Kitobni o'qish: «Сакура любви. Мой японский квест»

Francesc Miralles

Sacura Love. Una Historia de Amor en Japón

Copyright © Francesc Miralles, 2019

© А. В. Беркова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Странствующий дорогами любви тысячи километров пройдет так же легко, как и один.

японская пословица

Рэй¹ (0)
零

Тягостная тишина на похоронах сама по себе невыносима, но еще хуже то, что большинству из тех, кто пришел отдать последний долг усопшей, не исполнилось и двадцати.

Амайя умерла через месяц и один день после своего совершеннолетия. Но для охваченных горем родителей, которые сейчас смотрели на толпу молодежи, она навсегда останется маленькой девочкой. Их безвозвратно потерянной девочкой.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – шепнула ее лучшая подруга, вцепившись мне в руку, как перепуганная обезьянка.

– Ты же обещала сказать несколько слов на церемонии, – напомнил я, изо всех сил стараясь изобразить стойкость духа.

– Да, но… Не знаю, Энцо. Будто весь мир разваливается на части. У тебя нет такого ощущения? Это так…

Голос ее прервался, и повисшая на ресницах слеза скатилась по щеке, оставляя темный след от потекшей туши.

У нее не находилось нужных слов, чтобы описать происходящее. И по правде, у меня тоже.

Еще полгода назад в мире царил полный порядок. Я начал изучать психологию в университете, а Амайя продолжала заниматься живописью, раздумывая, чему посвятить свое будущее. Она боялась, что академическое изучение истории искусств помешает ей реализовать собственный талант, свободный и непосредственный, как само ее естество.

Стоило только попросить Амайю что-то сделать, как тут же ты получал отказ. Это я усвоил с детского сада. С тех самых пор мы все время шли рука об руку, как две параллельные прямые, – вместе ходили в начальную школу, вместе закончили колледж и неожиданно оказались выброшены в реальную жизнь.

Если говорить о сексе, то между нами никогда ничего не было, среди прочего еще и потому, что она отдавала предпочтение представительницам своего же пола. А помимо этого, между нами быловсе.

Лет в десять мы вместе сбегали с уроков, чтобы тайком попить лимонада в местном кафе.

Вместе мы впервые попробовали пиво, выкурили свою первую сигарету и свой первый косяк. В моем случае, кстати, он стал и последним, поскольку у меня резко упало давление и я без чувств рухнул на ковер в комнате Амайи.

Вместе мы ездили в Лондон, заручившись родительским благословением и разрешением с печатями из полицейского участка. А потом и в Афины, и в Берлин… Столько городов, и в каждом мы до рассвета болтали обо всем на свете!

От одной мысли о том, что больше мне никогда не суждено говорить с Амайей, у меня внезапно закружилась голова, словно эта непостижимая смерть вдруг материализовалась и, обретя реальный вес, всей своей тяжестью навалилась на нас, друзей-одноклассников.

Медленно двигаясь в безмолвной толпе по направлению к часовне, я вспоминал, словно в ускоренной перемотке, события последних месяцев.

– Энцо, кажется, у меня нашли какую-то нехорошую болячку, – сообщила Амайя по телефону чужим голосом, звучавшим так, будто человек одной ногой уже стоит в могиле.

Анализы подтвердили наихудшие опасения. Рак распространился настолько, что врачи давали ей не больше года. Амайя продержалась половину обещанного срока. Она так привыкла жить на высоких оборотах, что и к смерти спешила изо всех сил.

От нахлынувших воспоминаний я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног.

– Это неправда, – твердил я себе в каком-то тупом оцепенении, не вслушиваясь в поминальную речь священника. – Я в любой момент могу очнуться от этого кошмара, Амайя окажется жива, и все будет как прежде.

Меня вернула к действительности нескладная девчонка, лучшая подруга Амайи, – она вышла вперед, зажав в длинных костлявых пальцах какой-то листок. Бумага дрожала так сильно, будто вот-вот выскользнет из рук и упадет к ее ногам.

Все задержали дыхание.

Наконец она заговорила прерывающимся голосом:

– Мы все хорошо знали, как Амайя увлекалась Японией. Жаль, что она не смогла исполнить свою мечту – поехать туда… – Она высморкалась в бумажный платок и продолжила: – Но наверняка многим из вас неизвестно, что ее имя существует в японском языке и означает «ночной дождь». Не правда ли, поэтично?

Ей снова пришлось сделать паузу, чтобы утереть слезы. Теперь дрожали не только руки, но и губы.

Когда уже все решили, что девушка не сможет закончить свою речь, она собралась с силами.

– Когда умерла Амайя, в наших сердцах воцарился мрак. Но мы всегда будем ощущать ее присутствие рядом, как невидимый дождь, пропитавший насквозь наши души.

При этих словах кто-то из присутствующих зарыдал, и вновь девушка помолчала, пока остальные передавали платки и сочувственно обнимали друг друга.

– В предпоследний раз, когда я навещала Амайю в больнице, – продолжила подруга, – она попросила раздобыть ей антологию «Хайку о смерти». В ней собраны эпитафии, которые поэты и буддийские монахи писали сами себе, прощаясь с жизнью. И я взяла эту книгу, когда готовила свою речь… – Бумажка чуть не выпорхнула из пальцев, но девушка успела подхватить ее. – Я выбрала несколько строк из Сокана и из Цугена Дзякурея², чтобы сказать последнее прости нашей любимой подруге.

Часовню накрыло безмолвие, такое же пронзительно-белое и чистое, как полотно, на котором Амайя уже никогда ничего не нарисует. Мне показалось, будто этот холст – эпитафия, сотканная из осколков моего сердца и души.

– Если кто-то вас спросит, куда ушла Амайя, скажите только лишь: «У нее были дела в ином мире». Сейчас, на своем последнем пути, она ступает по облакам.

Ити (1)
一

После похорон я неделю не вставал с постели. Я не болел, но совершенно лишился сил.

Я попытался было перечитать конспекты по социальной психологии, но понял, что совершенно не могу сосредоточиться. Единственное, что у меня получалось, – это слушать радио, да и то недолго. Пару минут я был в состоянии воспринимать новости или какую-нибудь программу о кино, но вскоре меня снова одолевала необоримая свинцовая тяжесть.

Я проваливался в мучительное краткое забытье и пробуждался с бредовой убежденностью: «Амайя жива, все это просто ночной кошмар».

Осознавая, что все мои мысли возвращаются в одну и ту же точку, я начинал ворочаться в кровати, натягивая на голову простыню в тщетном желании исчезнуть.

В один из таких моментов бодрствования я увидел перед собой приземистую, плотную фигуру отца. Откинувшись на спинку стула, он внимательно смотрел на меня.

– Эй, – возмутился я, – и сколько ты уже так сидишь?

– Достаточно, чтобы понять, что ты совершенно пал духом. Сходи проветрись. Я понимаю, что это ничего не изменит, но свежий воздух тебе всяко не повредит.

Я смотрел на отца, не зная, что сказать. Этот человек был создан для страданий. С тех пор как моя мать сбежала с другим, его мир сузился до итальянского ресторанчика, которым он управлял, и редких минут отдыха дома со спортивной газетой в руках.

Он воспринимал свое одиночество как пожизненное наказание, суровое и необратимое, а теперь вот посягнул на мою территорию.

– Я хочу остаться дома, папа.

– А почему бы тебе не позвонить комунибудь из одноклассников? – настаивал он, озабоченно теребя двойной подбородок. – Ты же знаешь пословицу: «Разделенное горе – это половина горя».

– Но не для меня… Лучше я отлежусь дома, чем часами слушать разговоры о ней. Честно говоря, я стараюсь забыть то, что случилось.

– Забыть невозможно, Энцо, – откликнулся отец, слишком хорошо зная, о чем говорит. – Но жизнь все равно продолжается, пусть она сейчас и кажется тебе кучей дерьма.

С этими словами он потрепал меня по волосам и вышел из комнаты.

«Я люблю тебя, старина, – подумал я про себя. – Хоть ты и взвалил на себя роль тягловой лошади и думаешь только о том, чтобы выжить».

И тут на меня снова напал сон и потащил в пропасть, которая, подобно черной дыре, не вела никуда. В те дни, пока не пришел некий загадочный пакет, это небытие оставалось моим домом, единственным местом, где я мог существовать.