы за Померанию Мешко стал крупнейшей польской исторической фигурой.

Мешко ввел в историю Центральной Европы Видукинд Корвейский, впервые упомянувший о нем в «Деяниях саксов» в связи с вооруженным конфликтом между ним и графом Вихманом в 963 году. Согласно Видукинду, «маркграф Геро, не забыв о принесенной присяге, видя, что Вихман обвинен, и узнав о существе дела, отпустил его к варварам, от которых его ранее принял. Охотно принятый ими Вихман частыми нападениями стал беспокоить варваров, живших дальше. В двух сражениях он нанес поражение королю Мешко, под властью которого были славяне, которые называются лицикавики, убил его брата и захватил при этом большую добычу».

Отсюда напрашивается вывод, что Геро осознавал возможный риск, оставляя среди своих людей мятежника, который нарушил клятву королю. Поэтому Геро отослал его обратно в славянское племя, на территории которого он находился после отступничества от Оттона I. Это было племя ратариев, самое могущественное из всего племенного союза велетов. Они были балтийскими поморами, жили в окрестностях современного Щецина, на западной стороне устья Одера. Взяв под командование ратариев и, вероятно, призвав на помощь другие племена, Вихман разгромил Мешко в бою и получил большую добычу. Брат Мешко был убит в одном из двух сражений. Это сообщение Видукинда дополняется другим саксонским хронистом, Титмаром, который утверждает, что в том же году Мешко покорился графу Геро, что он остался преданным императору и уже в 972 году платил дань за земли до реки Варта, которыми владел. Значение этих отрывков вызвало противоречия между германскими и польскими историками. Что они означали и где именно располагались земли, за которые Мешко платил дань?

Рассказ Видукинда о столкновении между Мешко и ратариями под командованием Вихмана предполагает, что экспансия Мешко была направлена к устью Одера и балтийского побережья, где жили помераны. Этой экспансии ратарии, заселившие левый берег нижнего течения Одера и высоко ценившие независимость и свободу, естественно, противились. Поэтому они блокировали продвижение Мешко мощным контрударом и на какое-то время остановили его натиск к устью Одера.

Неудача, очевидно, расстроила планы великого поляка, поскольку он обнаружил, что объединению польских племен, живших по соседству с велетами, угрожают ратарии и другие племена конфедерации велетов. Видукинд указывает, что атака Вихмана была направлена на одно из них – лицикавики. Но Мешко не мог не понимать, что Геро мог относиться к его продвижению к устью Одера только с большим подозрением. Сам Геро, безусловно, жаждал того же приза, чтобы обеспечить германский контроль над эстуарием. Но обстоятельства в тот момент не благоприятствовали ему. Мешко знал, что Геро послал Вихмана к славянам с определенной целью. Он желал не только помешать Вихману беспокоить Саксонию. Зная, что ратарии опасаются приближения Мешко, Геро мог ожидать, что Вихман может создать для Мешко большие неудобства и позволить воинам Геро завершить покорение других славянских племен.

Оценив все эти факты, Мешко принял решение, типичное для его государственного ума. Он предложил Геро объединить силы и заключил с ним соглашение, детали которого нам остались неизвестными. Однако эпизодические ссылки на него Видукинда и Титмара позволяют составить представление о его основных положениях.

Титмар Мерзебургский (973—1018) утверждает, что в 963 году Геро привел лужичан, племя из Сельпули на реке Шпрее, и Мешко с его подданными под власть императора. По еще одному упоминанию, приведенному ранее, в связи с событиями 972 года, о выплате Мешко дани за земли, протянувшиеся до реки Варта, одно время существовало общее мнение, что Титмар имел в виду земли, примыкающие к левому берегу реки. И получается, в свете этой ссылки, что Мешко платил дань рейху за огромную территорию от Одера до Варты. На первый взгляд эта трактовка, к которой благосклонно отнеслись все германские и даже некоторые польские ученые, казалась единственно возможной. Но более детальное изучение показывает, что проблема не так проста, как кажется.

Прежде всего, если Мешко платил дань за все свои земли от Одера до левого берега Варты, он, должно быть, потерпел сокрушительное поражение от Геро или, по крайней мере, опасался нападения с этой стороны. Ничто другое не могло заставить его пойти на такую жертву. Титмар намекает на такое поражение, но представляется в высшей степени удивительным, что Видукинд, современный хронист, труды которого являются лучшим источником истории этого периода, не упоминает ничего подобного, хотя такое сенсационное событие не могло пройти мимо внимания автора, целью которого было прославление саксонцев. Это правда, что Геро планировал продвинуться как можно дальше на восток за Одер, но Геро был не в том положении, чтобы этот план можно было осуществить, и уж тем более не мог он начинать серьезный натиск за Одер. Сербы, жившие между Заале и Эльбой, еще не были окончательно усмирены; в это самое время Мешко сражался с Вихманом, Геро готовил новую экспедицию против лужичан, самого сильного сербского племени. Экспедиция оказалась не легкой прогулкой, поскольку, как утверждает Видукинд, Геро лишился собственного племянника и многих представителей знати, да и сам был серьезно ранен. После этого Геро не мог являть собой большую угрозу для поляков – разве что после полного усмирения славянских племен, живших между Заале и Эльбой.

Мешко не мог не знать, каков расклад сил. Он также знал, что защищен от любых германских нападений – после поражения сербов чехами, которые в это время удерживали под своим влиянием всю Силезию. Граф Герман Биллунг в это время, если верить Видукинду, был занят попытками разобраться с ваграми и ободритами, его подданными. Хуже того, на сцене снова появился неугомонный Вихман, на сей раз в роли союзника вагров. Учитывая изложенное, тем более непонятно, почему Мешко, не потерпев никакого поражения, вдруг оказался низведенным до положения вассала, покорно выплачивающего дань за очень большую территорию, простирающуюся от Одера до Варты, то есть почти до сердца польских владений и колыбели польского народа. Нельзя забывать, что Геро был не в том положении, чтобы всерьез ему угрожать, не говоря уже о том, чтобы тревожить его подготовкой экспедиции. Иными словами, должна существовать какая-то другая причина, объясняющая покорность Мешко.

Все указывает на вывод, что переговорщики имели одну цель: найти способы и средства, чтобы дать отпор общему врагу – велетам. Если так, Мешко, вероятно, предложил сдержать их, покорив их соседей на правом берегу нижнего течения Одера. А чтобы уменьшить беспокойство со стороны Геро, а также защитить свой фланг от любой возможной германской атаки, пока он занят в другом месте, Мешко решил платить дань империи за страну, которую он намеревался завоевать, впоследствии известную как Западная Померания. Это была не такая уж плохая сделка, даже для немцев. Территория, о которой идет речь, обладала стратегической важностью, позволяя своему владельцу сдерживать велетов. Так как ни Герман Биллунг, ни Геро не имели возможности их подчинить, самым разумным было позволить кому-нибудь другому выполнить эту работу. А тут нашелся некто, готовый даже заплатить за это дань. Дань могла рассматриваться как компенсация империи за «списание со счетов» территории, о которой идет речь.

Такое объяснение лучше согласуется с рассказом Титмара. Видукинд упоминает Мешко только как друга императора, предполагая существование некоего союза между ними. В другом отрывке он также пишет о другой экспедиции, возглавляемой графом Вихманом, против Мешко в 967 году. Вихман в то время был союзником и лидером волынян – славянского племени, обосновавшегося на балтийском побережье, на правом берегу нижнего течения Одера. Возможно, его поддерживали ратарии. Это предполагает, что Мешко не отказался от плана завоевать померанскую территорию, и его медленное проникновение в направлении устья Одера встревожило жившие там племена. С помощью сторонников Вихмана и под его командованием они возобновили попытку преградить путь польскому князю.

Мешко обратился за помощью не к германцам, своим союзникам, а к чешскому князю Болеславу I, который дал ему, согласно Видукинду, два отряда кавалерии. На этот раз Мешко сопутствовал успех. С помощью чехов он победил волынян и убил графа Вихмана. Можно предположить, что после этой победы устье Одера оказалось в руках поляков, и вскоре было завершено покорение всей Померании. Восточная Померания, от Данцига, что в устье Вислы, вероятно, была завоевана до 963 года. Начиная с этого года Мешко, как уже говорилось, старался продвинуться к устью Одера. Эта попытка была бы тщетной, если бы его правый фланг находился под угрозой непокоренных померанских племен.

К сожалению, хроника Видукинда обрывается буквально на полуслове в 973 году. В последней главе, в которой говорится о периоде с 968 по 973 год, автор повествует только о деяниях императора Оттона I в Италии и о его смерти. Об этом остается только сожалеть, поскольку информация Видукинда была, как правило, надежной. Титмар Мерзебургский, наш главный информатор о следующем периоде, в сравнении с Видукиндом неточен, во всяком случае относительно событий 963 года. Нам известно, что Мешко был разбит не Геро, военачальником императора, как утверждает Титмар, а мятежником Вихманом. Эта разница важна, и уж точно неверно делать вывод, как это часто происходит со ссылкой на Титмара, что Мешко был данником императора наравне с побежденными сербами.

Другое упоминание о делах Мешко более точно и дополняет наши знания о продвижении Мешко к устью Одера. В 972 году маркграф Ходо, который после смерти Геро в 965 году получил часть его территории, а именно Северную Тюрингию, атаковал Мешко, «преданного вассала и данника императора за территорию, протянувшуюся до реки Варта». Но это нападение, вначале успешное, завершилось катастрофой. Германская армия потерпела поражение в районе города Цеден (современная Цедыня), и все офицеры были убиты.

Цеден располагался на правом берегу Одера, почти на полпути между устьем Варты и Щецином. А значит, Мешко к этому времени покорил большую часть территории Западной Померании. Сражение велось к северу от река Варта. Нападение Ходо доказало мудрость Мешко, заключившего союз с германцами еще в 963 году, до начала завоевания Западной Померании. Также очевидно, что германцы, как и Мешко, хотели получить контроль над дельтой Одера. Повествуя о событиях, Титмар не скрывал своего сожаления, хотя его отец сражался на стороне Ходо, о том, что маркграфу пришлось вступить в бой с fidelis и данником императора.

При рассмотрении событий в этом свете представляется, что дань, выплаченная за территорию до реки Варта, касается страны, где имело место сражение и которую Ходо желал подчинить себе. Получается, что Мешко, друг императора, платил дань за страну, расположенную к северу от Варты, на которую вторгся Ходо. Вторжение, таким образом, было не только неоправданным, но и бесполезным, поскольку император не признал завоевание, да и хозяином страны был преданный друг и союзник императора. В этом отношении Титмар смотрел на Варту со стороны не Мерзебурга, а Западной Померании, где его отец сражался бок о бок с Годо, и с севера, где германским армиям сопутствовал успех до разгрома на Цедене. Судя по всему, дело было так: Ходо, не удовлетворенный данью Мешко, попытался привлечь эту территорию в сферу прямого влияния германцев и, убив одним выстрелом двух зайцев, увеличить собственные владения. Поражение должно было убедить его, что граф Геро знал ситуацию лучше, когда, удовлетворенный обещанной данью, дал Мешко свободу в управлении покоренной территорией, которую он в тот момент не мог удержать сам.

Некоторые польские историки ограничивают территорию, за которую Мешко платил дань Германии, землями племени лицикавики, где в 963 году имел место конфликт между польским князем и Вихманом, но с этим утверждением согласны далеко не все. Немецкие ученые уверены, что Мешко платил дань за все земли на левом берегу Варты, обосновывая это тем, что, согласно немецким текстам XIII века, Варта называлась Нотец – от места, где в нее впадал Нотец, до слияния с Одером. Это свидетельство тоже не убеждает, потому что в биографии святого Оттона начала XII века эта часть Варты имеет свое обычное название. Разные названия реки в последующие годы могли объясняться притоком начиная с конца XII века колонистов, не знакомых с местной топографией.

Что касается протяженности территории, за которую Мешко обещал платить дань Германскому королевству, я склонен понимать Титмара более буквально, чем это делали до сих пор специалисты, занимавшиеся этой проблемой. Я помещаю ее между Балтийским морем, нижним течением Одера до устья Варты и самой Вартой до места, где она резко поворачивает на зюйд-зюйд-вест. От этой излучины граница территории следует в направлении Балтийского моря вдоль линии, которая впоследствии отделила Восточную Померанию от Западной. Возможно, именно благодаря тому, что Мешко платил императору только за часть Померании, эта страна в процессе последующей эволюции разделилась на две.

Единственное возражение против этой географической реконструкции заключается в следующем: считается, что граница Померании шла вдоль реки Нотец на юг, а значит, территория между реками Нотец и Варта составляла часть собственно польской территории. Но ведь нельзя исключить, что во времена Мешко граница еще не шла вдоль реки Нотец, а территория между этими реками была аннексирована Польшей намного позже. Мы знаем, что граница между Померанией и Польшей с годами постоянно менялась, и польские князья и короли удерживали, по крайней мере, территорию между Нотецем и Вартой, когда Польша в XI веке потеряла Померанию. Если так, утверждение Титмара становится более доступным для понимания, и весь инцидент приобретает большую важность. Территория была желаемым владением, и Титмар имел причины подчеркивать этот факт.

При такой трактовке наши источники также помогают нам понять события, имевшие место в стране Мешко после его поражения в 963 году. Общаясь с германцами, Мешко, должно быть, заметил роль, которую играло распространение христианской веры в покорении языческих славянских племен. Он определенно имел какое-то представление о планах, которые вынашивал Оттон I к выгоде Магдебурга, который император собирался превратить в важный культурный центр всех земель за Эльбой и аванпост для культурного и политического завоевания славянских земель к востоку от реки.

Оттон I разработал свой план после основания датского и славянского диоцезов. Его первым желанием было возвысить епископство Хальберштадта до статуса архиепископства, а потом перевести его в Магдебург. Однако противодействие архиепископа Майнца, его незаконнорожденного сына Вильгельма (плода любовной интриги со знатной славянской дамой) заставило Оттона изменить первоначальный план и сделать Магдебург новой митрополией, культурным и деловым центром. Планы императора были тщательно продуманными, являлись плодами многолетних размышлений, и Оттон намеревался претворить их в жизнь. Как уже говорилось ранее, это желание среди прочих причин заставило его стремиться к императорской короне, как необходимому шагу на пути к контролю папства, и основание митрополии Магдебурга было первым взносом, который папе предстояло заплатить за устранение угрозы со стороны Беренгара Иврейского.

Мы располагаем документом, который раскрывает грандиозный план, задуманный императором, – буллой, изданной папой Иоанном XII, датированной 12 февраля 962 года, в которой понтифик санкционирует возвышение аббатства Святого Мауриция (Маврикия), основанного Оттоном I в Магдебурге в 937 году, в архиепископство. Даже не разобравшись с границами новой столицы, папа дал Оттону I и его преемникам право создавать диоцезы на всех славянских землях, где они посчитают удобным, и подчинять их юрисдикции Магдебурга. В свете этого документа Оттон, вероятно, грезил о новой империи, всеобщей и христианской, раскинувшейся на землях старых и новых, вокруг трех центров – Рим, Экс-ла-Шапель и Магдебург. Чтобы торжественно заявить о новом статусе Магдебурга и его роли в построении славянского мира к востоку от Эльбы, Оттон I послал в 961 году миссионера в Киев. Речь идет о епископе Адальберте, монахе аббатства Святого Максимина в Трире, будущего архиепископа Магдебурга. Эту миссионерскую экспедицию до сих пор окутывает завеса тайны. Все предприятие казалось русским историкам настолько экстравагантным, что некоторые из них даже отрицали аутентичность сообщения о нем, тем более что оно встречается только в одном германском источнике – продолжении хроники Регино, автором которого является или сам Адальберт, или кто-то из его ближайших друзей.

Однако нет сомнений в том, что Оттон имел планы на Русь, и никого не должен удивлять тот факт, что германский король X века пытался установить контакт со страной – в своих интересах, естественно, – которая его интересовала. Расстояние между Германией и Русью было очень большим, и, учитывая ограниченные возможности транспорта того времени, оно исключало регулярное общение. Зато информация путешествовала между этими странами намного быстрее, чем это казалось возможным. Прежде чем говорить о русских планах Оттона, давайте вернемся к истокам Русского государства.

В политической организации восточных славян, обосновавшихся между Карпатами и средним течением Днепра, на берегах Припяти и бассейна верхнего Днепра, куда мигрировали последовательными волнами в 1-м тысячелетии до и. э. из славянской колыбели между Эльбой, Вислой и Бугом, главную роль играл германский народ, скандинавы из Швеции. Именно они заменили среди славянских племен, которые впоследствии стали называться русскими, антов, вероятно имевших иранское происхождение, и аваров, разгромивших империю антов. Аварское правление, в свою очередь, тоже потерпело крах, некоторые племена вернулись к независимости, а другие были покорены хазарами. Эти относились к тюрко-татарской ветви. Они, возможно, помогли славянам юга Руси окончательно сбросить аварское иго и сразу заняли позицию, которую освободили авары. Центр Хазарской империи располагался на Нижней Волге и на Дону. Империя простиралась от Черного моря до Аральского, а в северном направлении – до Оки.

Булгары были следующей тюркской нацией, создавшей империю на Средней Волге и Каме, и, поскольку они инстинктивно двигались к западу, существовала серьезная опасность, что границы Европы передвинутся дальше на запад под натиском наступающих азиатских племен. Эту опасность отразили скандинавы, которые появились среди восточнославянских племен как раз вовремя, чтобы объединить их в прочный политический блок, который смог преградить движение на запад азиатских орд. Он даже внес свой вклад, по крайней мере в конечном итоге, в экспансию европейской цивилизации на восток – далеко за Волгу и Уральские горы.

Приход северян к восточнославянским племенам – долгая и захватывающая история. Еще в VIII веке экспедиции по Балтийскому морю привели их к балтам и финнам, жившим на его восточном побережье. Там они, вероятно, услышали о существовании двух процветающих империй, созданных хазарами и булгарами. Хазары в это время вели оживленную торговлю с арабами Багдада. Этот город в те времена процветал и высоко ценил товары с севера, в первую очередь меха, которых было много, и рабов. За это арабы очень хорошо платили, и хазары стали самым влиятельным посредником между внутренними районами будущей России, славянскими племенами, живущими там, и арабами. Волга была уникальной водной артерией, обеспечивавшей связь.

Евреи, которых всегда было много на побережье Черного и Азовского морей, должно быть, играли важную роль в этой торговле. Нам известно, что их деятельность в Хазарии была довольно-таки оживленной и они даже обратили хазарского кагана и большую часть местного населения в свою веру. Но северяне быстро напали на след и обнаружили крупную водную артерию, по которой велась торговля, – реку Волга, но, вероятнее всего, подошли к ней не из Рижского залива, а из Финского залива и из Ладожского озера. Хотя Г. Вернадский в «Древней Руси» утверждает, что скандинавы направлялись от Рижского залива к реке Дон, но не выдвигает убедительных аргументов в поддержку своей теории. Тот факт, что в районах Двинска, Витебска, Ковно (Каунас) и Пскова следов скандинавов очень мало, также не подтверждает его теорию. Ладога дает легкий доступ к Волге через Белоозеро (Белозерск). Был еще и третий маршрут – через озеро Ильмень, которое славяне исследовали в IX веке. На этих маршрутах были основаны две важные скандинавские колонии – в Белоозере и в Новгороде, вероятно Рюриком и его братьями.

Известно, что некоторые арабские авторы (Ибн Руста и Гардизи) помещают колыбель «русов» на лесистый и заболоченный остров – описание указывает на начало водных путей, которыми следовали скандинавы: Ильмень, река Волхов, Ладога. Многочисленные раскопки, проведенные на плато и в местах сближения Невы, Волги, Днепра и Двины, подтверждают это предположение. В арабских текстах говорится об оживленной торговле между скандинавами, булгарами и хазарами, которая могла вестись только по Волге. Булгары были достаточно разумны, чтобы обеспечить викингам свободный проход по своей территории, получая от этого доходы. То, что арабские тексты упоминали сначала хазар, а потом булгар, вовсе не означает, что авторы имели в виду русскую колонию, живущую на берегах Азовского моря, то есть ближе к хазарам, чем к булгарам. Арабы, конечно, рассматривали территории под своим углом и сами были ближе к хазарам, чем к булгарам. И тогда ничто, по моему мнению, не подтверждает теорию Вернадского о том, что арабские авторы имели в виду болота Таманского полуострова, что напротив Керчи в Крыму.

Местное население быстро привыкло к периодическим экспедициям скандинавских воинов и торговцев. Они следовали из Швеции, которая, вероятно, была известна финнам, в это время заселившим балтийское побережье, как Руслаген. Часть Швеции, которая до сих пор носит это название, судя по всем признакам, была первой, которую узнали финны. Финны преобразили скандинавское название в Руотси, арабы – в Рус, а византийцы – в Рос. Так Русь возникла на карте мира. Название «варяг», вероятнее всего, относится к более позднему времени. Варягами византийцы называли скандинавов (арабы переделали это название в «варанги»). Это слово имеет скандинавское происхождение. Эксперты считают его производным от скандинавского Vaeringjar, или союзник. Любопытно, что слово схоже с англосаксонским Waereng, что означает чужак.

Скандинавы, таким образом, были известны булгарам, хазарам и также арабам – многими сведениями о скандинавских экспедициях мы обязаны именно арабским авторам. Скандинавы доходили по Каспийскому морю до самого Багдада. Хазары, должно быть, относились к ним с уважением, и вполне можно предположить, что северяне, которых император Феофил послал к Людовику Благочестивому в 839 году, о чем говорится в Вертинских анналах, были не простыми торговцами, а послами кагана, который принял их на службу. Г. Вернадский считает этот документ свидетельством существования независимого русского каганата с центром на Таманском полуострове, основанного аланами, смесью славян и скандинавов. Однако в документе ничто не указывает на существование подобной политической агломерации. Если русские, о которых идет речь, действительно пришли с Таманского полуострова и из города Тмутаракань, столицы предполагаемого каганата, тогда почему император Феофил не отправил их обратно к месту назначения морем? Ввиду отсутствия враждебно настроенного населения, послам на этом пути ничто не угрожало. У нас нет оснований сомневаться в аутентичности утверждения, но, если предположить, что послы прибыли из Хазарии, все трудности исчезают. Поскольку путь из Итиля, столицы Хазарского каганата, в Сар\кел, что в дельте Дона, или в Херсон был обычной «магистралью» для азиатских орд, рвущихся на запад, он редко был безопасным, а в данном случае главная опасность, судя по всему, исходила от мадьяр. Отправку императором Феофилом послов к Людовику Благочестивому нельзя объяснить тем, что он хотел от них избавиться и помешать им вернуться в каганат. Если бы таково было его намерение, для его выполнения существовали другие способы и средства. Почему русские послы так кротко пошли в ловушку? Если бы император хотел не позволить им вернуться домой, потребовался бы более сильный эскорт, чтобы удержать сильных и смелых скандинавских воинов, которые определенно знали Европу лучше, чем любой греческий посол.

В те времена скандинавы были единственными людьми в Европе, знавшими о возможности возвращения в Хазарию из Константинополя по Средиземному морю и через Германию, и через Балтику и Ладогу по Волге, в то время как намного более короткий путь по Черному морю и Крыму был перерезан новыми захватчиками.

Контакт, установленный скандинавами, между хазарами и арабами не привел к таким глубоким переменам в европейской истории, как, например, открытие теми же скандинавами пути из Новгорода через Днепр и Черное море в Константинополь. Скандинавы торговали с византийцами начиная со второй половины IX века. Третья по значимости скандинавская колония была создана к востоку от Смоленска, где Волга и Днепр сближаются. На пути в Константинополь жили только слабо связанные друг с другом славянские племена, и, поскольку скандинавы всегда путешествовали крупными силами и при оружии, им было легко захватывать рабов и таким образом почти даром пополнять «ассортимент» своих товаров. И славяне вскоре поняли, что им лучше принять любых мародеров в качестве правителей и защитников, даже если придется платить дань.

Географическое положение славянских племен было достаточно выгодным. Они жили вдоль великого торгового пути, соединявшего север с Черным морем и греческим культурным миром. Они также стали наследниками скифов, готов и сарматов, контролировавших этот путь ранее. Многочисленные города выросли, словно грибы, на юге современной России. В них жило смешанное население – греки и местные жители, и они служили торговыми центрами между внутренними районами России, севером, востоком и греческими колониями в Крыму и на Таманском полуострове.

Пришельцы в степи между Днестром, Днепром и Доном – скифы, сарматы и готы – довольно быстро узнали о важности этого коммерческого общения. Они не трогали эти центры, довольствуясь сбором дани и получая от них свой доход. Готы – последние из «творцов империй», глядя на Днестр, испытывали искушение двигаться на юг, и вскоре он стал классическим путем «из варяг в греки». Гунны и авары сеяли хаос на юге современной России, но за ними пришли хазары, возродившие мирные традиции прошлого. Славяне, которые шли до и после готов вдоль Днепра, овладели некоторыми торговыми центрами и узнали от сарматов, своих новых хозяев, от антов и хорватов, секреты торговли. Самым важным центром торговли был Киев, откуда торговые пути лучами расходились на север, юг и запад. Западный путь, вероятно, был открыт готами, которые торговали с западными римскими провинциями и раньше, а теперь продолжили торговлю, обосновавшись на юге современной России. Это, вероятно, объясняет существование линии связи между Киевом и городами Червен, Пшемысль и Краков, а также указывает, почему Краков стал столицей белой Хорватии. Оттуда был довольно легкий доступ через долины Моравы и ее притока к Дунаю, а также через долину Влтавы и ее притоков к Эльбе. Подъем моравов в IX веке и торговый рост Праги в X веке следует рассматривать в этой окружающей обстановке.

Хазары, захватившие монополию торговли с исламским востоком и Малой Азией, начиная с VII века видели значение Киева и поспешили аннексировать его вместе со славянскими землями в среднем течении Днепра. Но скандинавы видели его тоже, и, поскольку хазары не могли обеспечить славян адекватной защитой от мародерствующих кочевников, особенно мадьяр, которые жили в это время на юге современной России, они охотно обменяли господство хазар на власть скандинавов. Это был мирный и гладкий обмен. Славянские города во многих случаях решали вопрос со скандинавами, заключая договора о защите. Константин Порфирогенет утверждает, что славяне были союзниками (pactiotes) русских.

Традиция, приписывающая оккупацию Киева Аскольду, вероятно, имеет под собой основания, но варяги, скорее всего, принадлежали к другому клану, не к скандинавам, обосновавшимся в Новгороде во главе с Рюриком. И поскольку кланы желали навязать свою власть как можно большему числу славян, они, похоже, враждовали друг с другом. Это объясняет противостояние, которое позже началось между Новгородом и Киевом. Сначала Новгород и Киев держались обособленно – два скандинавских славянских государства были независимыми.

К сожалению, у меня не было возможности проследить эту интересную эволюцию – о ней писал Вернадский. Однако его трактовка поселения скандинавов в Клеве не кажется мне удовлетворительной. Увы, нет достаточного количества свидетельств существования сильной варяжской колонии на восточном побережье Азовского моря и еще меньше свидетельств наличия сильного русского каганата со столицей в Тмутаракани. Идея, безусловно, чрезвычайно интересна и была бы бесспорной при наличии большего числа фактов, которых, увы, нет. Особенно то, что Вернадский говорит о роли, сыгранной, по его мнению, этим каганатом в заселении скандинавами территорий, прилегающих к Рижскому заливу, и Киева, основано на зыбкой почве. По этой причине я предпочитаю придерживаться старой трактовки известных фактов.

Скандинавы Киева и их союзники имели только одну амбицию: захватить и разграбить самый богатый город мира – Константинополь. Их торговые отношения с Византией показали, как много богатств таится за стенами города, охраняемого Богом, как его называли византийцы. В лучших скандинавских традициях было бы добраться до этого города и захватить его внезапной атакой. Отсюда их знаменитое нападение на Константинополь в 860 году. Император Михаил III был в это время со своей армией и флотом в экспедиции против арабов в Малой Азии (скандинавы имели достоверную информацию о том, что происходило в Константинополе), но попытка не удалась. Император вовремя узнал о ней, вернулся и отбил атаку русских. Позднее византийская традиция приписала освобождение Константинополя чуду, сотворенному Святой Девой, и молитвам святого патриарха Фотия, что показывает, какое сильное впечатление произвело на византийцев русское нападение.

Демонстрация русских на Босфоре имела последствия и для них самих, и для Византии. Прежде всего, византийцы, встревоженные новой угрозой, отправили посольство к хазарам, желая установить дружественные отношения против общей угрозы и защитить свои владения в Крыму. Двумя самыми выдающимися членами делегации были два брата, Константин-Кирилл и Мефодий, которым судьбой было предназначено стать святыми покровителями всех славянских наций и от религиозной и культурной деятельности которых русские выиграли больше, чем все славяне. И снова патриарх Фотий сосредоточил все усилия на обращении русских, и, как он сам признал в 866 году, преуспел. Киев официально стал христианским, Аскольд принял крещение вместе со всеми своими последователями. В Киеве было создано епископство для скандинавов и для славян.

Вся история России, возможно, сложилась бы иначе, если бы христианство на этой первой стадии выдержало испытание временем в Киеве и распространилось оттуда на другие земли на востоке. К сожалению, первое крещение Руси оказалось недолговечным. В русских анналах (Повесть временных лет, также называемая Первоначальная летопись, и Несторова летопись, написанная анонимным автором в 1113 году) сказано, что князь Олег отправился из Новгорода с варягами, славянами и финнами на юг к Двине и Днепру по реке Ловать, захватил колонию скандинавов у Смоленска и появился перед воротами Киева. Не в силах противостоять натиску, Аскольд был убит вместе со многими воинами, и это стало концом христианства в Киеве. Новые правители были язычники, и Руси пришлось еще целый век ждать христианских миссионеров. В то же самое время захват Киева северянами Новгорода объединил всех скандинавских поселенцев под властью одного правителя, основателя новой династии. Так родилось Русское государство.

Олег занял Киев около 882 года. Важность центра, построенного в месте слияния Десны и Днепра, была настолько очевидной для новых завоевателей, что они решили устроить там свою резиденцию, а в Новгороде оставить только гарнизон. Следующим шагом стало укрепление и расширение их власти над славянскими племенами на обоих берегах Днепра и перенос границ Хазарской империи на восток в направлении Дона. Это было сделано в последующие годы.

Через несколько десятилетий поднялась и окрепла новая империя. Скандинавы и славяне слились в один народ. В 911 году новое государство впервые получило международное признание, когда византийский император Лев VI заключил торговый договор с Олегом. Византийцы, понимая, что не смогут изменить новую ситуацию в Киеве, хотя и сожалели об уничтожении первого русского христианского сообщества новыми правителями, решили использовать долгосрочный метод мирной инфильтрации и, несмотря на попытку, сделанную в 941 году сыном Олега – Игорем, – захватить Константинополь, такие взаимоотношения стали традицией. Потерпев поражение, Игорь возобновил пакт 911 года.

Дружеское общение между Русью и Византией, естественно, облегчило проникновение христианства. У русских торговцев был свой квартал в Константинополе, недалеко от церкви Святого Мамы, и как мы узнаем из анналов Нестора, в 944 году существовала церковь Святого Илии, где русские христиане клялись соблюдать положения торгового соглашения с Византией. Важность этого христианского сообщества в Киеве стала очевидной, когда Игорь был убит во время мятежа племени древлян и его супруга Ольга стала регентшей.

Скандинавская дама была мужественной женщиной. Она быстро и решительно подавила восстание древлян, и, поскольку их территория являлась важным связующим звеном между южной частью нового Русского государства с севером, она присоединила ее к Киевскому княжеству и лишила мятежников права на собственного правителя. Чтобы обеспечить единство обширных русских земель, она жила попеременно в Киеве и Новгороде вместе с сыном Святославом. Мы также располагаем информацией о ее финансовых делах, а также сборе налогов и дани на севере и юге. Будучи мудрым управленцем, она вполне заслужила высокое уважение нескольких поколений русских.

Ольга быстро осознала важность Византии для русской жизни, и ей хватило здравого смысла понять, что в интересах русских наладить близкие отношения с империей. Ее положительное отношение к христианству диктовалось не только женским инстинктом, более склонным к духовности, чем инстинкт воина-викинга, но также государственными соображениями. Поэтому она приняла крещение в Константинополе.

До сих пор существует сомнение, где крестилась Ольга – в Киеве или в Византии. На первый взгляд более вероятным местом является Киев. Там в районе церкви Святого Илии жила большая христианская община, возникшая на руинах первого центра, основанного греческими миссионерами под руководством Аскольда и Дира, и она процветала на коммерческих контактах с Византией. Христианское влияние в Киеве около 955 года было достаточно сильным, чтобы оказать влияние на Ольгу и вынудить ее принять крещение еще до отъезда в Константинополь. Константин Порфирогенет, в книге церемоний подробно описавший прием, оказанный Ольге в Константинополе, ни слова не говорит о ее крещении в этом городе. Есть также расхождение между датами, приведенными в источниках. Хроники Нестора и Иакова, панегириста святого Владимира, относят крещение Ольги к 955 году, то есть за два года до ее визита в Константинополь.

Вместе с тем старая русская традиция, воплотившаяся в Первоначальной летописи и панегирике Иакова и подтвержденная византийским хронистом Кедрином, содержит информацию о крещении Ольги в Константинополе. Сторонники киевской теории отвергают эту традицию и относят на счет греческого тщеславия и предубеждения.

Эти утверждения достаточно правдоподобны, но только следует заметить, что антиримская предвзятость была на Руси в XII веке не такой сильной, как считается. Во всяком случае, она была не настолько сильной, чтобы повлиять на анонимного автора анналов. Еще меньше антагонизма между западом и востоком было в Киеве в X веке. Даже скандинавы были впечатлены восточной формой христианства и красотой церемоний. Это серьезное дело – отбрасывание национальной традиции, и в этом случае – той, что подтверждена современным западным докладом, найденным в продолжении хроник Регино, и сообщением германского посла в Киеве Адальберта или одного из его ближайших друзей. Должно быть, Адальберт получил сведения из традиции X века в Киеве.

Что касается молчания Константина об этом событии, следует отметить, что император описывал только церемонии, которые периодически повторялись, – к примеру, прием, оказанный русскому правителю, и пиршество, устроенное в его честь, а не исключительные события, вроде крещения иностранной княгини. Поскольку Русь присоединилась к византийскому христианскому сообществу, ни один византиец не мог считать привычным и повторяющимся крещение христианского князя в Константинополе.

Можно сделать вывод, что Ольга была крещена в 957 году в Константинополе. Относительно более позднего периода хронология русских хроник ненадежна. Но Константин был свидетелем события, и его датировка представляется надежной. В любом случае ее путешествие в Константинополь и принятие имени правящей императрицы Елены означает, что ее обращение – работа византийских миссионеров, которые управляли церковью Святого Илии в Киеве. Священник, сопровождавший княгиню в путешествии, вероятно, был грек.

Этот инцидент проливает необычный свет на удивительное деяние Ольги – отправку посольства к Оттону после крещения, в 959 году. За это ручается человек, который возглавлял германское посольство в Константинополь в продолжении хроник Регино – Адальберт. Послы Ольги были неудачливы в своей миссии. Им сначала пришлось ждать возвращения Оттона, тогда участвовавшего в экспедиции против славян на Эльбе. А когда германский король пошел навстречу желаниям Ольги, подобрав человека, который был посвящен в епископский сан и отправлен в Киев, – Либуция из Майнца, будущий апостол умер вскоре после посвящения. Только осенью 961 года была найдена замена, и епископ Адальберт отбыл в Киев.

Этот контакт с Германией был, очевидно, призван смягчить критику со стороны скандинавских языческих элементов в отношении дружественных отношений княгини Ольги с Византией. Ее обостряло то, что последнюю экспедицию против Византии в 941 году возглавлял супруг Ольги. Однако скандинавов на Руси постоянно информировали о событиях в Германии их соплеменники в Швеции, которые поддерживали постоянный контакт с землями, находившимися под властью Оттона. Контакт между шведами и скандинавами на Руси был постоянным – это установленный факт. Поскольку Ольга, возможно, прибыла с севера и жила попеременно в Киеве и Новгороде, она, должно быть, поддерживала более прочный контакт со скандинавами, чем любой другой русский правитель.

Затем германский король прославил свое имя сокрушительным разгромом мадьяр при Лехфельде, что не могло не понравиться северянам. Слухи об этом событии, вероятно, достигли и Руси, где мадьяры были известны и старшее поколение еще помнило их набеги на юг нового Русского государства.

В то же самое время Оттон, вероятнее всего, тоже был хорошо информирован о событиях на Руси. Мы уже видели, как внимательно он следил за событиями на Балтийском море и насколько частыми были его контакты с Данией. В своем желании держать славян на балтийском побережье, от датской границы до устья Одера, под своим контролем он, должно быть, не упускал из виду и другие части Балтийского моря. Он наверняка был доволен, видя, как жители Швеции сосредоточились на политических и торговых авантюрах на Волге и Днепре, что не оставляло им времени на подрывную деятельность среди славянских племен, которые Оттон желал покорить. Он стремился во что бы то ни стало расширить свою империю на славянские земли, и, вполне возможно, русская инициатива повлияла на конечные планы Оттона. Посольство Ольги дало Оттону I понять, что его восточные планы ближе к реализации, чем это казалось некоторым его советникам-скептикам.

Но намерения Оттона и планы Ольги потерпели неудачу с самого начала. Задержка в отправке миссионеров расстроила весь проект. Возможно, еще до того, как епископ Адальберт успел добраться до Киева, Ольга была вынуждена передать власть своему сыну Святославу и удалиться в Вышгород, где надеялась провести остаток дней в мире и молитвах. Святослав, первый скандинавский принц на русском троне, носивший славянское имя, – свидетельство быстрой славянизации скандинавского элемента, – был настоящим викингом, и по характеру, и по манерам. Устояв перед всеми попытками матери навязать ему христианство, Святослав вместе со своей дружиной скандинавских воинов думал только о войне, грабежах и авантюрах и не обращал никакого внимания на ее увещевания. Германский епископ прибыл слишком поздно и, не найдя для себя поля деятельности, покинул Киев, увезя с собой не самые благоприятные впечатления и даже лишившись на обратном пути некоторых спутников. Однако неудача не обескуражила германского короля, и в 968 году, как мы увидим, он назначил того же Адальберта архиепископом Магдебурга и доверил ему важнейшую задачу – привести славянский мир под влияние германской церкви.

Судя по всему, планы Оттона встревожили польского князя, и, хотя Адальберт не пересекал территории князя на пути на Русь – он ехал через Богемию, – Мешко узнал о намерениях Оттона и ощутил опасность для себя и будущей независимости своей страны. Тем не менее он оценил важность христианского фактора в германском завоевании славян на Эльбе и балтийском побережье. Не было никаких причин не использовать тот же фактор против велетов, тем самым лишив германцев опасного оружия, которое могло быть повернуто против него самого и его народа. Мешко пришло в голову, что в его интересах играть роль союзника императора не только в войне, но и в христианизации языческих славянских племен.

Обращение Мешко в христианскую веру было мудрым государственным шагом, но он не просил своих германских союзников прислать ему священнослужителей. Для этого он обратился к своим более дружелюбным соседям, чехам, и получил священников, а также руку дочери Болеслава I Дубравки, ставшей первой польской христианской княгиней.

Союз с чехами существенно укрепил позиции Мешко против Германии. Дружба была вполне реальной, поскольку кавалерия Болеслава помогла полякам сокрушить Вихмана и расширить свои владения в направлении устья Одера. Другим результатом союза было крещение Мешко и обращение Польши. К сожалению, чешский хронист Козьма Пражский, повествуя о деятельности Дубравки в Польше, весьма критичен. В своих хрониках он с негодованием утверждает, что Дубравка имела наглость ввести новую моду среди женщин высшего класса X века. Будучи замужней женщиной, она отказалась от древней традиции закрывать волосы платом, или покровом, и стала носить головные уборы и прически незамужних женщин. Инновация вызвала негодование.

Тем временем юный коллега Козьмы – Титмар, епископ Мерзебурга, вовсе не был шокирован смелыми инновациями Дубравки в моде. Он всячески восхвалял доброту чешской княгини, равно как и ее старания обратить супруга в христианскую веру. Сведения Титмара определенно соответствуют действительности и не оставляют места для сомнений в том, что княгиня принимала активное участие в обращении Мешко и всей Польши, что подтверждает первый польский хронист XII века – Аноним Галл.

Поскольку в Богемии в то время литургия велась на двух языках, можно предположить, что, помимо латинских священников, в Польшу прибыли и те, которые использовали славянский язык. Последние исследования показали, что славянское духовенство проявляло расположение к чешской правящей семье. В Праге, недалеко от кафедрального собора Святого Вита, существовала церковь Святой Девы, ставшая центром славянской литургии римского обряда. Поскольку Дубравка, вероятно, имела к этому какое-то отношение, Козьма, не одобрявший славянскую литургию, был так строг, когда в XII веке писал о ней. Таким образом, благодаря чехам и Дубравке Польша снова оказалась в сфере старой греко-славянской культуры, основанной братьями Константином-Кириллом и Мефодием.

Принятие христианства поляками при посредничестве чехов не могло вызвать возражения со стороны германцев, потому что Болеслав I, как и Мешко, был другом императора и союзником империи, однако его страна некоторым образом составляла часть германской федерации и в качестве таковой должна была платить дань. В 950 году Оттон заставил его отказаться от пассивного отношения к империи и вернуться к политике, проводимой его братом Венцеславом и им самим в первые годы правления. Болеслав I остался верным императору, хотя и не без попыток обернуть ситуацию к собственной выгоде и на благо своей страны. Он отправился вместе с Оттоном в экспедицию против мадьяр и командовал тысячей лучших воинов в знаменитой битве при Лехфельде (955). Неожиданно именно на него пришелся первый удар мадьяр с тыла, где чехи, согласно Видукинду, охраняли припасы армии. После разгрома мадьяр Болеслав, судя по всему, продолжил боевые действия самостоятельно и в конце концов изгнал мадьяр из Моравии, которую они занимала после краха Моравской империи. Развивая успех, он продолжил наступление на северо-восток и юго-восток и сумел присоединить к Богемии не только большую часть современной Словакии за рекой Ваг, но также регионы в верховьях Вислы, включая Краков. Даже славянские племена Силезии были вынуждены признать его власть. Таким образом, Болеслав стал истинным основателем Богемского государства, третьей славянской империи, возникшей в X веке в Центральной и Восточной Европе, бок о бок с Польшей и Киевской Русью.