Kitobni o'qish: «За пределами самости. Модель объектных отношений в психоаналитической терапии»

Name: За пределами самости. Модель объектных отношений в психоаналитической терапии
Author: Фрэнк Саммерс
ISBN: 978-5-89353-164-0

Фрэнк Саммерс

Shrift:

Научная редакция А. М. Боковикова

Выражаем благодарность издательству The Analytic Press и лично Паулю Степански за предоставленное право на публикацию этой книги

В оформлении использован рисунок первого российского психоаналитика И.Д. Ермакова, любезно предоставленный его дочерью М.И. Давыдовой.

* * *

Предисловие

Эта книга адресована практикующим клиницистам, заинтересованным в новых идеях, которые можно использовать для лечения пациентов. Хотя здесь излагается теоретическая модель, пополняющая существующее многообразие психоаналитических подходов, назначение у книги сугубо практическое. Меня беспокоит, что непрекращающиеся дебаты в области психоанализа касаются в основном теоретических конструктов, уделяя слишком мало внимания процессу личностных изменений, и я надеюсь, что сумел создать теоретическую модель, которую терапевты смогут применять в своей повседневной практике. Моя цель состоит именно в том, чтобы вскрыть механизм процесса личностных изменений. Я предлагаю модель выхода за пределы самости – теоретическую модель, которая, мне хочется верить, показывает, как психоаналитик способен помочь пациенту преодолеть его слабости.

Несмотря на все разнообразие подходов, я не смог найти среди них модель, которая представляла бы правильную комбинацию классического и современного анализа и соединяла бы глубинные интерпретации и фокусировку на полезных для пациента отношениях. Я согласен со многими современными критиками классического анализа и эго-психологии, утверждающими, что эти традиционные подходы слишком ограничены и имеют тенденцию к редукционизму, в силу чего они не представляют ценности для клиники, но меня беспокоит также, что некоторые альтернативные течения слишком далеко отходят от глубинной психологии, лежащей в основе психоаналитической терапии.

Я убежден, что расширенная модель объектных отношений должна учитывать сильные стороны обеих крайних позиций и может служить полезным руководством для клиницистов, практикующих психоаналитическую терапию.

При подготовке обзора литературы по психоанализу я обнаружил важные элементы подобной модели в работах целого ряда теоретиков, таких, как Винникотт, Кохут, Фэйрберн, Гантрип, Боллас и Бенджамин. Предлагаемая мной модель включает некоторые идеи каждого из этих теоретиков и при этом не сводится ни к одной из имеющихся моделей; сформулированные мной теоретические положения подтверждаются многочисленными экспериментальными данными. Я считаю, что смог создать теорию, которая объединяет теоретические и клинические подходы различных современных психоаналитических направлений и подтверждается эмпирическими результатами, полученными в ходе исследований детского развития.

В 1994 г. я опубликовал книгу «Теории объектных отношений и психопатология», в которой продемонстрировал уникальное клиническое значение основных теорий объектных отношений. В заключительной главе этой книги я свел воедино полезные элементы каждой изложенной в ней теории, чтобы наметить расширенную модель объектных отношений. В своей новой книге я развиваю теоретические и клинические идеи, обозначенные в этом наброске. Разработанная мной модель пригодна для использования в психоаналитической практике.

Во вступительной главе я на клиническом примере показываю соотношение моей модели с двумя основными направлениями психоанализа: эго-психологией и анализом отношений. Две следующие главы содержат эмпирическое и теоретическое обоснование модели. В главе 4 приводится обсуждение клинического применения данной теории и вводится понятие терапевтического воздействия. В трех следующих главах я показываю, как можно использовать данную модель в работе с тремя категориями пациентов, традиционно называемых пограничными, нарциссическими и невротическими; в коротком заключении, размышляя об искусстве психоаналитической терапии, я перевожу обсуждение проблемы на более абстрактный уровень.

Благодарности

Я глубоко признателен доктору Полу Степански за помощь в работе над рукописью и ее редактирование. Его предложения позволили существенно улучшить ее по форме и содержанию. Я также хотел бы поблагодарить Рене Саммерс, доктора Питера Шабада и доктора Алану Баум, которые не жалели времени на прочтение некоторых ее глав и помогали мне своими замечаниями. Особую признательность я выражаю студентам, в разные годы принимавшим участие в моих семинарах, клинических разборах и учебных группах и вдохновлявшим меня своим энтузиазмом и активным участием в дискуссиях.

Глава 1. Один случай, три точки зрения

Данное исследование иллюстрирует возможность клинического применения психоаналитической терапии в контексте теории объектных отношений. Поскольку в книге большое внимание уделяется клиническому процессу, мне представляется уместным начать с анализа конкретного случая. Проведенный мной анализ Декстера содержит хорошую клиническую базу для обоснования предлагаемого подхода и его сравнения с двумя другими влиятельными психоаналитическими парадигмами – эго-психологией и психоанализом отношений. Посредством такого сравнения я надеюсь продемонстрировать различие между этими тремя подходами и полезность применения концепции объектных отношений для проведения психоаналитической терапии, что и составляет конечную цель данной книги.

Декстер начал анализ, чтобы разрешить две свои основные проблемы: непрекращающиеся ссоры с женой и – что было для него особенно важно – хронические неудачи в работе. Еще одна беспокоившая его проблема, хотя он и не заявлял ее как основную, состояла в недавно проявившейся склонности крайне эмоционально реагировать на внешне незначительные события. Например, однажды коллега принесла ему кофе, и он чувствовал, что буквально разрывается на части, когда благодарил ее.

Декстер – третий ребенок из пяти (две старшие сестры и два младших брата) – вырос в районе для среднего класса. Его мать была домохозяйкой, отец служил, по словам Декстера, «управляющим низшего звена». Мать нередко обсуждала с сыном свою неудовлетворенность доходами отца и его образованием. В начале лечения Декстер утверждал, что любит и уважает обоих родителей, однако особенно дороги ему были воспоминания о матери, о том, как они вместе гуляли, как она подшучивала над некоторыми друзьями и соседями, и как они вместе смеялись над ее саркастическими замечаниями.

В старших классах Декстер начал заниматься спортом, однако получил травму и после выздоровления к спорту не возвращался. К тому времени круг его общения в основном состоял из спортсменов, но после травмы он почувствовал, что больше не принадлежит к их обществу, и у него возникло ощущение социальной изоляции. Необъяснимым образом тогда же снизилась его академическая успеваемость. Он стал пропускать занятия в колледже и периодически вовсе оставлял учебу. В результате для завершения образования ему потребовалось десять лет. В этот период Декстер женился. К началу анализа он работал на том же месте, на которое устроился сразу после окончания колледжа, и собирался продолжить образование, чтобы получить следующую ученую степень. За год до этого его жена бросила работу из-за рождения ребенка.

Несмотря на вполне стабильное положение, Декстер считал, что продвигается по карьерной лестнице слишком медленно, потому что он не получал повышения и не реализовывал свой потенциал. Он нередко совершал ошибки по невнимательности и забывчивости и опасался, что это может повредить его профессиональному росту и даже привести к потере работы. В его отношениях с женой всегда присутствовало некоторое напряжение, но в последнее время и особенно после рождения ребенка супруги стали ссориться постоянно, как правило, из-за возникающего у Декстера чувства, что жена над ним издевается. Иногда эти ссоры достигали такого накала, что Декстер начинал опасаться, что способен ее ударить. Однажды во время поездки в автомобиле ему пришлось съехать с шоссе, припарковать машину и выйти, потому что они с женой привели друг друга в такую ярость, что их безопасность была под угрозой.

Анализ начался с многочисленных воспоминаний Декстера об отношениях с матерью, особенно об их разговорах наедине. Было ясно: он чувствовал, что у него с матерью были особые отношения и что мать находила у него выраженные способности к науке. Она запомнилась ему как красивая, умная женщина с нереализованными интеллектуальными стремлениями. Декстер вспоминал ее фрустрацию и разочарование из-за отца, который не сумел закончить образование, не добился в жизни успеха и мало зарабатывал. Он полагал, что мать недовольна своей судьбой, и в начале анализа выразил понимание того, что он бессознательно ощущал тяжесть ее нереализованных амбиций. Понимая, что он был избран матерью для осуществления того, что не удалось его отцу, Декстер также осознал, что чувствует себя не способным удовлетворить ее. В его сознании возник новый образ матери – согласно его определению, образ «Снежной королевы». Мать представала прекрасной, холодной, неумолимой, суровой женщиной, которой он никак не может угодить. Осознание этого образа обнаружило его гнев против матери за нарциссическую эксплуатацию.

Вместе с негативными чувствами к матери Декстер ощутил давящее чувство вины. Этому особенно способствовали мысли о том, что она верила в него, в его интеллектуальный потенциал, а также ее ранняя смерть. Тем не менее, он не мог освободиться ни от гнева на мать за то, что теперь он был склонен расценивать как эксплуатацию, ни от ее негативного образа, который существовал рядом с положительным.

Когда отношения с матерью стали для Декстера более осознанными, начал появляться материал и о его отношениях с отцом. Во время рассказа о неудовлетворенности матери образ отца вызывал у него двойственную реакцию. На сознательном уровне он сочувствовал человеку, который много работал и содержал семью из шести человек, а наградой за этот труд было только недовольство жены. Кроме того, у Декстера присутствовал неосознаваемый гнев на отца за то, что тому не хватало целеустремленности, и желание превзойти его, которое вызывало гнетущее чувство вины. Осознав этот гнев, Декстер понял свою бессознательную идентификацию с отцом и признал, что обладает ограниченным интеллектом и не способен к успеху в учебе и в работе. Его злость была вызвана также тем, что отец не пытался возражать матери. Как только прояснилась природа гнева Декстера, он осознал, что приравнял свое желание добиться успеха к стремлению превзойти отца, что создало еще один источник чувства вины. Достичьуспеха означало победить отца и угодить матери, сделав то, чего отец так и не сумел. Однако это ставило его в прямую оппозицию к отцу, и он чувствовал вину за то, что причинял ему боль.

Все вышесказанное проявилось в переносе. Декстер полагал, что я нуждаюсь в нем как в успешном пациенте, и в то же время идеализировал в моем лице все то, к чему стремился: интеллектуальные, карьерные и финансовые достижения без борьбы и конфликтов. Несомненно, эта идеализация была амбивалентной, что выражалось в частых и довольно острых стычках со мной, в которых, как он чувствовал, я всегда оказывался победителем. Постоянно сравнивая свои умственные способности, образование, профессиональный опыт с моими, он обнаруживал, например, что в то время как он выбивался из сил, чтобы завершить свое скромное образование, я с легкостью получал ученую степень. В некоторых областях, однако, он чувствовал свое «превосходство», например: у меня не было детей, и он меня опережал как отец.

Накал агрессивного соперничества со мной ясно виден в следующем сне: Декстер изо всех сил мчится на трехколесном велосипеде, соревнуясь с кем-то, внешне похожим на меня; велосипед «аналитика» лучше, поэтому аналитик обгоняет Декстера, и тогда Декстер сталкивает его на обочину, а затем с обрыва. Этот сон пробудил в нем агрессивные и конкурентные чувства по отношению к своему отцу и ко мне. Негативный перенос у Декстера содержал отдельные элементы чувств к обоим родителям. Он не только заново отыгрывал свое желание превзойти отца и сопровождающую это желание тревогу, но и осознавал, что аналитик является той фигурой, которой он совершенно искренне желал угодить. Аналитик тоже стал «Снежной королевой», и этот образ вызывал все больший гнев.

Восприятие Декстером жесткости аналитика и его гнев по этому поводу стали фокальной точкой переноса. Будучи убежден, что никогда не сможет быть достаточно хорошим для аналитика, он думал, что я считаю его недостаточно умным и что он плохо справляется с ролью пациента. Надуманные ожидания так тяготили его, что однажды во время сеанса он вжался в кушетку и громко простонал: «Прошу Вас, оставьте меня в покое!» Сила этой эмоциональной реакции шокировала его и заставила понять, что тяжесть, которую он переживал, была внутри него, и именно поэтому он воспринимал аналитика как человека, которого невозможно удовлетворить.

Декстер чувствовал себя подавленным моими ожиданиями и отыгрывал свой гнев на фигуре «Снежной королевы» (мать и аналитик), «забывая» о работе, которую должен выполнять пациент, проходящий анализ. Он начал делать паузы вместо того, чтобы свободно ассоциировать, и обходил существенный материал чаще, чем прежде. Эти проявления были немедленно проассоциированы с его рассеянностью на работе и слабостью концентрации внимания. Если раньше Декстер соотносил проблемы на работе исключительно с повторением конкурентного конфликта с отцом, то теперь он увидел связь этих проблем с завышенными ожиданиями матери. Злость на «Снежную королеву» стала настолько сильна, что ему захотелось нанести ей поражение. Его злость состояла из двух основных компонентов.

1. Декстер был убежден, что независимо от достигнутого им успеха «Снежная королева» никогда не будет удовлетворена. Его приводило в ярость бесконечное чувство собственного несоответствия ее ожиданиям, а фрустрация становилась причиной того, что он делал ошибки в работе. Это проявлялось также в анализе – в чувстве, что он не выполняет обязательств пациента, никогда не сможет соответствовать моим ожиданиям, и в отчаянии из-за того, что его анализ окажется неудачным.

2. Если бы ему удалось добиться успеха, «Снежная королева» получила бы преимущество и лишила бы его всякого доверия. Быть успешным означало принять ее правила игры и тем самым позволить ей себя эксплуатировать. Аналогично, если бы анализ удался, я бы получил все почести, а Декстеру досталась бы роль человека, подчиняющегося моей потребности кого-либо эксплуатировать, чтобы преуспевать. Чтобы защитить себя от такого «использования», он попытался победить аналитика «рассеянностью» в аналитической работе.

Постепенно Декстер дошел до осознания своей тревоги по поводу возможного возмездия. Ему приснился сон о змее, готовой откусить ему голову; с этим сновидением он связал воспоминания о реакции отца на его успехи в учебе. Когда Декстер перешел в старшие классы, его отец больше не мог помогать ему выполнять домашние задания по математике, что его, по-видимому, огорчало. Мать заметила, что по уровню образования он превзошел отца. Именно тогда и произошло стремительное снижение успеваемости Декстера. Сначала ухудшились оценки по математике, а затем и по остальным предметам. Он больше никогда не был успевающим учеником. Декстер осознал, что боялся причинить боль отцу и в то же время вызвать его ярость своими успехами. Никаких признаков ярости отец не демонстрировал, однако достижения сына его явно уязвляли, и эта реакция пробудила в Декстере тревогу. В ходе анализа он сумел увидеть всю глубину своего страха наказания за успех.

Теперь он мог по-другому объяснить свое решение бросить занятия спортом в старших классах, причину чего он прежде приписывал травме. Несмотря на то, что один сезон для него закончился, он мог бы продолжить играть в следующем. Но причина его ухода из спорта была в другом. Он был лучшим в своей команде, но через год ему предстояло играть в команде университета, где ситуация могла измениться. Декстер предпочел не допускать возможности оказаться на вторых ролях и использовал травму как предлог. Несмотря на чувство вины за свои успехи, неполный успех он считал для себя оскорбительным. Эта реакция отражала неразрешенную амбивалентность его отношения к отцу. Быть не первым в футболе казалось ему унизительным, поскольку это было равносильно тому, чтобы проиграть человеку, над которым смеялась мать. И даже более того, статус не самого лучшего игрока угрожал подтверждением и осознанием бессознательной идентификации с отцом, которая уже тогда заставляла его чувствовать себя неудачником. Таким образом, он не мог терпеть ни успех, ни поражение. Эта амбивалентность отражалась во всей его жизни: он делал шаги в направлении успеха, постоянно спотыкался и получал травмы. Он хотел, чтобы анализ был успешным, и в то же время подрывал работу.

Декстер вспомнил два пугающих, прежде подавляемых в памяти эпизода из своей взрослой жизни. Один раз он нырял с аквалангом и погрузился глубже, чем позволяло количество кислорода в баллонах. У него закружилась голова. Спас его другой ныряльщик. Второе воспоминание касалось эпизода, когда он работал на крыше грузового лифта и случайно привел его в движение. Когда его спасли, он висел на одних пальцах. Теперь Декстер понял, что это были не случайные происшествия, как он думал прежде, а проявления его склонности причинять себе вред, коренящейся в чувстве вины из-за превосходства над отцом.

Боязнь успеха, свойственная Декстеру, была связана с его представлением о родителях: о матери как суровой «Снежной королеве», которая использует его и нуждается в его успехах, чтобы доказать собственное величие, и вызывает у него ярость от собственного бессилия и невозможности ее удовлетворить, и об отце как конкуренте, который в случае поражения отступает и мстит. Обе эти позиции отразились в переносе, и каждая вызывала его враждебность и отыгрывалась в анализе. У каждой родительской фигуры в переносе было две стороны. В то время как Декстер чувствовал, что я пытаюсь использовать его, сделав его успешным, он, в свою очередь, использовал меня для повышения собственной самооценки, вступая в связь с моей идеализированной фигурой. Осознание этого привело к пониманию удовлетворения, получаемого им от того, что на роль наиболее одаренного ребенка мать выбрала именно его. Несмотря на весь свой гнев, он испытывал благодарность за чувство собственной исключительности, дававшее ему заметное нарциссическое удовольствие. То же самое было и в анализе: я нуждался в его успехе, чтобы повысить свою самооценку; таким образом, он мог чувствовать себя особенным пациентом и получать от этого нарциссическое удовлетворение.

Такие же двойственные отношения были у него и с фигурой конкурента-отца. Он не только пытался победить меня, но и полагал, что я тоже соревнуюсь с ним и стремлюсь к победе в нашем взаимодействии. Мои интерпретации он нередко воспринимал как попытки «превзойти» его, «поставить на место». Хотя, как правило, в анализе Декстер играл роль сына (а аналитик – отца), в этом случае пациентом был аналитик, сам же пациент оказывался на месте отца, боящегося потерпеть поражение. Обе трансферентные формы представляли собой отыгрывание наиболее важных для Декстера объектных отношений. Первая объединяла полюса «эксплуататор – эксплуатируемый», вторая состояла из ролей «победителя» и «побежденного», причем в обоих случаях пациент исполнял обе роли. Перенос позволил увидеть объектные отношения, которые Декстер пытался привнести во все значимые межличностные взаимодействия.

Эти аспекты переноса продолжали существовать даже после того, как Декстер ясно увидел, что они происходят из его отношений с родителями. Между его знанием об отыгрывании ранних отношений и его восприятием аналитика образовался раскол. Устойчивость созданного им образа аналитика стала значительным препятствием на пути преодоления его невроза.

Декстер видел, что его попытки ублажить меня и его видение меня как «всегда неудовлетворенного» скрывают его стремление иметь близкую связь – такую, когда аналитик и пациент «действительно знают друг о друге все», такую, как между ним и его матерью. Теперь ему стало казаться, что его чувство собственной исключительности в ее восприятии не было признаком по-настоящему глубокой связи с ней, а скрывало пустоту, которую он ощущал рядом с ней. Он защитился от своей жажды близости с ней так же, как сейчас пытался сделать в отношениях со мной, – почувствовал себя фрустрированным и используемым. После того как эти чувства были интерпретированы в терминах защитных механизмов, он столкнулся с возможностью близости, которой прежде никогда не ощущал. Эта угроза таилась в отношениях со мной, и он почувствовал себя разбитым и потерянным.

Тогда Декстер применил свой обычный прием: он вернулся к мысли об особых отношениях между нами, в которых ему доставалась роль используемого. Таким образом он сохранял право на гнев и застревал в том же самоограничивающем паттерне, что и с матерью, – в ответ на эксплуатацию забывал выполнять аналитическую работу и в то же время испытывал нарциссическое удовольствие от собственной уникальности. Преодоление этой привычной схемы составляло угрозу начала новых отношений со мной – отношений, предполагающих никогда прежде не испытанную им близость, и он искал спасения в интернализированных объектных отношениях эксплуатации и уникальности, которые парализовали его жизнь и от которых он не мог избавиться.

Три точки зрения

Как следует понимать симптомы Декстера и обусловленные ими конфликты? В каких отношениях оказались пациент и аналитик? Не зашел ли анализ в тупик, и если да, то есть ли выход из этого тупика? Вот важнейшие вопросы, на которые аналитик должен искать ответ. Поскольку существующие психоаналитические теории многообразны, ответов можно найти множество. Чтобы составить представление о теоретическом подходе, предлагаемом в этой книге, следует не перечислять различные точки зрения, а противопоставить его двум фундаментальным психоаналитическим теориям, на стыке которых он возник. Посмотрим, как аналитики ответили бы на эти вопросы исходя из парадигмы эго-психологии и анализа отношений, а затем обсудим эти же проблемы с точки зрения теории объектных отношений.

Точка зрения эго-психологии

Нам вряд ли удастся предложить единое толкование проблемы, с которым согласились бы все эго-психологи. Тем не менее мы можем сказать, что в широком смысле современная эго-психология представляет собой психоаналитическую парадигму, в которой человеческая мотивация рассматривается как компромисс между конкурирующими давлениями влечений, защитных механизмов, тревоги и чувства вины (см., напр.: Brenner, 1979; Wilson, 1995). Понятие компромисса между психологическими силами, а также некоторые темы типа эдипова комплекса неизменно присутствуют в любом эго-психологическом построении, хотя детали, разумеется, различаются в зависимости от личности каждого конкретного клинициста. Ниже в общих чертах приводится возможное объяснение симптомов и лечения Декстера в рамках эго-психологической парадигмы.

С точки зрения классического психоанализа, Декстер борется с конфликтами, порожденными как либидинозными желаниями, так и агрессивностью, вызываемой эдиповым конфликтом. Он был убежден, что мать выделяет его среди остальных детей, и это давало ему ощущение эдиповой победы, но в то же время пробуждало тревогу и усиливало чувство вины. Кроме того, эдипова вина, вызванная желанием превзойти отца и занять его место рядом с матерью, подавляла его агрессию. Несмотря на полученное за «победу» над отцом нарциссическое вознаграждение, Декстер дорого заплатил за нее повышенной тревогой, приведшей к усилению защитных механизмов и к гнетущему чувству вины. Его опыт потенциально успешной жизни в некоторой степени дает представление об этой эдиповой победе, которая спровоцировала настолько сильную тревогу и чувство вины, что он сам уничтожил свои шансы на успех в отчаянной попытке наказать себя. Его неудачи в учебе и ошибки в работе – все это имело своей целью избежать успеха, который символизировал бы победу в эдиповом конфликте. Кроме того, это было средство наказать себя за неприемлемые эдиповы желания и агрессивное отношение к отцу.

Тем не менее неполный успех для Декстера был столь же неприемлем. Именно из-за этого он бросил футбол, будучи не в силах смириться с тем, что он мог занять второе место в команде. На бессознательном уровне второе место, даже всего лишь на один год, означало для него поражение в глазах матери. Несмотря на то, что «поражение» уменьшило бы чувство вины, оно также послужило бы причиной невыносимой нарциссической травмы, поскольку привело бы к бессознательной идентификации со слабым отцом. Таким образом, любой неполный успех означал бы, что он подводит мать так, как это сделал недостаточно хороший для нее отец. Неспособность Декстера смириться с собственным несовершенством и нарциссическая чувствительность коренятся, с этой точки зрения, в глубинной тревоге, вызванной бессознательной идентификацией с отцом.

Амбиции Декстера в значительной степени подкреплялись страхом, что ему уготовано судьбой следовать по пути отца. Неспособность стать лучшим означала для него несоответствие материнским ожиданиям, невозможность интеллектуально превзойти отца. Он восставал против этой роли, и в то же время она доставляла ему неизмеримое удовольствие, а неспособность реализовать ее означала для него нестерпимое разочарование матери. От него требовалось совершенство во всех областях деятельности. В попытке избежать ситуации, в которой он может не оправдать надежд матери, Декстер начинает избегать любых «испытаний», будь то футбол или учеба.

Бессознательный эдипов конфликт на протяжении всей жизни сделал для него невозможным как успех, так и неуспех. Если ему удастся разрешить этот конфликт, он больше не будет страдать от нарциссической уязвимости.

Успешное подавление либидинозных желаний заставляет его защищаться от любых близких контактов, угрожающих спровоцировать эти желания и преодолеть вытеснение. В частности, такую угрозу представляет брак, по своей природе требующий близости. В результате семейная жизнь превращается в череду непрерывных ссор. С точки зрения эго-психологии, причина злости Декстера на жену состоит в опасности, что отношения с ней смогут пробудить подавленные эдиповы желания и сопутствующие им чувство вины, тревогу, агрессию и страх. Разлад в семье создает дистанцию и позволяет защититься от близости, напоминающей о материнском соблазне.

Близость в семейных отношениях не только угрожает пробудить либидинозные желания Декстера, но и стимулирует подавленную агрессию в адрес обоих родителей. Гнев на мать из-за ее ожиданий и на отца из-за неспособности удовлетворить ее прорывается через барьер вытеснения, возникший еще на эдиповой фазе развития. Опять же можно предположить, что усиление давления со стороны защитных механизмов связано с браком, подразумевающим близость. В неконтролируемых приступах ярости, направленной на жену, случавшихся с Декстером, можно усмотреть замещение бессознательной ярости в отношении к матери – за ее притягательность, жесткость и эксплуатацию.

Кроме того, в стремлении победить мать-аналитика-«Снежную королеву», саботируя аналитическую работу, он защищает себя от осознания того, что мать сексуально возбуждала его в эдиповой фазе. В отчаянной попытке «подкупить» Супер-Эго и избавиться от осознания возбуждения, которое он чувствовал в то время, как она его «нарциссически использовала», он затрудняет протекание анализа и наказывает себя самого. Таким образом, его бессознательный гнев на мать имеет два источника: невыполнимые, по его мнению, требования к нему и защита от возбуждения, ей же и вызываемого.

Можно также предположить, что Декстер проецирует свои агрессивные желания на отца, что обусловливает страх возмездия, еще больше усиливающий его тревогу. Его сновидение о змее, готовой откусить ему голову, и ассоциация с угрозой для отца, связанной с его академической успеваемостью, свидетельствуют о сильной тревоге и страхе, что отец может покарать его за агрессию. Чтобы освободиться от страха возмездия, Декстер обращает агрессию против себя самого, тем самым достигая двух целей: его тревога ослабевает, а Супер-Эго оказывается удовлетворено. В рамках такой интерпретации основной источник калечащих его торможений и запрета на успех – страх возмездия, а эпизоды, когда он едва не погиб, – это опасные симптомы его бессознательных попыток наказать себя за неприемлемую агрессию.

Необходимо подчеркнуть, что с этой точки зрения созданные Декстером образы родителей представляют собой фантазии. Например, он вообразил, что его мать желает ему успеха и что ей важна его исключительность. Аналогичным образом кипящие в нем агрессивные фантазии, направленные на обоих родителей, провоцируют страх возмездия. Самих по себе фантазий достаточно для того, чтобы вызывать потребность в защитах. Однако эго-психолог не стал бы предполагать, что восприятие Декстера отражает актуальные отношения с матерью или что актуальные отношения являются для него важным фактором. Отношения Декстера с женщинами нарушаются из-за его фантазий о матери, проецируемых на другие женские фигуры, например, на жену.

Описываемые трудности в анализе связаны с сопротивлением Декстера осознанию этих эдиповых конфликтов. Как только он ощутил усиливающуюся близость со мной, в нем проснулось либидинозное влечение к матери и одновременно вновь пробудился страх эдиповой победы. В связи с этим его защиты против переноса ужесточились, он стал: а) бессознательно саботировать анализ, забывая о правилах, и б) видеть во мне эксплуататора, тем самым создавая между нами дистанцию. Его саботаж работы, а также его отношение ко мне как к сопернику в непрекращающейся борьбе свидетельствуют о переносе на меня бессознательных либидинозных и агрессивных желаний и о стремлении наказать себя, подорвав попытки улучшить свое состояние. Перенос агрессии на меня очевиден также в его сновидении, в котором он сталкивает с утеса напоминающую меня фигуру. Попытки не допустить потенциально возможный успех аналитической работы служат наказанием за запретные желания повредить мне. Таким образом, рассеянность в аналитической работе есть перенос его конкурентной борьбы с отцом. Агрессия вызывает чувство вины и желание наказать себя, поэтому аналитический процесс не должен закончиться успешно. Каждый шаг к успеху приводит к регрессии, которая защищает его от страха и чувства вины. Так аналитический процесс отражает колебания Декстера между успехом и причинением себе вреда – паттерн, не покидающий его всю жизнь. Анализ подошел к точке, когда сопротивление служит избеганию бессознательного конфликта, вызванного позитивным жизненным опытом.

Случай Декстера можно рассматривать как пример невротического компромисса между агрессивными и либидинозными влечениями, запретами Супер-Эго (чувством вины), тревогой, связанной с желанием навредить отцу и одновременно страхом возмездия, и вытеснением либидинозных и агрессивных желаний. Задача аналитика – сделать бессознательные элементы конфликта осознанными. Поскольку аналитический процесс таит в себе угрозу осознания этих бессознательных сил, Декстер противостоит ей, регрессируя до нарциссического состояния, когда он чувствует, что его используют, и в то же время сознает свою исключительность. Элементы переноса отношения к матери – страх эксплуатации и награда за исключительность – не первичны, они являются частью защиты от вызывающих тревогу эдиповых желаний. Таким образом, все элементы конфликта: сексуальные и агрессивные желания, их вытеснение, чувство вины и тревога – представлены в переносе и защищены сопротивлением пациента аналитической работе.

С точки зрения эго-психологии, смысл осознания элементов компромиссного образования состоит в том, чтобы по-новому структурировать психологические силы (Brenner, 1979). Когда элементы конфликта становятся осознанными, у Эго появляются дополнительные возможности их контролировать. Дилемма Декстера не имеет идеального решения, поскольку в конфликте и компромиссном образовании задействованы все психические функции, однако постоянная интерпретация сопротивления, возможно, приведет к тому, что все важные психологические силы попадут в поле сознания и уровень контроля над ними со стороны Эго повысится. Таким образом может быть достигнут новый компромисс, который позволит добиться большего удовлетворения влечений и, следовательно, избежать разрешения проблемы путем продуцирования симптомов.

Точка зрения психоанализа отношений

С точки зрения психоанализа отношений, эго-психологический подход опирается на редукционистскую и «далекую от эмпирических фактов» гипотезу об эндогенных влечениях. Даже если проблему Декстера можно отнести к агрессивным и сексуальным конфликтам, эти сильнейшие аффекты приобретают выражение, форму и значение только при анализе межличностных контекстов – контекста, в котором они возникли, и контекста, в котором они находятся на настоящем этапе. Приписывать эти болезненные аффективные конфликты эндогенным влечениям означает упускать из виду контекст отношений, эти чувства породивших. Таким образом, согласно психоанализу отношений, ключ к симптомам Декстера – им самим вызванным неудачам, хроническому неуспеху и эмоциональной неустойчивости – заложен в его межличностных отношениях, возможно, возникших в прошлом, а теперь устоявшихся, но не в «судьбе влечений».

С точки зрения психоанализа отношений, сопротивление успеху, наблюдающееся у Декстера, – это симптом двух его первичных форм отношений: конкуренции и эксплуатации, каждый из которых связан со сложной конфигурацией, включающей в себя одного из родителей. Декстер боится, что эмоциональная близость с другими людьми чревата требованиями и ожиданиями, которым он не сможет соответствовать. После попытки управлять своими отношениями с матерью, избегая ситуаций, где можно было потерпеть неудачу, и преуспевая там, где у него были все основания для уверенности в успехе, Декстер продолжал следовать этой схеме. Особенно это проявилось в его учебе. Желая создать отношения, снижающие страх неудачи и в то же время не угрожающие его целостности, он решает добиваться успеха только в тех делах, где он гарантирован. Рассмотрим его решение бросить футбол, чтобы не быть вторым игроком. Этот поступок можно расценивать как межличностную тактику, позволяющую избегать ситуации, когда он не может удовлетворить ожиданиям матери. По иронии судьбы, стратегия избегания неудачи приводит именно к многочисленным неудачам. Например, чтобы избежать провала в учебе, он неоднократно бросает колледж и не пишет курсовую работу. Его беспорядочная учеба отражает его движение по узкой грани: он избегает работы, которую боится не выполнить с полным успехом, и в то же время делает достаточно для того, чтобы не превратиться в законченного неудачника.

Другая первичная конфигурация Декстера, связанная с его отношениями с отцом, представляет собой схему неудачи, необходимой для того, чтобы не ставить отца под угрозу. Успех пробуждает тревогу, и Декстер убежден, что не сможет добиться успеха там, где это не удалось другому. Следовательно, для того чтобы уменьшить тревогу в межличностных отношениях, он саботирует собственную деятельность всякий раз, когда чувствует, что успех близок. Действие этой пораженческой стратегии особенно заметно в его отношениях с отцом. Этот паттерн вступает в конфликт с его желанием достичь успеха, чтобы победить другого и удовлетворить ожидания, т. е. с паттерном отношений с матерью. Две эти схемы отношений противоречат друг другу. Успех означает удовлетворение людей, которых он идентифицирует с материнской фигурой, но угрожает отношениям с отцом. Поражение приводит к противоположному результату. Чтобы удержать равновесие между обеими конфигурациями, каждая из которых ставит под угрозу значимые отношения, Декстер выбирает сложный паттерн, предполагающий достижение частичного успеха и саботаж собственной деятельности. С этой точки зрения, его симптомы можно рассматривать как компромисс, но компромисс между конфликтующими паттернами отношений, а не противоборствующими интрапсихическими силами, как принято считать в эго-психологии. Два этих подхода объединяет общий принцип, согласно которому симптоматический паттерн представляет собой попытку минимизировать тревогу, вызываемую конфликтом, но, с точки зрения эго-психологии, источник тревоги и конфликт находятся внутри психики, а с точки зрения анализа отношений – в отношениях.

С этих позиций проблема состоит не только в том, что между конфигурациями существует конфликт, но и в том, что эти паттерны отношений слишком ограничивают личность. Декстер располагает весьма бедным набором способов формирования отношений; его первичные паттерны – конкуренция и страх эксплуатации. Ограниченные модели подобного рода, с точки зрения психоанализа отношений, составляют ядро проблемы, поскольку приводят к сужению межличностных отношений. Основная цель анализа Декстера – расширение паттернов межличностного взаимодействия. Следовательно, лечение должно быть направлено не только на разрешение конфликта между этими противоборствующими способами взаимодействия, но и на прекращение их главенства в сфере межличностных отношений.

С точки зрения психоанализа отношений, единица анализа – это конфигурация отношений между пациентом и аналитиком. В этом состоит еще одно расхождение между данным подходом и эго-психологией, в которой делается акцент на интрапсихической жизни пациента. С точки зрения анализа отношений, эго-психология слишком сосредоточена на той роли, которую играет в терапевтических отношениях пациент, а вклад аналитика остается практически без внимания. Согласно анализу отношений, аналитик не меньше пациента участвует в создании аналитических отношений, и самой первой его задачей должно стать выяснение той роли, которую отводит ему пациент в рамках устойчивых форм своего поведения. Например, в случае Декстера аналитик не пытается оставаться вне пространства соперничества и страха эксплуатации, но признает неизбежность своего участия.

Аналитик, работающий в русле этого подхода, попытался бы выяснить, какие действия терапевта приводят к возникновению у пациента страха быть использованным. Зачем аналитику нужен успешный результат анализа? Все аналитики в некоторой степени чувствуют необходимость успешного завершения терапии. Реагирует ли пациент на его желание добиться успеха? Не заставляло ли что-нибудь аналитика оказывать особенно сильное давление? Кроме того, уверенность пациента в том, что он конкурирует с аналитиком, должна вызывать с его стороны ту или иную реакцию. Не состязается ли и аналитик с пациентом? Пациент выискивает сферы, в которых превосходит аналитика. Но не ведет ли и сам аналитик аналогичный «счет»? Можно поставить вопрос еще более остро: не была ли конкуренция со стороны Декстера спровоцирована конкуренцией с стороны аналитика? С позиций анализа отношений следовало бы предположить, что аналитик оказался в некотором роде вовлечен в конкурентную борьбу, и бессознательные попытки пациента саботировать анализ, совершая ошибки якобы по рассеянности, представляют собой не столько симптом внутренней борьбы, сколько результат обоюдного соперничества.

В таком случае восприятие Декстером моих интерпретаций как критики – это только одна сторона проблемы. Его жалобы на нарциссическую эксплуатацию с моей стороны можно рассматривать как критику в мой адрес. Если заострить вопрос: возможно, я относился к нему и в самом деле критически, раз он это почувствовал? Не оказались ли мы вовлечены во взаимную критику? С точки зрения психоанализа отношений, я неизбежно буду относиться к пациенту с определенной долей критицизма(например, в ответ на обвинения Декстера в критическом к нему отношении), поддерживая таким образом свойственную Декстеру тактику самообесценивания. Все это должно быть использовано для выяснения того, почему аналитическая диада оказалась вовлеченной во взаимную критику.

Если бы деятельность аналитика не выходила за пределы мира пациента, никакой прогресс не был бы возможен. Чтобы добиться изменений, аналитик старается вовлечь пациента в новые формы взаимодействия внутри их общего пространства. Для этого он обращается к отношениям, существующим в жизни пациента. Ключевая интервенция, которую осуществляет аналитик, должна прояснить, почему только эти конкретные формы отношений (в случае Декстера эксплуатация и конкуренция) доступны в аналитическом процессе? Например, аналитик может включиться в борьбу за «победы» и «поражения», но затем он создает ситуацию, когда пациент оказывается перед вопросом, почему определенная форма отношений стала основной и устойчивой для их взаимодействия. Если использовать метафору из сновидения Декстера, то вопрос аналитика прозвучит следующим образом: «Почему аналитик и пациент втянулись в гонку, победа в которой настолько важна, что для ее достижения соперника сталкивают с обрыва?»

С этой точки зрения, камень преткновения в аналитическом процессе – не сопротивление Декстера, а проблема аналитической пары. Главное заключается в том, что, когда становится возможен прорыв, Декстер возвращается к своим старым схемам поведения. Иными словами, мы с Декстером создали тупиковую ситуацию, из которой ни он, ни я не могли выйти. Аналитик, мыслящий в данной парадигме, предположил бы, что во мне и в пациенте есть что-то такое, что мешает нам установить новые отношения. То, что Декстер реагирует усилением тревоги в ответ на сближение со мной, свидетельствует о проблеме близости, актуальной для нас обоих. Поэтому моей задачей должна стать работа как с его тревогой, так и с моей собственной, и когда я задаюсь вопросом, почему после кажущейся близости отношения стали более отстраненными, я должен также бороться с моей собственной потребностью в дистанцировании.

Цель данного подхода не в том, чтобы разрушить старые паттерны и заменить их новыми, а в том, чтобы расширить и обогатить конфигурации отношений, доступные пациенту. Мы с Декстером должны найти новые возможности для взаимодействия, превосходящие те узкие и жесткие границы, в которых мы существовали до сих пор. Важным компонентом этих новых отношений должна стать способность достигать успеха в аналитическом процессе, не боясь поставить наши отношения под угрозу чьей-либо зависти, и переживать конфликт без страха быть покинутым. Когда это удастся, аналитическая диада построит новые для Декстера отношения, которые обогатят его жизненный опыт.

Для аналитика, работающего в рамках данной парадигмы, терапевтическое действие заключается именно в этих новых отношениях, создаваемых нами с Декстером. Интерпретация может быть полезна для локализации аналитика в конфигурации отношений пациента; однако изменения становятся возможны именно благодаря появлению новых форм отношений. Если Декстер овладеет новыми формами взаимодействия – более разнообразными и широкими, чем те, что были у него до начала терапии, – цели анализа будут достигнуты.

Точка зрения теории объектных отношений

С позиции теории объектных отношений, истоки симптома хронических неудач пациента лежат в его ранних объектных отношениях с родителями. Чтобы снизить тревогу в отношениях с матерью, Декстер избегает «испытаний на прочность», поскольку несоответствие ожиданиям ставит под угрозу само существование этих отношений. Он боится, что если он перестанет быть особенным для нее, т. е. лишится того, что дает ему ощущение собственной целостности, его жизнь потеряет всякий смысл. Страх утраты своей роли особого ребенка делает невозможным признание своих ограничений – признание, угрожающее, по его мнению, этому чувству исключительности. Поскольку отношения с матерью не допускают никаких ограничений его способностей, он пытается избегать ситуаций, способных привести к неуспеху. В этом теория объектных отношений совпадает с подходом анализа отношений: Декстер ищет способ поддерживать отношения с матерью.

В результате давления, которое он испытывает, формируются объектные отношения «жертва – эксплуататор», в дальнейшем служащие основой и для других социальных отношений. Следствием его взаимотношений с матерью является не только проекция интернализированной репрезентации материнского образа на значимых других, но и формирование объектных отношений по типу «эксплуататор – жертва», в которых сам Декстер может исполнять любую роль. Когда в отношениях возникает близость, он чувствует, что его используют, но и сам способен эксплуатировать других. Эти объектные отношения служат источником одной из базисных форм его отношений, то есть являются центральным компонентом его личностной структуры. Отношения, формируемые на этой основе, например с женой или с аналитиком, существуют не сами по себе, а служат средством утверждения его самости.

Переживая гнев на мать за нарциссическую эксплуатацию, он не способен открыто выразить свои чувства, поскольку боится, что это приведет к потере отношений. Ему настолько необходимо ее тепло, что он не может рисковать. Таким образом, его неудачи представляют собой не только способ избежать проверки своих способностей, но и протест против эксплуатации и ожиданий со стороны матери, которым он вынужден соответствовать. Причиной этого невротического паттерна является его подавленная ярость, вызванная тем, что он ощущает себя заложником невыполнимых требований матери – отрицание, служащее защитой исключительности отношений с ней. Мы видим, что большая часть его личности скрыта как от окружающих, так и от него самого, недоступна для контакта с миром. Его переживания несправедливости и гнева находят выражение только в неудачах, которые служат формой коммуникации для его скрытой самости.

С этой точки зрения, хронический саботаж своей деятельности, уклонение от целей, несостоятельность в работе выглядят как косвенные сообщения скрытой части самости. Его «неудачи» – это способ сказать: «Со мной что-то не так, но я не могу говорить об этом прямо. Кто-нибудь слышит меня?» Неудачи и периодические всплески ярости – это форма протеста, единственная возможность дать знать миру, что внутри него есть нечто живое, жаждущее проявиться. Неспособный следовать своим интересам и выражать свои чувства, Декстер выглядит так, словно «плывет по течению», но его неуспех – это его способ сообщить себе и окружающим, что он в ярости из-за того, что вынужден быть успешным человеком ради удовлетворения своей матери.

Почему ему необходимо проявить этот протест? Почему он не может подчиниться и оставить свои чувства глубоко внутри? Сказать, что он умоляет о помощи единственным доступным ему способом, – значит задать более глубокий вопрос: зачем ему нужна помощь? Ответ на него позволяет проследить важные различия между теорией объектных отношений и психоанализом отношений. С позиций теории объектных отношений Декстеру нужна помощь для того, чтобы он мог реализовать потенциал, подавленный чрезмерными ограничениями в отношениях с матерью. Сочетание сознания своей особой роли и тревоги по поводу соответствия ей лишило его способности использовать свою агрессию и исследовать противоречивые чувства к матери. В результате он не смог выяснить свои сильные и слабые стороны в основных жизненных сферах: межличностных отношениях, учебе, работе и спорте. Из-за строгих ограничений в сфере межличностных отношений он не понял, что такое близость, и не научился разрешать связанные с ней проблемы. Развитие его самости было, если можно так выразиться, задержано, и фрустрация способности реализовывать потенциальные формы взаимодействия нашла свое выражение в симптомах.

С позиции теории объектных отношений ранние отношения существуют не сами по себе – они выполняют функцию развития самости. Неудовлетворенность Декстера объясняется тем, что его отношения не давали развиваться значительной части его потенциала как личности и как профессионала, препятствовали его росту. Хотя обычно отношения одновременно и способствуют развитию, и ограничивают его, в случае Декстера произошло столь значительное снижение потенциала, что у него появились серьезные симптомы как зов о помощи. Конфликт Декстера состоит в том, что ему нужна мать, но отношения с ней препятствуют другой его потребности – быть самим собой. Отношения с матерью не оставляли ему права на ошибку, возможности понять свои таланты и ограничения и испытать близость, основанную на его подлинных качествах. Его симптомы – это средство передачи боли, вызванной подавлением развития его самости.

Взгляд теории объектных отношений на патологию как на задержку развития составляет основное различие между этой парадигмой и психоанализом отношений. В рамках второго направления рассмотрение проблемы развития остается в стороне, поскольку внимание уделяется исследованию актуальных отношений между пациентом и аналитиком, и в фокус терапевтической работы, как мы это показали выше, попадает ограниченность форм отношений Декстера и участие аналитика в их повторном отыгрывании. Работающий в рамках этого направления терапевт пытался бы расширить и обогатить их через выработку новых способов построения отношений с пациентом. В теории объектных отношений, напротив, патология Декстера определяется затруднениями его развития в сфере близких отношений, агрессии и честолюбия, и лечение направлено на раскрытие и развитие его потенциала.

Чтобы поддерживать отношения с матерью, Декстеру пришлось удовлетворять ее потребность видеть его более успешным, чем разочаровавший ее муж. Сама основа этих отношений не может не привести к конфликту с отцом. Декстер хочет доказать матери, что может преуспеть там, где потерпел поражение отец, но победа над отцом означает угрозу отношениям с ним. Страх лишиться этой связи способствует развитию чувства вины за свою агрессию, ощущения, что он не заслужил успеха. Более того, будучи уверен, что отношениям с отцом угрожает агрессия, Декстер прячет ее глубоко внутрь и, таким образом, лишается возможности конструктивно ее использовать. Расценивая отступление отца как реакцию на соперничество, Декстер воспринимает и отношения с ним в целом как конкуренцию. Чтобы уменьшить страх оказаться в таком же положении, как и отец, он стремится к успеху, и это стремление обостряет соперничество родительской диады.

Эти объектные отношения привели к тому, что Декстер стал соперничать с другими и одновременно ощущать соперничество по отношению к себе. Он мог принимать роль активного соперника или участвовать в конкуренции более пассивно, но в любом случае межличностные отношения, особенно с мужчинами, переживались им как борьба. Победа невозможна, и столь же нестерпимо поражение, хотя именно к нему он и стремился.

Результатом этих конкурентных объектных отношений стала амбивалентность, препятствовавшая сначала его учебе, а затем нормальному профессиональному становлению. Психологическая репрезентация паттерна отношений с отцом заставляла его участвовать в борьбе, когда в равной степени невозможны как победа, так и поражение; в результате он оказался неспособен пользоваться многими возможностями. Можно сказать, что отношения с матерью повлияли на способности Декстера достигать близости и добиваться успеха, в то время как отношения с отцом ослабили способность использовать агрессию для реализации своих целей. Следует также подчеркнуть, что объектные отношения, о которых идет речь, представляют собой не просто «запись» ранних межличностных взаимодействий, а сложные конструкции, основанные на актуальных отношениях.

Декстер привносит эти базисные схемы в значимые для него отношения с другими людьми. Зависимость от жены пробуждает у него страх эксплуатации, однако бросить ее он не может. Это повторение отношений с матерью представляет собой отыгрывание его объектных отношений по типу «эксплуататор – жертва»: Декстеру необходимо подстраиваться под требования, которые он считает чрезмерными и порабощающими его, и в то же время он страдает от чувства утраты себя и оскорбительного ощущения, что его используют. Его жена как фигура, ни в чем не находящая удовлетворения, вызывает у него ту же ярость, что и его мать. Основное отличие его отношений с матерью от отношений с женой состоит в том, что в супружеской жизни он время от времени позволяет себе вспышки гнева, что является показателем относительной безопасности, которую он ощущает в браке. Таким образом, его способность злиться на жену можно расценивать как хороший знак, хотя способ выражения гнева все же является деструктивным.

В переносе происходит отыгрывание обеих сторон объектных отношений. Аналитик в его глазах – одновременно эксплуатирующая его «Снежная королева» и отец, для которого нежелателен его успех и с которым он должен боротьсяза благосклонность матери. Неизбежным результатом этих отношений становятся колебания между продуктивной аналитической работой и саботажем процесса. Его «неудачи» в анализе наносят поражение безжалостной материнской фигуре и одновременно удовлетворяют отца, а успех вознаграждает «Снежную королеву» и угрожает отцу. Основная задача анализа – проинтерпретировать эти виды отношений как важнейшие компоненты личностной структуры Декстера, но цель аналитической работы состоит не столько в разрушении объектных отношений, мешающих дальнейшему развитию, сколько в замене их другими, способствующими реализации его потенциала.

Декстер постепенно осознает патологическую сущность своего способа строить отношения и понимает его происхождение, но это осознание не приводит к желаемому прогрессу в анализе, потому что интерпретация сама по себе не создает альтернативных паттернов поведения. Таков взгляд на проблемы с точки зрения теории объектных отношений: анализ достиг той точки, когда техника интерпретации уже не помогает. Регрессия Декстера представляет собой не сопротивление, а отчаянную и вполне оправданную попытку утвердить привычные для него объектные отношения.

Паттерны объектных отношений Декстера сформировались скорее в ответ на страх возможной потери необходимых ему отношений, а не в результате реального опыта. Мотивация, основанная на страхе, привела к подавлению аутентичных переживаний и в конечном итоге стала причиной формирования симптомов. Проблема Декстера связана не с конфликтом между противоречащими друг другу паттернами, а с тем, что его модели взаимодействия оторваны от аутентичных переживаний. Таким образом, теория объектных отношений, как и психоанализ отношений, подчеркивает роль ранних паттернов отношений и потребности руководствоваться ими в формировании патологии. Однако в отличие от анализа отношений, модель объектных отношений стремится построить не просто более разнообразные отношения, но новую структуру самости, основанную на подлинных переживаниях и реализации потенциала пациента.

С точки зрения теории объектных отношений, в основе проблем Декстера лежат две патологические модели объектных отношений: «эксплуататор – жертва» и «соперничество»; они определяют его самовосприятие. Цель терапии состоит в том, чтобы помочь ему ослабить действие этих схем и заменить их другими – основанными на его подлинном опыте. Мы попробуем показать, что для достижения этой цели необходимо как понимание актуальных объектных отношений пациента, так и построение взаимодействия, благодаря которому можно сформировать новые объектные отношения. Таким образом, в рамках модели объектных отношений используется и процесс понимания, важность которого подчеркивается эго-психологией, и формирование новых отношений, составляющее сущность клинической концепции психоанализа отношений. Процесс построения новой структуры самости, в котором применяются эти средства, и составляет тему данной книги.

Заключение

Обсуждение случая Декстера позволило показать, что теория объектных отношений возникла на стыке эго-психологического подхода и модели психоанализа отношений как на теоретическом, так и на клиническом уровне. Так же, как и в психоанализе отношений, здесь подвергается сомнению положение эго-психологии о первостепенной роли эндогенных влечений, которое приводит к суженному и редукционистскому представлению о человеческой мотивации. Однако психоанализ отношений придает слишком большое значение формам отношений и недостаточное – анализу самости и психической структуры, который составляет сущность психоаналитической терапии. Таким образом, психоанализ отношений избегает редукционизма модели влечений ценой неточного определения цели психоаналитического процесса.

Теория объектных отношений, в отличие от эго-психологии, рассматривает способы Декстера строить отношения как via regia¹ к прогрессу анализа, при этом рассматривает их не сами по себе, как это делается в рамках психоанализа отношений, а как средство понимания особенностей структуры самости. Используя врожденное стремление индивида к созданию самости, теория объектных отношений соглашается с эго-психологией в том, что психоанализ не может отказаться от представлений о врожденной мотивации. Решающее различие между этими двумя парадигмами кроется в понимании природы ключевого чувства самости. С позиций теории объектных отношений основой человеческой мотивации являются не биологические влечения, а потребность в реализации своей самости. Читатели, знакомые с психологией самости, смогут обнаружить сходство между этим понятием и идеей Кохута о «ядерной программе самости», стремящейся достичь своих целей и идеалов. Основное различие между этими конструктами заключается в том, что «реализация самости» – понятие более широкое, обозначающее скорее обобщение личностных аспектов, чем идеалов и целей. В случае Декстера мы увидели, как фрустрация его потребности реализовать свой потенциал привела к возникновению целого ряда симптомов.

В рамках данной модели ключевое значение придается различию между подлинным выражением своей самости и неаутентичными способами построения отношений, в которых межличностный контакт достигается ценой возможного развития самости. Эго-психологическое понятие защиты от основанных на влечениях желаний в теории объектных отношений заменяется понятием неаутентичных способов построения отношений, основанных на тревоге. Обе теории рассматривают защиты как стратегии, направленные на преодоление тревоги; различие между ними заключается в содержании того, что необходимо защищать.

Сторонники психоанализа отношений критикуют эго‐психологию и теорию объектных отношений за то, что ни тот, ни другой подход не уделяет достаточного внимания интерактивной природе самости. Сами они предпочитают игнорировать идею самости, которая способна развиваться или останавливаться в развитии, как слишком близкую к концепции монадической самости, существующей отдельно от матрицы отношений. С точки зрения теории объектных отношений, в психоаналитической терапии совершенно необходимо понятие самости, стремящейся к реализации. Хотя для этого и нужно взаимодействие, в фокусе внимания аналитика должно находиться проявление и развитие ядерного потенциала самости, которому препятствовал предшествующий опыт. Тем не менее этот ядерный потенциал – не пассивный «гомункулус», а возможные способы бытия и отношений, на конечную форму которых будет влиять взаимодействие. Таким образом, в теории объектных отношений подчеркивается важность движения к реализации самости и в то же время признается значение межличностных взаимоотношений для окончательного формировании структуры самости.

В клинической сфере эта проблема еще больше усложняется за счет различия между моделями «одной персоны» и «двух персон». С позиции эго-психологии клинический процесс заключается в том, что аналитик наблюдает бессознательные конфликты пациента. В модели «одной персоны» конфликты развиваются исключительно внутри психики пациента, а аналитик находится вне этих конфликтов. Модель психоанализа отношений, напротив, предполагает, что аналитик и пациент включены в матрицуотношений и клинический материал создается ими обоими. Модель «двух персон» предполагает, что аналитик не имеет возможности «наблюдать» пациента, а терапевтический эффект достигается не путем инсайта, а в результате-формирования новых отношений. Теория объектных отношений снова оказывается посередине. Аналитик не является ни сторонним наблюдателем, ни равноправным участником аналитического процесса. Лечение считается успешным настолько, насколько скрытый потенциал пациента находит выражение в аналитическом диалоге. Роль аналитика предполагает как интерпретации, так и содействие ранее прерванному процессу развития. Раскрывающийся потенциал не может быть сведен к интеракциям, в которых он выражается. С позиций теории объектных отношений идея о полной социальной самости несет в себе угрозу увязнуть в теоретических построениях, которые делают расплывчатой саму цель аналитической терапии.

Данная модель дает представление о терапевтическом воздействии, основанном на концепциях психологической структуры, развития и патологии, которые на теоретическом уровне помещаются между идеями психоанализа отношений о важности социального взаимодействия и интрапсихических постулатов эго-психологии. Следующая наша задача состоит в том, чтобы развить эту модель и тем самым заложить основу клинической теории. Теперь мы рассмотрим модель объектных отношений более подробно в рамках психоаналитической теории и процесса развития.

Глава 2. Самость и объект

На примере случая Декстера мы смогли убедиться в том, что теория объектных отношений занимает промежуточное положение между моделью интрапсихических влечений, эго-психологией и интеракционистскими представлениями психоанализа отношений. В этой книге предлагается концепция личностного развития и психопатологии с точки зрения разработанной нами модели, а также клиническая техника, при создании которой были использованы обе вышеупомянутые теории. Перед нами стоит задача рассмотреть теоретические и клинические особенности этой модели, чтобы впоследствии на их основе построить клиническую стратегию проведения психоаналитической терапии. Поскольку отличительные черты данной модели отчетливо проявляются в ее сопоставлении с эго-психологией и психоанализом отношений, мы исследуем альтернативные концепции и продемонстрируем необходимость обращения к модели объектных отношений, включающей компоненты обеих.

Модель эго-психологии

Изначально в психоаналитической теории мотивации утверждалось, что основой всей человеческой деятельностиявляются биологические влечения (Freud, 1915a). Возникшая впоследствии эго-психология дополнила эту теорию представлениями о некоторых автономных функциях Эго, однако основной принцип остался неизменным: по-прежнему считалось, что влечения составляют основу психологических конфликтов (см., напр.: Freud A., 1936; Fenichel, 1945). Таким образом, бессознательные фантазии, связанные с влечениями, представляют собой базовый мотив для всей психологической организации. Фантазии провоцируют тревогу и, следовательно, должны оставаться бессознательными. В результате конфликта между фантазиями и защитами против них возникает компромиссное образование, организующее психику. В рамках современной эго-психологии, называемой также современным структурным анализом, психика рассматривается как результат компромисса между вступающими между собой в конфликт силами влечений, вины, тревоги и психологическими защитами (Brenner, 1979; Bachant et al., 1995; Sugarman, 1995). В соответствии с данной позицией межличностные отношения и продуктивность человека детерминированы потребностью справляться с напряжением, создаваемым влечениями и защитами от них.

Постепенно по ряду причин такая концепция человеческой мотивации перестала удовлетворять большинство психоаналитически настроенных клиницистов. Во-первых, исследования этологов и детских психологов предоставляли все больше свидетельств того, что ранняя привязанность к значимому другому не может сводиться лишь к редукции напряжения. Данные, подтверждающие это положение, подробно обсуждались (Bowlby, 1969; Lichtenberg, 1983; Stern, 1985), поэтому здесь мы ограничимся только кратким обобщением. Наблюдения этологов доказывают, что молодые животные испытывают привязанность к более взрослым животным, в случае необходимости – к животным другого вида, даже тогда, когда это не связано с удовлетворением биологических потребностей. Хорошо известен эксперимент Харлоу, в котором он продемонстрировал, что детеныши обезьян испытывали привязанность к симулированной матери, сделанной из тряпок и не удовлетворявшей их биологических потребностей, в то время как модель матери, изготовленная из проволоки, не вызывала подобного эффекта, несмотря на то, что была приспособлена для удовлетворения потребностей детенышей (Harlow, Zimmerman, 1959). Исследования младенцев позволили выявить, что новорожденный готов к взаимодействию с матерью уже в первые дни жизни (Lichtenberg, 1983; Stern, 1985). По наблюдениям Фэйрберна (1944), подтвержденным дальнейшими исследованиями, детям от рождения присуще не только стремление к удовольствию, ограничиваемое реальностью, как предполагает теория влечений; несмотря на изначально примитивную психологическую организацию, они способны ориентироваться в реальности (см., напр.: Demos, 1992, 1994). Готовые к контакту и взаимоотношениям, мать и ребенок практически сразу же закладывают схему отношений, предполагающую определенные ожидания друг от друга и негативную реакцию в ответ на несоблюдение условий «договора» (Stern, 1985; Beebe, Lachmann, 1992). Такая реакция возникает вне зависимости от того, связана нарушенная схема отношений с редукцией напряжения или нет. Более того, изучение детей старшего возраста позволяет сказать, что у них формируется привязанность к фигурам, не играющим никакой роли в удовлетворении их биологических потребностей (Bowlby, 1969).

Клинический опыт также свидетельствует в пользу признания роли автономной мотивации в формировании привязанности. На многих клиницистов произвела впечатление сила привязанности, развивавшаяся у ребенка по отношению к тому, кто совершил над ним насилие (см., напр.: Davies, Frawley, 1992). Данный клинический феномен заставил Фэйрберна (1944) предположить, что либидо нуждается скорее в объекте, чем в удовольствии, и это положение легло в основу его новой психоаналитической метапсихологии. Фэйрберн, как и многие другие клиницисты, в рамках теории влечений не нашел объяснения вышеописанному феномену привязанности у ребенка. В дальнейшем было показано, что сила привязанности прямо пропорциональна масштабам насилия. Этот паттерн абсолютно не соответствует тому, чего можно было бы ожидать, основываясь на теории редукции напряжения.

Более того, если согласиться, что целью психики является редукция напряжения, как это следует из теории влечений, личность, живущая по принципу немедленной редукции напряжения (по принципу удовольствия), должна быть счастлива. Однако клиницисты, работавшие с подобными пациентами, знают, что это не так. Такие люди постоянно ищут разрядки, это превращается в навязчивость, и удовлетворение оказывается для них недостижимым. Например, пациенты, склонные к промискуитету, бесконечно меняют партнеров, испытывая при этом хроническую неудовлетворенность. Именно поэтому Кохут (1977) расценивает состояния стремления к чистому удовольствию как «продукты распада», а по мнению Фэйрберна, такие состояния возникают только в случае «фракционированного Эго». И Фэйрберн, и Кохут утверждают, что гедонистический образ жизни присущ лишь хаотичным, неорганизованным личностям, неспособным удовлетворить свои потребности. Клинический опыт также показывает, что принцип удовольствия характерен для патологических состояний, а не для состояния удовлетворения.

В истории психоанализа наступил момент, когда многие психоаналитически настроенные клиницисты выразили неудовлетворенность теорией влечений как средством достижения понимания пациентов. Несмотря на некоторые теоретические расхождения, сторонники теории объектных отношений (особенно в Англии), эго-психологи, теоретики концепции межличностных отношений отошли от классической модели психологии влечений и в поисках новой клинической стратегии обратились к понятиям самости и другого, или объекта (см., напр.: Summers, 1994; особенно удачный обзор работ Британской независимой школы: Rayner, 1991). Аналитики самых разных направлений пришли к выводу, что теория влечений пригодна только для ограниченного числа пациентов и неэффективна при работе с конфликтами и затруднениями, преобладающими у большинства больных.

Таким образом, исследования и клинический опыт представили неопровержимые доказательства того, что потребность в редукции напряжения не является источником человеческой мотивации и – это, пожалуй, еще важнее – что межличностные отношения нельзя свести к удовлетворению влечений. Мотивация к взаимодействию с другим человеком возникает автономно, а не вследствие необходимости разрядить напряжение. В результате такого пересмотра теоретических представлений возникает вопрос: что же, если не влечения, составляет основу мотивации человека? Автономность потребности в других людях заставила некоторых аналитиков предположить, что формирование отношений само по себе является самым главным мотивом. Положение о том, что человек немыслим вне отношений с другими людьми, легло в основу современного психоаналитического подхода, широко известного как психоанализ отношений. В данной клинической модели сделан акцент на социальной природе психики по контрасту с эго-психологией, фокусирующейся на интрапсихических феноменах; и в настоящий момент именно эта модель представляет собой весьма распространенный вариант переосмысления психоанализа. Хотя ее часто путают с теорией объектных отношений, данная модель предлагает альтернативную ей точку зрения, позволяющую лучше понять модель объектных отношений, как мы смогли убедиться в случае Декстера.

Модель отношений

Как было показано в главе 1, представители психоанализа отношений заменяют концепцию влечений идеей о том, что любая человеческая активность с необходимостью «встроена в матрицу отношений» (см., напр.: Greenberg, Mitchell, 1983; Mitchell, 1988). На смену биологизму классической теории приходит постулат об исходно социальной природе человека. Несмотря на некоторые расхождения в частностях, сторонники данной теории согласны в том, что единицей психики является конфигурация отношений, и смещают направление психоаналитической работы с психологической структуры пациента в «интеракциональное поле». С этой точки зрения, анализ психики в отрыве от паттернов отношений индивида рассматривается как пережиток «монадического» понимания психики.

Сторонники психоанализа отношений не сводят психику к структуре самости, сформировавшейся в прошлых интеракциях. По поводу таких теорий Митчелл (1988) отмечает, что «они склонны подчеркивать аспект “самости” в матрице отношений. Хотя они выводят самость из интеракций, она часто рассматривается как нечто существующее и функционирующее более или менее независимо от взаимодействий с другими людьми» (Mitchell, 1988, р. 9). С его точки зрения, такие понятия, как самоорганизация, функции Эго, гомеостатическая регуляция аффектов, потребности развития и истинная, или ядерная, самость, сохраняют остатки устаревшей монадической теории психики. Митчелл заменяет понятие неизменной самости представлением о самости множественной, перекрывающейся, текучей, существующей в непрерывном потоке интеракций.

Теоретики этой школы утверждают, что с помощью данного подхода можно перейти от интрапсихической модели к рассмотрению аналитической диады как явления, детерминированного обоими ее участниками (см., напр.: Burke, 1992; Mitchell, 1993; Aron, 1996). Аналитик не может разделить свое влияние на пациента и то, каким он видит этого пациента. Следовательно, интерпретация представляет собой не взгляд стороннего наблюдателя на интрапсихическое поле, а форму взаимодействия (Mitchell, 1991). Как мы могли заметить при обсуждении случая Декстера с позиций анализа отношений, целью психоанализа при таком рассмотрении стал бы не сам пациент, а трансакциональная диада, форма отношений в аналитической паре.

Переходя к трансакциональной модели, сторонники анализа отношений рассматривают свободные ассоциации как реакции на аналитика, а перенос, по их мнению, всегда подразумевает не только переживание пациентом образа аналитика, но и включение последнего в паттерны отношений пациента. Субъективное восприятие аналитика и пациента с неизбежностью смешиваются (Aron, 1990, 1992, 1996). Тем не менее Арон, в целом поддерживающий данную модель, предостерегает против излишнего расширения этого подхода, поскольку постоянное присутствие аналитика может нарушить «аналитическое пространство» и помешать удовлетворению некоторых потребностей пациента, например, потребности в аналитической регрессии. Принимая утверждение Винникотта о том, что интерпретации аналитика есть предложения, которые пациент может «видоизменять в соответствии со своими нуждами», Арон (Aron, 1996, p. 86) предупреждает, что избыточная субъективность аналитика может привести к тому, что потребности пациента окажутся заблокированными.

Несмотря на популярность данного подхода, с ним связано несколько значительных проблем, пока не разрешенных. Во-первых, смешение материала пациента с тем, что привносит аналитик, выводит устойчивую психологическую организацию пациента за рамки аналитического процесса, поскольку рассматривать психологическую организацию пациента как поле аналитической работы означает провести границу между психологической структурой пациента и вкладом аналитика, а психоанализ отношений отрицает это разделение. Между тем, как только психологическая организация пациента оказывается удаленной из процесса, цель аналитической работы существенно ограничивается. Такие теоретики, как Митчелл, утверждают, что анализ должен включать и интрапсихическую сферу, и интерперсональную, но это положение противоречит их фундаментальному тезису о том, что единица анализа – это конфигурация отношений. Включение сферы интрапсихического равносильно признанию того, что интеракция не является единицей анализа. Иначе говоря, если интрапсихическое выступает объектом анализа, нельзя утверждать, что весь аналитический материал создается во взаимодействии. Следовательно, правомерным оказывается вопрос о полезности применения данного подхода.

Однако существует много свидетельств того, что сторонники психоанализа отношений на практике не до конца следуют своей теории. Например, Арон (Aron, 1996) утверждает, что аналитическая работа исключительно с интеракциями может не удовлетворять важные потребности пациента, как-то: потребность в одиночестве или потребность в регрессии. На практике это означает, что на протяжении всего аналитического процесса аналитик не должен забывать, что главной целью является развитие самости пациента, а взаимодействие между аналитиком и пациентом – лишь средство достижения этой цели. Если аналитик должен следить за тем, чтобы его субъективность не воспрепятствовала развитию самости пациента, то единицей анализа является самость пациента, а не интеракция. Арон рассматривает потребности в одиночестве и в регрессии как потребности пациента, а не как продукт взаимодействия с аналитиком. Более того, признание данных потребностей предполагает способность аналитика различать свою субъективность и субъективность пациента.

Признание Ароном специфических нужд пациента отдельно от аналитической интеракции противоречит постулату теоретиков анализа отношений о том, что единицей психоаналитической работы является взаимодействие, в процессе которого происходит неизбежное смешение субъективности пациента и аналитика. На практике Арон принимает то, что анализ отношений отвергает в теории: у пациента существуют потребности, которые можно рассматривать вне субъективности аналитика.

Еще более показателен краткий разбор клинического случая, проведенный Митчеллом (1997). Его пациент, Джордж, не мог решить, сколько времени проводить вне семьи, и поэтому предоставил жене право определять, может ли он провести вечер вне дома. В таких случаях он обычно отсутствовал дольше, чем хотелось бы жене, и слишком много пил. Митчелл сказал Джорджу, что, по его мнению, Джордж передал всю власть жене, что вполне могло вызывать у него злость и сожаление, и поэтому некоторое «злоупотребление привилегиями» понятно. Для нас этот эпизод демонстрирует интервенцию, затрагивающую психологическую организацию Джорджа, а не интеракциональное поле. Простой клинический пример показывает, что на практике Митчелл не всегда придерживается тезиса о том, что областью психоаналитической терапии должно быть взаимодействие. Речь идет не об индивидуальной клинической стратегии Митчелла или Арона, а о том, что ни тот, ни другой в точности не следуют теории анализа отношений. Такое расхождение между теорией и практикой понятно, если принять во внимание строгие ограничения, налагаемые на терапевта буквальным следованием теории. Психоаналитическая терапия зависит от способности аналитика понимать как психологическую организацию пациента, так и интеракциональное поле – факт, на практике признаваемый и Ароном, и Митчеллом.

Во-вторых, определение единицы психического как конфигурации отношений вместо структуры самости означает прерывность «множественной самости», т. е., согласно данной точке зрения, непрерывность иллюзорна (Mitchell, 1993, р. 104). Такая концепция не позволяет адекватно дифференцировать патологически фрагментарную и здоровую личность. Пациенты, характеризующиеся непоследовательным поведением в конкретных ситуациях, например, личности «как если бы», описанные Дойч (Deutsch, 1942), страдают тяжелой патологией. Митчелл же, предвидевший такое возражение, утверждает, что эти пациенты характеризуются «слишком выраженной прерывностью». Учитывая, что непрерывность он считает «иллюзией», такое объяснение становится неприемлемым.

У Декстера было два основных паттерна отношений: конкуренция и «жертва – эксплуататор». С точки зрения психоанализа отношений, предполагающего множественность самости, с аналитиком он должен был обрести другое «я». Тот факт, что его привычные паттерны стали доминировать и в аналитических отношениях, несмотря на новую ситуацию, показывает, что в ответ на изменение интерперсонального контекста личность новых конфигураций отношений и новых «я» не продуцирует. Напротив, клиницистам нередко приходится поражаться устойчивости паттернов, хотя они предпринимают попытки создать иную ситуацию. Митчелл (Mitchell, 1997, р. 39–53) подчеркивает преобладание у пациентов ригидного, неменяющегося аналитического материала. Такая устойчивая категоризация опыта свидетельствует скорее в пользу концепции непрерывного опыта, а не положения о дискретных, меняющихся «я» в теории отношений.

Кроме того, отказавшись от концепции непрерывной самости, теоретики психоанализа отношений столкнулись с трудностями в связи с соблюдением автономности и аутентичности, представляющих собой важные цели психоанализа. Взаимоотношения без непрерывного чувства себя делают индивида рабом его окружения. Дискретные «я», сформировавшиеся в ответ на возникновение нового межличностного контекста, не могут служить объяснением причин, по которым мы остаемся собой. Достижение автономности, понимаемой как относительная степень контроля над влиянием, оказываемым на личность биологическими и социальными факторами, является одной из целей психоаналитической работы.

По мнению Блатта и Бласса (Blatt, Blass, 1990, 1992), которые совмещают теоретический подход с исследовательской практикой, существует два первичных мотивационных измерения: самоопределение и отношения. Эти мотивы взаимосвязаны: дифференцированное чувство себя зависит от положительного межличностного опыта, а формирование зрелых межличностных отношений напрямую связано с укреплением идентичности. Блатт и Бласс рассматривают жизнь как «сложный диалектический процесс, в котором прогресс на одной линии развития оказывает решающее влияние на прогресс на другой» (Blatt, Blass, 1992, p. 406). Основную жизненную задачу они видят в поиске баланса между вышеупомянутыми мотивами для того, чтобы были удовлетворены обе потребности. С этой точки зрения, психоанализ отношений представляет собой несбалансированную теорию, в которой делается чрезмерный акцент на потребности во взаимоотношениях за счет потребности в автономии и чувстве себя.

Аналогичные проблемы возникают при попытке осмыслить понятие аутентичности. В клинической практике нам нередко приходится сталкиваться с людьми, которые строят свое поведение в соответствии с мнениями других и в то же время втайне не соглашаются с этими мнениями или приспосабливаются к предполагаемым ожиданиям окружающих, даже если такое поведение не имеет под собой никакой эмоциональной основы (Summers, 1996). Жалобы на ощущение «фальши» и неспособности быть собой стали настолько распространены, что стремление к аутентичности можно назвать одной из важных целей для многих пациентов. Однако аутентичность предполагает глубокое и стойкое чувство себя, и психоанализ отношений, отрицающий такую концепцию личности, оказался неспособен найти адекватное и согласующееся с теорией определение аутентичности. Попытка Митчелла (Mitchell, 1991) разрешить эту проблему путем перехода от пространственных метафор к временным не оправдалась, поскольку весь опыт индивида – как поведение, навязанное давлением межличностных отношений, так и аутентичные переживания – вписывается во временной континуум его самости.

В ответ на критику теоретики психоанализа отношений возразили, что их подход объединяет модели «одной персоны» и «двух персон» и что вышеприведенная критика возникает вследствие непонимания соотношения этих компонентов. Такой ответ игнорирует тот факт, что модель отношений предлагает в качестве единицы анализа поле взаимодействия и рассматривает аналитический материал, включая свободные ассоциации, как продукт совместной деятельности пациента и аналитика. В рамках этой теоретической позиции для индивидуальной психики пациента просто не остается места.

Несмотря на перечисленные слабые места психоанализа отношений, не стоит забывать о вкладе этой теории в развитие психоаналитического подхода. Учитывая ловушки чисто интрапсихической модели, сторонники анализа отношений признают важность взаимоотношений и взаимодействия как в аспекте развития, так и в клиническом аспекте. Исходя из этих теоретических оснований, они подчеркивают тот факт, что аналитик часто оказывается вовлечен в патологические конфигурации, из которых он пытается выбраться вместе с пациентом. Терапевт должен быть внимателен к своему поведению, поскольку оно может оказывать влияние на восприятие пациентом аналитических отношений. Эти дополнения позволяют оценить всю сложность аналитического взаимодействия и обогащают понимание ситуации клиницистом.

Вклад психоанализа отношений должен быть включен в модель, теоретически согласующуюся с понятиями автономии, аутентичности, психологической структуры и непрерывности самости, составляющими самую суть психоаналитического процесса. Чтобы лучше понять эту модель, необходимо обратиться к теоретикам психоанализа, занимающимся отношениями между самостью и объектом.

Теория объектных отношений

Как и в психоанализе отношений, в теории объектных отношений принимается точка зрения, согласно которой потребность в отношениях нельзя сводить к другому мотиву, например, к мотиву снижения напряжения. Однако в отличие от анализа отношений в рамках данной теории считается, что, помимо потребности в отношениях, ребенок имеет врожденные аффективные тенденции, играющие важнейшую роль в формировании личности. Например, Декстер стремился реализовать свою агрессию, но видел в этом угрозу для своего отца. Его агрессивные тенденции возникли не во взаимодействии с кем-либо, и их нельзя сводить к потребности в отношениях. В случае Декстера речь идет о врожденной аффективной способности, которая стремится к реализации и нуждается в объекте для роста и развития. Таким образом, потребность Декстера в отношениях с отцом вступает в конфликт с потребностью реализовать свою агрессию. Согласно данной точке зрения, агрессия – это не влечение, а одно из многих врожденных качеств, подкрепляемых или блокируемых реакциями воспитателя.

Эти врожденные тенденции дают ребенку возможность по-своему интерпретировать реакции воспитателя. Из таких атрибуций развиваются способы категоризации ребенком мира – паттерны его ожиданий от окружения и отношения к нему. Паттерн ожиданий – это тот смысл, который приобретает для ребенка ситуация в результате взаимодействия его врожденных тенденций и проявлений внешнего мира. Скрытый смысл, извлекаемый ребенком из ситуации, включает в себя и аффект, и объект. Например, для Декстера недовольство отца его академическими успехами означало, что его честолюбие угрожает связи с отцом. Честолюбие стало означать потерю объекта, и этот скрытый смысл значительно повлиял на ожидания Декстера и воспрепятствовал его честолюбивым стремлениям. Связь успеха с потерей объекта, возникшая у Декстера, – это наглядный пример того, что у ребенка смыслы возникают таким же образом, каким интерпретируются реакции окружения.

Паттерны, формирующиеся в результате такого соприкосновения самости и объекта, называются объектными отношениями. Таким образом, создаваемые значения представляют собой объектные отношения, состоящие из эмоциональной связи между самостью и объектом (Kernberg, 1976). Они участвуют в построении структуры самости и служат руководством в дальнейшей жизни и отношениях. Смысл агрессивных тенденций Декстера был скрыт в его объектных отношениях с отцом. Для Декстера его честолюбие, т. е. стремление к успеху, означало угрозу для значимого другого. Из отношений с отцом сформировались объектные отношения, в которых из-за честолюбивых стремлений возникала угроза объекту, и эти объектные отношения стали важной составляющей структуры его самости.

Декстер стремился к реализации своей агрессии и в то же время, будучи убежден, что его успех поставит под угрозу отношения с отцом, саботировал свои возможности чего-либо добиться. Мы называем мотив к развитию врожденных способностей личности потребностью в реализации самости, и именно эта потребность может согласовываться с потребностью в отношениях или противостоять ей. Ведь Декстер начал анализ, чтобы разрешить проблему хронических неудач и периодических всплесков ярости на жену. Обе проблемы были поняты как симптомы его гнева на мать, эксплуатировавшую его в детстве, и на отца, которому, как казалось Декстеру, угрожало его честолюбие. Объектные связи с обоими родителями никак не способствовали реализации его агрессивных стремлений и самоутверждению. Ему не удалось победить «Снежную королеву» – мать и угодить отцу, и агрессия, не нашедшая себе применения в реализации честолюбивых стремлений, приняла форму враждебности и стала проявляться в срывах на жену, которая репрезентировала его мать, не способную получить удовлетворение. Ярость Декстера можно рассматривать как следствие неспособности обоих родителей принять его агрессию в объектных отношениях, что вылилось в подавление честолюбивых стремлений и в трансформацию агрессии во враждебность, от которой приходится защищаться. Когда защиты переставали функционировать, ярость из-за необходимости постоянного подавления себя приводила к срывам на жену. Саботаж любой деятельности, в которой можно было бы добиться успеха, является симптомом подавления аутентичных стремлений, который вызван невозможностью реализовать свою агрессию в объектных отношениях.

Присутствовавшие у Декстера симптомы (препятствие успешности собственой деятельности и приступы ярости) трудно понять, если не выделить мотив реализации агрессивных наклонностей. При благоприятном стечении обстоятельств врожденная агрессия может трансформироваться в способность к созиданию и честолюбию; если же ее заблокировать, она проявляется косвенно, через аутодеструктивные цели. Желание близости, подавленное у Декстера страхом эксплуатации со стороны матери, нашло симптоматическое выражение в форме приступов ярости. И агрессия, и стремление к близости были аутентично переживаемыми желаниями, не нашедшими возможности непосредственного проявления.

Реализация самости сходна с процессами физического и психического развития. Подобно тому как телу необходимы упражнения, а сознанию – сенсорные стимулы для полноценного развития всех функций, самость стремится к реализации своего потенциала через развитие и выражение аффектов. Нетренированное тело вряд ли сможет реализовать свои задатки, и психика в обедненной среде находится под угрозой деградации, но и тело, и психика обладают врожденной направленностью на развитие, которая проявится, если уделять этому должное внимание. Так же и самость ищет возможности реализоваться – цель, для достижения которой необходим оптимальный уровень реагирования окружения.

С точки зрения теории объектных отношений, предположение о врожденном стремлении к самореализации является одним из основополагающих в психоанализе. Любая интерпретация защит предполагает раскрытие более аутентичных проявлений, чем сами защиты. Рассматривая теорию объектных отношений, мы приходим к выводу, что попытка сформулировать аналитическое понимание без учета идеи самости, стремящейся к раскрытию своего потенциала, обречена на провал. Погребенный потенциал самости, переживаемый как аутентичные аффекты и стремления, является целью психоаналитической работы. Эту модель развития и патологии поддерживают все основные теоретические направления в психоанализе; в ее пользу свидетельствуют данные, полученные в ходе многочисленных исследований развития. Чтобы продемонстрировать теоретическое и эмпирическое основание модели объектных отношений, мы рассмотрим и те, и другие результаты.

Самость и объекты: теоретические представления

У истоков идеи о врожденном стремлении к реализации самости стоит теория Винникотта, ее интерпретация Болласом и психология самости Кохута. Основываясь на наблюдениях за младенцами и психоаналитических исследованиях маленьких детей, эти три теоретика внесли наиболее важный вклад в развитие представлений о врожденной мотивации к реализации самости. Рассмотрим их теоретические положения более подробно.

Винникотт

Винникотт полагает (Winnicott, 1963b), что у младенца есть врожденная предрасположенность развиваться в определенном направлении – процесс, который нельзя изменить, но которому можно способствовать или препятствовать.

В качестве доказательства своей позиции Винникотт приводит «спонтанную жестикуляцию» младенца, его попытки дотянуться до предмета, схватить его, его природное любопытство – все это не сводимо к редукции напряжения или какому-либо другому мотиву и не требует внешней стимуляции. Винникотт приравнивает врожденный процесс созревания к истинной самости, потенциалу стать уникальной личностью, отличающейся от других людей. Если среда располагает к этому, младенец или ребенок живет «изнутри»; это значит, что растущий ребенок учится понимать, что для ориентации в жизни он может опираться на свои эмоции и состояния возбуждения. Если ребенок умеет использовать свои состояния возбуждения (например, агрессию или эротизм) в отношениях с окружающими, не испытывая при этом безосновательной тревоги, он может строить полноценные отношения, которые будут включать в себя элементыздоровой агрессии, привязанности, сексуальности и игры.

Если же этот процесс сталкивается с препятствиями, ребенок может прибегнуть к защитам: чтобы защитить «ядро», он фокусируется на «оболочке». В результате его личность оказывается расколотой на ложную самость, необходимую для приспособления к среде, и истинную самость – врожденный потенциал, погребенный под защитной скорлупой, задерживающей процесс созревания.

По мнению Винникотта, «потенциал ребенка не будет развиваться без материнской заботы» (Winnicott, 1963а, р. 43). Винникотт считает, что мать не предоставляет младенцу готовых значений; врожденный потенциал ребенка встречается с материнской реакцией, и из этого взаимодействия ребенок должен создать новый опыт, способствующий развитию. «Достаточно хорошая мать», по Винникотту, приспосабливается к ребенку настолько, чтобы у него мог продолжиться процесс созревания. У младенца нет единственного пути развития, и реакции матери должны быть адекватными, чтобы ребенок мог переживать подлинные аффекты. При наличии аутентичных переживаний и адекватных реакций окружающей среды ребенок способен творчески использовать мать для формирования собственной структуры самости.

Боллас

Построения Болласа (Bollas, 1987) основаны на теоретических воззрениях Винникотта по поводу взаимосвязи процесса взросления и способствующей ему среды. Боллас подчеркивает, что мать изначально воспринимается ребенком не как обособленный человек, а как процесс преобразования. С точки зрения Болласа, развивающиеся способности Эго ребенка изменяют его мир, и он отождествляет эти изменения с объектом, поскольку для развития новых способностей ему необходимо присутствие матери. Врожденный потенциал ребенка сталкивается с правилами построения отношений, установленными матерью, и из этого диалога происходит психологическая жизнь ребенка, основные принципы его бытия, его характер. По мнению Болласа, первой формой коммуникации матери и ребенка является ее обращение с ним, в процессе которого младенец усваивает правила взаимодействия с другим человеком. Эти правила формируют Эго ребенка, встраиваются в его развивающуюся личность.

Главной движущей силой развития психики, по Болласу (Bollas, 1989), является потребность стать собой, которую он называет «влечением к судьбе». Мать должна способствовать раскрытию врожденного потенциала ребенка, предоставляя ему себя и другие объекты в качестве помощников в этом процессе. Он признает, что полностью реализовать свой потенциал вряд ли возможно, однако степень реализации влечения к судьбе является показателем здоровья личности. Формирование нашей уникальной личности через использование объектов есть наиболее фундаментальный человеческий мотив, воплощению которого служат взаимоотношения с окружающими.

По мнению Болласа, наше бытие, в сущности, состоит из диалектического противоречия между нашим потенциалом и диктуемыми окружающей средой правилами, по которым нужно жить и строить отношения. Если родители угрожают истинной самости ребенка или опасаются ее, его потенциал не будет раскрыт. Поскольку потенциал с самого начала жизни ребенка вступает во взаимодействие с материнской заботой, подавленной оказывается не только подлинная самость, но и интернализованные правила построения отношений, с которыми потенциал связан. Патология представляет собой проявление заблокированной врожденной потребности в реализации самости.

Кохут

По мнению Кохута (Kohut, 1977), самая ранняя стадия младенчества является допсихологической, однако, поскольку реакции окружающих предполагают наличие у ребенка самости, можно говорить о самости in statu nascendi². Младенец рождается с потенциалом, но самость возникает в результате процесса, инициированного первыми самостно-объектными отношениями с матерью. Необходимая селективность реактивной способности превращает врожденные свойства ребенка в «ядерную самость», и реализация его «ядерной программы» основывается на самостно-объектных отношениях. Поскольку самость формируется через усвоение родительских объектов, после интернализации самостно-объектных функций их уже нельзя отделить от самости. «Преобразующая интернализация» интегрирует отдельный объект в самость.

С точки зрения Кохута, если объекты самости реагируют адекватно, самость будет сильной и гармоничной, а жизнь индивида – полной смысла. Однако, если объекты самости оказываются неподходящими, процесс развития задерживается и самость становится слабой и уязвимой. В таком случае естественное развитие аффективной системы и самоутверждение искажаются бесконтрольным проявлением влечений, таких, как вожделение и враждебность, что является признаком нарушения функционирования самости. Подверженность влиянию влечений, по Кохуту, отражает скорее искаженность ослабленной самости, нежели «естественное состояние», проявившееся в результате разрушения защит.

Если проанализировать развитие Декстера с точки зрения психологии самости, на первый план выходят неадекватные реакции среды, которые не способствовали развитию у него здорового честолюбия и тенденций к самоутверждению. Эта точка зрения согласуется с развиваемой нами мыслью о том, что ранние объектные отношения Декстера не поддерживали его агрессивных попыток добиваться своих целей.

Несмотря на существенные изменения, происшедшие в психологии самости со времен Кохута, принцип, согласно которому самость формируется на основе врожденных потребностей и интернализированных родительских функций, сохраняет свое значение и в современной теории. Фосседж (Fosshage, 1992) отмечает, что понятия ядерной самости и самостно-объектных отношений делают психологию самости теорией внутренних потенциальных возможностей, заложенных в ранних отношениях. Эта точка зрения согласуется с традицией, идущей от Винникотта и развиваемой, в частности, Болласом, в рамках которой развитие рассматривается как продукт процесса созревания внутреннего потенциала при содействии среды. Материнская фигура, удовлетворяющая потребности в процессе взросления, у Винникотта едва отличима от самостно-объектных функций, выделяемых в психологии самости. Понятия «ядерная самость» у Кохута и «истинная самость» у Винникотта обозначают один и тот же феномен.

Основное отличие представления Винникотта об объектных отношениях от трактовки психологии самости состоит в понимании процесса превращения объекта в часть внутренней структуры личности. «Преобразующая интернализация» предполагает пассивное «принятие вовнутрь», не подразумевающее творческого использования ребенком объекта. Значение опыта определяется объектом; преобразующая интернализация является механизмом получения, а не создания значения. Понимание переходного объекта, использования объекта у Винникотта и расширенное понимание этих конструктов у Болласа пересекаются в утверждении, что ребенок создает значение из своих врожденных способностей и объекта. В трактовке Винникотта особая важность придается творческим отношениям между самостью и объектом и согласуется с изложенной нами моделью объектных отношений. Пассивное описание Кохутом процесса не позволяет ответить на вопрос, почему все мы не являемся точными копиями своих родителей, в то время как модель творческого взаимодействия врожденного потенциала ребенка и родительских реакций объясняет непредсказуемость родительского влияния на поведение ребенка, несмотря на важность этого фактора.

Винникотт, Боллас и Кохут внесли важный теоретический вклад в представления о развитии самости как процессе творческого взаимодействия врожденного потенциала и реакций окружения. Эта модель является онтогенетической и базируется не только на предположениях аналитиков, изучающих клинические данные. Многочисленные исследования развития поддерживают основные предпосылки этого направления психоаналитического мышления. Далее мы рассмотрим результаты исследований развития детей, чтобы подкрепить эту модель эмпирическими доказательствами.

Исследования развития

К настоящему моменту получено достаточно доказательств (которых еще не было в то время, когда Винникотт разрабатывал свою теорию), свидетельствующих о том, что младенец обладает не только врожденной активностью, но и впечатляющим рядом способностей, стремящихся к развитию (Demos, 1992, 1994). Наблюдения за новорожденными позволяют заключить, что с первых дней жизни они проводят некоторое время в состоянии бдительности, готовые в игре исследовать внешний мир, и к началу второго года продолжительность этих периодов возрастает до шести часов. Новорожденные активно ищут стимулы уже в течение первых дней, обращая особое внимание на зрительные явления и даже прерывая для этого процесс принятия пищи (White, 1963; Stern, 1985). Томкинс (Tomkins, 1962b, 1963) показал, что младенец рождается с полным набором человеческих эмоций – у него можно наблюдать интерес, радость, неудовольствие, гнев, страх, отвращение и стыд. Кроме того, новорожденный обладает способностью распознавать конфигурации стимулов, их инвариантность, понимать взаимосвязь между действием и реакцией среды, разницу между внешним и внутренним, воспринимать световые контрасты (Demos, 1992, 1994). Примером способностей новорожденных может служить эксперимент Де Каспера и Карстенса (De Casper, Carstens, 1981), которые обнаружили, что младенцы могут научиться увеличивать паузы в сосании, если подкреплять их включением записи женского голоса. После того как эта зависимость перестала проявляться, они демонстрировали явные признаки неудовольствия. Этот эксперимент показывает, что младенцы могут распознавать причинно-следственные связи, демонстрировать эмоции (о чем свидетельствует их интерес к стимулу), планировать (как показывает их способность вызывать повторные события), у них есть контроль над моторной сферой и память, а также способность координировать все эти виды деятельности. Короче говоря, младенцы не пассивны, они активно влияют на происходящее с ними.

Способность организовывать свою деятельность таким образом, чтобы достигать желаемой цели, существует с рождения, но возможность воплощать ее в жизнь ограничена физически (Demos, 1992). Ребенок учится произвольно делать то, что до сих пор делал непроизвольно. Есть основания предполагать, что движения, кажущиеся случайными, на самом деле представляют собой организованную попытку младенца достать и схватить объект – попытку, которую не удается осуществить из-за мышечной слабости (см., напр.: Bower, 1977). Томкинс (Tomkins, 1978) показывает, что младенцы с первых дней жизни замещают непроизвольный сосательный рефлекс произвольным сосанием, когда в этом нет биологической необходимости, реализуя тем самым установку «Лучше я буду делать это сам!» Томкинс считает, что, поскольку у ребенка нет модели самоимитации, следовательно, он должен сам создать ее, почувствовать аффективный интерес, а также самостоятельно управлять своей активностью. Он приходит к выводу, что аутосимуляция у ребенка представляет собой «творческое новообразование, вызываемое волнением от возможности сделать что-то самому. Вот почему я утверждаю, что эволюция дошла до того, что человеческий ребенок, рождаясь, немедленно пытается стать личностью и преуспевает в этом» (p. 215). Исследование раннего развития позволяет заключить, что младенец рождается не только с широким спектром когнитивных и эмоциональных функций, но и со способностью творчески ими пользоваться для формирования самости. Более того, есть основания предполагать, что процесс становления самости у ребенка начинается уже в первые дни жизни.

По мере того как ребенок развивается и овладевает способностью ходить, мотивация к самостоятельным действиям становится все более выраженной. Наблюдения Пиаже (Piaget, 1952) показали, что трехлетние дети снова и снова повторяют действия, не имеющие другого значения, кроме оказания влияния на окружающий мир. В этом возрасте дети доводят начатое в игре до конца только ради результата, не нуждаясь в других наградах (White, 1963). Как правило, они отодвигают момент удовлетворения биологической потребности, чтобы выполнить задание самостоятельно, например, предпочитают есть ложкой, даже если это замедляет процесс кормления. Эти факты показывают, что у ребенка есть автономная потребность в самостоятельных действиях и влиянии на окружающий мир. Эго-психологи описывают этот мотив в терминах «независимой энергии Эго» (White, 1963) или инстинкта власти (Hendrick, 1942, 1943), однако эти слова имеют смысл только в том случае, если принять уже отвергнутую точку зрения о первичности влечений. Желание «самостоятельно действовать и обучаться» не имеет никакой связи с влечениями в их биологическом понимании в психоанализе. Более убедительной кажется гипотеза о том, что мотивом к использованию врожденных способностей является оказание воздействия на мир. Положение Уайта (White, 1963) и Гринберга о существовании мотивации к дееспособности (Greenberg, 1991) подтверждается результатами эмпирических исследований.

Данные психологии развития подтверждают идею Винникотта о врожденном потенциале, который стремится быть реализованным. «Спонтанная жестикуляция», трансформация непроизвольных рефлексов в произвольные намерения – все это выражает стремление ребенка пользоваться своими способностями и развивать их. Вне зависимости от того, как называть этот врожденный мотив к становлению самости: «процесс созревания» (по Винникотту), «влечение к судьбе» (по Болласу) или «ядерная программа самости» (на языке психологов самости), – доказательства его существования весьма убедительны. Несмотря на теоретические возражения со стороны сторонников психоанализа отношений, нам представляется возможным сделать вывод о том, что исследования процесса развития поддерживают основное положение теории объектных отношений: у ребенка есть мотивация реализовать свой потенциал и таким образом стать тем, кем он является.

Хотя врожденный потенциал ребенка проявляется сам собой в процессе взросления, реализация его способностей зависит от умения значимого взрослого способствовать этому процессу. Например, чтобы младенец научился самостоятельно действовать, взрослый должен выполнять две ключевые функции (Demos, 1992, 1994). Во-первых, важно, чтобы вмешательство для снижения тревоги происходило вовремя. Если ребенок сталкивается с затруднением и взрослый слишком быстро приходит ему на помощь, то он получает решение прежде, чем проблема будет осознана. С другой стороны, если взрослый не реагирует слишком долго, ребенок подвергается фрустрации и, будучи не в состоянии самостоятельно справиться с негативным аффектом, чувствует себя беспомощным. В результате он переживает проблему, убежденный в своей неспособности справиться с ней. Должна быть «оптимальная зона аффективного опыта, дающая ребенку достаточно психологического пространства, чтобы чувствовать внутреннюю потребность, быть активным участником в процессе ее удовлетворения и научиться иметь дело с последствиями как на уровне внутренних потребностей, так и на уровне планов и попыток справиться с ними» (Demos, 1992, р. 220).

Во-вторых, огромное значение имеет содержание реакции взрослого. Если ребенок не может достать игрушку и фрустрирован этим, а взрослый реагирует так, будто ребенок устал или голоден, умение самостоятельно действовать не будет подкреплено. Оно развивается только в том случае, если ребенку помогают достичь цели.

Изучение процесса развития позволяет заключить, что дистресс ребенка неотделим от реакции на него со стороны взрослого. Если объект реагирует неправильно, слишком сильно или отвергает ребенка, это вызывает сильнейшую боль. Соответственно, правильно оказанная помощь вызовет позитивное объектное переживание, которое станет частью процесса преобразования дистресса в положительный опыт. Короче говоря, роль взрослого настолько важна для судьбы аффекта ребенка, что объект становится неотделим от аффективного опыта.

Значимость родительской фигуры была показана также в работах Боулби и его коллег (Bowlby, 1969, 1988; Ainsworth et al., 1978), продемонстрировавших, что надежность привязанности ребенка к матери является решающим фактором, влияющим на дальнейшее поведение ребенка. Боулби и его сотрудники выявили три паттерна, встречающиеся у младенцев: надежная привязанность к матери, неуверенная привязанность и избегание. Дети, демонстрировавшие первый паттерн, наиболее счастливы и проявляют меньше дистресса. Уверенность в том, что о них заботятся, позволяет-им исследовать мир. Для данного паттерна ключевым является эмоциональная доступность родителя, поощряющая автономность (см., напр.: Ainsworth et al., 1978). Боулби показал, что эти паттерны продолжают существовать в дальнейшей жизни в форме «рабочей модели» матери. Как и Демос, он утверждает, что ранние отношения с матерью интегрируются в картину мира ребенка и что эти отношения оптимальны при условии доступности матери и поощрения автономности.

Томкинс (Tomkins, 1978) подчеркивает важность аффекта и считает, что базовой единицей опыта ребенка является «сцена», состоящая из аффекта и объекта. С помощью способности к обобщению ребенок объединяет сцены со сходными аффектами. Усиливая переживание, аффекты являются основными мотиваторами психической организации. Связь, образующуюся между сценами, Томкинс называет «психическим увеличением», поскольку за счет этой связи происходит усиление значения. Группы сцен объединяются между собой, образуя «сценарии» – правила организации и контроля сценовых групп, связанных положительным или отрицательным аффектом. Для нас важны два аспекта теории Томкинса. Во-первых, все обобщения ребенка основываются на сцене – аффекте и объекте. Поскольку объект входит в любой психологический опыт, усиление переживания предполагает усиление переживания объекта. Во-вторых, в результате мышления по аналогии или поиска инвариантов создаются сценарии. Этот процесс может также происходить через преренос аффектаиз одной сцены в другую. Создание сценариев по аналогии объясняет, каким образом оказываются связанными сцены, кажущиеся абсолютно независимыми друг от друга.

Для того чтобы происходило расширение сценариев посредством воспринимаемых инвариантов, необходимо повторение, по крайней мере, некоторых аспектов сцены и наличие нескольких новых элементов. При всей важности сходства сцен психологическое усиление происходит именно за счет присутствия новых элементов, поскольку точное повторение сцены ведет к привыканию и вызывает скуку.

Концепция распространения аффекта Томкинса согласуется с разработанной Моделлом (Modell, 1996) теорией взаимосвязи аффекта, памяти и метафоры. Опираясь на теорию Эдельмана, в рамках которой память рассматривается как способность восстанавливать категорию, включающую вспоминаемое событие, Моделл полагает, что метафора выступает как средство, с помощью которого текущая незнакомая ситуация связывается с предшествующим опытом. «Аффективно окрашенные воспоминания закодированы в виде потенциальных категорий… мы помним те категории опыта, которые актуализируются через метафорическую связь с воспринимаемой ситуацией», – пишет Моделл (Modell, 1996, p. 4). На основе теории памяти Эдельмана Моделл приходит к выводу о том, что аффекты распространяются в виде метафор. Его позиция очень близка концепции Томкинса.

Если предъявлять ребенку оптимальное количество вариаций, он научится отличать фигуру от фона и, скорее всего, сможет выделить предмет из разнообразных контекстов (Demos, 1992). Формирование образа матери представляет собой специфический пример этой «деконтекстуализации знания и опыта». Ребенок создает многогранный образ матери: если она не реагирует на него, он может вести себя так, как будто «все в порядке». Располагая достаточно согласованным опытом, ребенок строит образ помогающей матери, которым затем пользуется для регуляции дистресса (Stern, 1985; Bowlby, 1988). Боулби назвал этот образ «рабочей моделью матери». По мнению Штерна, ребенок, находящийся на доречевой стадии развития, обобщает свой опыт в виде «генерализированных репрезентаций взаимодействия» (ГРВ), которыми он руководствуется в межличностных отношениях. Активизируя свои ГРВ, ребенок снова переживает опыт бытия с другим – самостоятельным – человеком. С помощью ГРВ эпизодическая память организует и интегрирует уникальную и единую самость, а также единственный и инвариантный образ другого.

Согласно данным психологии развития, было бы ошибкой полагать, что ребенок «интернализирует» только образ родительской фигуры. Изучение взаимодействия матери и ребенка показало, что приспособление своего поведения к поведению другого начинается уже на самых первых этапах их взаимоотношений, поскольку каждый привносит в отношения эндогенные процессы (Beebe, Stern, 1977; Beebe, 1986; Beebe, Lachmann, 1988a, 1988b, 1992). Хотя влияние оказывают обе стороны, очевидно, что мать влияет на ребенка сильнее. Подробное исследование взаимодействия матери и ребенка, проведенное Бибе и ее коллегами, продемонстрировало, что в диаде происходит подстройка направления аффекта и времени интеракций, представляющая собой «ранний диалог младенца с матерью», в ходе которого партнеры разделяют аффект. Это значит, что между матерью и ребенком существует эмоциональная связь, возникающая в результате их межличностной подстройки друг к другу.

В диаде формируются определенные предсказуемые правила взаимодействия, индивидуальные для каждой пары. К трем месяцам ребенок накапливает временной и аффективный опыт и ожидает, что некоторые правила будут соблюдаться. Непредсказуемое поведение матери, обманывающей его ожидания, вызывает у ребенка негативную реакцию (Beebe et al., 1992). Например, в ходе одного эксперимента матерям велели вести себя противоречиво, в результате чего нарушилась и игра у детей (Stern, 1985). Более того, на основе анализа взаимодействия младенца и матери в первые шесть месяцев его жизни можно с высокой вероятностью предсказать когнитивные схемы и привязанности ребенка в возрасте 1–2 лет (Beebe, Lachmann, 1992). Этот факт доказывает, что ребенок интернализирует не только материнский образ, но и свои отношения с матерью. Очевидно, что он научается кодировать особенности своего взаимодействия с матерью задолго до возникновения символической функции.

1.Королевская дорога (лат.).

2.В состоянии возникновения, зарождения (лат.).

Bepul matn qismi tugad.