Kitobni o'qish: «Европа Гутенберга. Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.)»
L’Europe de Gutenberg by Frédéric BARBIER © Editions Belin, 2006
© Editions Belin, 2006
© Издательство Института Гайдара, 2021
* * *
Анри-Жану Мартэну
Предисловие
Данная книга ставит своей целью предложить несколько ключей к пониманию медийной революции 2000-х годов путем изучения первой медийной революции, революции Гутенберга, произошедшей в XV веке. Речь идет скорее об эссе, чем о глубоком исследовании или полной эрудиции работе об изобретении книгопечатания, теме, которой посвящена гигантская библиография: как западные цивилизации перешли от одной системы коммуникации (устная коммуникация и рукописный текст) к другой (печать)? Как развивалось техническое нововведение и каковы были его последствия? Как изменение господствующего средства коммуникации повлияло не только на социальную структуру в комплексе, но также на абстрактные категории и способы мышления? Когда перед нами вырисовывается столь важное, а, возможно, даже более важное, чем мы думаем, изменение, необходимо разглядеть, каковы были в прошлом процедуры изменения, которыми сопровождались явления того же порядка.
Мне не хотелось перегружать книгу библиографией сверх той, что приводится в примечаниях и включает в себя только те издания, к которым я напрямую и регулярно обращался в своей работе. Читатель при желании может найти дополнительную и гораздо более полную библиографию, касающуюся истории книги, на сайте Центра исследований истории книги1, где также предлагается иллюстративный материал, специально подготовленный для этого издания. С другой стороны, в некоторых примечаниях приводятся адреса сайтов в интернете, которые предлагают различные дополнения, в частности, иконографического порядка.
Я благодарю всех коллег и друзей, с которыми я имел возможность обсуждать темы, освещаемые в данной книге. Позволю себе выразить особую благодарность сотрудникам библиотек и архивов, которые я посещал годами, и порой сверх меры, как во Франции, так и в других европейских странах: Хесусу Алтуро (Барселона), Пьеру Акилону (Тур), Микелле Буссотти (Пекин), Максу Энгаммару (Женева), Сабине Журатич (Париж), Жану-Доминику Мелло (Париж), Матиасу Миделлу (Лейпциг), Иштавану Моноку (Будапешт), Филиппу Ньето (Париж), Доменику Варри (Лион) и Жану Везэну (Париж). Я также очень признателен Национальному центру научных исследований и Институту современной истории2 за то, что предоставили средства, позволившие провести исследования и довести их до завершения. Наконец, я хочу выразить глубокую благодарность слушателям моего выступления «История и цивилизация книги» в Практической школе высших исследований3, где был первоначально представлен для обсуждения ряд положений, развиваемых в данной книге.
Введение
Медиа и изменения
Я слаб рассудком и разумом, я безумец в том, что полагаюсь на большое множество книг. Я все время желаю и вожделею новых книг, содержания которых не понимаю и в которых не смыслю ничего […]. Но книги украшают мой дом, часто я довольствуюсь тем, что открываю их, даже ничего в них не понимая…
(Себастьян Брант, 1498)
О других медиареволюциях
ЕСЛИ двухтысячные годы, когда телекоммуникации и информация превратились в банальность, – эпоха очевидной «медиареволюции», с точки зрения историка, это не первая подобная революция: другие эпохи тоже были отмечены глубокими изменениями в системах социальной коммуникации. Если говорить о письменной коммуникации, два ключевых периода – это XV век, когда было изобретено книгопечатание (типографии с подвижными литерами), и XIX век, когда Промышленная революция распространилась на печатание книг и периодических изданий и появились книжные магазины для массового читателя4. В каждую из этих эпох общая схема коммуникации оказывалась перевернута, а современники чувствовали, что живут в период разрыва, который позволит им подняться на более высокую ступень в развитии цивилизации. Гуманисты шестнадцатого века с презрением отнеслись к традиции средневекового мышления, понятие Средних веков со всеми его негативными коннотациями – это по сути дела их «изобретение». В конце XVIII века Кондорсе в свою очередь представил прогресс и распространение Просвещения через книгопечатание как то, что вводит человека в новый период его истории, век триумфа рациональности, а, следовательно, всеобщего счастья. Утопический дискурс не является исключительной чертой перемен прошлого, и этот феномен повторяется в двухтысячные годы, начиная с Доклада Норы-Минка (1978) и заканчивая теоретиками революции медиа, согласно которым нынешний технический прогресс открывает возможность мощного расширения и усиления циркуляции знания и в то же время нового образа действий, для которого характерны мгновенная передача и обработка информации.
Наш первый тезис состоит в том, что в западной цивилизации существовали и другие медиареволюции: то, что мы будем называть «революцией Гутенберга», в середине XV века потрясло основы функционирования обществ, которые она затронула и некоторые из которых сразу же пережили феномен массовой медиатизации. Второй тезис, который будет рассмотрен, касается самой природы изменений. Ядро изобретения Гутенберга связано с техникой, и термин «революция», имеющий самое широкое хождение, имплицитно делает акцент на новизне и неожиданности. Книгопечатание завершило готическую эпоху и дало начало иному периоду, который будет называться Возрождением и для которого характерны особые отношения одновременно и с классической античностью, и с модерном – сам термин «moderne» появляется во французском языке в XV веке. Изобретение Гутенберга имеет важнейшие последствия для развития западных обществ, но и сам прорыв становится возможным благодаря ряду предшествующих изменений и феноменов. Чтобы инновации могли получить практическое применение и широкое распространение, необходима их жизнеспособность не только в техническом, но и в экономическом плане: наличие соответствующего спроса, условий производства и распространения для его внедрения.
Именно этот переход из одного состояния в другое мы хотим представить в виде трехэтапной схемы: медленное восхождение, которое ускоряется, пока не достигнет кульминации, апогей изобретения, затем постепенное развитие его собственных последствий и последствий его присвоения все большим числом людей. Это развитие дает о себе знать только в среднесрочной перспективе, по прошествии двух или даже трех поколений после Гутенберга, но его последствия намного глубже – намного современнее, – чем принято думать. Иначе говоря, и если воспользоваться игрой слов, существует эпоха изменений, предшествующая Гутенбергу, эпоха «Гутенберга до Гутенберга», но есть также и эпоха резонанса после Гутенберга, когда использованы еще не все возможности изобретения и не все его последствия осмыслены. Само изобретение знаменует разрыв, он будет рассмотрен в более широкой временной перспективе, которая, во-первых, сделала возможным сам этот прорыв и, во-вторых, позволила использовать все его потенциальные возможности – открыть дорогу новым эволюционным изменениям.
Центральный тезис касается структурирующей роли медиа: модерн являет себя в новом статусе текстов и радикального изменения их содержания, которое особенно заметно в области науки, но понять эти феномены можно только через изучение трансформации господствующего медиа. Условия функционирования печатной книги, включая связанные с ней практики, обрамляют и всесторонне направляют построение дискурса и моделей, лежащих в основе самого этого производства.
Каролингская реформа
Если речь идет о письменности и о книгах, истоки изменений, происходивших в Западной Европе, лежат на рубеже первого тысячелетия, когда кривые роста населения и экономики начинают сначала колебаться, а затем резко меняются. До эпохи Каролингов оставалась прямая связь с римской античностью: памятники по большей части сохранились, художники следуют греко-латинским образцам, переписчики воспроизводят дошедшие до них рукописи и сама манера письма больших каролингских скрипториев опирается непосредственно на латинское письмо5. Независимо от того, был ли он исторически обусловлен или нет, политический проект Карла Великого и его окружения в Ахене – восстановить Империю Запада в форме христианской Империи под руководством императора и епископа Рима – становится понятен именно в этой перспективе. Его крах знаменует собой переход к другой эпохе, которая не столь непосредственным образом связана с античными образцами, но ориентирована уже на построение совершенно оригинальной цивилизации – цивилизации классического Средневековья. Именно раздробление Каролингской империи открывает дорогу к радикальным изменениям и, парадоксальным образом, к возникновению инноваций.
Проект каролингской реформы предполагал условия, которые не сошлись вместе. Необходимо было понятие «общего дела» («res publica») одновременно с материальными средствами, которые обеспечили бы независимость суверена и интеграцию подчиненных ему территорий. Ибо королевство по-прежнему воспринимается как частное владение, завещаемое монархом своим наследникам, между которыми оно будет разделено после его смерти: Каролингская империя переживает раздробление с IX века, оставляя после себя крупные территориальные единицы, каковыми являются Западно-Франкское королевство, Лотарингия и Восточно-Франкское королевство. На Западе за неимением достаточных инструментов интеграции реальная власть рассредоточивается среди множества местных и региональных правителей, тяготеющих к автономии, в результате чего общее политическое, экономическое и культурное пространство разваливается. Раздробленность еще больше усиливается из-за набегов сарацин, венгров и особенно норманнов: первый такой набег отмечается в 799 году, пираты опустошают Фрисландию, затем берега Ла-Манша, поднимаются вверх по рекам (разграбление Шартра в 857 году, Кёльна – в 881-м, осада Парижа в 885-м…) и обосновываются в Нормандии (911), откуда отправляются завоевывать Англию (1066). Не суверен, далекий и зачастую бессильный, но только местные власти, граф и епископ, в состоянии организовать и эффективно координировать защиту. В конечном итоге начинается подъем феодализма и приоритет начинает отдаваться личным связям, связям сюзерена с его собственными вассалами и вассалами, подчиняющимися его вассалам. Суверен, несмотря на священный характер своего статуса, в действительности является персонажем, восседающим на вершине феодальной пирамиды.
С V века по конец X века распространение книг на Западе оставалась практически ограничено одним только миром церкви – до такой степени, что даже сам термин «клерк», или «клирик» («clericus»), первоначально обозначавший духовное лицо, приобретает значение грамотного и ученого человека. Именно церковь в V веке, когда государственные и административные рамки распались, становится наследницей Римской империи и обеспечивает сохранение и передачу античной культуры. В Галлии аристократия конца Империи и самого Высокого Средневековья – это аристократия христиан, владеющих высокой античной культурой: вспомним Сидония Аполлинария или же одного из преемников Мартина Турского на его посту в Туре, Фортуната. Скриптории и библиотеки организуются при монастырях и школах некоторых кафедральных соборов. Все тексты написаны на латыни и в них преобладает религиозное содержание: Библия, переведенная на латынь Иеронимом Стридонским в конце IV века (Вульгата), сочинения Отцов Церкви, жития святых и мучеников, иные книги для богослужения. Сюда нужно добавить тексты, дошедшие из классической античности, и тексты каролингских и прекаролингских авторов.
Элементом первостепенной важности является языковое многообразие, сложившееся в IX веке: классическую латынь понимает и использует небольшая группа образованных людей, тем не менее она остается, в более или менее деградировавшей форме, языком Церкви, государственного управления и письменной культуры. Отныне все больше людей говорят на народных языках, романские языки используются на территориях, бывших под римским владычеством, германские – там, где захватчики живут в большинстве. Однако народный язык вплоть до конца первого тысячелетия ограничивается сферой устного общения: имеющиеся у нас письменные свидетельства, самые ранние из которых датируются IX веком, сводятся к очень редким случайным текстам. Нововведения приходят из пограничных зон: «Страсбургские клятвы» были даны в 842 году именно в этом ключевом для античного лимеса городском укреплении. Скопированные около 870 года в конце одной латинской рукописи «Секвенция о святой Евлалии» и «Песня о Людовике» («Ludwigslied») пришли с другой границы – из региона, расположенного между Фландрией и Эно6. В Англии король Уэссекса Альфред Великий (ум. 899) заказывает переводы латинских классиков на местное наречье, а в Великой Моравии Кирилл и Мефодий создают алфавит, адаптированный к языку славянских народов, которым они проповедуют (IX век). Они переводят Библию на славянский язык и ведут на нем богослужения. Снова и снова мы будем сталкиваться с парадоксальной ролью пограничных территорий или удаленных от центра регионов, которые априори можно было бы счесть находящимися в более невыгодном положении.
Начавшаяся во второй половине VIII века работа каролингских скрипториев, вслед за скрипторием Мартина Турского, знаменует собой важный этап в истории письменности, идет ли речь о восстановлении классической латыни, изобретении новой разновидности письма, «каролингского минускула»7, выработки принципов составления оригинальных или копийных книг, расположения текста на страницах. Конечная цель – реформирование Церкви, которое позволит располагать духовенством достойного уровня и укрепить структуру имперской власти. Центральная роль отведена маленькой группе, сложившейся вокруг императора в Ахене: родившийся около 743–745 годов в Баварии Лейдрад служит дьяконом во Фрайзинге (созданная в 739 году епархия), где он занимается развитием библиотеки и скриптория под руководством епископа Арбео (764–784). В 782 году его призывают в школу при Ахенском дворце, где он знакомится с Алкуином, Теодульфом, Бенедиктом Анианским и другими. Посланный в 796 году епископом в Лион для проведения реформы диоцеза, он создает там школу канторов и школу чтецов, разворачивает активную деятельность скриптория, реорганизует капитулы различных церквей, реставрирует аббатство на острове Барб… Возглавив в 796 году монастырь св. Мартина в Туре, Алкуин (ум. 804) также берется за реорганизацию местной школы и скриптория, чтобы сделать из них ведущий интеллектуальный центр Империи. И снова мы наблюдаем, как провинция становится привилегированным местом. Лейдрад – баварец, Алкуин родом из Англии (Йорк), а Теодульф – из вестготской Испании. Как аббат Флёри и епископ Орлеана Теодульф реорганизует монастырскую школу и устраивает при библиотеке скрипторий. В X и начале XI века в аббатстве Флёри сменяют друг друга фигуры крупных интеллектуалов8: Одон Клюнийский, Герберт Орильякский, Аббон Флёрийский, аббат Гозлен Флёрийский, будущий епископ Парижа. Помимо монастырей существовали и другие интеллектуальные центры, например, школы при некоторых кафедральных соборах. В могущественном городе-крепости («oppidum») Лане создается школа, в которой главную роль играют ученые, переехавшие с Британских островов вслед за Иоанном Дунсом Скоттом (приблизительно до 870 года). Тут же располагается замечательная библиотека, особенно известная своими рукописями на древнегреческом языке. Гораздо позднее, уже на рубеже XI–XII веков, Лан снова прославится преподаванием Ансельма Ланского, учителя Гильома из Шампо и оппонента юного Абеляра…
Промышленная революция и экономика знака
Хотя оценки численности населения в Средние века остаются гипотетическими, можно выделить основные элементы динамики, которая все сильнее ощущается после тысячного года: в ее основе лежит изменение демографического положения, которое сопоставляется с развитием экономики. Именно в этой системе координат выстраивается траектория развития письменной культуры. На рубеже X и XI веков ситуация меняется, и Западная Европа переживает определенный подъем: около 1100 года на континенте всего 40 миллионов жителей, но к 1300 году их уже почти 75 миллионов. В XI веке Францию населяло около 6 миллионов жителей, а по оценкам «Состояния приходов и дворов» (État des paroisses et des feux), составленного по распоряжению короля в 1328 году, королевство, на тот момент самое густонаселенное в Европе, насчитывает уже 16–17 миллионов жителей. В период с 1087 года по конец XV века население Англии вырастает с 1,3 до 3,4 миллионов. И когда Рауль Глабер говорит о «белом покрывале церквей», покрывшем Западную Европу в XI веке, он свидетельствует о росте численности и укреплении поселений.
Но за прекрасным XII столетием и апогеем XIII века следуют более тяжелые времена: начиная с 1340-х годов (иногда раньше, с 1270 года в Кастилии), мы отмечаем демографическое плато, а затем резкий спад, который приведет к тому, что около 1400 года население будут составлять уже менее 50 миллионов жителей. К природным катастрофам (чума в период 1347–1350 годов унесла жизни, по крайней мере, 30 % населения Европы, а в наиболее незащищенных городах, например, в средиземноморских портах, даже 50 %9) добавляются бесконечные войны, прежде всего Столетняя война (длящяяся, в совокупности, с Битвы при Креси 1346 года до Битвы при Кастийоне 1453 года). Кризис еще больше усугубляют бунты, голод, беспорядки и постоянная нестабильность. Рост возобновится только в XV веке, но только к его концу численность населения достигнет уровня 1300 годов (более 80 миллионов жителей).
И хотя в итоге мы наблюдаем низкую плотность населения, частые кризисы, усугубленные регулярным возвращением эпидемий чумы, общая динамика становится все же более благоприятной.
Демографический рост, каким бы хрупким он ни был (как покажет кризис XIV века), стал возможен благодаря прогрессу в сельском хозяйстве, транспорте и торговле. В целом преобладание остается за первичным сектором, но сельский мир переживает глубокие перемены. В XI и XII веках происходит освоение новых пахотных земель и начинают применяться новые технологии как в сельском хозяйстве, так и в некоторых видах переработки: водяные, а затем и ветряные мельницы используются для помола зерна, в текстильном производстве и кузнечных цехах и, наконец, в производстве бумаги. В Англии в «Книге Судного дня» 1085–1087 годов насчитывается уже более 5600 мельниц:
[Мельница], изобретенная для того, чтобы молоть зерно, вскоре начинает использоваться и для других целей: чтобы давить кору для дубильщиков, орехи и оливки, минералы и свежесотканное полотно, добиваясь большей его плотности…10
Внедрение инноваций подстегивает развитие, которое обычно ускоряется путем накопления: это «первая промышленная революция Европы» (Фернан Бродель), революция лошадей и мельниц, которая произошла в XI–XIII веках и позволила накормить большее число людей11. Рост производства и населения происходят одновременно.
Вдобавок к изменениям, которые затрагивают сельский мир, фундаментальные изменения наблюдаются и во второй области, имеющей решающее значение для нашей темы. Увеличение населения запускает процесс его уплотнения и географической интеграции, одновременно усиливая процессы коммуникаций и товарообмена. Если на местном и региональном уровнях мы по-прежнему имеем дело с принципом бартера товаров и услуг, на более высоком уровне все происходит совершенно иначе. В судостроении в XIII–XIV веках одна за другой возникают важные инновации: изобретение руля ахтерштевеня, усовершенствование парусов и компаса. Открываются новые морские пути, а грузоподъемность судов резко увеличивается – хольк и галера загружаются до 300 тонн, а испанская карака – до 1000 тонн. Как следствие, порты нуждаются в перестраивании, а инвестиции, позволяющие вести крупные коммерческие операции, вырастают, что влечет за собой появление новых финансовых технологий. Политическое развитие и поступательное формирование государства Нового времени тоже требуют увеличения финансовых средств.
Письменность находится в самом центре наиболее значимых явлений. Практики управления приводят к изобретению в Италии бухгалтерского дела (бухгалтерский учет по методу двойной записи вводится в конце XIII века) и эффективных инструментов денежного обращения (переводной вексель, система кредитования). Бухгалтерский учет Нового времени основан на разработке очень точных процедур расчетов, ведении целого ряда счетов, а также на создании специализированных бухгалтерских книг. Мобилизовать и использовать значительные капиталы также позволяет прогресс денежной экономики и рост банков. В тот момент, когда заново открытое учение Аристотеля поддерживает развитие новой теории репрезентации и знака, экономические и финансовые операции, даже политическое действие, кажется, все больше вырастают из экономики письменного знака и методов обращения с ним. Изобретение Гутенберга появляется в мире, переживающем активную модернизацию, но и оно само дает этому процессу средства для принципиально нового развития.
Часть I
Гутенберг до Гутенберга
Глава 1. Условия новой экономики медиа
Несмотря на то, что [Карл V] хорошо понимал латынь и никогда не нуждался в том, чтобы ему ее объясняли, он был столь предусмотрителен, ввиду любви к своим потомкам, что захотел снабдить их в будущем учением и науками, вводящими во все добродетели. Ради этого он заставил перевести с латыни на французский все самые значительные книги признанных учителей и знатоков всех наук и искусств…
Кристина Пизанская
Пространство модерна: город
Рост и переворот
В СРЕДНИЕ века именно города становятся основным местом действия прогресса. Рост урбанизации и внедрение инноваций предполагает глубокую трансформацию сельской местности. Особое пространство городов также является определяющим элементом для изменений в области письменной культуры. В первую очередь, речь идет об изменениях в социальной и политической сферах: в городе появляются новые общественные структуры и профессии, формируются новые способы выражения общественного мнения. Общество Высокого Средневековья и эпохи Каролингов было аграрным, но в XI веке граница перейдена и начинают развиваться центры урбанизации, которые становятся носителями нововведений во всех областях, включая системы символов и письменности:
Под действием демографического роста происходит революция городов: никогда еще они не росли так быстро, друг рядом с другом. Четкое разграничение и «разделение труда», порой очень жестокое, устанавливается между деревней и городом, который забирает себе всю промышленную деятельность, становится двигателем накопления, роста, местом возрождения денежного обращения12.
При этом география урбанизации смещается на Запад, тогда как прежде крупными городами представлены были только великие средиземноморские цивилизации, Византия и арабо-мусульманский мир. Возьмем первые европейские метрополии (более 50 000 жителей): в начале XIII века все они еще относятся к миру Византии или ислама (Константинополь, Багдад, Каир), но постепенно равновесие смещается, сначала в сторону Италии, а затем и других регионов. В середине XIV века список метрополий включает в себя четыре итальянских города (Венецию, Геную, Милан и Флоренцию), к которым позднее присоединится Неаполь. Так же около 1350 года, и несмотря на эпидемию чумы, выходит из тени Северо-Западная Европа с ее Парижем (80 000 жителей) и Гентом (60 000 жителей). Конец XV века отмечен исчезновением независимой Бургундии (и упадком Гента) и подъемом Иберийского полуострова: Валенсия и Лиссабон занимают свои места в этом списке.
БОЛЬШИЕ ГОРОДА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Для каждого периода в двух колонках указывается число городов, насчитывающих более 50 000 жителей и от 20 000 до 50 000 жителей.
Еще сильнее изменения заметны на уровне больших городов, насчитывающих от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Опережение Италии, все еще ощутимо, но оно начинает ослабевать, уступая место другим регионам, из которых к 1500 году мы выделим два: во-первых, Иберийский полуостров с Гранадой (последняя мусульманская столица Европы перешла к христианам в 1492 году), Севильей, Толедо и Барселоной; во-вторых, Нидерланды и Северо-Западная Европа с Антверпеном, Брюгге, Брюсселем, Гентом, Лиллем, Кёльном и Лондоном. Другие центры, такие как Медина-дель-Кампо, Вальядолил или Сарагоса, уже близки к этому уровню. Можно констатировать, что в период с конца XII века по конец XV века динамика урбанизации смещается сначала в сторону одной только Италии, а затем и Западной Европы, на фоне Византии и исламского мира13. Этот фактор играет решающую роль в прохождении модернизации.
ГОРОДСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ И ТЕМПЫ РОСТА ГОРОДОВ В ЕВРОПЕ, 1300–1500 ГОДЫ

Модели успеха города
Оставим в стороне политический аспект, связанный с разделением терминов «коммуна», «город», «город-резиденция» и др. Суть городской цивилизации заключается в разделении труда, тогда как аграрная экономика характеризуется самодостаточностью отдельной общины. Город, это скопление людей, которые в получении своего пропитания зависят от продуктов, поступающих извне (Вернер Зомбарт), естественным образом становится местом изобретения иных моделей потребления, а, следовательно, и жизни.
Типология городов, которую широкими мазками обрисовал Макс Вебер, имеет три модели успеха, зачастую сочетающиеся друг с другом. Обратимся, прежде всего, к городу ремесленников, такому как Шартр – город рынков и экономическая столица региона Бос. В пригородах, разрастающихся за городскими стенами в XI веке, в больших количествах селятся ремесленники. Инновации данной модели возникают у русла рек, где происходит выделка кожи и шерсти до тех пор, пока эти виды деятельности не будут разведены. Богатство города находит яркое воплощение в строительстве собора Нотр-Дам, а также в значительности кафедрального капитула, состоящего из 72 членов (!), чьи доходы были одними из самых высоких во всем королевстве. Можно догадаться, что столь благоприятные обстоятельства не могли не сказаться на письменной культуре, вне зависимости от ее связи: с епископами, капитулами, многочисленными монастырями, мелкими школами или престижной школой при кафедральном соборе14.
Вторая модель, которую представляют города, добившиеся самых грандиозных успехов, – город-центр торговли и, прежде всего, крупной торговли. Это характерно для Италии в эпоху, когда люди из Западной Европы, во главе с итальянцами, прочно осели в Византии и в крупных центрах Восточного Средиземноморья, где они контролировали торговлю. На севере ганзейской сетью руководят Брюгге, Любек и Лондон. Брюгге в XIV веке – место транзита шерсти и таможенный склад ганзейских городов: этот период процветания продолжается при бургундских герцогах (после 1384), когда присутствие или близость двора способствует развитию интеллектуальной и художественной деятельности. Наряду с людьми книги (переписчиками, каллиграфами, миниатюристами, книготорговцами, а затем и печатниками) свою деятельность развивают художники во главе с Ван Эйком (ум. 1441) и Мемлингом (ум. 1494)15. На внутренних территориях роль центров обмена, регулирования и перераспределения товаров и ценностей играют города крупных ярмарок, от ярмарок Шампани до больших итальянских, французских (Лион), испанских (Медина-дель-Кампо) и немецких (Франкфурт-на-Майне). Подъем таких городов, как Лейпциг в XV веке, также связан с их центральной функцией в обмене товарами, в данном случае между германским и славянским мирами.
Третья модель – княжеский город, в котором одновременно находятся более или менее богатый и пышный двор и административные службы, контролирующие определенные территории. В срединной Франции вокруг долины Луары в эту схему вписываются такие города, как Нант, Анже или Бурж. Остановимся на мгновение на этом последнем примере. Для историка понимание рождается из диалектического взаимодействия разных уровней анализа, взаимодействия крупных образований на локальном уровне, которые в свою очередь выступают в качестве иллюстрации и увеличительного стекла. Траектория развития Буржа подтверждает общую эволюцию, при этом иллюстрирует переход от одной успешной модели к другой. Могущественный галльский город в римскую эпоху стал столицей провинции Аквитания. Во время распада древнеримского мира крепостные стены защищают город от набегов. Многие здания указывают на значение Буржа как религиозной столицы, еще более усиленное тем, что он стал резиденцией примаса Аквитании. В эпоху возрождения городов в X веке основываются приходы (Сент-Бонне) и «бурги» – поселения, которые выстраиваются вдоль пути к городским воротам и принимают растущее население, которое, в свою очередь, осваивает новые ремесла. В 1093 году здесь возникает культурный центр – бенедиктинское аббатство Шезаль-Бенуа, чья богатейшая библиотека будет полностью реорганизована в 1488 году аббатом Пьером дю Ма, а позднее частично отойдет бенедиктинцам ордена св. Мавра16.
От ремесел к коммерции: в Бурже постепенно развивается деловая и торговая деятельность горожан, которые сначала активно занимаются ремеслами, связанными с производством шерсти (разведение овец в берришонской Шампани): ткачеством, окрашиванием и торговлей (на ярмарках). Превосходство города, как мы видим, основано на господстве над сельской местностью и на образовании специализированных торговых сетей. Его усилению способствуют и политические факторы: в 1100 году Бурж входит в королевский домен, в конце XII века завершено строительство новых обширных крепостных стен, а самое главное, проводится реконструкция собора Сент-Этьен (1195). Капитул владеет богатой библиотекой, расположенной в специально обустроенном для этой цели помещении над ризницей (1417)17. Количество церквей растет, закладывается фундамент новых религиозных учреждений. Апогей достигается в эпоху «города-резиденции», когда Жан, брат короля, получает герцогство Берри в удел и делает Бурж своей столицей (1360). Он возводит в нем дворец вместе с Сент-Шапель, освященной в 1405 году. Образуется герцогская администрация, а сам герцог становится меценатом и коллекционером, собирает великолепную библиотеку.
В XV веке богатство торговой городской верхушки, ее связи со двором и с королевской администрацией, а также ее роль покровителя искусств иллюстрирует карьера Жака Кёра (Бурж, 1395/1400 – Шио, 1456) и продвижение династии Лальман – по всей видимости, переселившихся из-за Рейна в XIII веке. Лальманы, которые поначалу торговали сукном, со временем получают важные финансовые должности (сборщики податей в Нормандии и Лангедоке) и закрепляют за собой должность мэра города Буржа. Участвуя в транспортировке произведений искусства из Италии в Амбуаз (1495), а также в ряде проектов королей в регионе, они собирают коллекцию иллюминованных рукописей и устанавливают отношения с Клеманом Маро (который напишет их эпитафии), а также с печатником и книготорговцем Жоффруа Тори. Их резиденция, украшенная в итальянском стиле, в начале XVI века одна из самых пышных в городе. Эксплицит рукописи «Иудейских древностей» Иосифа Флавия, законченной в 1489 году, проливает свет на отношения между семейством меценатов и переписчиками (в данном случае Николя Гомелем) или художниками-миниатюристами:
Здесь кончается XX и последняя книга иудейских древностей […], которую заказал переписать благородный Жан Лальман, главный сборщик податей в Нормандии […] своему скромному и преданному слуге Николя Гомелю…18
Завершается возвышение города основанием Людовиком XI в 1463 году университета, который стал одним из главных учебных заведений королевства в эпоху Возрождения. Тем не менее Бурж ожидает период застоя, вызванный пожаром 1487 года, упадком ярмарок (не выдержавших конкуренции с Лионом), повторяющимися бедствиями, отъездом двора и пресечением династии герцогов Берри… Мы могли бы привести и другие примеры: в Бурже, так же как в Пуатье и других городах, на первом этапе развития преобладают общие факторы, прежде всего демографического и экономического характера, а на втором этапе уже факторы более «политические».
Сила письменности19
Основная перемена, которая наблюдается в мире письменной культуры, начиная с XI века, это его постепенное открытие обществу. Прежде письменный язык оставался уделом Церкви, в особенности монастырей, располагавшихся в сельской местности: отныне он проникает в общество, поначалу в мир городов, затем, в меньшей степени, в мир замков и даже малозначительных городских поселений. Это изменение вызвано развитием образовательных структур, рационализацией политики и подъемом торговли и возвышением городской буржуазии. Город становится исключительным пространством для воплощения инноваций и в свою очередь извлекает из подъема письменной культуры определенные выгоды для утверждения и развития собственной власти: письменные документы, права собственности, бухгалтерские ведомости, регистрационные списки и, наконец, книги – все это появляется именно в городе. Его архивы – это своеобразное место «памяти горожан», преимущественно на народном языке, которое конструируется в противовес «памяти аристократов», образованной картуляриями в замках и монастырях. В дальнейшем в городах находятся технические специалисты по письму и делопроизводству, каковыми являются нотариусы, юристы, администраторы, крупные купцы, преподаватели и их ученики. Процесс сопровождается фиксацией письменного права. Мало-помалу эти специалисты по письму интегрируются в систему городских профессий, как это происходит в Ниме в 1272 году с юристами и врачами.
Такой город, как Валансьен, один из главных и самых богатых городов Эско, около 1240 года уже имеет организованную архивную службу. Город состоит в постоянных письменных сношениях с соседними городами (Сент-Аман, Ле-Кеснуа, Турне и Камбре), но также и с другими, более удаленными (Гент и Брюгге, Ипр, Ат, Нивель, Брюссель, Аррас)20. Опираясь на хартии – рукописные документы – 1114 года и 1302 года, Валансьен систематически расширяет свой контроль над местностью, состоящей примерно из трехсот мелких городов и деревень. Навязывая им свою интерпретацию деревенских хартий, в письменном виде заставляет принимать новые обычаи и в конечном счете создает структуру, предвосхищающую итальянское контадо, как, например, во Флоренции21. Именно во Флоренции компания «Скарселла», основанная семнадцатью купцами в 1357 году, еженедельно посылает в Геную и Авиньон почту, которая доходит в течение двух недель, а на севере ганзейские отделения имеют корреспондентскую сеть, покрывающую всю торговую географию, от Лондона до Новгорода… Наряду с разделением труда, инструментом, позволяющим городу утверждать свое превосходство, становится практика письменной записи и регистрации. Первое и решающее преимущество городу дают контроль над экономикой и новые технологии коммуникации и управления, которые, в свою очередь, обеспечивают накопление ресурсов (включая материальные).
Подтверждения завоевания окружающей местности этим «пишущим городом» можно найти в иконографии. Вот «Вифлеемская перепись», перенесенная Брейгелем в деревушку в зимней Фландрии: нигде никаких намеков на культуру письменности, только фигуры чиновников, посланных из «резиденции», которые обосновались на постоялом дворе, откуда, вооружившись своими книгами, проводят перепись жителей и, как можно предположить, собирают подати22. На картине Питера Брейгеля «Деревенский адвокат (Крестьяне у сборщика налогов)» представлена похожая сцена, но относящаяся к гораздо более позднему времени (1620): адвокат, по всей видимости, остановился на постоялом дворе, где принимает посетителей, практически погребенный под массой всевозможных бумаг, некоторые из пришедших к нему крестьян принесли с собой птицу в качестве оплаты. На стене висит «Альманах» (календарь), возможно, как символ системы измерения времени, связанной с письмом и письменной работой: от «естественного» времени года и религиозных праздников переходят к времени административному (налоги!) и финансовому (подсчет долгов и процентов). Эту гипотезу подтверждают стоящие на столе песочные часы: юристу платят за время, которое он потратил на то или иное дело. Важны все детали, обозначающие разрыв между деревенским обществом и современностью, подчеркивающие владение письмом, переход к другому восприятию времени и изобретению другой модели труда. Именно категории, связанные с письмом, со все большей очевидностью укрепляют господство города, его чиновников и торговцев над сельским миром23. Город – это место, в котором изобретается новая модель труда, в частности труда интеллектуального, в отношении которого на протяжении веков и даже еще в XIX столетии будет стоять вопрос, прилично ли его оплачивать или нет.
Хотя письменность распространяется все шире, она по-прежнему остается уделом технических специалистов и меньшинства. В городе, а еще больше в сельской местности, «объявления» все еще производятся через оглашение, и глашатай остается персонажем из повседневной жизни: его задача как «публиковать» решения властей, так и являться их представителем, донося их слова – отсюда определенная пышность, использование униформы или, по крайней мере, отличительных знаков, таких как гербы. Один из персонажей «Алтаря святого Бертена» зачитывает перед собравшейся за стенами города толпой указ на пергамене, на котором свисающая красная печать удостоверяет полномочия издавших его властей (1459)24. А в 1515 году эрцгерцог Австрии пишет из Брюгге магистрату Валансьена, чтобы сообщить о мире, заключенном с Францией, и приказать оповестить об этом «в месте, в котором у глашатаев принято оглашать и объявлять»25. Но помимо устной речи, мы отныне имеем дело с логикой «бумажных империй» (Маклюен), этих систем власти, в которых переменчивость «software» (бумага и в особенности сам знак) сочетается со все большим могуществом и богатством. Рост урбанизации сопровождается и усиливается подъемом искусственной среды, среды знаков и распространения письменной речи, а затем и печатного слова. Добавим, что сегодня мы вступили в новую фазу абстракции через знак, фазу генерализации виртуального.
Город как место развития культуры
В обществе, которое по большей части является аграрным и феодальным, города сами становятся пограничьем, где встречаются разные миры. Они превращаются в точки соприкосновения и обмена не только товарами, но и текстами, людьми, опытом, идеями и репрезентациями, образами жизни, технологиями, даже эстетическими формами. Инновации рождаются прежде всего из новых социальных и политических парадигм: термин «буржуа» в этимологическом смысле обозначает жителя «бурга», а затем, шире, того, кто занимается деятельностью, не вписывающейся в традиционное деление общества на три части. Буржуа не живет непосредственным трудом на земле, он – не духовное лицо и не рыцарь. По отношению к религиозным орденам и феодальным структурам он вписан в иную перспективу: город буржуазии образует пространство горизонтальной солидарности индивидуумов, занимающихся одной и той же деятельностью, в противоположность вертикали власти, характерной для феодализма и его пирамидальной системы. Поначалу подчиненный власти одного или нескольких сеньоров, светских или церковных, город, по мере того как он становится могущественнее и богаче, в XI и XII веке начинает признаваться в качестве оригинальной и сравнительно автономной единицы – коммуны.
Ядро городской идентичности заключается в том, какое место в ней отводится труду и богатству, которое можно заработать этим трудом. Однако, повторимся, труд – это также письмо и владение знаками. Коммерция и в еще большей мере крупная торговля, а также ремесло предполагают владение письмом, помогающим вести корреспонденцию, производить учет, регистрировать и отслеживать заказы, короче, вести дела, хотя бы и на ограниченном уровне. Портрет менялы, с его письмами, учетными книгами, а иногда и с несколькими рукописями, в большей или меньшей степени роскошными, – классический мотив в живописи рубежа XIV–XV веков. Жена с картины Квентина Метсю «Заимодавец», написанной в 1514 году, листает рукописный украшенный миниатюрами часослов, открытый на «Часослове девы Марии»26. «Книга нарядов» Маттеуса Шварца представляет нам богатейшего Якоба Фуггера в его привычной обстановке, за работой вместе с секретарем. Секретарь, сидя за столом, на котором разложены учетные книги, вносит изменения в гроссбух. На полу разбросана только что вскрытая корреспонденция. На заднем плане каталожные ящики, в них полученные письма разложены по городам, с которыми ведутся дела – Рим, Венеция, Офен (Буда), Краков, Милан, Инсбрук, Нюрнберг, Антверпен и Лиссабон. Нигде ни малейших следов самих товаров, но всюду «писанина»: способность быстро получать, контролировать и обрабатывать информацию – вот что отныне гарантирует успех. Напомним, что с 1400-х годов крупнейшие итальянские купцы посылают не менее 10 000 писем в год27. Портрет купца или финансиста в эту эпоху представляет его в анфас, в подбитом мехом роскошном наряде, с кошелем и парой деловых писем в руках. Везде письменность представляется в двойной перспективе – польза (труд) и отличие (богатство и «otium»).
То, что применимо к меньшинству, применимо отныне и к большинству.
Жизнь в этой обстановке, в те времена исключительная, накладывает специфический отпечаток на быт и социальные связи. Жить в тесноте, ходить на работу, когда прозвонит колокол, привычно пользоваться деньгами, питаться купленными продуктами, быть в курсе событий, даже далеких, ибо город – место взаимодействия и обмена: все это способствует рождению того живого, индивидуалистского и рационального городского духа, появление которого специалисты отмечают, начиная с XII века28.
Город функционирует как система воспитания определенной культуры, основанной на управлении знаком и распространением информации, в которую так или иначе вовлечены все его жители. Требования овладения пространством и временем вытекает из обязанности использовать фиксированные ориентиры для ведения корреспонденции и заключения контрактов, а также и для того, чтобы измерять объемы самого труда. Именно с этим связано распространение механических часов в наиболее передовых городах и регионах29: сначала в Италии (Орвьето и Милан), затем на бывших голландских территориях (Валансьен) в самом начале XIV века. Знаменитые часы на башне королевского замка в Париже были изготовлены в 1370 году мастером, приехавшим из Германии. Технология получает более широкое распространение около 1450 года: вспомним Большие часы замка короля Арагона в Перпиньяне, а также Виндзор, Прагу, Краков, не забыв при этом о множестве городов Южной и Средней Германии (Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт, Майнц). Эта география инноваций во многих отношениях, включая и организацию повседневной жизни, предвосхищает географию первых книгопечатен.
Другая важная характеристика городской цивилизации, имеющая отношение к нашей проблематике, состоит в подъеме не только коллективной солидарности, но и чувства индивидуальной ответственности. Каждый сам отвечает за то, как у него идут дела, и может быть подвержен определенной неуверенности, которая может даже перерасти в вопрошания религиозного толка. Отсюда развитие практик религиозной жизни, а также внимание к книге и утверждение новых практик чтения и новых «стилей жизни», в которых дает о себе знать чувство индивидуальности. Растет число личных и автобиографических повествований, и мы, например, видим, как такая персона, как Ульман Штромер (ум. 1407), крупнейший предприниматель Нюрнберга, один из первых заведший бумажное производство в Германии, оставляет рукопись на народном языке об истории своей семьи, точнее, конечно, будет сказать, об истории ее успеха30. Мы уже можем догадаться, как эти инновационные процессы, изученные Максом Вебером, поспособствуют на Западе расцвету городов и того специфического религиозного мировоззрения, которое соединяет в себе освоение грамоты, нововведения капитализма и чувство индивидуальной ответственности31.
Однако необходимо подчеркнуть различия и относительный характер этого процесса: даже если город развивается, даже если начинает проявляться определенная географическая интеграция, процесс по-прежнему занимает скромное место по всей христианской Европе, и это место тем скромнее, чем дальше мы смещаемся к ее границам. Повсюду господствующим остается аграрное общество, в котором доминирует устная традиция. Даже в самом городе те, кто не умеет ни читать, ни писать, составляют большинство, пусть и слегка сократившееся. Наконец, одно дело уметь читать и писать, пусть даже кое-как, вести небольшую переписку, и совсем другое – владеть одним или несколькими томами духовных книг, а третье, что бывает крайне редко, – жить в обстановке, в которой есть множество книг самого разного толка и где освоение культуры через письменное слово – свершившийся факт. Мир книги, мир мастерских переписчиков, библиотек и первых специализированных книжных лавок все еще затрагивает лишь небольшое число людей.
Рынок образования
Начальное и среднее образование
Город – это школа. Но опять же не будем забывать, что образование затрагивает лишь небольшое меньшинство в обществе. Для подавляющего большинства образования как такового не существует, обучение происходит в лоне семьи и общины (деревня, приход), а у ремесленников – через ученичество. В этом мире книга и письменность, как правило, отсутствуют, хотя некоторая тенденция к их проникновению все же появляется. Некий Гибер де Ножан, живший в начале XII века, уже может написать следующие строки:
Во времена, непосредственно предшествовавшие моему детству, и во время оного, нехватка школьных учителей была такова, что их было почти невозможно найти в бургах. Даже в городах они находились с трудом. И что с того, что иногда они случайно попадались? Их ученость была столь мала, что не могла сравниться сегодня даже с ученостью блуждающих мелких клириков…32
Даже если мы ничего не знаем о глобальных результатах этого гигантского усилия, по оценкам, около 1450 года доля, умевших писать и читать среди населения Западной Европы, составляла 10–15 % с большими вариациями в зависимости от региона. В таком городе, как Реймс, около 1300 года обучение грамоте уже прочно пустило корни, и это образует один из элементов, позволивших городу утвердить свое превосходство над деревнями, почти сплошь неграмотными.
Письменность и книга выходят за рамки одного только церковного мира, но тем не менее монахи сохраняют ведущую роль в экономике образования, а, получив динамический импульс от реформы церкви, их школы активизируются еще больше. Бенедиктинская реформа начинается в середине X века в Клюни, затем появляются новые религиозные ордены: цистерианский, основанный в 1098 году монахами аббатства Молем, желавшими восстановить изначальный бенедиктинский устав. Премонстранты – конгрегация регулярных каноников, возникшая близ Лана в 1121 году, а после распространившаяся по всей Европе. Везде образование и книга занимают центральное место. Первая община картезианцев основана Бруно Кёльнским (ум. 1101) в Великой Шартрёзе (1084), а в первые десятилетия XII века создается и сам орден. Картезианцы принимают только молодых людей старше двадцати лет – возраст, в котором братья чаще всего полностью или частично завершают свое обучение. В своей деятельности они отводят большое место переписыванию рукописей, которые должны пополнить их библиотеку, чтению и экзегезе. Во всех этих монастырях можно найти библиотеку, школу, зачастую также мастерскую переписчиков, к которой иногда прикреплена переплетная мастерская, а позднее и мастерская ксилографии, и даже книгопечатня (во второй половине XV века). Под Парижем школа бенедиктинцев из Сен-Дени славится преподаванием греческого языка и богатой библиотекой аббатства, притягивающей к себе ученых мужей и студентов: здесь получает образование Сугерий и читает книги Абеляр. В конце XV века это собрание насчитывало около 1500 томов33. В Кёльне, городе св. Бруно, собор святой Барбары также известен своей богатейшей библиотекой34.
Начиная с конца XI века и в XII веке также активизируется сеть школ при кафедральных соборах. Под руководством их директоров Шартр, Париж, Лан, Реймс, Бамберг, Фрайзинг, Кентербери и пр. должны сформировать компетентное духовенство, способное поддержать реформу капитулов, и, естественно, школы оснащаются библиотеками, порой весьма значительными. Эта модель распространяется по всей Европе вплоть до рубежа XVI века, а во Франции некоторые свидетельства таких библиотек и сегодня сохранились в Нуайоне, Байо или в Пуи. В Шартре каноники размещают библиотеку в фахверковом доме за алтарной частью и украшают ее читальный зал витражами с изображением преподаваемых в университете дисциплин (1411)35. В Испании библиотека создается при соборе Жироны, над клуатром, рядом со школой (1395). Библиотеки существуют при соборах Тортосы и Таррагоны, а в соборе Куэнки библиотека создается в 1401 году. В начале XV века в соборе Барселоны книги уже повсюду – в ризнице, в библиотеке, а также в двух шкафах, установленных на клиросе, и это помимо богослужебных книг, разложенных на аналое и пюпитрах, а также тех, что находятся в свободном доступе в церкви. А вот еще капитулярная библиотека Севильи, существующая с 1440 года, в которой библиотекарю поручено следить за сохранностью книг (1464). Епископские дары – важный источник поступлений, но следует также упомянуть дар Эрнандо Колумба, сына великого путешественника, который завещал собору свою огромную библиотеку в 15 344 тома (1539). Библиотека Леона основана в XV веке, библиотека при кафедральном соборе Саламанки в 1480 году. Большое число рукописных книг можно найти в церквях Овьедо, Мурсии или Хаки, хотя кафедральных библиотек там нет. Конечно, эти книгохранилища предназначались прежде всего для церковных служб и обрядов, но порой в них были и специализированные издания из других областей, особенно из области канонического права. Та же самая тенденция наблюдается на другом конце Европы, в Польше, где при соборах тоже существуют очень богатые библиотеки. Самая старая из них – библиотека Гнезно (XI век), а Краковская опись насчитывает 52 кодекса уже в 1110 году.
В церквях тоже повсюду книги, как в коллегиальной церкви Сент-Амэ в Дуэ, от которой сохранилась опись XV века; за датой 18 августа 1463 года в ней значится:
Старый миссал, который использовался на большом алтаре […]; еще один новый миссал, подаренный сиром Жаком Стюркэном, на который нужно поставить жуковины36; один новый миссал в двух томах, которым ныне пользуются на большом алтаре и на котором серебряные жуковины начали ржаветь.
Среди большого числа томов, указанных в описи, выделяются экземпляры закрепленные цепью, требующие переплета, подаренные верующими, книги, убранные в шкафы, плюс, конечно же, «книга по мариологии, которую целуют дети»37. Это заметное присутствие книг в церкви, особенно на клиросе, – важный элемент ознакомления с ними всей общины верующих. В крупнейших городах предложение услуг по обучению очень велико. В Париже, наряду со школой Нотр-Дама, прославившейся благодаря Петру Ломбардскому (ум. 1160), услуги по обучению предлагают также аббатства Сен-Жермен-де-Пре и Сент-Женевьев. Кроме того, следует учитывать школы при конгрегациях регулярных каноников, прежде всего школу при аббатстве Сен-Виктор. Основанный Гильомом из Шампо возле горы св. Женевьевы в 1113 году, этот монастырь в конце Средних веков располагает одной из самых богатых городских библиотек. В 1508 году для книг будет создано новое помещение, в котором на 52 пюпитрах будут располагаться 1049 закрепленных цепями манускриптов38. Этой библиотекой воспользуется великий книгопечатник-гуманист Жос Бад (1461–1535), который будет брать из нее тексты для своих изданий.
Церковь – это еще не все. Начиная с XII века некоторые городские магистраты тоже озаботились созданием образовательных структур. Кроме того, не следует забывать о многочисленных частных учителях, о которых у нас порой остались замечательные свидетельства, такие, например, как вывеска, написанная Гольбейном-младшим для учителя письма, практиковавшего в Базеле, хотя и гораздо позднее (1516)39. Анри Пиренн детально прослеживает организацию школ в Генте во второй половине XII столетия40. Порой некоторые их этих школ достигают замечательных успехов, например латинская школа Селесты, которой в конце XIV века руководит некий Готфрид: в ней на начальном уровне преподают чтение и письмо, счет и пение, а затем на более продвинутом уровне переходят к приобщению к trivium (грамматика, риторика и диалектика). Под руководством Людвига Дрингенберга (ум. 1477), воспитанника «Братства общей жизни», а затем студента в Гейдельберге, Селеста становится первой «гуманистической школой» в Южной Германии. Глобальный вес этих явлений трудно себе представить, но есть ощущение, что повсюду растет спрос на образование, а, значит, и на книги. А поскольку привычных способов распространения рукописных книг оказывается недостаточно, удобное решение предлагается такой структурой, как библиотека, позволяющая использовать книги совместно.
Университеты и колледжи
Кульминацией движения становится учреждение университетов: преподаватели и их помощники, чтобы выжить, должны привлекать учеников и брать с них плату. При этом интеллектуальный труд не производит никакого объективного блага и не подчиняется обычным категориям рынка – слово «рынок» нам еще встретится и дальше. Преподаватели из Болоньи (1088), Парижа (ок. 1150) и Оксфорда (1167) организуются в корпорации, называемые universitas, чтобы удовлетворять постоянно растущий спрос на образование. После этих первых учреждений в дальнейшем основываются университеты в Салерно (1173), Виченце (1204), Паленсии (1208), Ареццо (1215), Тулузе и Кембридже (1229). В ходе модернизации политической модели университеты также создаются в Центральной Европе: в Праге, Кракове (1364), Вене и Пече, а также в Лувене (1425), а в период Великой Схизмы этот процесс еще больше ускоряется, в особенности в Германии (Эрфурт, Кёльн, Гейдельберг, Лейпциг и т. д.). Во второй половине XV века в Европе насчитывается около 65 учебных заведений, которые нередко имеют свою специализацию: Болонья продолжает традиции школ римского права, которые уже работали в городе, а Салерно – медицинских школ. Париж прославился теологией и философией, и известность профессоров привлекает туда толпы учеников: родившийся около 1032 года в Кёльне и получивший первоначальное образование в Реймсе Бруно Кёльнский принят в качестве доктора теологии и философии в Париже, после чего он возглавит школу при Реймском соборе, где одним из его учеников станет будущий папа Урбан II.
У нас до сих пор мало сведений о том, как функционировали библиотеки при университетах. Кёльнский университет основан в 1388 году, и при нем сразу же создается библиотека. Библиотека факультета Свободных искусств известна с 1418 года и располагает отдельным залом, оборудованным шестнадцатью пюпитрами для книг (1427). Каталог 1474 года, к счастью сохранившийся, насчитывает 342 тома, все из которых рукописные. Когда собрание библиотеки расширилось, в 1478 году ей отвели еще два зала, при этом некоторое число других библиотек существует при городских колледжах (которые начиная с 1490-х стали называться Gymnasien, лицеями). В Испании в XIV веке вопрос об обращении с книгами оговаривается в конституциях Алькалы, а библиотека Саламанкского университета, самая богатая на полуострове, получает в дар книги Иоанна Сеговийского, архиепископа Морьена. В 1480 году ей предоставляется специальное помещение.
Существование университета предполагает, что студенты должны иметь возможность доставать необходимые им для занятий книги, и спрос на них может оказаться немалым – в Париже около 1300 года насчитывается до 10 000 студентов41. В наиболее крупных центрах письменность распространена настолько, что появляются лавки, специализирующиеся на продаже письменных принадлежностей: пергамена, а затем и бумаги (в случае нехватки обеспечивается их производство), а также всего необходимого для работы42. Такой город, как Болонья, находится в очень выгодном положении в этом отношении, в нем все общество связано с университетским миром: сохранилось одно из самых старых изображений мастерской и лавки по продаже пергамена, в которой также продаются бумага и письменные принадлежности43. В другом манускрипте XIV века изображены занятия по праву: профессор в красной мантии стоит на кафедре, перед ним лежат записи, слушатели сидят на скамьях или на полу, кто-то держит перо в руке, кто-то следит по книгам. С правой стороны мы видим уличную сценку: юрист, окруженный жалобщиками, дает консультацию и составляет акт. Монах с тонзурой и еще один персонаж спорят друг с другом над книгой: повсюду письменность и отсылки к ней44. В университетских городах постепенно организуются мастерские переписчиков, над которыми есть определенный контроль университетов (они являются их «подопечными»). С появлением и распространением системы pecia, к которой мы еще вернемся, контроль становится более прямым, а вскоре книготорговцы начинают продавать книги, которые больше не нужны их владельцам. Понятно, что с этого момента уже не так далеко до перехода к настоящей книготорговле.
Система колледжей, связанных с университетами, начинает создаваться в XIII веке. Речь идет о заведениях, позволявших малоимущим студентам посещать занятия, и которые в XV веке будут все чаще принимать учеников за плату. Эти учебные заведения финансируются меценатами, часто для приема студентов из определенного региона: так, например, происходит с Испанским колледжем в Болонье, который в 1364 году основал Хиль Альварес де Каррильо Альборнос, архиепископ Толедо и папский легат. В распоряжении учебного заведения, принимающего 24 студента-испанца, имеются два капеллана и собственная библиотека легата. Во Франции хорошо известны колледжи университетских городов Юга: Авиньона, Монпелье, Тулузы и Каора45. В Монпелье, где университет был основан папой Николаем IV в 1289 году, в XIV веке создаются колледжи Пезанас, Сен-Руф, Сен-Бенуа и Менд, за которыми последует и некоторое число других. В Париже крупные аббатства учреждают свои колледжи, в которые отправляют монахов обучаться на стипендии. Колледж Сен-Бернар открыт в 1244 году для монахов из Клэрво, а могущественное аббатство Сен-Дени, помимо школы, имеет колледж в городе (XIII в.), посещаемый десятком учеников. Отдельное внимание следует уделить колледжу, организованному около 1257 года Робером де Сорбон (1201–1274) – Сорбонне. Колледж Наварры – королевское учебное заведение (1316) и резиденция «нации» Франции, одной из четырех «наций» университета. Петр д’Альи, духовник короля, архиепископ Камбре и кардинал, станет его реформатором. И Наварра, и Сорбонна имеют в своем распоряжении прославленные библиотеки46. В конце концов образуется около шести десятков учебных заведений, таких как Колледж де ла Марш или же Колледж Бове, основанный епископом Жаном де Дорманом (1370). Наконец, то же самое происходит и в Англии с Баллиол-колледжем (1262), Мертоном (1263) и университетским колледжем (1280) в Оксфорде.
Книги в нищенствующих орденах
В XIII веке церковь переживает очень серьезный кризис, самыми яркими проявлениями которого становятся ереси, но который также приводит к усилению попыток реорганизации и реформирования. Создаются новые религиозные ордена, ставящие своей целью восстановить евангельский идеал абсолютной бедности и проповедь веры. Главные среди них «нищенствующие ордена» доминиканцев (братья-проповедники) и францисканцев (братья-минориты), а также кармелиты и орден отшельников св. Августина; их аскетизм и религиозный пыл способствуют успеху. Все они играют важную роль в том, что относится к образованию, потому что, вопреки сложившейся традиции, они обосновываются в центре городов. Доминиканский орден, основанный в 1215 году в Тулузе св. Домиником (ум. 1221), разрастается быстрыми темпами: в XIV веке он насчитывает порядка 600 монастырей и 12 000 монахов. Когда Парижский трактат кладет конец альбигойскому кризису (1229), доминиканцам поручается проведение Инквизиции (1232), а их якобитский монастырь в Тулузе приютил новый университет, за создание которого должен взяться граф Раймунд VII. Повсюду, где появляется орден, он стремится организовать обучение на высоком уровне, как было предусмотрено его основателем в 1217–1220 годах и устроено последующими капитулами, начиная с 1259 года. В основе этой системы лежат монастыри, каждый из которых имеет «доктора» для обучения теологии и помощника-преподавателя (maître des étudiants). Далее, в каждом регионе есть одна или две школы (studia solemnia), лучшие ученики из которых затем переходят в различные studia generalia, принадлежащие ордену. Эта организация подчиняется факультету теологии в Париже, где доминиканцам принадлежат две кафедры и где они готовят преподавателей, наделенных jus ubique docendi (универсальным правом преподавания). Их монастырь на улице Сен-Жак (отсюда название «якобиты»), основанный в 1221 году и являющийся первым studium generale, принимает уважаемых наставников: Альберта Великого, Фому Аквинского и других.
Это учебное учреждение дает проповедникам несравненную научную подготовку; она обеспечивает децентрализацию преподавания теологии, до сих пор сосредоточенного в Париже, и позволяет в середине XIV века создать в университетах многочисленные факультеты теологии47.
В Провансе настоятель Монпелье учреждает studium generale с библиотекой48. Наряду с Тулузой, в 1224 году орден обосновывается в Авиньоне и открывает там третий по счету studium в провинции. Библиотека Авиньона начинает быстро пополняться с приездом пап благодаря значительным дарам и работе монахов-переписчиков:
Библиотека […] обладает почти что современным книжным фондом […], динамичным, постоянно пополняющимся и предназначенным для активного использования, короче говоря, это библиотека для работы, которой могут пользоваться проповедники. Почти полное отсутствие литургических книг, имевших повышенную ценность, наводит на мысль о том, что эта библиотека была справочной…49
Сеть расширяется, и библиотеки появляются даже в более скромных монастырях: в 1300-е годы монастырь Сен-Максимин имеет служебную библиотеку, и в конце XV века в нее записано 25 учащихся50. В Эксе – особая ситуация, поскольку город одновременно был резиденцией архиепископа и университетским городом: орден получает контроль над университетом, когда Авиньон Николай, приор госпитальеров в 1401 году, назначен епископом Экса (1422), а затем становится канцлером университета (1436). С этого времени два звания оказались связаны. В Германии школа Кёльна становится studium generale в 1248 году, задолго до того, как в городе возник университет (1388). В 1224 году орден появляется в Страсбурге, где общий капитул собирается в 1260 году, за ним следует второй капитул в 1294 году: Альберт Великий выступает в качестве лектора, а за докторами схоластики XIII века там последуют проповедники-мистики XIV века. В 1303 году орден приходит в Эрфурт, еще один центр современной мистики. Повсюду большое внимание уделяется библиотекам, для которых устанавливаются четкие законодательные нормы, так что роль доминиканцев в книжном деле трудно переоценить. Провинциальный капитул Авиньона51 провозглашает в 1288 году, что их
оружие – книги и что ни один из братьев без книг не может быть подготовлен к проповеди или к принятию исповеди. А потому мы призываем настоятелей и других братьев трудиться ради приращения числа книг на книжных полках общего пользования.
Францисканцы с такими великими фигурами, как Александр Гэльский или святой Бонавентура (ум. 1274), следуют похожей модели, но менее систематично. При этом миссионеры-францисканцы играют важную роль на восточных путях вплоть до Китая. Живопись отражает особую связь орденов с письменной культурой: в 1501 году Гольбейн-старший напишет для алтаря доминиканцев во Франкфурте генеалогическое древо ордена, в котором представит его основателя и главных докторов и ученых мужей-доминиканцев с книгами в руках52.
Событие политики
Последний важный фактор, благоприятствующий прививанию культуры через письменность, связан с ростом влияния юристов и администраторов – мы уже упоминали этот факт, – при этом также развиваются модели политического управления. В Средние века, как и сегодня, управлять – значит быть информированным и уметь с полным знанием дела принимать определенные решения.
Администрация и управление
Когда вокруг самых могущественных правителей и городских магистратов начинает формироваться администрация, появляются новые потребности в сферах правосудия, финансов и армии, не говоря уже о коммуникации и о том, что мы, рискуя впасть в анахронизм, назвали бы управлением информацией и данными. Этими задачами начинают заниматься администраторы, советники, юристы, профессора права, которые все чаще получают соответствующее образование. Они составляют специализированные трактаты, а также начинают собирать библиотеки. На заднем плане мы видим, как начинается рост «контор», при этом важную роль играют секретари, курьеры и посланники, а вместе с ними и историографы: Карпаччо изобразит это в своем «Посольстве Ипполита», представив в профиль молодого писца, склонившегося над письменным столом53.
Цель состоит в том, чтобы рационализировать управление ресурсами, заложить основы богатства и могущества власти, но также в том, чтобы теоретизировать политическую систему и укрепить ее. Политико-административное управление с опережением возникает в некоторых государствах, образец которых дают нормандские государства, от Нормандии до Сицилии. Ту же тенденцию можно наблюдать, с некоторым хронологическим смещением, в королевстве Капетингов: хотя прево появляются при Роберте II Благочестивом (996–1031), пока что речь идет лишь о частных лицах, управляющих доменом короля. Установление аппарата власти происходит начиная с XII века, когда вокруг королей организуется двор и постепенно растет централизованная и специализированная администрация. При Филиппе II Августе (1180–1223) прево обычно становились королевскими чиновниками (их насчитывается около 250, в особенности в провинциях Орлеане и Гатине), а полномочия бальи оговорены в «Завещании» короля (1190). Мало-помалу складываются основные институты власти: Счетная палата (1203), Парламент (1239) и Канцелярия, в которых работает группа образованных людей – нотариусов и секретарей короля54. То же самое происходит в Нюрнберге с его исключительным свидетельством о близком знакомстве администрации с письменностью – речь идет о блокноте со складными листами для письма, который начальник фортификации города возил с собой на инспекцию около 1425 года55.
Резко вырастает объем административных и финансовых архивов, а теоретики власти берутся за свод правил, касательно материалов делопроизводства и практики управления56. Эта систематизация основана на письменности и связана с постепенным заимствованием юридических категорий римского права. Хорошей иллюстрацией этого явления могут служить «легисты» Филиппа IV Красивого (ум. 1314). У дофина было обстоятельное образование, позволившее ему, в частности, открыть для себя стоиков. Став королем, Филипп превратился в «фанатика королевской власти» (Э. Перруа) и окружил себя группой верных советников, с которыми он работает. Curia, первоначально сформированная из сеньоров домена, теперь в большом количестве принимает в свои ряды мелкую знать южных регионов, например, канцлера Пьера Флота и его ученика Гийома де Ногаре, они оба связаны с университетом Монпелье. Именно эти интеллектуалы с Юга, как ни парадоксально, особенно энергично разрабатывают теорию превосходства королевской власти. Политика Филиппа Красивого направлена на то, чтобы навязать королевскую волю всему королевству, и здесь можно ограничиться напоминанием того, что именно он ратифицирует по всему югу Франции статут королевского нотариата57.
Постепенно образование получает роль особого социального лифта, множится число примеров, когда люди сделали карьеру в церкви или в светской администрации благодаря «талантам», приобретенным в школе и университете. Это становится новой нормой. Согласно конституции Климента VII от 1378 года, члены капитулов крупных городов должны иметь по меньшей мере диплом ès-arts. Действительно, в капитуле Лана, изучавшемся Элен Милле, в 1409 году из 82 каноников 72 были обладателями дипломов58. Но отныне эта модель не ограничивается одним только миром духовенства. Конечно, торговец, даже самый крупный, еще долго не будет нуждаться в высшем образовании, и известно, например, что Жак Кёр представлен как sine litteris, «без грамот» – не в том смысле, что он был неграмотен, а в том, что не посещал никаких университетских курсов. Однако это замечание вызывает у его автора своего рода удивление: начиная со второй половины XIV века старое отождествление духовных лиц и выпускников университетов больше не является абсолютным и начинают появляться светские обладатели дипломов. Этот феномен в то же время свидетельствует о возникновении большого спроса, в частности в юридической сфере, и о том, что в ряде случаев университет открывает возможности для укрепления социального положения некоторых групп семей. Во Франции XV века городские олигархии Амьена, Реймса, Санлиса, Тура, Пуатье или Лиона отправляли своих сыновей в университеты за дипломами, в особенности за дипломами по праву. Вскоре они займут большинство управляющих постов в магистрате и будут направляться на судейские должности59. Мы увидим, что между университетами и миром книгопечатания на начальном этапе были самые тесные отношения, идет ли речь о финансистах, например, о неком Бартелеми Бюйе из Лиона, или о типографах, начиная с самого Гутенберга.
То же самое происходит во Флоренции, коммуне, которая организует свой contado, преимущественно в XIV веке, и чьи советы прилагают усилия по постепенному упорядочиванию административного управления, которое хотят видеть максимально эффективным60. С этим связано и составление статутов 1408–1409 годов, и ряд реформ, запущенных в 1420-е годы, а также особое внимание к подбору чиновников и контролю их работы. Административные компетенции распространяются на экономические вопросы, включая проблему налогообложения и учет: регистрация деятельности contado (1426), затем учреждение нового кадастра (1427), на который будут опираться финансы, а, следовательно, и реформа государства. Повсюду по мере складывания и развития политического управления письменная регистрация становится главным его инструментом. В той же Флоренции юристы, стоящие за Бартоло да Сассоферрато, не только направляют и оформляют действия правителя, но также оперируют солидным и эффективным теоретическим корпусом. На местном уровне штат чиновников довольно-таки велик, численность подесты (капитаны, губернаторы) в различных городах contado в XV веке доходит до сотни, у каждого из них есть свое служебное помещение и технический персонал, более или менее многочисленный в зависимости от значимости места. В Пизе первым подчиненным флорентийского капитана является судья, который обязательно должен иметь диплом юриста. Как мы видим, у этих изменений политического и административного управления позитивный исход, особенно в экономическом плане.
Выделиться через книгу
Ядро постепенно устанавливающейся политической модели чаще всего образует двор (curia) – инструмент управления, но также и место, в котором утверждается «стиль жизни», отмеченный «отличием», которое оправдывает привилегированный статус правителя, чья власть тяготеет к абсолютизму61.
Культурный и художественный аспекты по сути дела становятся центральным элементом политической структуры эпохи, правитель, его приближенные, а вслед за ними все высокопоставленные лица демонстрируют исключительный характер своего статуса через ту или иную форму репрезентации. Отсюда определенная парадность образа жизни (замки, сады, лес для охоты), заказ произведений искусства (в том числе рукописей), меценатство и идущая вместе с ним практика посвящения художественного произведения покровителю, а также различные представления, празднества и т. д. Множество миниатюр «Великолепного часослова герцога Беррийского» представляют сцены, которые как в зеркале отражают роскошную жизнь двора62. Через подражание эта модель постепенно распространяется в высших кругах городского общества, и некоторые виды книг, созданных для феодальной знати, «копируются» для более широкой публики – чаще всего это случается с часословами. Иллюстрация этого стиля жизни, наделенного духом нового времени, дана в картине «Райский сад» рейнского художника 1410-х годов: в цветущем и тщательно огороженном саду, населенном разноцветными птицами, группа людей предается изысканным занятиям, музицированию, беседам, сбору фруктов – и чтению. На заднем плане художник расположил легкие закуски63. Мы находимся среди праздного общества (otium), и можно отметить, что на картине изображены только женщины.
Эта модель политической организации отдает предпочтение «городам-резиденциям», будущим столицам: в первую очередь Парижу, а также таким городам, как Лилль, в котором располагаются главные институты управления землями Бургундии, или же Гейдельберг, резиденция одного из курфюрстов, не говоря уже о крупных итальянских городах, столицах королевств (Неаполь) или главных городах более или менее крупных территорий. Во Флоренции не действует логика принципата, но постоянные отсылки к античности и к «добродетели» res publica наделяют письменную культуру и книгу особым статусом политической идеологии. Леонардо Бруни занимает пост канцлера с 1427 года и до самой смерти (1444). Бруни, создавшего «Историю флорентийского народа», считают теоретиком республиканской libertas, поскольку ему на манер Цицерона, защищавшего Республику от наступления монархии, приходилось противостоять тирании такого города, как Милан. После его смерти город решает построить ему величественное надгробие в Санта-Кроче: лежащая фигура покойного, обернутого в римскую тогу, держит в руках книгу, но в отличие от скульптур того времени это не часослов и не религиозная книга, а книга как памятник, воздвигнутый покойным во славу родины и ее ценностей. Чествуют не автора и не политического деятеля как такового, но автора как персонификацию величия и свободы города и его государственной идеи.
Библиотеки и коллективы
В этой перспективе собрание книг, «библиотека», имеет двойную функцию, с одной стороны, практическую, с другой – символическую. Король Франции, герцоги Бургундские, Беррийские или Орлеанские, граф Артуа, а также знатные английские (герцог Бедфорд64), немецкие и итальянские65 сеньоры, Висконти и Сфорца, не говоря уже о Матьяше I Корвине, короле Венгрии66, все соревнуются друг с другом в роскоши своих художественных заказов и коллекций, которые становятся важным элементом престижа правителя. Дети и внуки Иоанна Доброго (1350–1364), в первую очередь Карл V (ум. 1380), – одни из первейших библиофилов своего времени67. В Париже также намечаются признаки стабилизации, предшествующие институционализации. В 1367–1368 годах библиотека короля, перевезенная в башню Лувра, имеет в своем распоряжении «хранителя», которым становится Жиль Мале, виконт де Корбей (ум. 1411). Для библиотеки отведено особое помещение, его стены обшиты панелями из ирландского дерева, свод облицован кипарисом, вся мебель обновлена (скамьи и «колеса для книг»), двери переделаны, а окна защищены решетками от птиц. В 1373 году опись включает в себя 917 томов. Карл V будет первым монархом, который завещает книги своему преемнику.
Королевская библиотека также носит инновационный характер с точки зрения ее содержания, как в плане хранящихся в ней текстов, так и проходящих в ней работ. Продолжая и развивая политику, начатую его отцом, король в 1371 году поручает своему советнику и капеллану Николаю Орему, дуайену капитула в Руане, перевести «Этику», «Политику» и «Экономику» Аристотеля68. К этому времени Николай Орем уже перевел трактат по астрономии Птолемея, Quadripartitum69, и король также заказывает перевод произведений Петрарки. Все это признаки нового времени, которое дает о себе знать в частности тем фактом, что в собрании библиотеки присутствует некоторое число научных манускриптов, например, «Каталонский атлас» (с Майорки), выполненный по заказу короля и отражающий состояние познаний в картографии на момент 1375 года.
Эта новизна чувствуется и в том, какое значение король и его приближенные придают этому учреждению: библиотека выступает в качестве инструмента для работы и управления, можно даже сказать, в качестве центра документации для короля и его советников, Николая Орема, Рауля де Преля, Филиппа де Мезьера и канцлера Пьера д’Оржемона. Цель политическая: создать теорию королевской власти, установить правила хорошего управления, успешно вести дипломатические отношения, в особенности с Англией (необходимо доказать вассальную зависимость английского короля касательно его французский владений). В 1372 году Карл V поручает переписать «Книгу воспитания принца», затем в 1373 году заказывает кармелиту Жану Голэну (ум. 1430) перевод «Сведений о королях и принцах», текста, написанного для сына Филиппа Смелого и описывающего качества, необходимые хорошему правителю70. Пьер д’Оржемон также пишет «Жизнеописание Иоанна Доброго» и «Жизнеописание Карла V», но наиболее знаменитое произведение – это «Сновидения фруктового сада», трактат об отношениях церковной и светской властей. Написанный на латыни по приказу короля в 1376 году, он два года спустя переводится на французский. Наконец, политическая функция библиотеки неотделима от соображений престижа, которые уже достигают темы «славы»: укреплять репутацию короля – значит укреплять, даже увеличивать его власть. «Книга коронации», выполненная по его приказу вскоре после 1365 года, фиксирует воспоминание о церемонии, которой предстоит стать канонической. Она будет использоваться при коронации Карла VI в 1380 году71. То же самое касается манускрипта «Большие хроники Франции», за написанием которых король следит лично72. В момент смерти Карла V библиотека насчитывает приблизительно 1200 томов.
Такая модель библиотеки получает развитие у итальянских династий, некоторые из которых связаны с Испанией. Но перспектива уже смещается в сторону гуманизма: так, король Арагона Альфонсо Великодушный (около 1394–1458) устраивает двор в Неаполе в духе гуманизма, собирая вокруг себя образованных людей, хронографов и художников. При этом он сам бегло читает по-латыни и собирает библиотеку из 1140 томов. Западное Средиземноморье – это еще испанский бассейн, и тесные связи между Каталонией и Валенсией, с одной стороны, Руссильоном, Балеарскими островами, Сардинией, Южной Италией и Сицилией – с другой, еще сыграют важную роль в зарождении книгопечатания. Наконец, говоря о королевских библиотеках на рубеже XIV–XV веков, нельзя не упомянуть библиотеку бургундских герцогов: разве не писал Давид Обер, что герцог – это «правитель, безо всяких сомнений обладающий подлинной и богатой библиотекой»?73
Кроме того, еще два фактора важны для становления библиотек, в частности в Италии: понятие об общественном благе (библиотека на службе общества) и отсылка к античной модели (то есть некоторая форма эвергетизма). Петрарка первым завещал свою библиотеку не религиозному сообществу, а Сенату Венеции, чтобы к ней был открыт доступ публики. Хотя его воля и не была исполнена, модель все-таки была создана. Во Флоренции возвращение из ссылки Козимо Медичи (1434) знаменует собой изменение политического режима в сторону монархии. «Архитектурный, живописный и литературный дискурс города» (Фернан Бродель) поручен небольшой группе, сложившейся вокруг Козимо. В городе лилий гуманизм находится у власти, и именно в этой перспективе необходимо рассматривать то, что Никколо Никколи завещал свою библиотеку Козимо, чтобы доступ к ней получили образованные люди, которые по сути дела являются familiares государя (1437). Эти «друзья» и есть те, кому, воспроизводя мотив Петрарки, Лоренцо Великолепный посвящает свои книги, как это будет указано в надписях на переплетах: «Liber Laurentii de Medici et amicorum». В Венеции аналогичный демарш предпринимает кардинал Виссарион74. Библиотека, мастерская переписчика или книгопечатня и книжная лавка отныне структурируют особое социальное пространство, в котором пересекаются интеллектуальная, экономическая и политическая деятельность.
Наконец, с развитием коллекционирования книг, именно их коммерческая и одновременно символическая ценность объясняет, почему они переходят из одной крупной библиотеки в другую по завещанию, передаются в дар, покупаются и даже захватываются силой, например, на войне – такова одна из моделей так называемой путешествующей книги75. Королевская библиотека может служить ярким примером этого «захвата» книг или наиболее ценных фондов. После смерти Карла VI (1422), когда политический кризис достигает апогея, книги короля покупает и перевозит в Англию герцог Бедфорда. Часть попадает к Лодевику ван Грутхусе, чью библиотеку в свою очередь заберет себе Людовик XII76. История иных экземпляров носит еще более хаотический характер: иллюминованная Библия Жана де Водетара подарена им Карлу V, у которого он служил советником. Переписчиком выступает Рауле Орлеанский, работа завершена в 1372 году. После смерти короля книга переходит к герцогу Анжуйскому, затем к герцогу Беррийскому, пока снова не возвращается в Лувр в 1416 году. Она исчезает из королевского собрания в 1424 году, чтобы потом появиться вновь в XVII веке среди книг адвоката Блюэ, а затем у иезуитов Ла Флеш, которые поднесут ее интенданту Фуко. Манускрипт является частью распродажи коллекции Гэна в 1764 году, где его приобретает Меерман. Наконец, сын последнего дарит книгу барону Вестренэну, основателю музея Меермано-Вестренианум (Гаага), где он с тех пор и хранится… Эта Библия особенно примечательна тем, что в ней насчитывается 269 миниатюр, из которых особенно известна та, что находится на листе № 2 и подписана Жаном Бондолем, по прозвищу Жан из Брюгге: на ней изображен король, которому его советник приносит в дар книгу. Речь идет об одном из первых примеров живописного произведения, сюжетом для которого послужила нерелигиозная сфера, и о портрете «с натуры»77.
Глава 2. Экономика книги
Когда я был ребенком, способным к обучению, мне давали множество книг, содержание которых я превосходно помню. Я сохранил из этого то, что смог, иногда больше, иногда меньше, потому что у меня была так или иначе тяга к материям, одни из которых были мне необходимы, другие – полезны, третьи – прославлены и похвальны, четвертые – горьки и дурного вкуса, однако полезны, если как следует их очистить.
Жорж Шастелен
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ мир отдавал предпочтение жесту, устной речи и слушанию. Феодальные связи – это связи одного человека с другим и их материализация опирается на ритуал, в котором письмо как правило не участвует: вассал произносит определенные кодифицированные фразы, затем вкладывает свои руки в руки сеньора. Частные акты (контракты, дары), то есть решения, которые можно отнести к вопросам общественного порядка, оформляются в письменных документах, но таких, в признании подлинности которых решающее значение имеют подпись группы свидетелей или публикация через оглашение. Традиция носит устный характер, в обществе преобладает обычное право, подавляющее большинство населения не знает грамоты, – все это характерные черты начала эпохи Нового времени78. Таким образом, конструирование систем управления и разрастание прогрессивности посредством письма будет происходить медленно и затронет лишь небольшую часть населения: письменность – это дело клириков, вынужденных посредников между земным миром и Богом. Она мало-помалу становится достоянием ученых, которые необязательно являются духовными лицами, а затем и власть имущих, которые хотят установить свою власть и увеличить свое богатство, – правителей и их окружения, а также господствующих групп городской буржуазии.
Производство рукописей
«Глобальный вес»
Трудно оценить влияние последствий сугубо общих явлений, которые мы описали, на экономику письма, учитывая невозможность точно подсчитать количество рукописей, произведенных в каждую эпоху и в каждом регионе. Имеющийся в нашем распоряжении источник (сохранившиеся манускрипты) крайне несовершенен: каталоги неполны, рукописи хранятся не в том месте и даже не в том регионе, в котором были созданы; как следствие, нам приходится довольствоваться гипотезами о количестве утраченных рукописей, и чем дальше в прошлое, тем меньше уверенности. Ограничимся тем, что обрисуем в общих чертах ситуацию, детали которой от нас ускользают: речь пойдет не столько о выявленных или подсчитанных значениях, сколько об их распределении и общей тенденции, которую они обозначают79.
ПРОИЗВОДСТВО РУКОПИСЕЙ В ГЕРМАНИИ, VIII–XV ВЕКА

Больше сведений имеется о ситуации в Священной Римской империи, где статистика указывает на существование четырех этапов, начиная с VIII века: 1) Начало Каролингского подъема IX века, позволяющего достичь уровня производства, которое снова встретится нам только в 1200-е годы. 2) За этим ростом следует понижение X–XI веков, которое, однако, больше походит на закрепление тенденции, чем на спад, поскольку мы остаемся на уровне, почти в два раза превышающем уровень VIII века, и столетие за столетием цифра увеличивается. 3) Восстановление роста очевидно, начиная с середины XI века и в XII веке, когда количество манускриптов в течение ста лет удваивается. XIII век, хотя и не с такими блестящими результатами, также вписывается в тенденцию роста, которая усиливается в XIV веке: производство рукописей в Германии растет тогда существенно быстрее, чем в Италии и особенно во Франции, стране, в которой кривая остается на одном уровне во время крупного кризисного периода 1330–1430 годов. 4) В XV веке количество манускриптов, наконец, вырастает в три раза по сравнению с предыдущей цифрой. Эта конъюнктура позволяет подчеркнуть две вещи: прежде всего, «кризиса 1000 года» не существует, низшую точку кривая, как нам представляется, достигает, скорее, в первой половине X века. А в завершение всего мы видим, что в Германии никогда еще не переписывали так много манускриптов, как в эпоху Гутенберга. По-видимому, в Италии это развитие происходит с опережением, тогда как во Франции оно начинается позднее. Проводившиеся время от времени проверки книжных фондов позволяют получить более точное представление об объеме рукописей в некоторых регионах: так, сохранилось 2600 манускриптов, созданных в Каталонии до появления книгопечатания, к которым следует добавить около 3000 рукописей, от которых остались только фрагменты (потому что они использовались для изготовления переплета и т. д.). Итого 5600 единиц, не учитывая полностью утраченные единицы. Естественно, в регионе циркулируют не только те рукописи, которые были созданы на месте, следует также учитывать те, что были завезены из других стран, главным образом из Италии и Франции80.
Семиологический поворот
И снова история инноваций указывает преимущество приграничных зон (frontera испанской реконкисты), где всевозможных обменов больше и где они разнообразнее. Связь с античностью и translatio studiorum сначала устанавливаются при посредничестве внешних для христианского Запада цивилизаций. В багдадском «Доме мудрости» (832) переписывают Аристотеля, Птолемея, Архимеда, Эвклида, Галена и Гиппократа, чтобы изучать их и комментировать. Каталог Ибн ан-Надима, библиотекаря из Багдада, приводит перечень всех имеющихся в 987 году книг на арабском языке81. Парадоксальным образом разрушение халифата приводит к распространению модели столичного города в городах на окраинах: в IX веке быстрыми темпами ориентализируется общество Андалузии, Аль Хакам II (961–976) основывает самую богатую библиотеку Запада (арабские авторы говорят о 400 000 наименований) и привозит в Кордову восточных ученых и образованных людей. В XII веке блестящая интеллектуальная среда складывается в Андалузии: Аверроэс (ум. 1198) – главный философ арабо-мусульманского мира, его комментарии к Аристотелю известны на Западе к 1220-м годам, они послужат опорой для развития философской мысли Альберта Великого (ум. 1280) и Фомы Аквинского (ум. 1274)82. Присутствие еврейской диаспоры на всей территории средиземноморского бассейна еще больше благоприятствует культурному обмену, в том числе текстами и книгами, с Ближним Востоком (Каир, Византия) и Андалузией. Кордова также принимает Маймонида (ум. 1204), одного из крупнейших философов средневекового иудаизма. Когда начиная со второй половины XI века мусульмане отступают в Центральном Средиземноморье, роль нейтральной зоны и посредника между несколькими цивилизациями – арабо-мусульманской, византийской и западной – все больше берет на себя Сицилия. Палермо, эта бывшая столица калбитского эмирата, под властью нормандцев становится одним из самых крупных и космополитичных городов Европы. И хотя фигуры Фридриха II (ум. 125) и Манфреда остаются спорными, палермский двор XIII века тем не менее был одним из самых блестящих и образованных83.
Столь разные события, как формирование и распространение философии Аверроэса, захват Константинополя (1204), прогресс реконкисты в Испании (победа в битве при Лас-Навас-Толосе, 1212), а также политика Фридриха II, способствовали размыканию западной мысли и ее сближению с платоновским и аристотелевским наследием. Платон ставит вопрос о том, как получить общие знания, исходя из частного опыта: идеи носят вневременной характер, но они причастны чувственному миру. Аристотель теоретически осмысляет систему слова как лингвистического знака: слово должно быть знаком чего-то, а следовательно, должно быть связано с чем-то вовне. Опыт функционирует как накладывание знаков, вложенных друг в друга: чувственный опыт (res, вещь) схватывается как знак вневременной идеи, слово произносится как знак вещи, письмо – как знак устной речи. Сила этого «семиотического треугольника»84, который сочетает в себе знак (слово, vox), означаемое понятие (для Платона это опыт) и вещь в себе (для Платона это идея), начиная с XII века лежит в основе реорганизации человеческих знаний. Мы входим в мир опосредования и отображения, в котором рефлексия и манипулирование виртуальными объектами (словами и дискурсом) становится опорой для знания и его практического применения. Этот процесс сопровождается увеличением числа текстов и книг, размах которого позволяют передать попытки количественной оценки.
Инструментарий виртуальности имеет очень большую силу. Форма размышлений становится все более абстрактной, а мир становится «бумажным» до такой степени, что порой теряет свою непосредственную объективность. Размышления о картографии, астрономии или естественных науках показывают, насколько свойства реального мира отныне воспринимаются как самоочевидные, тогда как истинные категории становятся одновременно и рациональными, и сокрытыми. Модели также конструируются в материальной форме, и можно вспомнить, что первый глобус Земли был изготовлен в Нюрнберге Мартином Бехаймом (который сам был учеником Региомонтана) в 1492 году, в год трансатлантической экспедиции генуэзца Колумба85. Когда Галилей (1564–1642) пишет, что «природа написана на языке математики», он доводит этот образ мысли до крайности: мысль самоорганизуется на основе репрезентаций, которые позволяют чувственному миру функционировать подобно системе знаков, в данном случае математических моделей. Концепция «бумажного мира» обозначает, таким образом, целый комплекс категорий, моделей и артефактов, связанных с письменностью, при помощи которых осмысляется внешний мир. Применение абстрактной репрезентации (моделирования) может иметь огромную практическую ценность. Именно трактовка Птолемея в книге Imago mundi Петра Д’Альи, опубликованной Иоганном Вестфальским, и размышления о Птолемеевой модели вселенной натолкнут мореплавателей на идею добраться до Восточных Индий, повернувшись к ним спиной и отправившись на Запад86.
Вскоре этот подход поставит проблему статуса религии и Откровения, поскольку венцом глобальной системы мысли (эпистемы, согласно Фуко) по-прежнему, в некотором гипотетическом смысле, должна была оставаться теология. Главные концептуальные сдвиги, затрагивающие теологию, в частности, касающиеся текстов, будут мало-помалу вторгаться и в другие области. Теория знака будет поначалу применяться по отношению к устному слову, которое отсылает к понятию, полученному из опыта, затем уже к вневременной идее, на которой оно основано. Эта логика распространяется на область письменности: написанное слово – знак устного, и текст тогда становится собранием знаков, которое само по себе может стать предметом для осмысления. Схоластика (scola, школа) разрабатывает метод анализа дискурса и его составляющих, опираясь на теорию знака и позволяя продвигаться в размышлениях. Для схоластики вселенная – организованное целое, в котором явления функционируют как знаки идеального мира идей – мира Бога. Дискурс, как совокупность знаков, инструментализируется как орудие управления, на которое, как подчеркивал уже Абеляр (ум. 1142), существует огромный спрос:
Мои студенты требовали человеческих причин, им нужны были умопостигаемые объяснения, а не утверждения. Они говорили, что бесполезно рассуждать, если не придавать ум своим речам, и что ни во что нельзя верить, если это прежде не понято…
С точки зрения Фомы Аквинского (ум. 1274) и доминиканцев, диалектика позволяет создать «умопостигаемую теорию реальности», которую Церковь увенчивает изучением Священного Писания и традиции. Разум, первейшая из человеческих способностей, не может доказать догму, но демонстрирует ее достоверность. Согласно Уильяму Оккаму (ум. ок. 1349), знаки обозначают не реальные вещи, а их идеи (понятия). При этом статус понятия остается проблематичным: оно может отсылать к самой структуре вещи (in re), к предсуществующему основанию Божественного порядка (ante rem) или к конструкции, созданной человеческим умом (post rem). Таким образом, понятия, в свою очередь, могут пониматься как знаки, существующие не сами по себе, а только в человеческом уме и посредством человеческого ума: метафизика и рациональная теология тем самым становятся «пустыми науками», а «тот, кто здесь познается, отличен от Бога», и значение приобретает только теология Откровения. Этот номинализм набирает популярность в Париже во второй половине XIV века и закладывает радикальное различие между научной и религиозной жизнью: эти идеи подхватывает Петр д’Альи, канцлер университета, а также его ученик и преемник Жан Жерсон87.
Передача основной роли букве (письму) и буквенному обозначению позволит избежать плохо обоснованных идей. Это означает, что размышления будут вестись о значении слов, но также и о том, что в соответствии с добросовестным схоластическим методом необходимо самым тщательным образом уточнять условия функционирования дискурса, тем более что проблемы неоднозначности (омонимы), многозначных знаков, стилистических фигур (тропов) и всевозможных двусмысленностей делают сочетание означающее/означаемое прямым и обязательным. Таким образом, в определенных аналитических рамках интеллектуальная материя распределяется по разделам и подразделам: partes, membra, quæstiones и, наконец, articuli, до уровня которых и желают дойти в анализе. История чтения тоже играет свою роль в этой эволюции. До XII века семиотический треугольник никак не признавался, потому что чтение происходило вслух – либо слушали, как читает кто-то другой, либо читали самим себе громко или шепотом. Слух – господствующее чувство, и в том, чтобы расшифровывать текст как письменный объект, не было необходимости, потому что он в первую очередь не воспринимался зрительно. Поэтому нет необходимости производить точный анализ письменного текста при помощи верстки, разделяя слова или создавая нормализированную систему пунктуации. Между значением текста, его чтением и пониманием посредством осмысления существует самая непосредственная связь, ведь письменные и устные тексты существуют как выступающая наружу часть более сложного целого. Как объясняет апостол Павел, «буква убивает, а дух животворит»88, именно дух следует искать в тексте, тогда как сами слова имеют мало значения. Клавдий Туринский подтвердит в начале IX века: «Блаженны те, чьи глаза зрят дух через завесу буквы»89. А историк Стенли Морисон полагает, что «понимание не [рождается] из слов или образов, крайне непрямых средств, но непосредственно из их эффектов»90.
Именно эта древняя конструкция начиная с XII–XIII веков оказывается под вопросом из-за понятия письменного дискурса как совокупности знаков и все шире распространяющейся практики чтения про себя. Хотя перспектива и остается теологической (Творение и история имеют один смысл), буквенное означивание (данное в словах) постепенно подчиняет себе духовное означивание: необходимо рассматривать слова и другие элементы текста, результатом этого анализа будет «плод изучения, а [не] дар духа». С этим связана работа, начатая в Оксфорде и в особенности в Париже, посвященная изучению Священного Писания, его содержания и его «записи». В «Сумме теологии» Фома Аквинский подхватывает и уточняет учение о четырех смыслах текста, буквальном, аллегорическом (текст, возвещающий пришествие Христа), моральном (указание о том, как до´лжно жить) и эсхатологическом.
Таким образом, в центре этого изменения оказывается работа с текстом и с первейшим из текстов, с Библией, которую можно будет прояснить и лучше понять посредством эгзегезы. Толкование Писания становится наукой, которая выходит на определение метода, применимого к другим областям мысли.
Перемены: содержание
В XII и XIII веках происходит значимый рост письменной продукции, но также ряд противоречивых процессов. Предельно упрощая, можно сказать, что производство направляется тремя различными категориями: во-первых, тенденцией к специализации91, во-вторых, и в противоположном направлении, определенным упрощением, связанным с расширением числа читающей публики; в-третьих, книга может стать знаком определенного социального статуса, или, если воспользоваться терминологией Бурдье, отличия, как и манифестацией могущества.
Специализированные тексты
Рядом с классическими произведениями любой библиотеки, священными текстами, патристикой, литургическими книгами и т. д. отныне мы находим специализированные трактаты, и их число постоянно растет. Это трактаты по медицине, праву, политике и другим отраслям знания, от естественных наук до истории. Схоластика расширяет любопытство человека на все Творение. Альберт Великий, профессор теологии в Париже и учитель Фомы Аквинского, – автор произведения De natura rerum (1270), примечательного не только новаторской идеей (каталогизировать весь физический мир), но также тем демаршем, на который идет автор, чтобы реализовать этот проект: он признает неизменность видов, затем рассматривает всех живых существ одно за другим, начиная с человека, при этом использует логическую классификацию, внутри которой систематизация выстроена по алфавиту. Основанный на абстрактном коде, алфавитный порядок вводит принцип формальной логики, совершенно инородный для структуры описываемого предмета, но упрощающий использование произведения неспециалистом. Признанный жанр схоластики – сумма (summa), энциклопедическая форма, начало которой положил Александр Гэльский (ок. 1231) и которая достигла вершины в «Сумме теологии» Фомы Аквинского: сумма – это мир в книге, мир, еще раз подчеркнем, как «бумажный мир».
Эти специализированные рукописи имеют две очень разные формы в зависимости от того, идет ли речь о рабочих заметках или о более законченном документе. Клирики (clercs) очень хорошо знакомы с письменностью, так что мы наблюдаем, как появляется и распространяется модель манускриптов, для которых характерна скоропись, использование сокращений и все чаще употребление бумаги в качестве носителя. Верстка страницы достаточно примитивна, и поиск в этом очень плотном тексте происходит при помощи заметок на полях, кратких и торопливых. Образцом этих манускриптов для работы становятся университетские книги, студенческие конспекты и т. д. Другие специализированные рукописи выполнены намного тщательнее, они представляют собой самые настоящие научные трактаты на темы теологии, астрономии, арифметики, церковного календаря и т. д., и эта тщательность порой позволяет им занять место в самых престижных библиотеках знати – в этом случае они часто имеют форму текстов, написанных на народном языке. «Книга охоты» графа де Фуа, Гастона Феба служит особенно ярким примером, относящимся к концу XIV века, в области, безусловно, специфической, но которая самым тесным образом соприкасается с жизнью двора92.
Радикальные изменения в проблематике знака сопровождаются в XII веке и еще больше в XIII веке необыкновенным ростом популярности письменного текста как опоры порядка и управления. В том, что касается правил функционирования Церкви, этот процесс проявляется в систематической организации корпуса специального канонического права, область применения которого в действительности распространяется на все общество93. Дух григорианской реформы побуждает вернуться к истокам, для закладки основы для работы по осмыслению и реорганизации – задача, характерная для специалистов по письменной культуре – сначала в Италии, особенно в Болонье, а затем и во Франции. Эта тенденция поддерживается спросом со стороны новых университетов, нуждающихся в текстах для организации учебного процесса. Таким образом, постепенно начинают создаваться монументальные сборники юридических документов: около 1140 года Иво Шартрский предпринимает попытку сделать более или менее целостные сборники из множества разрозненных элементов. Эта работа выльется в декрет Грациана, состоящий из «более 4000 отрывков, взятых преимущественно из текстов соборных постановлений, папских декреталий, произведений патристики, фрагментами из римского права – в дополнение» (А. Лефевр-Тейяр). Основа канонического права, Декрет Грациана, находит продолжение в сборниках, которые включают в себя декреталии, принятые папами позднее: декреталии Григория IX (1234), затем «Секст» Бонифация VIII (1298), декреталии Климента V (1317) и декреталии последующих пап. Та же самая работа ведется с гражданским правом, в котором Императорские конституции дополняются дигестами (или пандектами), «Институтами и новшествами» (вплоть до XIII века), образуя корпус гражданского права (Corpus juris civilis).
Не только исследования письменных источников, их компиляция и организация помогли заложить прочные основы права, но и само письменное обозначение также порождает рациональное мышление, потому что текст и сам является инструментом рациональности и манипулирования миром. Таким образом будут создаваться и другие тексты, передающие работу мышления: суммы, посвященные тому или иному толкованию текста (например, «Декрет») или той или иной проблеме, и в особенности комментарии, некоторые из которых становятся классическими и начинают преподаваться. Аккурсий комментирует Corpus juris civilis, Бернард Пармский и Жан Андре комментируют основы канонического права, при этом готовятся и другие учебники для всевозможных чтений и дискуссий. Всегда и повсюду работа над текстом и отсылка к тексту позволяют развивать мысль и устраивать обсуждения.
Навстречу широкой публике
Отныне письменность и книга затрагивают более широкий круг людей – даже если он по-прежнему остается привилегированным меньшинством, – ожиданиям которого необходимо соответствовать. Мы еще вернемся к проблеме книг религиозного содержания, а здесь ограничимся указанием на распространение народного языка в качестве письменного. С того момента, как начинает расти могущество городской цивилизации, народный язык начинает утверждаться в деловых и архивных документах (административные архивы). В то же время на народном языке создается, на него переводится, а затем копируется, определенное количество все более важных текстов, отвечающих потребностям в развлечении, а также соображениям престижа и потребностям в документировании, которые складываются у широкой публики. «Истории» отвечают двум первым моделям, поскольку речь идет как о хрониках, которые читают ради пользы (чтобы подражать образцам) или из любопытства, так и о текстах, имеющих политический аспект – превознесение великих свершений династии или отдельной персоны. Жанр получает особенно широкое развитие при монархии Капетингов, начиная с Жоффруа де Виллардуэна, автора «Истории четвертого крестового похода»94. Жуанвиль (1225–1317) пишет свою «Историю Людовика Святого» по просьбе Жанны Наваррской, жены Филиппа Красивого. Фруассар (1337 – ок. 1410) живет при дворах различных монархов (графа де Фуа, при английском дворе, затем при Ги де Дампьере) и начиная с 1373 года пишет свои «Хроники». Кристина Пизанская пишет для Филиппа Смелого биографию Карла V… Эта модель переносится в бургундский двор, где Филипп Добрый создает при герцоге должность indiciaire, которую первым займет Жорж Шастелен. Упомянем также Филиппа де Коммина (1447–1511), карьерного дипломата, который переходит от Карла Смелого на сторону Людовика XI (1472) и начиная с 1489 года пишет свои «Мемуары».
«Романами» называют тексты развлекательной направленности на народном языке. Их модель очень часто следует этике и ценностям рыцарства (честь, верность, благочестие), тогда как в их тематике смешиваются герои античности (Александр) и более современные (Карл Великий) или легендарные персонажи. Отсылки к христианству присутствуют повсюду, как показывает пример короля Артура и его двенадцати рыцарей, но также имеют место темы паломничества и особенно крестового похода. Это поэмы, самые главные из которых во Франции появляются в XII веке и предназначены для чтения вслух: образец задается с 1100-х годов «Песнью о Роланде». Среди самых известных текстов – куртуазные романы Кретьена де Труа (ум. ок. 1190): «Тристан и Изольда» (утерян) и романы о короле Артуре («Ланселот», «Персеваль», «Ивейн, или Рыцарь со львом»…). Жан де Берри владеет роскошной «Книгой мессира Ланселота Озерного», приобретенной в 1405 году за 300 золотых экю у парижского книготорговца Рено дю Монте, и «покрытой зеленым шелком с двумя золотыми застежками, на каждой из которой V [пять] жуковин из позолоченной меди»95. Мало-помалу начинают появляться любовные, даже эротические мотивы: «Роман о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна – самый знаменитый пример96. Этот текст можно найти во многих королевских или частных библиотеках, среди которых библиотека герцога Беррийского, получившего рукопись в подарок в 1403 году от Мартена Гужа, главного казначея и будущего епископа Шартра (1408–1415)97. Сам успех этого произведения находится в основе характерного для французских прегуманистов противостояния: Жан де Монтрейль (ум. 1418), канцлер Карла VI, друг Колуччо Салутати и сам утонченный латинист, – один из самых горячих защитников текста. Среди его противников Жерсон, пишущий в 1402 году «Трактат против Романа о Розе», в котором объясняет, что, если бы он располагал его экземпляром, даже имеющим огромную ценность, он предпочел бы его сжечь, чем продать, из страха поспособствовать его успеху98.
То же самое с ростом числа переводов на народный язык – мы к этому еще вернемся. В краткие сроки и вопреки прежней практике в мире письменной речи совершенно логично утверждается культурное многоязычие, как только этот мир выходит за узкие границы одних только групп специализированных клириков. К этому мы должны лишь добавить рукописи, которые излагают античных классиков и постклассических авторов, а также «учебники», сборники писем (сам факт существования которых свидетельствует о расширении практики письма), медицинские книги, пособия по соколиной и псовой охоте, даже по экономике сельского хозяйства («Книга о сельских доходах» Пьера де Кресана). Часть этих произведений также выйдет в печатном виде. Со временем новая письменная культура распространяется путем воспроизведения в слоях знати и постепенно среди городской буржуазии. Начинает меняться и статус автора: связанный с фигурой принца, автор часто принадлежит к малому ордену (что позволяет ему получать церковные доходы), но очевидно, что у него нет никакой возможности зарабатывать себе на жизнь своим пером. Первым автором, добившимся известности, станет Петрарка (1304–1374). В Италии и Авиньоне, а также в целом чувство авторства – а значит текста – делается более ощутимым. У Ришара де Бюри в «Филобиблионе» (ок. 1343) сами книги жалуются следующим образом:
Каждый день невежественные компиляторы, переводчики и переделыватели унижают наше достоинство, приписывая нам новых авторов. Меняя свой древний титул, мы опускаемся все ниже и ниже всякий раз, когда рождаемся заново в многочисленных копиях; нас, вопреки нашей воле, заставляют писать слова, которые употребляют дурные авторы, и у детей отбирают имена их настоящих отцов…
Изменения: объекты и их практики
Процедуры изготовления
Несмотря на то, что развитие книги шло в сторону секуляризации, инструменты и практики работы с книгой по-прежнему оставались почти такими же, что и до 1000 года. Есть бессчетное количество изображений писцов, наиболее детальные из которых относятся к Позднему Средневековью. Писец погружен в работу: подготовка пергамена, затачивание перьев (в VI веке тростниковое перо вытесняется гусиным), затем собственно переписывание. Из текстологического анализа книги или продукции определенной мастерской иногда можно сделать выводы о принципах работы: определить, например, была ли рукопись изготовлена методом наложения – когда переписывание ведется на горизонтальной поверхности, до того как тетрадь складывается. Носитель – пергамен, обычно изготовленный из бараньей кожи, затем бумага. Писец пишет на коленях, особенно если это студент, иногда на столе, установленном на подмостках, или на специальной подставке более или менее сложной конструкции. Чаще всего это наклонный пюпитр, с высящимися над ним книжными полками, которые в свою очередь могут быть помещены в небольшой закрывающийся шкаф. Сбоку полка для обычных письменных принадлежностей, среди которых рожки для чернил: переписчики и миниатюристы сами готовили свои чернила и краски, и эти рецепты получают широкое распространение. Над пюпитром находится полка, на которой лежит переписываемая рукопись. Конструкция может быть более сложной, как на картине Джованни ди Паоло из Сиены, написанной около 1465 года: художник выбрал сцену, в которой св. Иероним является св. Августину. Августин, занятый работой над рукописью, погребен под книгами, он сидит за пюпитром с полками на разных уровнях, к которому также примыкают два маленьких шкафа и еще один предмет обстановки, состоящий из двух книжных шкафов и складной полки. Повсюду книги, а также письменные принадлежности, чернильница, пара очков, перья… Картина также свидетельствует о современной практике чтения – экстенсивного чтения нескольких произведений сразу, к которым обращаются по работе для уточнений, вместо постоянно возобновляемого интенсивного чтения одного-единственного текста, который как бы «пережевывается»; чтения, отныне чаще всего индивидуального и происходящего про себя, вместо чтения вслух перед кружком слушателей99.
Как бы то ни было, переписывание идет медленно и его стоимость значительно возрастает из-за цены пергамена, не говоря о том, что по окончании книга еще может попасть к мастерам по художественному оформлению и рубрикации, миниатюристам и переплетчикам…
Текст
Открытость общества по отношению к книге также предполагает изменение экономического принципа: если в монастырском scriptorium вопрос о стоимости изготовления в действительности не стоял, то когда речь заходит об обществе в целом, ситуация меняется. Стремление сократить расходы проявляется в переходе с дорогого носителя (пергамен) на более доступный (бумага), при этом увеличивается плотность текста на странице, в некоторых случаях почти в три раза. Еще один метод облегчения доступа к книгам – создание библиотек, в частности в университетах и колледжах.
В совершенно иной плоскости развитие схоластического метода окажет влияние не только на возникновение и направленность текстов, но и на постраничное расположение текста и материальную форму книги, вводя новые практики. Сразу устанавливается связь между физическим аспектом книг, практиками чтения, которые им присущи, и интеллектуальными категориями, которые лежат в основе усваивания их содержания100. Схоластика постулирует возрастающую делимость всего, которая дает возможность анализа и понимания, и эта концепция, на которой основывается университетское преподавание, проявляется как в сфере архитектуры101, так и в сфере письменности. В готической архитектуре игра колонн и сводов воплощает иерархию сил, задействованных при постройке здания. Что касается письма, то каролингский минускул в X–XI веках вытесняется, уступая место новым формам готического шрифта: ductus сохраняется102, но разбивается на несколько последовательных штрихов, акцентирующих противопоставление полноты и разреженности. Можно сказать, что готическое письмо устроено как некий анализ письма, чьи соединительные штрихи напоминают архитектурную игру и отсылают к развитию интеллектуального анализа, столь внимательного к артикуляции как целого, так и его частей. Его использование по всей Европе в XII–XIII веках объясняет то, что можно привести его типологию в зависимости от региона и области применения: идеально сбалансированный готический шрифт суммы (Rotunda) предназначен для научных трактатов («сумм»), тогда как Textura (также «формальное письмо») используется прежде всего для церковных книг и будет взята за образец Гутенбергом для шрифта в его 42-строчной Библии (1455). Наконец, бастарда с ее легким наклоном в основном используется для переписывания книг на народном языке. Самые курсивные формы являются одновременно самыми распространенными, находя применение в нотариальных документах или в некоторых университетских рукописях.
В каролингских манускриптах слова как правило не отделялись друг от друга, что требовало чтения вслух. Постепенно автономизация текста начинает, в особенности у образованных людей, связываться с развитием практики чтения про себя. Ведь именно такая практика создает для восприятия текста рамки, в которых он сам содержит указания относительно того, как обеспечить его эффективное чтение. Таким образом, мы видим, особенно с начала XI века, глубокие изменения в устройстве книги: разделение слов, распределение текста по частям и разделам, появление указателей и т. д.103 Точно так же получает всеобщее распространение нормализованная система пунктуации, в особенности в XII веке, со знаком точки (отмечающей основное скандирование), точка с запятой и точка с циркумфлексом (для второстепенных скандирований), а также дефис (для разделения слов в конце строки)104. Слабая пунктуация обознается при помощи косой черты (/), знака, из которого в дальнейшем разовьется запятая. Инициал, выделенный цветом, отмечает начало фразы, знак ¶ заменяет наше разделение на абзацы. Цитаты (например, отрывки из Библии) все чаще начинают выделять, чтобы подчеркнуть, что это часть передаваемой речи. Главное новшество зародится вскоре в кругу итальянских гуманистов, где все чаще начинает использоваться восклицательный знак и скобка (около 1400 года). Эта совокупность знаков, образующая определенный код, будет развиваться в печатных книгах, чтобы придать текстовым практикам определенные рамки и создать метод, позволяющий с точностью идентифицировать буквальный смысл текста.
Значение этих явлений нельзя переоценить: начиная с того момента, как в тексте обнаруживают прежде всего буквальный смысл, который в него вложил автор, вокруг определенного корпуса текстов могут складываться группы читателей со сходным восприятием, которые иногда называют «текстовыми сообществами». Именно в этом заложен один из ранних истоков движения за реформирование церкви, цель которого в возвращении к Слову и изначальной церкви. Первая книга, становящаяся предметом изучения, – Библия, и эта работа носит тем более неотложный характер, что университеты и школы нуждаются в унифицированных рукописях священных текстов. Доминиканцы с улицы Сен-Жак, прежде всего под руководством Гуго из Сен-Шера, занимавшего должность настоятеля с 1233 по 1236 год, становятся зачинателями этого движения: Библия исправляется с учетом Вульгаты блаженного Иеронима, Стефан Лангтон вводит разделение на главы105. Священный текст широко расходится в виде небольших манускриптов очень тонкого пергамена, где текст написан мелким почерком и хорошо структурирован на страницах. Будет произведено несколько сотен экземпляров этой «университетской Библии», чему, возможно, поспособствовали спекуляции парижских книготорговцев… Текстологическая работа также подтолкнула доминиканцев к подготовке конкорданций Библии: вычитка текста in extenso, классификация всех слов в алфавитном порядке и указание для каждого из них мест, где оно встречается, что позволяет раскрыть и уточнить его значение. Сохранилось более 80 экземпляров третьей, наиболее подробной версии этих конкорданций, скопированных в Париже в период 1280–1330 годов106. В конечном итоге аналогичные процедуры начинают применяться не только к текстам Священного Писания. Когда Николай Орем переводит Аристотеля, он завершает свой труд «Таблицей примечательных предметов», приведенных в алфавитном порядке: речь идет об указателе важных тем, с отсылками к книгам и главам основного текста. Он добавляет к этому второй рабочий инструмент, своего рода таблицу «сильных слов Политики», которая соответствует специализированному глоссарию. Везде и всюду видна работа со словами и размышление над их возможным значением107.
Предварительная разметка для создания копии часто предполагает определенное постраничное расположение текста, которое начиная с XI века может быть очень сложным и состоять из нескольких уровней. Из-за особенностей структуры средневекового обучения и системы комментирования текст становится неотделим от аппарата комментариев, которые порой оказываются важнее его самого. Основной текст переписывается более крупными буквами, а глосса (комментарий) дается возле соответствующих пассажей на полях и более мелким шрифтом (маргинальная глосса). В других случаях глосса вклинивается в сам текст (интерлинеарная глосса). Системы могут сосуществовать на одной странице в зависимости от уровня предлагаемого комментария: более короткие комментарии (объяснение слова) даются в интерлинеарной глоссе, более пространные окружают основной текст. Строение страницы еще больше усложняется, когда требуется вставить комментарий к комментарию, а это происходит нередко. В таком случае используют систему указаний, которые позволяют соотнести каждую глоссу с отрывком, к которому она относится. Нумерация листов (фолиация) или страниц (пагинация) распространяются очень медленно начиняя с XII века, но колонтитулы, как правило, возникают раньше108.
Организация дискурса становится все более заметной, сначала за счет разделения слов, затем – различения частей текста: последнее производится не столько при помощи абзацев (с выступами и отступами первой строки), сколько путем написания первых слов более крупным шрифтом, использования цветных чернил и т. д. Содержание фрагмента при необходимости приводится на полях в виде краткой выжимки или просто при помощи заметки на внешнем поле страницы (manchette)109. Сложная система отсылок сильнее всего развивается в библейских рукописях, в связи с чем появляются и развиваются конкорданции, таблицы и указатели, особенно в трудах доминиканцев110. Кроме того, получает некоторое распространение оглавление, иногда с нумерацией глав, но обычно без указания страниц. Распространение систем ссылок указывает на то, что чтение больше не происходит in extenso, последовательно, но что к тексту обращаются за ответом на тот или иной вопрос, а также к тому или иному его месту по желанию. Противоположным образом ситуация сложится в XV веке, когда рукописи гуманистов будут концентрироваться на тексте, которому посвящается все пространство страницы, а для написания используется новый почерк (гуманистический), порой с роскошными украшениями – например, в рукописях венгерского короля Матьяша I Корвина. Постраничное расположение текста с самого начала и на переходе от одной эпохи к другой указывает на меняющийся статус как основного текста, так и его автора.
Украшения в тексте, в меньшей степени иллюстрации, образуют полезный инструмент, используемый не только как выразительное средство, но и как способ организации текста. Порой именно иллюстрация отображает особенности нового мировоззрения: в рукописях «О природе вещей» Альберта Великого порой иллюстрируется каждая из статей, и при этом чувствуется желание снабдить текст такими изображениями, которые бы объективировали описываемый предмет. При безусловном наличии эстетической составляющей важным оказывается и то, что изображение также призвано обогащать текст с точки зрения науки в начальном этапе ее существования. Но в то же время зрелищный и торжественный характер декоративных элементов складывается в систему, позволяющую видеть структуру текста через иерархию его разделов и подразделов. Мы видели, что инципит становился предметом отдельной работы (использование цветных чернил, более крупных букв или другого шрифта), но эта работа иногда выходит за рамки поля письма: начало текста подчеркивается декоративным бордюром или фризом, орнаментальным или сюжетным иллюминованным инициалом, иногда рисунком или миниатюрой. Переписанная в Сен-Амане в третьей четверти XII века Библия Савало представлена в пяти томах ин-фолио, выполненных одним и тем же писарем, и с замечательными украшениями. На страницах этой рукописи одни за одним сменяются разновидности структурирования текста: роспись содержания Евангелий, конкорданции в архитектурной рамке в романском стиле, крупные инициалы, украшенные мотивом плетенки в сочетании с анималистическим декором, крупные буквы заглавий, при этом каждый том начинается со своеобразного декоративного «ковра», подписанного художником111. В готическую эпоху украшенный инициал порой интегрируется в декоративное оформление поля страницы. Широкое распространение получает мотив виноградной лозы (vigne, отсюда название «виньетка»), которая пускает побеги и служит опорой, особенно в парижских рукописях, для фигур персонажей или животных («дролери»). Еще одна распространенная модель – сюжетный инициал (включающий в себя определенную сцену), например, буква «I», которой открывается текст Книги Бытия (In principio creavit Deus…). Возникают и другие мотивы: так в Ветхом Завете безумным считается тот, кто не верит (Пс. LII Dixit insipiens in corde suo: «Non est Deus» = Безумный сказал в сердце своем «Нет Бога»), что объясняет появление фигуры сумасшедшего в иллюминованных инициалах для буквы «D»… Эта логика маркировки текста внешними элементами сохранится и в печатных книгах.
Книга – материальный объект, чьи характеристики неотделимы для читателя от ее содержания. Выбор подхода ко внутреннему устройству в первую очередь определяется выбором библиографического формата, который задает одновременно и содержание, и область будущего применения книги. Большие, если не сказать монументальные, форматы до XII века преобладают в сфере Священного Писания, в соответствии с моделью, которая будет сохраняться очень долго и которой будут следовать даже рукописные Библии XVI века. Книги, используемые во время богослужения, и основные трактаты учебных библиотек тоже чаще всего имеют монументальный формат – тексты Отцов Церкви, комментарии к Священному Писанию, большие юридические трактаты и т. д. Классические тексты, наоборот, переписываются в более мелких форматах, часто в ин-кварто, по традиции, восходящей к Каролингскому возрождению. Эта модель также преобладает в мире университетских рукописей, начиная с XII века, когда в большом количестве появляются манускрипты более мелкого формата, в частности для Библий. Наконец, формат рукописей на народном языке, количество которых растет начиная с XIII века, меняется в зависимости от содержания текста и статуса владельца. Книга становится показателем социальной принадлежности: большие, монументальные копии выполняются для власть имущих, более мелкие форматы выбираются для читателей попроще. Часослов, который не был богослужебной книгой в прямом смысле слова, должен быть прежде всего удобным в обращении: это маленькие рукописи, выполненные с большой тщательностью, такие, какими их воспоет Эсташ Дешан в конце XVI века:
Нужен мне такой часослов Нотр-дама / Чтобы был как у дамы / Благородного происхождения / И изящного исполнения / Из злата и лазури, богатый в текстуре / Красиво украшенный и всеми цветами раскрашенный / С красивой обивкой и обложкой / И золотой застежкой / Чтобы все кто его видели / Везде говорили, что он самый прекрасный / Меня не обидели…
Изображение
В наши намерения, конечно, не входит анализ истории искусства, но некоторые особенно значимые моменты стоит подчеркнуть. Эрвин Панофский построил особую хронологию истории искусства, пересекающуюся с той, что здесь представлена, в которой различаются три уровня изображений: 1) мотив, не зависящий ни от какого опыта, позволившего бы идентифицировать сцену, например, сцену Тайной Вечери: на этом доиконографическом уровне он рассматривается всего-навсего как мотив совместного принятия пищи в данном случае. 2) Иконографический анализ позволяет идентифицировать представленные посредством сцены темы, при этом проблемой становится интерпретация и субъективность художника. Соединение мотива и темы создает образ. 3) Наконец, содержание, или значение, присущее изображению: это уровень иконологического анализа, который занимается представленными в произведении символами и позволяет с точностью раскрыть его смысл. Однако Панофский показывает, что связь между двумя первыми уровнями в X–XI веках меняется: в эпоху Каролингов классические мотивы сочетаются с классическими темами, поскольку художники, среди которых и книжные миниатюристы, еще имеют перед глазами классические образцы. Но в Средние века постепенно начинает создаваться оригинальная цивилизация, сочетающая классические мотивы и неклассические темы или неклассические мотивы и классические темы:
Когда классический образ, то есть синтез темы […] и классического мотива, копировался […] в Каролингскую эпоху, забывался, когда средневековая цивилизация достигла своего апогея, и вспоминался снова не раньше итальянского Кватроченто. Привилегией собственно Ренессанса было восстановление нового синтеза между классическими мотивами и темами после […] период забвения…112
История перспективы подтверждает эту хронологию, иным путем возвращаясь к отношениям между миром и его репрезентацией. Если художники греко-романской античности овладевали перспективой, то происходило это при помощи специфических методов построения в изогнутом пространстве и в соответствии с агрегативной репрезентацией. Для древних «тотальность мира остается по существу дисконтинуальной»113, поэтому пространство не поддается однородной репрезентации. Распад перспективы в живописи Высокого Средневековья отсылает к перевороту, произведенному христианством: мир – материализация слова Божьего, а значит, он образует континуум, который художник редуцирует, представляя простые плоские планы и при помощи игры линий и цветов. Хотя Каролингский ренессанс снова вводит мотивы античной перспективы, невозможность интегрировать ее данность и мысль, основанную на игре плоскостей, делает эту попытку тщетной: рисунок выполняется приблизительно, перспектива остается неправильной, изображение изобилует символическими элементами.
Средневековье верило, что все пребывает в Боге. Между вещами нет дистанции, потому что они всего лишь манифестации одной-единственной сущности. Отсюда вытекает изображение пространства через ценности, атрибуты морального значения114.
Открытое заново аристотелевское учение о конечном пространстве позволяет вернуться к проблеме. Чимабуэ (ум. ок. 1302), Дуччо (ум. ок. 1318) и Джотто (ум. 1337) берутся за воссоздание живописной перспективы при помощи геометрии (линии схода – это идея постоянно измеряемой дистанции) и в соответствии с моделью, которая очень скоро переносится в область книжного дела. Построение единого пространства при помощи единой точки схождения опирается на разработку математической теории пространства и его репрезентации. Это построение отсылает к тенденции возможной объективации внешнего мира и имплицитно в новых категориях ставит проблему артикуляции между ним и Откровением. Однако данный процесс идет медленно. Единое пространство также позволяет вписать в сцену, ставшую реалистическим отображением чувственного мира, и самого зрителя: пространство, из которого зритель смотрит на произведение, суть одно с пространством самого этого произведения. Этот способ представления поначалу появляется в Тоскане, а также в Неаполе, где некоторое время работает Джотто, в Авиньоне и в Ломбардии. Таким образом, стиль «Возрождение» знаменует собой не столько разрыв, сколько систематизацию математического построения пространства и постоянное обращение к античности.
Когда мы выходим за рамки модели чисто документального иллюстрирования текста, изображение вводит в игру системы кодов, идет ли речь о содержании или о художественных принципах. Особенно важен цветовой код: цвета как таковые уже что-то означают и складываются в иерархию, идущую от красного (престиж) к черному (наставление), зеленому (любовь, красота), коричневому и т. д. Символика может быть многообразной, как в случае синего цвета, который обозначает верность, но также и Французский королевский дом. Все цветовые значения в конце концов кодифицируются – например, в «Геральдике цветов», написанной около 1458 года. Но книга – это еще и символический объект, зависящий от социальных кодов. По мере того как создание книг освобождается от церковного влияния, схоластика развивается и появляются крупные монархические династии, составляющие значительные библиотеки, изображение все больше становится знаком богатства и престижа. В рукописях, принадлежащих правителям, применяется очень крупный шрифт, а качество носителя (прекрасно обработанный тонкий пергамен) призвано усиливать эстетическое впечатление от страницы. Манускрипты герцогов Бургундских или Беррийских украшают величайшие бургундско-фламандские или французские художники той эпохи. Пышность переплетов еще больше подчеркивает характер книги как предмета роскоши, которую порой не столько читают или листают, сколько похваляются ею – что подтверждается высокой степенью их сохранности. Стоят они тоже целое состояние: французская рукопись «Свойств вещей» Бартоломея Английского, украшенная миниатюрами, «совершенно новая и с виньетками», продана в 1400 году герцогу Бургундии Филиппу Смелому за баснословную сумму в 400 золотых экю…115
Практики чтения
У истоков этих изменений лежит эволюция практик чтения. В плане идей теория семиотического треугольника подсказывает, что создание теории знака сопровождается переходом от интенсивного чтения вслух к экстенсивной форме чтения про себя. Расширение, даже относительное, потенциальной читательской аудитории приводит к очень важным сдвигам в социологическом плане: начиная с XI века, книга все больше выходит из монастырей, чтобы в городских центрах проникнуть во всю структуру общества, и вследствие этого условия производства и распространения текстов претерпевают значительные изменения. Наконец, в практическом плане возможности чтения текста определяются их материальной формой, которую получает книга: переход от книги в свитке (volumen) к книге в тетрадях (codex) делает возможной иную практику чтения, изобретение строчных букв (минускула) становится предварительным условием быстрого чтения (IV век). Устройство рукописи делает возможным или невозможным ее чтение про себя, системы отсылок создают возможность обращаться за информацией к разным частям текста вместо того, чтобы читать его последовательно, и т. д. Там, где современный читатель, привыкший иметь дело с большим числом книг сразу, опирается на идею, что всегда можно с легкостью обратиться к тексту, слушатель или преподаватель средневекового университета отдавал предпочтение заучиванию текста и опирался при этом на отслеживание физических характеристик страницы с такими ее элементами, как почерк, рубрикация и т. д. Чтение нараспев – это тоже средство упростить запоминание, поэтому при регулярном его повторении потребность в физической книге отпадает. Наконец, сфера применения книги не исчерпывается ее чтением, и рост библиофильства среди правителей дает примеры, когда роскошные манускрипты призваны в той же мере, если не еще больше, служить прославлению их владельца, а не использоваться для регулярного чтения.
Однако в этой схеме необходимо должным образом присмотреться к нюансам. История чтения часто обращается к образу кривой с непрерывным развитием, показывающей, что эволюция проходит несколько последовательных стадий на пути к все более абстрактной и интеллектуализированной практике: от чтения вслух к чтению про себя, от интенсивного чтения к экстенсивному, от практики крошечного меньшинства к практике большинства в западных обществах. Постепенная модернизация практик чтения безусловно происходит, тем не менее следует подчеркнуть, что эта эволюция складывается в течение очень длительного промежутка времени (история чтения – это история «третьего уровня», если воспользоваться формулировкой Пьера Шоню), и что главный отличительный фактор связан с неравномерностью распределения каждого феномена в конкретную историческую эпоху. Иначе говоря, последствия некоторых инноваций (например, повсеместное вхождение в обиход кодексов) отражаются на практике чтения не сразу, а по прошествии длительного времени, в обществе конкретной эпохи современные и более архаичные практики всегда сосуществуют. Блаженный Августин, посетив Амвросия Медиоланского в его келье в Милане, с некоторым удивлением свидетельствует, что тому уже была знакома практика чтения про себя:
Когда он читал, его глаза пробегали по странице, а сердце изучало смысл, но голос его оставался нем и язык неподвижен. Кто угодно мог свободно войти, о посетителях обычно не объявляли, так что очень часто, когда мы приходили к нему, находили его занятым таким вот чтением в молчании, потому что он никогда не читал вслух…116
Попутно Августин также выделяет элементы, которые образуют семиотический треугольник: страницу (знаки), взгляд, который ее пробегает, и артикуляция посредством сердца (означаемое). И наоборот, развитие чтения про себя отнюдь не ведет к полному исчезновению тех практик чтения, которые, как было показано, опирались на специфическую «запись» и использование очень небольшого числа сокращений. Для Женевьевы Асенор такое отсутствие сокращений, в особенности в манускриптах на народном языке, в действительности
указывает на то, что […] чтение […] текстов на лангдойлском и окситанском остается lectio romane, расшифровка вслух одного слова за другим по мере разворачивания речи в медленной диахронии, тогда как университетское чтение стало чтением синхронного типа, когда текст больше не слушают, но смотрят на страницу, которую глаз, при помощи многочисленных аналитических ориентиров, стремится охватить во всей ее полноте.
Логично, что с распространением новых практик чтения они нагружаются более важным социологическим измерением, между двумя полюсами, которые можно было бы описать как «читателей из элиты», клириков, образованных людей и выпускников университетов, и тех, кто в своем подавляющем большинстве просто не умел читать. Таким образом, в истории чтения, которая отводит особое место проблематике распространения читательских практик, мы уже имплицитно касаемся парадигмы экономики книги и изобретения рынка, которые станут предметом следующей главы.
Глава 3. Рождение рынка
Нас [книги] продают как рабов или слуг, мы стоим как заложники, без всякой возможности выкупа. […] Нас отдают сарацинам, еретикам…
Ричард де Бери
Рынок и его регулирование
Что такое рынок?
В ЕВРОПЕЙСКИХ городах растет спрос на образование и чтение: благодаря университетам, а также школам и колледжам письменность и книга проникают в более широкие круги общества. Этот феномен влечет за собой изменения в сущности книги: в эпоху Каролингов рукопись была, строго говоря, объектом просмотра, одалживания и обмена; но теперь она становится товаром, обладающим определенной стоимостью, так что постепенно разовьется целая экономика книги в собственном смысле слова. На систему будет действовать, вплоть до Гутенберга, совокупное влияние рынка и капитализма.
Классический анализ категорий, на которые опирается строение капитализма, проводит различие между тремя основными уровнями обмена. На первом уровне «материальная цивилизация» напрямую совмещает производство с потреблением и разворачивается за пределами денежного обращения. Она господствует в аграрном мире Средневековья: воспроизводство старинных технологий и практик, а также потребление собственного продукта не исключают, впрочем, определенного оборота товаров и услуг, и даже их обобществления, которое, однако, происходит внутри одного и того же сообщества. Что касается книги, то мы в данном случае имеем дело с системой монастырского скрипториума, в котором производство и «потребление» совмещается. Каждый монастырь создает для себя коллекцию книг, в которых он, по его мнению, нуждается и которые он в силах собрать. Долг послушания обуславливает то, что инициатива аббата или его представителя определяет вектор пополнения и управления коллекцией. Так, в 1104 году в храме св. Петра в Люксей директор школы при кафедральном соборе Констанс в конце одного экземпляра «Геометрии» Боэция дает следующее объяснение:
Я, Констанс, проповедник и недостойный служитель […], написал для монастыря эти книги Боэция о геометрии всего за одиннадцать дней […] по приказу благочестивого аббата Милона.
В этом контексте наиболее эффективными оказываются исследования по истории библиотек на основе изучения их состава. Манускрипты, имеющиеся в монастыре, – это преимущественно те манускрипты, которые были в нем скопированы или же специально привезены, чтобы находиться в доступе братии. Такой подход был разработан немецкими медиевистами и получил название «прагматической письменности»117. Рынка книги как такового не существует: книги циркулируют, но в очень небольшом числе, через одалживание или дары, а тексты переписываются теми, кому они нужны. Ученые, не колеблясь, заказывают книги и даже сами порой отправляются в дальние путешествия, чтобы их заполучить…
На первый уровень обмена очень быстро накладывается второй: мы все так же остаемся в логике, в которой доминирует натуральное хозяйство, но в этом случае оно позволяет установить и развить обмен. Производитель продает либо сам, либо через очень небольшое число посредников. Спрос существует, и он покрывается ростом торговли, но природа продуктов обмена в разных местах существенно разнится: в сельском мире практически все, что находится в обороте, – это товары первой или второй необходимости, сельскохозяйственная продукция и ее производные (мука и т. п.), инструменты, ткани и кое-какая одежда. Этот спектр товаров расширяется в городских центрах в соответствии с иерархией выполняемых ими задач. В каком-нибудь небольшом центре с зачаточными управленческими функциями, небольшим двором сеньора и близким монастырем требуется лишь незначительное количество письменных принадлежностей (пергамена, чернил, перьев, в некоторых случаях книг…). Совсем другое дело более значимые и динамичные центры, где сосредоточены функции административного, религиозного управления (резиденция епископа или архиепископа), а также экономическая и культурная деятельность (наличие сети школ или даже университета). Рост числа функций совмещается с социальным разнообразием, также более заметным. Именно на этом уровне может быть организован первый рынок книг, который часто связывает производство (копирование) и оборот (продажу и перепродажу рукописей).
Наконец, третий уровень – уровень, на котором между производителями и рынком вклиниваются торговцы: они покупают, чтобы перепродавать, они работают на гораздо более обширных территориях (связанных с ключевыми путями международной торговли и ярмарками), они стремятся получить как можно большую прибыль. Их технологии постепенно совершенствуются, как в плане производимых заранее закупок, так и в плане складирования товаров, финансовых или банковских технологий и т. п. В этом случае мы выходим за пределы принципов прозрачного рынка и вступаем в логику капитализма, которая благоприятствует концентрации капитала и монополии. Если не считать нескольких «княжеских книготорговцев», сфера рукописей не затронута этими процессами, разве что в весьма важном аспекте связи капитализма с техническими инновациями и их применением. На самом деле именно инвесторы, которые свыклись с принципом венчурного капитала для финансирования дальних путешествий ради ценившихся в Средневековье предметов роскоши, профинансируют также «исследования и разработки», результаты которых постепенно перевернут всю экономику книги и приведут в итоге к «революции Гутенберга».
Система регулирования: pecia
Проясним, прежде всего, термины: librarius – термин, восходящий к античности, обозначает того, кто занимается книгами, писца, книготорговца и даже библиотекаря. Термин stationarius появляется в Болонье и Париже в рамках университетского мира. Корень «statio» указывает на определенное помещение, но также во времена Священной Римской империи он отсылал к подчиненной управленческой функции, то есть он обозначает определенную форму официальной должности: stationarius – это человек, обладающий определенной привилегией в университете, перед которым у него есть также некоторые обязательства. Ключевая деятельность stationarius’а – это pecia (то есть «тетрадь»). Даже если на деле противопоставления не столь ярко выражены (по мнению Жана-Франсуа Жене, существовал весьма активный «свободный сектор»), у pecia тройственная цель: сначала надо подтвердить и удостоверить исходный текст, который послужит основой для преподавания; потом обеспечить его размножение посредством надежного копирования, исключив по-максимуму число ошибок при прочтении; наконец, университет следит за тарифами, чем ограничивает возможности для спекуляций, создавая при этом для себя источник денежных сборов. Pecia соответствует, таким образом, определенной системе регулирования. С другой стороны, университеты и колледжи пытаются ответить на спрос на книги созданием и пополнением учебных библиотек, которым присущ как экономический (регулирование рынка), так и интеллектуальный фактор:
Таким образом постепенно были созданы городские сообщества преподавателей и студентов – колледжи, – которые не только покрывали полностью или частично расходы на проживание, но […] также открывали коллективный доступ к книге «по расписанию», что освобождало члена такого сообщества от необходимости иметь собственные копии всех работ, нужных для передачи знания118.
Итак, stationarius располагает экземпляром текста, который нужно воспроизвести, причем его содержание было проверено властями университета (exemplar). Рукопись делится на тетради (pecia), каждая из которых отдается отдельному переписчику, чтобы их все можно было скопировать за одно и то же время. Это предполагает точный календарь, применяемый, однако, редко (текст, который нужно скопировать, может оказаться недоступным, поэтому переходят к следующему, выделенное время оказывается недостаточным и т. д.). Работа осуществляется на заказ (stationarius поручает определенную работу переписчику) или за счет платы за пользование (клиент или его доверенный берет напрокат один фрагмент за другим, копирует их сам или отдает на копирование): как правило, переписывание одной pecia занимает четыре дня. Stationarius составляет список exemplaria, которые он предлагает своим клиентам, и taxatio, в котором уточняется цена аренды каждого из них. Иерархизация терминологического аппарата свидетельствует о нормализации труда: charta – это бифолио (два листа), pecia, блок из четырех листов, то есть лист свернутый дважды, а quaternus представляет собой две pecia. Рукописные примечания показывают, что мы имеем дело с манускриптом, скопированным по системе pecia, в частности нумерация pecia концевыми формулами, например, «fi [nit] x pe [cia]» («конец десятой тетради»).
Что касается временной последовательности, институциональная система stationarius-pecia получила достаточное развитие в Болонье уже в 1200-е годы, а потом распространилась в других больших университетских городах, в том числе в Париже к 1270 году119. В Болонье эта отрасль контролируется комиссией peciarii. В Париже самый старый университетский книготорговый регламент (1275) не проводит различия между librarius и stationarius, и единственное предписание касается того, что книжные лавки должны прилагать все усилия, чтобы избегать копий экземпляров с ошибками и продавать книги только по разумной цене120. Контроль над книготорговцами находится пока в зачаточной стадии, более строгим он станет в последней четверти XIII века (как показывает университетский регламент 1302 года). В 1316 году уже проводится различие между librarius и stationarius, причем университет обладает юрисдикцией над всей сферой книжных профессий, среди которых как librarii («librere»), так и stationarii, а также копиисты («escripvain»), миниатюристы, пергаменщики, переплетчики и т. д. Представители этих профессий приносят присягу и освобождаются от налогов. Большинство из них пока еще совмещают в своей работе несколько функций. Последний пример: на севере Испании, в Лериде, работа stationarii в городе регламентирована особым официальным актом.
Списки, составленные stationarii, и кодикологическое исследование позволяют определить границы корпуса текстов, распространяемых посредством системы pecia. В одном списке парижских exemplaria, датированных 1272–1276 годами, перечислены сначала тексты Отцов Церкви и теологов XII века, а затем
трактаты, в большей или меньшей мере относящиеся к факультету искусств: Бартоломей Английский [и т. д.], затем латинские переводы греческих комментариев к Аристотелю. Потом следуют три учебника по теологии, постоянно используемых в преподавании: Summa de penitentia Раймунда де Пеньяфорте, «Сентенции» Петра Ломбардского, Historia scolastica Петра Коместора. Затем еще одна рубрика: Ista sunt exemplaria in theologia [следуют рукописи по теологии]…121
Далее по списку приводятся систематизированные по авторам работы св. Фомы Аквинского, Бонавентуры и Петра Тарантезского, Библия с толкованиями, сборники проповедей, шестнадцать работ по каноническому праву, десять по гражданскому, итого 138 наименований. В другом парижском списке (1304) приводятся exemplaria, имеющиеся в лавке стационариуса Андре де Сенса: 156 наименований, но сборников проповедей, комментариев Библии, текстов Отцов Церкви и теологов XII века в нем намного меньше. Луи Жак Батайон подчеркивает, что исследование сохранившихся до наших дней рукописей приводит к составлению корпуса, в какой-то мере отличного от того, что представлен в списках. Например, сохранилось лишь три Библии, созданные по системе pecia, при этом имеется значительное количество произведенных в рамках этой системы манускриптов, которые не фигурировали в списках. Предостаточно фактов, свидетельствующих о пробелах в документации и о том, что система pecia применялась не только в контексте систематически и строго организованного труда.
Bepul matn qismi tugad.