Kitobni o'qish: «Парадизо»

Посвящается

нонно Марио, нонне Франке и дзии Розе,

души и истории которых живут в этом романе

PARADISO by FRANCESCA SCANACAPRA

Copyright © 2021 by Francesca Scanacapra

© Алла Ахмерова, перевод, 2025

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

Глава 1–

Пьеве-Санта-Клара, Ломбардия

23 октября 1944

Тем утром, когда мне предстояло уехать, я проснулась от пронзительной трели велосипедного звонка и шороха гравия во дворе. Я соскочила с кровати, распахнула окно и увидела молодого священника, колотившего в нашу дверь.

– Дорога свободна! – крикнул он. – Будьте на месте сбора через час! – Не дожидаясь ответа, священник перекинул ногу через седло и умчался, полы сутаны развевались у него за спиной.

– Через час?! – воскликнула моя мать. – Скорее, Грациэлла, собирайся!

На меня надели больше вещей, чем, как мне казалось, у меня вообще имелось, и отправили на кухню. Родители уговаривали меня поесть, но я не могла проглотить ни кусочка.

– Малышка, ты скоро вернешься домой, – пообещал отец, пока мама торопливо застегивала мне пальто.

Неожиданно обнимать моего отца нельзя, сначала нужно сказать, что ты собираешься сделать, потому что ему надо принять позу поудобнее, но тем утром я безо всякого предупреждения обхватила его двумя руками и прижалась к нему. Отец поморщился, глухо застонал, а потом долго прижимал меня к себе и целовал в волосы – я даже сосчитать не смогла, сколько раз.

Отец был самым важным человеком в моей жизни. Конечно, я любила мать, очень сильно любила, но отца я любила больше.

– Пожалуйста, Грациэлла, будь умницей! – взмолилась мать, высвобождая меня из отцовских объятий. – Нам пора.

Бледное зимнее солнце уже пробивалось сквозь дымку, когда мы с мамой шагали к деревне. Мама шла так быстро, что мне пришлось перейти на рысь, чтобы не отстать. Даже ноги были в нескольких слоях одежды. Из-за двух пар чулок и носков, надетых поверх, ботинки ужасно жали. Прихрамывая, я торопливо ковыляла за мамой и гадала, что это за ледяное место, куда меня отправляют.

– Мам?

– Что?

– Мне всегда придется надевать чулки и носки?

– Нет, это только в дорогу. Вещи легче нести на себе, чем тащить в сумке.

На окраине деревни мы присоединились к другим матерям с детьми, спешащим к пьяцце. Казалось, они стекаются со всех сторон, держась за руки, несут наспех собранные узлы с вещами. Не знаю, чего я ждала, но к толпе, окружившей несколько грузовиков с опущенными бортами, я оказалась не готова.

– Что это за люди? – Я стиснула мамину ладонь.

– Изо всех окрестных деревень, наверное, – ответила она.

До того момента мне в голову не приходило, что детей отправляют не только из нашей Пьеве-Санта-Клара. Я жалась к маме, когда мы встали в беспорядочную очередь. За нами тут же пристроились еще люди, нас всех сбивало в бурлящую кучу-малу из пальто и узлов. Запах сырой шерсти, немытых тел и грязной одежды ударил в нос, крики детей и матерей оглушали. Мне было очень страшно.

– Не отправляй меня! – взмолилась я. – Не хочу уезжать!

Мама наклонилась ко мне, и на какой-то миг мне показалось, что она согласится, но мама лишь покачала головой и сказала:

– Там ты будешь в безопасности, и там нет военных. – И со слабой, неуверенной улыбкой добавила: – И представь, сколько новых подружек у тебя там появится!

– Не нужны мне новые подружки! Я с вами хочу!

Мама опустилась на корточки, так что наши лица оказались друг против дружки.

– Это просто предосторожность, Грациэлла.

– Что это такое – предосторожность?

– То, что люди делают, чтобы им ничто не угрожало. – Мамин голос звучал ласково, но очень серьезно.

– А что будет с вами? Вдруг солдаты снова придут или бомба упадет на наш дом? Вдруг вас убьют? – Я задержала дыхание, чтобы не расплакаться.

– Все будет хорошо, милая. Ты же у меня умница, все будет хорошо. – Но уверенности в мамином голосе я не услышала.

– А долго я там буду?

– Не знаю. Пока тут все не успокоится. Никто не знает, сколько еще продлится война, но не навечно же она.

Я опустила голову, меня всю трясло, и в то же время я не могла пошевелиться. Меня сковал ужас от осознания, что я буду с чужими людьми непонятно сколько времени. И хотя я была укутана в сто одежек, холод добрался до самых костей.

Нас со всех сторон толкали, пихали вперед. Многие дети уже сидели в грузовиках. У одних лица были застывшие, бледные, другие, наоборот, раскраснелись, заходясь в плаче. А некоторые сидели, с головой закутавшись в одеяла.

Детей встречала усатая синьора. Когда к ней подходила очередная мать с ребенком, она что-то коротко говорила и забирала какие-то бумаги. Усатая синьора требовала прощаться побыстрее, только разве мать быстро оторвешь от ребенка? За последним поцелуем и объятием следовали самый последний поцелуй и объятия.

Чем ближе мы подходили к усатой синьоре, тем крепче мама стискивала мою руку.

– Имя ребенка? – потребовала усатая.

– Грациэлла Понти.

Синьора провела пальцем по списку и кивнула.

– Поедет в монастырь Пресвятой Девы Марии близ Лодано, это в провинции Пистойя. Прошу ее продуктовую карточку.

Мама заколебалась.

– Нельзя ли ей держать карточку при себе?

– Нет. Карточки соберут и вместе с имуществом всех детей передадут сестрам.

Мама нерешительно запротестовала, но усатая синьора была непреклонна. Наверное, этот спор она вела с каждой матерью.

– Мы не сможем взять вашу девочку, если вы не отдадите ее карточку, – объявила она. – И, синьора, нам нужно ехать, пока на дорогах свободно.

Мама неохотно протянула карточку.

– Спасибо, синьора. Пожалуйста, распишитесь здесь.

Мама подчинилась.

– А это далеко? – осмелилась спросить я.

– Достаточно, чтобы ты там была в безопасности, – ответила усатая синьора. – Бери одеяло и ступай к синему грузовику.

Мама сгребла меня в охапку, прижалась лицом к моему лицу.

– Будь умницей, – прошептала она. – Будь умницей, и все будет хорошо.

– Синьора, поторопитесь, – сказал водитель грузовика, морщинистый старик с размокшей самокруткой в зубах.

Он оторвал меня от мамы, подхватил на руки и опустил в кузов. Его грязные заскорузлые руки держали меня крепко, но бережно и легко, словно я не весила ничего.

– Продвинься вглубь и сядь, – велел он. – Стоя ехать нельзя.

Грузовик посигналил, вызвав шум и суматоху. Я посмотрела на маму, но тут в кузов подняли еще детей, меня пихнули вперед, и маму заслонили какие-то люди. Мгновение спустя борт подняли и грузовик с грохотом ожил. Я в жизни не видела столько девочек, сколько набилось в кузов. Некоторых я встречала в церкви, но таких было немного. Мы жили на отшибе, в школу я еще не ходила, поэтому из деревенских детей мало кого знала.

Мне было семь. Я не помнила время без войны, но прежде нас она не особо касалась. Моя жизнь ограничивалась безопасным миром нашего дома. И пусть мы были бедные, но жизнь моя протекала спокойно. Но однажды война выплеснулась с полей сражений на улочки нашей деревеньки, и три дня ужаса разрушили мой уютный мир.

В Пьеве-Санта-Кларе моими единственными товарищами по играм были двоюродный брат Эрнесто и подруга Рита Поззетти.

Рита была моей ровесницей. Родились мы с разницей в месяц, как и наши отцы, которые дружили всю жизнь. Семья Риты жила через дорогу от нас. Мы играли вместе при каждом удобном случае, но Рита часто хворала – то бронхит у нее, то кашель, то лихорадка, – а потому гораздо чаще время я проводила с Эрнесто.

Эрнесто, на пять лет старше меня, был сыном моей тетушки, дзии Мины. Дзиа Мина была замужем за старшим братом моего отца, но тот умер, когда Эрнесто был совсем маленьким. Мой папа пытался заменить Эрнесто отца, однако Эрнесто не признавал ни правил, на авторитетов. Папа говорил, что такого мальчишки, как Эрнесто, хватит на десять отцов, но и десяти отцов не хватит для мальчишки вроде Эрнесто.

Я играла в его мальчишеские игры – мы устраивали лагерь в живых изгородях, гонялись за кроликами, выкапывали червей, чтобы приманивать жаб. Эрнесто уверял, что ему все равно, что я девочка, а я старалась не капризничать. Да я на самом деле с превеликим удовольствием везде лазила и ползала, возилась в грязи, плескалась в ручье, что протекал за нашим садом. Леса и поля вокруг нашего дома были местом для игр, нам позволяли резвиться там сколько заблагорассудится.

Эрнесто мог влезть на любое дерево с проворством и быстротой кота. Самым любимым его деревом был старый каштан, что рос возле нашего дома.

На одну из ветвей каштана мой отец повесил качели, но Эрнесто быстро надоела детская забава. Вместо того чтобы качаться, Эрнесто карабкался по длинной веревке, лишь так он мог добраться до самой нижней ветки каштана. Эрнесто влезал по веревке, а потом, ветка за веткой, забирался на самую верхушку дерева. Глядя, как он балансирует высоко в кроне, моя тетушка чуть не теряла сознание. Какие только угрозы и увещевания она ни пускала в ход, чтобы спустить его на землю, но Эрнесто лишь смеялся.

Порой мы с Эрнесто ссорились. Он был мальчик, к тому же намного старше, а значит, проворнее меня и смекалистей. Эрнесто обожал дразнить меня – хватал моих кукол, убегал и прятал их на деревьях, откуда я точно не могла их достать. Однажды мама метлой прогнала его из нашего дома, когда застигла его за тем, как он подкладывает лягушку в мою постель. Но я любила Эрнесто, несмотря на все его ужасные выходки.

За два дня до моего отъезда мы с мамой собирали папу, чтобы отвести его в деревню, когда на нашу кухню ворвался Эрнесто.

– Можно мне с вами?

– При условии, что ты будешь вести себя хорошо и не удерешь, – предупредила мама.

– Я буду ангелочком, дзиа Тереза. – Эрнесто улыбнулся, раскинул руки, точно крылья, и легонько помахал.

– Тогда ладно. – Мама вздернула бровь. – В лавку наверняка выстроится длиннющая очередь, постоишь вместо меня, пока мы на кладбище сходим.

– Хорошо, – согласился Эрнесто.

– Только скажи об этом своей маме. Заодно спроси, не нужно ли ей чего. И надень что-нибудь потеплее.

Эрнесто никогда не мерз, вот и сейчас он заявился босиком. Однажды зимой моя тетя проснулась и обнаружила, что Эрнесто, одетый лишь в ночную сорочку, лепит в саду снеговика. Тетушка вечно переживала, что он простудится и умрет, но Эрнесто ни разу не заболел. Холод и хвори просто не брали его.

Эрнесто исчез, но уже через минуту вернулся, натягивая желтую вязаную жилетку.

– Мама попросила купить сахар, если сегодня его привезли, – сообщил он.

– Хорошо, но при условии, что ты не съешь его по дороге домой.

– Не съем, дзиа Тереза, – засмеялся Эрнесто.

Мама неодобрительно поцокала языком. Именно такое Эрнесто проделал две недели назад. Тетушка тогда страшно на него разозлилась, но Эрнесто, как обычно, тут же подластился к ней и вытребовал прощение. Выпутывался из передряг он с невиданной легкостью, пуская в ход свое неотразимое обаяние.

Держась за руки, мы с ним шагали в деревню следом за моими родителями. Эрнесто сетовал на свою жилетку.

– Такая колючая, – он поскреб шею, – и жаркая. А еще желтая. Желтый цвет девчачий.

Мама с неодобрением глянула через плечо:

– Радуйся, что она у тебя вообще есть. И прекрати ворчать.

Тем утром ничего особенного в деревне не происходило, все занимались своими обычными делами. Женщины с детьми и корзинами для покупок собрались поболтать на пьяцце, старики сидели у бара, играли в карты, читали газеты и курили. В лавку тянулась очередь, в ее конец пристроился Эрнесто.

– Смотри не бросай очередь, – строго наказала ему мама. – Будь молодцом и никуда не уходи.

Эрнесто нахально улыбнулся и снова изобразил ангелочка.

Я охотно осталась бы с ним, но мама не разрешила бы.

Эрнесто, вопреки обещанию, вполне мог бросить очередь. Дружелюбный пес, внезапное желание забраться на дерево, да просто скука – любого повода хватило бы, чтобы он забыл про очередь. Обычно, если с Эрнесто такое случалось, то он исчезал, а вместе с ним и я. Мама сказала, что не желает прочесывать деревню, разыскивая нас.

На кладбище мы пошли втроем. Идти было недалеко, но двигались мы медленно, потому что отцу, хоть он и опирался с одной стороны на маму, с другой на трость, требовалось то и дело передохнуть и отпить из своей склянки с лекарством. Когда мы свернули на дорогу, ведущую к кладбищу, папа снова остановился отдышаться. Тогда мимо и прогромыхали четыре немецкие бронемашины.

До того момента я видела на удивление мало признаков идущей войны. Время от времени по дороге мимо нашего дома проходили итальянские солдаты. Мне разрешалось им махать, я научилась узнавать их форму, но если показывались немцы, меня немедленно загоняли в дом.

Отец говорил, что немцам в Италии не место и что итальянские солдаты сражаются, чтобы их выгнать, но в итальянской армии не хватает людей, поэтому нам помогают солдаты из таких стран, как Англия и Америка.

Однажды, когда мы с Эрнесто играли в саду, в небе загрохотало.

– Смотри! – закричал Эрнесто. – Самолеты! Американские самолеты!

Прежде самолетов мы не видели ни разу. Эрнесто завороженно, в немом восторге смотрел вверх, но я перепугалась, потому что знала, что самолеты сбрасывают бомбы, и убежала в амбар, где пряталась под тачкой, пока не решила, что самолеты улетели.

Звуки выстрелов доносились до нас нередко. Стреляли у железной дороги, но папа говорил, что это предупредительные выстрелы – мол, так сигналят поездам, чтобы они остановились. Я настолько привыкла к далеким выстрелам, что почти не обращала на них внимания.

Однако тем утром со стороны пьяццы донеслись не просто выстрелы, а грохот.

– Господи, Эрнесто! – вскрикнула мама, отпуская папу, но он ухватил ее за руку.

– Оставайся здесь, – велел он.

– Но там же Эрнесто!

– Он проворный парень и умный, сообразит спрятаться. Тереза, нельзя туда сейчас. Неизвестно, что там творится.

На меня ни отец ни мать не смотрели. Бледные, напряженные, они неподвижно стояли, глядя друг на друга.

Выстрелы грохотали, казалось, целую вечность, но наконец все стихло. Отец продолжал крепко держать маму за руку.

– Возвращайся домой через поля, – наконец сказал он. – Возьми Грациэллу и постарайтесь не попадаться никому на глаза. А я разыщу Эрнесто и приведу его домой.

Мама открыла рот, чтобы возразить, но отец решительно сказал:

– Поспешите! Дома первым делом закрой все ставни и запри дверь на засов. Мине скажи сделать то же самое.

Мама сжала мою руку, и мы побежали. Поля окутывал туман, наши юбки и башмаки быстро намокли от росы. Мы перелезали через каменные ограды и живые изгороди, раня руки об острую траву. Шипы и колючки вцеплялись в одежду.

Дзиа Мина слышала выстрелы. Она стояла у ворот и ждала нашего возвращения, но мы появились не со стороны дороги. В ее огород мы пробрались через заросли кустов, в волосах у нас застряли листья и мелкие ветки.

– Что случилось? Где Эрнесто? Кто там стреляет? – накинулась на нас тетушка, голос у нее дрожал.

Мама ответила, что ничего не знает, и они с дзией Миной сделали, как велел папа, – закрыли все ставни и заперли дом изнутри. И тут оконные стекла задребезжали от новых выстрелов. Я молча стояла на темной кухне в мокрых насквозь башмаках.

Мы ждали. Мама и тетя расхаживали взад-вперед, говорили они мало. Выстрелы больше не гремели, но прошло не меньше двух часов, прежде чем раздался скрип ворот и папин голос, крикнувший, чтобы его впустили.

– Слава богу! – воскликнула тетушка, молитвенно сложила руки и воздела глаза к небу.

Мама отодвинула засовы, и папа ввалился в дом, мокрый от пота, тяжело дыша. На плечах у него лежал Эрнесто. Папа проковылял к столу и с глухим стуком опустил Эрнесто на деревянную поверхность.

Мама вскрикнула, схватила меня, дернула в сторону и уткнула мое лицо себе в фартук. Я услышала, как разрыдалась тетя, хотя мама и зажимала мне уши. Я ничего не видела и почти ничего не слышала, но я чувствовала, как дрожит мама, и меня накрыл страх. Что произошло, я не понимала, но мама никогда раньше не плакала, поэтому было ясно: случилось что-то ужасное.

– Я хочу посмотреть, – наконец пробубнила я. – Мама, пожалуйста!

– Пусть посмотрит, – сказал папа. – Пора ей понимать.

Мама медленно выпустила меня из объятий.

Сначала я ощутила запах – пахло как в лавке мясника, как от разделанной туши. Запах проник в нос, застрял у меня в горле.

На кухонном столе растянулся Эрнесто. Я долго смотрела на него, ожидая, когда он шевельнется, но он не двигался.

Держась за мамину юбку, я сделала несколько шагов вперед, пока мое лицо не оказалось вровень со столешницей. Голова Эрнесто была повернута ко мне, глаза открыты. Я смотрела в них, а они на меня не смотрели. И цвета он был страшного. Губы Эрнесто стали какими-то синюшными, а желтый жилет пропитался красным. Далеко не сразу я поняла, что Эрнесто мертв.

Тетя стояла, дрожа, сжимала край стола и смотрела на сына. Лицом такая же бледная, как он. Каждый всхлипывающий выдох покидал ее тело серией судорожных рывков.

– Кто это сделал? – всхлипывала она. – Луиджи, кто это сделал?

Мой отец тяжело опустился на пол. Он едва мог говорить.

– Нечестивые сукины дети, – выдавил он наконец.

Пятеро парней из нашей деревни раздобыли два дробовика и притаились на верхнем этаже дома с видом на пьяццу. Немецкие солдаты, бронемашины которых мы видели, припарковались на пьяцце. Парни открыли по ним огонь. Удивленные немцы начали отстреливаться, пятеро парней с двумя дробовиками оказались бессильны перед двенадцатью солдатами с пулеметами.

На пьяцце воцарился хаос. Люди запаниковали, бросились искать укрытие. Кто смог, забаррикадировался в церкви, а Эрнесто побежал в сторону кладбища – за нами, подумала я. Он был убит одиночным выстрелом в спину и лежал на дороге, на том самом месте, где упал, пока мой отец не нашел его.

Постепенно все звуки сошли на нет, на кухне воцарилась гнетущая тишина. Мама и тетя подняли тело Эрнесто и унесли.

– Останься с папой и позаботься о нем, – сказала мама.

Лицо и тело отца были перепачканы запекшейся кровью Эрнесто, влажные волосы облепили череп. Я помогла ему снять пиджак и увидела, что кровь пропитала даже рубашку. Попыталась поднять отца на ноги, но стоять он не мог. Вскрикнув от боли, папа втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Придвинь стул, – прохрипел он. – Тот, что покрепче.

Собравшись с духом, папа из последних сил, опираясь на стул, встал и проковылял к раковине, стул он волочил за собой. У раковины он рухнул на стул и стянул окровавленную рубашку.

Сам папа мыться не мог. Я бессчетное число раз видела, как его моет мама, но сама не помогала ни разу. Я попробовала намылить тряпицу, но мыло в ледяной воде не пенилось.

– Папа, давай я согрею воду?

– Нет. Просто делай как можешь, – прохрипел он, стиснул край раковины и уронил голову на руки. Я прикоснулась к его телу холодной тряпкой, и его костлявые плечи дернулись, я смотрела, как позвонки едва не прорывают кожу.

В деревне любые вести разлетаются быстро, но вести о смерти – быстрее всего. Папа едва успел одеться, когда пришла мать Риты с большой корзиной, накрытой тканью. Луиджи Поззетти, отец моей подруги, был плотником, поэтому ему приходилось сколачивать гробы. Со временем он еще стал и обряжать покойников. Но Луиджи уже несколько лет в деревне не было, он ушел воевать. Без него подготовкой умерших к погребению занималась его жена Ада, мать Риты.

В дом к тете меня пустили, только когда Эрнесто обмыли, одели в воскресную одежду и положили на кровать. Рот и глаза ему закрыли, руки скрестили на груди. Мясной запах исчез, вытесненный резким духом карболового мыла и камфары.

Свечи продавались по карточкам, у нас было лишь несколько огарков, поэтому тетя запалила промасленные лоскутки в банке, отчего комната быстро наполнилась серым чадом.

Потом пришел священник. Он читал молитвы и говорил о том, что умершие отправляются на небеса подобно Иисусу. Я вспомнила фреску в церкви над алтарем, на которой Иисус возносился в бирюзовую высь, а вокруг него парили ангелы, и представила, как то же самое проделывает Эрнесто, нахально улыбаясь и помахивая руками.

Я не сводила глаз с Эрнесто, ждала, когда его тело приподнимется, чтобы отправиться на небо, но он лежал неподвижно, пока священник помазывал его елеем и окроплял святой водой. Капли медленно стекали по щекам Эрнесто.

– Он плачет? – спросила я, но мне никто не ответил.

Горе дзии Мины проявлялось каменным спокойствием. После того как ушел священник, она сказала, что хочет побыть с сыном наедине.

На ужин мама подала хлеб и бульон, но никто из нас есть не мог. Стол отмыли от крови, на месте, где лежал Эрнесто, остались лишь влажное пятно и запах уксуса. Кастрюля полной стояла в центре пятна, пока бульон не остыл. Тем вечером меня раньше обычного отправили спать.

– Луиджи, что стало с теми парнями? – услышала я мамин голос.

– Эти немецкие выродки ворвались в дом, – сипло ответил отец, голос его сел от слез. – Парней заблокировали на втором этаже. У них не было ни единого шанса.

– Немцы убили их?

– Не на месте. Вывели на пьяццу, выгнали людей из церкви, затем построили парней в ряд и расстреляли у всех на глазах. Трупы бросили на ступенях церкви – тоже чтобы все видели. Еще совсем мальчишки, дети, Тереза. Не старше четырнадцати, и каждый наверняка потерял отца, дядю или брата.

На миг воцарилась тишина, которую прервал жалобный мамин возглас.

– Но Эрнесто? Почему его убили?

– Наверное, он побежал искать нас, – тихо ответил папа. – Если бы он только укрылся в церкви с остальными!

– Боже, это все я виновата! Почему я не разрешила Эрнесто пойти с нами?! Почему я оставила его на площади? Я и Грациэллу могла там оставить! Да я почти оставила! Ее тоже могли застрелить!

– Тереза, ты не могла ничего знать. Никто не мог. Думаешь, имей я хоть какое-то представление о том, что там случится, я позволил бы вам с Грациэллой пойти со мной в деревню? Никто не знал, что удумали те мальчишки. Наверняка и матери их ничего не знали. Ты не виновата. Никто не виноват.

Я слышала, как плачет мама, убирая нетронутый ужин. Ее слова эхом раздавались у меня в ушах. Что случилось бы, если бы она и вправду оставила меня с Эрнесто стоять в очереди? Побежала бы я прятаться в церковь или кинулась следом за Эрнесто?

– О чем они только думали? На что рассчитывали? – мрачно спросил папа. – Пятеро мальчишек, мечтающих отомстить и с дурными мыслями о геройстве.

– И что теперь будет?

– Беда, беда теперь будет. Солдаты уже повсюду рыщут в поисках родных мальчишек. Весть постарались побыстрее разослать по деревне, чтобы они успели спрятаться, что немцы обходят все дома, ищут родных не только тех мальчишек, но и других парней.

– Так есть и другие?

– Кто знает? Как доказать, что твой сын не будущий партизан?

– Думаешь, они и к нам придут?

– Придут, не сомневаюсь.

– Мину нельзя оставлять одну. Нельзя, чтобы она увидела солдат, что убили ее Эрнесто. – Судя по голосу, мама не могла сдержать слез. – Луиджи, ну как это могло случиться с такой доброй женщиной, как Мина?! Она потеряла всех. Всех! Как же так?!

Только эти слова слетели с маминых губ, как в дверь громко постучали, а с улицы донесся крик.

– Боже милостивый! – вскрикнула мама.

– Ничего страшного, – быстро сказал папа, – нам скрывать нечего. Постарайся вести себя спокойно.

Я услышала, как он тяжело поднялся и поковылял к двери. Мужской голос резко спросил на итальянском с сильным немецким акцентом:

– Мальчик? У вас есть мальчик?

– Нет, только маленькая девочка, – спокойно ответил папа.

Вцепившись в одеяло, я затаила дыхание. Вот тяжелые шаги загрохотали в доме, приблизились к спальне. Дверь распахнулась, но свет из кухни загородила высоченная фигура. Плечи у человека едва помещались в дверном проеме, ему пришлось наклонить голову, чтобы протиснуться. Он вошел в нашу маленькую спальню и потыкал прикладом ружья в кровать моих родителей. Удостоверившись, что в постели пусто, он заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа и один за другим выдвинул ящики комода.

Эта комната у нас с родителями была общая, но у меня имелась своя кровать – деревянный ящик для одеял, в котором я спала с младенчества. Крышку отец снял из страха, что я захлопну ее и задохнусь. Ящик тепло и умиротворяюще пах накрахмаленным бельем и отглаженными простынями, но той ночью моя постель вдруг показалась пугающе холодной.

Высоченный немец увидел меня. Мне следовало притвориться спящей, но я вместо этого уставилась на него, вытаращив глаза. Страх парализовал меня. Яркий свет из кухни отражался от немецкой винтовки. Немец провел рукой по боковине ящика, ощупал мою постель, пошуровал под одеялом, кивнул и рявкнул:

– Geh schlafen!¹

Что это значит, я понятия не имела, но закрыла глаза, и немец ушел.

В спальню проскользнула мама, погладила меня по голове и прошептала, что все хорошо. Только я понимала, что это неправда.

Отец проследовал за солдатами в тетину часть дома. Они прикрикнули на него, приказав стоять на месте, но я услышала его голос:

– Господи, я же убогий калека! Чем я вам опасен?

Немцы снова закричали, а следом щелкнули курки.

– Луиджи, ради всего святого, не зли их! – взмолилась мама, с головой накрывая меня одеялом.

Тетя распахнула дверь, не успели солдаты постучать. Ей они задали те же вопросы, что моим родителям.

– Мальчик? У вас есть мальчик?

Тетя кивнула и молча повела немцев на второй этаж, где лежал Эрнесто.

– Вот, – сказала она. – Вот мой мальчик. Горите вечно в аду за содеянное, грязные вы сукины дети.

Дзиа Мина говорила так спокойно на мягком кремонском диалекте, что немцы ее не поняли. Возможно, они не сообразили, что виновны в гибели Эрнесто. Ничто не указывало, что Эрнесто умер насильственной смертью или от их рук. Немцы видели просто мертвого мальчишку.

Солдаты сняли фуражки и кивнули, выражая соболезнование. Тетя кивнула в ответ и показала на кухонный стол, где несколько бутылок ее домашнего ликера стояли в ожидании тех, кто придет проститься с Эрнесто, как принято, если в доме кто-то умирает.

Немцам особое приглашение не требовалось. Они взяли по стакану, затем позвали других солдат, которые во дворе ждали окончания обыска. Немцы заполнили тетину кухню, чокались, смеялись и причмокивали. Вкуснейшие тетины ликеры славились на всю деревню, и солдаты хвалили ее на ломаном итальянском.

– Buono! Buono! – громко орали они и стучали стаканами по столу, требуя добавки. Они уже и позабыли, что этажом выше лежит мертвый мальчишка. К четвертой или пятой порции немцы раскраснелись и были уже изрядно навеселе.

Тетю немцы даже не поблагодарили – просто ушли, забрав оставшиеся бутылки. Я смотрела, как они идут через двор, поют и передают друг другу бутылки. Амбар и другие надворные постройки они обыскать не удосужились. Мы могли бы прятать там целую армию Сопротивления, и немцы ничего не узнали бы.

Той же ночью вдали затрещал пулемет, но мама не проснулась, лишь забормотала что-то во сне. А мне не спалось. Я могла думать только об Эрнесто. Хотелось увидеть его в последний раз, пока он не улетел на небеса.

Я выскользнула из своей постели, закуталась в мамину шаль, пробралась в тетину часть дома, на цыпочках поднялась по лестнице и вошла в комнату Эрнесто. Промасленные лоскутки догорели, оставив запах жженого жира и паленой ткани. Я всмотрелась в густые тени, чтобы разглядеть, на месте ли Эрнесто. Он был на месте. Лежал у тети на руках.

– Грациэлла?

– Да, дзиа Мина.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне хотелось увидеть Эрнесто.

Тетя протянула мне руку:

– Иди сюда, милая.

Я села рядом с ней. Одной рукой дзиа Мина обнимала меня, другой – Эрнесто, и внезапно меня посетила ужасная мысль.

– Дзиа Мина, а Эрнесто отправится на небеса?

– Да, конечно.

– Хоть он и был непослушным?

– Господь прощает детям все. Он пускает на небеса всех Своих детей.

– Когда Эрнесто туда отправится?

– Он уже там.

– Но ведь он здесь.

– Его душа вознеслась на небеса. Когда люди умирают, их тела остаются здесь, на земле, а души улетают на небеса. Сейчас Эрнесто со своим папой.

– А какие они, небеса?

– Это сад, полный ангелов и света.

– А деревьев там много?

– Конечно.

– Эрнесто это понравится.

– Да, понравится.

Закрыв глаза, я представила себе Эрнесто не парящим в небесах, как Иисус в церкви, а взбирающимся на огромный каштан. Жилистые руки и ноги без труда поднимали его к небесам. Эрнесто посмотрел на меня, улыбнулся, помахал и исчез в листве. Вскоре после этого я уснула.

Спала я наверняка очень крепко, потому что проснулась в своей постели и не помнила, как в ней очутилась. Я заворочалась и замерла, услышав голоса на кухне – кто-то разговаривал громким шепотом. Я села в постели и попыталась разобрать, кто говорит. А потом встала и подошла к двери.

Вокруг стола стояли мои родители, мать Риты и какой-то старик. Но стоило мне приоткрыть дверь, как разговор оборвался и незнакомый старик быстро ушел.

– Иди сюда, малышка, – сказал отец.

Все смотрели на меня. Отец взял меня за руки и заглянул в глаза.

– Ты должна нам кое-что пообещать. Ты должна пообещать никому-никому не рассказывать о том, что прошлой ночью к нам в дом приходили немецкие солдаты. Ты не должна никому рассказывать о том, что они были у нас или у дзии Мины. Если спросят, скажи, что никто к нам не приходил. Даже если спросит кто-то знакомый, все равно скажи, что немцев здесь не было. Это очень важно. О вчерашнем не должен знать никто. Никто. – Папа сжал мои руки. – Малышка, я никогда не просил бы тебя врать, но это очень-очень-очень важно, понимаешь?

В тот день мне запретили играть там, где меня могли увидеть с дороги. Родители велели не уходить дальше сада, чтобы я находилась у них на глазах, но без Эрнесто там было нечем заняться. Сидя на качелях, я вглядывалась в ветви каштана над головой. Если крепко зажмуриться, а потом резко открыть глаза, на какой-то миг мне казалось, что я вижу Эрнесто.

Заскучав, я перебралась на кухонное крыльцо и сидела там тихо с куклами, но мысли мои были далеко, играть не получалось. Я равнодушно крутила кукол в руках.

Мне очень повезло, что у меня были куклы. Мама, умевшая замечательно шить, мастерила их из лоскутков, которые не годились для одежды. У куколок были рубиново-красные вышитые губы, большие зеленые глаза и пушистые волосы из шерсти. Однажды, когда Эрнесто усаживал одну из куколок на ветку, она зацепилась рукой за сук. Мама зашила прореху, так на руке куколки появился длинный шрам.

Весь день к дзии Мине шли люди – выразить соболезнования. Из дома Риты принесли гроб. Старик, которого я утром видела на нашей кухне, снова пришел и завел разговор с моими родителями. Мне велели остаться в саду. Собравшись уходить, старик заметил, как я заглядываю в окно.

– Ночью ты видела немецких солдат? – спросил он, выйдя на улицу.

– Нет, – помотала я головой, – у нас их не было.

– Умница! – похвалил старик, ущипнул меня за щеку и ушел.

Ближе к вечеру мама отправилась на деревенское собрание. Вернувшись, она с порога сказала отцу:

– Нужно отослать Грациэллу из деревни.

Отец промолчал, а я почувствовала, как все мое тело скрутило от страха.

– Ты уверена? – спросил отец после долгого молчания.

– Да. Здесь слишком опасно.

– Куда ее отправят?

– В женский монастырь на севере. Там безопасно.

Папа тихонько присвистнул.

– Люди говорят, – продолжила мама, – что через пару дней сюда прибудут сотни две немецких солдат. Рано или поздно они сообразят, что кое-кто из их людей пропал, и начнут снова рыскать по всем домам.

– Сколько всего убили?

– Двенадцать.

– Двенадцать? Боже милостивый! Тела закопали?

– Да.

– Где?

– Не говорят. Чем меньше люди знают, тем лучше.

– А что с бутылками Мины?

– Разбили, осколки закопали в другом месте.

– И сколько у нас времени?

– В лучшем случае пара дней. Поэтому и нужно услать Грациэллу из деревни. Дело не только в том, что вчера случилось. На собрании сказали, бомбардировки Союзников станут чаще. Будут бить по мостам и железнодорожным путям. Опасность со всех сторон, Луиджи. Нужно отправить нашу дочь отсюда, пока еще есть возможность.

– До чего дошел этот мир?! – сказал папа потерянно. – Вся эта разруха, все эти смерти, весь этот голод, снова и снова!

– Нам нужно поступить так, как лучше для дочери. Но хорошо, что ты во всем этом не замешан.

Меня не интересовали ни закопанные мертвые немцы, ни какие-то разбитые бутылки, я даже забыла о секрете, доверенном мне. Да что там, даже смерть Эрнесто отодвинулась. Все мое существо наполнял страх – меня отсылают неведомо куда. Никогда прежде я не покидала нашу деревню, не разлучалась с родными.

Мама уже собирала мои вещи.

– Рита тоже поедет? – спросила я.

– Нет.

– Почему?

– У нее слабые легкие.

– Жалко, что у меня не слабые.

Мама на секунду прекратила суетиться, посмотрела на меня, но ничего не сказала.

– Можно мне взять куколок?

– Слишком мало места. И ведь вещи тебе придется нести самой.

– Пожалуйста, мама! – взмолилась я.

– Ладно, одну куколку, наверное, можно, – разрешила мама, подумав.

Я оглядела своих кукол.

– Тогда вторую давай отдадим Рите. Не хочу, чтобы она меня забывала.

– Это будет очень мило, – сказала мама с улыбкой.

Прощание с Ритой вышло скоротечным. Мама меня подгоняла, запретила садиться слишком близко к подруге, чтобы не заразиться от нее кашлем. Ритино лицо заливал лихорадочный румянец, глаза опухли.

– Куда ты уезжаешь? – хрипло спросила она.

– В монастырь.

– А солдаты там будут?

– Мама говорит, что нет.

– Жалко, что меня не отпускают. Я так испугалась, когда они пришли ночью. А ты?

– К нам никто не приходил, – тихо ответила я.

Рита зашлась в кашле. Потом села в постели и стала сплевывать большие комки зеленой слизи в миску, что стояла подле кровати. Мама вытащила меня из комнаты, ладонью зажимая мне рот и нос.

Одну из своих кукол я усадила в изножье Ритиной кровати и пообещала своей подруге думать о ней каждый день. Куклу со шрамом на руке я оставила себе.

Глава 2–

Я сидела в кузове грузовика, сжавшись в комок, прижимая к груди куклу, ужас предыдущих дней нахлынул на меня с новой силой. Прощаясь с мамой, я не плакала, равно как и она. Слез у нас попросту не осталось. Я чувствовала лишь огромную усталость и страх, внутри словно поселилась пустота.

Грузовик ехал на север от Пьеве-Санта-Клары. Нам велели не вставать в кузове, но я знала, что мы проедем мимо нашего дома, и не могла не взглянуть на него еще раз – а вдруг я его больше никогда не увижу, вдруг меня поглотит толпа всех этих детей, вдруг никто не вспомнит, куда меня нужно вернуть, когда закончится война, вдруг, пока меня не будет, все, что я знаю и люблю, исчезнет?

Ухватившись за высокий борт грузовика, я встала и на какой-то миг увидела наш дом, но уже в следующее мгновение грузовик подпрыгнул на рытвине и я упала на пол. Я села, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза и стала молиться, чтобы поскорее вернуться, пусть мы еще и не особо отъехали от деревни.

Других мест я не знала. Единственное, что я знала тогда, это только Ломбардскую низменность – равнину, на которой в изобилии росли кукуруза, пшеница и табак.

Поля вокруг нашей деревни раскинулись без конца и без края. Как бы далеко от дома ни забредали мы с Эрнесто, пробираясь между рядами посадок или по бороздам, оставленным плугом, впереди тянулись все новые и новые поля. Порой мы доходили до границы рисовых полей, там взбирались на насыпь и швыряли камни в отмель, чтобы напугать цапель. Огромные птицы были почти с меня ростом, а размах крыльев у них просто невероятный. Меня они пугали, но рослый Эрнесто их не боялся. Он устраивался в засаде, выжидал, а потом с диким воплем вскакивал, и птицы в панике, переполошенно хлопая крыльями, взлетали. При этом цапли так пронзительно кричали, что я затыкала уши.

В посевной сезон рисовые поля были по колено затоплены водой, но мы знали, что в нее лезть нельзя. Вода так и кишела пиявками и водяными змеями.

В грузовике рядом со мной сидела девочка в розовой шляпке, она то и дело шарила в своем узле, у нее был перепуганный вид человека, потерявшего что-то очень ценное. Я смотрела, как девочка лихорадочно роется в своих вещах, а потом она вдруг выдохнула облегченно и угомонилась.

Оказалось, что она искала фотокарточку. Найдя, девочка поднесла ее к лицу и поцеловала. Спросить, кто там на снимке, я не успела – девочка посмотрела на меня и сказала:

– Это мой папа. Он прислал мне фотографию с самой Сицилии.

Она показала мне фото. На нем был мужчина в военной форме, но сняли его издалека, так что на самом деле это мог быть кто угодно.

– А где твой папа? – спросила девочка.

– Дома.

– Что он делает дома? Почему он не сражается за нашу страну?

– У него больная спина.

Девочка в розовой шляпке нахмурилась, словно решая, не является ли больная спина оправданием трусости.

– А когда выздоровеет, пойдет сражаться?

– Он не выздоровеет, – ответила я.

– Его ранило на войне?

Я покачала головой, чувствуя, что если начну говорить, то расплачусь, а уверенности, что смогу потом успокоиться, у меня не было.

Мой отец никогда не поправился бы настолько, чтобы пойти сражаться. У него была своя собственная война.

Девочка в розовой шляпке продолжала смотреть на фотографию, и в тот момент мне отчаянно захотелось иметь фото моего папы, пусть даже лица его было бы не различить на снимке. Узнать его было бы просто. Он бы стоял перекошенный, согбенный. Хотя ему всего тридцать, он походил на древнего старика, но так было не всегда.

Мой отец был искусным каменщиком. Весной 1940 года он крутил рукоять лебедки, чтобы поднять кирпичи на церковную колокольню, которую он ремонтировал, и одна из деревянных балок строительных лесов надломилась. В результате леса рухнули, а люлька с кирпичами придавила папу. У него были сломаны нога и таз, но самое главное – был поврежден позвоночник.

Люди считали, что моему отцу повезло, раз он остался в живых, но с тех пор везение обходило его стороной. До того случая папа мог взбежать по лестнице со стопкой кирпичей на плече и полным ведром цемента в руке, а теперь он едва ковыляет.

Папа был работящим парнем с планами и мечтами о будущем нашей семьи. Кирпичи раздавили не только его тело. Считалось, что он больше никогда не сможет работать. Однако за несколько дней до моего отъезда мама сказала, что мы ждем в гости дона Амброджио, священника нашего прихода. Дело очень важное – возможно, папе предложат какую-то работу.

Я начала было расспрашивать, но мама, готовившая меня к визиту важного гостя, тут же оборвала:

– Просто сиди тихо, пока у нас гостит дон Амброджио. А разговор позволь вести маме и папе.

– А кекс мне можно попробовать?

– Да. Но только если будешь тихой как мышка.

Сэкономив свои пайки муки и сахара, мама замесила тесто для кекса, совсем немного, на одно яйцо, и в пять утра отнесла его деревенскому пекарю, чтобы тот испек в своей печи. Стояла ранняя осень, погода была еще теплая, и нашу печь давно не топили. В любом случае дрова мы экономили, так как их продавали ограниченно.

Все время, пока кекс пекся, мама ждала в пекарне – из страха, что его украдут. Продуктовые карточки толкали честных людей на бесчестные дела. Папа говорил, что голод даже самого добронравного человека может обратить в вора.

Кекс стоял на буфете, остывая под салфеткой. По кухне плыл такой соблазнительный аромат, что у меня в животе урчало. Мне строго-настрого запретили приближаться к кексу. Не говоря уж о том, чтобы приподнять салфетку, полюбоваться, насладиться запахом.

Мама открыла дверь, едва заслышав скрип ворот. Я смотрела в окно, как два священника идут по двору – вышагивают важно, точно два больших ворона.

– Добро пожаловать! Пожалуйста, прошу вас, проходите, садитесь, – суетилась мама, то и дело оправляя платье.

– Благодарю вас, синьора Понти. Вы очень любезны.

Дон Амброджио перевел взгляд на папу, который сидел у печи, сжимая руками колени. Лишь в такой позе он мог как-то контролировать приступы боли.

– Извините, что не встаю встретить вас, дон Амброджио. Мне требуется время, чтобы подняться на ноги.

– Не стоит извиняться, синьор Понти. Чудо уже то, что вы с нами, хоть сидя, хоть стоя.

Дон Амброджио, крупный мужчина с дряблыми складками подбородка над колораткой, придвинул к моему отцу стул. Пахло от него потом, вином и нафталином. Второй священник был полной его противоположностью – с худым лицом, тонкими губами и крючковатым носом, острым, точно топор.

– Позвольте представить вам дона Джервазо, – сказал дон Амброджио, изящным жестом показывая на второго священника. – Дону Джервазо доверили приход Сан-Мартино, где он занимается благороднейшей и бескорыстнейшей благотворительной работой с невменяемыми, калеками, а также со всеми изувеченными на Первой мировой.

Дон Джервазо смиренно кивнул.

– Мы опасаемся, что в результате нынешней войны появится еще больше раненых, нуждающихся в такой же помощи, – продолжил дон Амброджио. – Мы можем лишь молиться о скором возвращении мира.

Дон Джервазо снова угрюмо кивнул и откуда-то из складок своей сутаны извлек карандаш и черный блокнотик.

Я молча сидела на своем стуле, как мне и велели. Моего присутствия ни один из священников, похоже, не заметил.

– Подкрепиться не желаете? – предложила мама, снова оправляя платье. – У меня есть немного цикория, если угодно.

От кофе остались лишь смутные воспоминания, поэтому на смену ему пришел суррогат – смесь из ячменя, цикория и чего угодно темно-коричневого цвета, омерзительная на вкус. Даже добавление коричневого сахара из свеклы дела не спасало, вкуснее не становилось. По папиным словам, напиток этот напоминал смесь грязи и коровьей мочи.

– Вы очень любезны, синьора Понти, но дону Джервазо в самое ближайшее время нужно вернуться к своим обязанностям в Сан-Мартино, поэтому при всем желании надолго задержаться не получится. Вот только неужели я чувствую аромат бисквита?

– Да, дон Амброджио. Это, конечно, очень маленький бисквитный кекс, но я буду рада вас им угостить.

Дон Амброджио сложил вместе пухлые розовые ладони. Его толстые губы блестели от слюны.

– Изумительно! – воскликнул священник, нюхая воздух. – Не позволите ли вы мне взять домой буквально крошечку?

– Разумеется, – ответила мать. – А вам, дон Джервазо?

Священник поднял руки в вежливом отказе.

– Дон Джервазо обязался не употреблять ничего, что можно расценить как излишества, пока нация в тисках войны, – пояснил дон Амброджио. – Он даже исключил из своей карточки все, кроме основных продуктов.

Эта новость очень меня обрадовала: если и дальше буду сидеть тихо и хорошо себя вести, кусок кекса дона Джервазо может достаться мне.

Оба священника повернулись к моему отцу, и дон Амброджио принялся его расспрашивать:

– Синьор Понти, вы сказали, вам трудно вставать. Насколько хорошо вы двигаетесь?

– Если мне удается встать, то передвигаюсь я затем вполне свободно, – ответил папа. Это было не совсем правдой.

– Считаете ли вы себя достаточно крепким для легкого физического труда? – продолжил дон Амброджио. – Например, мести двор, пропалывать грядки, белить стены?

Папа на миг задумался, потом кивнул:

– Да, с каждым днем я чувствую себя все лучше. Уверен, чем больше я двигаюсь, тем менее скованным становлюсь.

– Можем мы попросить вас продемонстрировать нам, насколько хорошо вы двигаетесь? Например, встать?

Папа неловко сменил положение на своем стуле. Мама вмиг оказалась рядом с ним и, готовая помочь, протянула руку. Папа самостоятельно встал, хотя и вышло это у него мучительно.

– Синьор Понти, вы можете поднять руки над головой?

Папа поднял руки.

– Отлично! А можете нагнуться и поднять что-нибудь с пола?

– Если не тяжелый предмет, то смогу, – ответил папа, но тут спину у него свело от боли, и он вздрогнул.

– Синьор Понти, вы в порядке?

– Да, в полном, спасибо. Небольшая судорога, только и всего.

Дон Амброджио взял чашку с цветами, которую мама поставила на стол в честь его прихода, и опустил на пол, себе под ноги.

– Ваша травма позволит вам наклониться и поднять этот мелкий предмет?

Папа неловко шагнул к нему. Оба священника пристально за ним наблюдали. Карандаш дона Джервазо замер над блокнотом.

С мучительной медленностью папа согнул ноги и опустился на корточки. Осторожно взял чашку, распрямился и поставил ее на стол. Я знала, что ему невыносимо больно, но папа никак не выказал этого.

Оба священника кивнули, и дон Джервазо что-то записал в блокноте.

– Вы пользуетесь для ходьбы тростью? – спросил дон Амброджио.

– Только если нужно идти далеко.

– И о каком же расстоянии идет речь, синьор Понти? Насколько далеко?

Я посмотрела на маму – она сжала губы так плотно, что они почти исчезли. Буквально неделей раньше папа попытался дойти до деревни. Через двести метров он повернул обратно и, доковыляв до дома, рухнул у ворот. Об этом мои родители священникам рассказывать не стали.

– Пешком я хожу ежедневно и каждый раз стараюсь пройти чуть дальше, чем накануне, – с улыбкой сказал папа. – Я восстанавливаюсь, в этом сомнений нет. Дистанция, которая кажется испытанием сегодня, станет легкой прогулкой, не успею я и глазом моргнуть.

– Великолепно, синьор Понти! Восхищаюсь силой вашего духа и решимостью. Пути, которыми испытывает нас Господь, порой неисповедимы, но через пути эти позволяет Он развивать качества, нам самим доселе неведомые.

Папа потер бедро. Я чувствовала, что ему нужно сесть.

– Да, в самом деле, – без особой убежденности согласился он.

Дон Амброджио повернулся к дону Джервазо, наклонил к нему голову, затем снова повернулся к моему отцу и объявил:

– Синьор Понти, я, при поддержке благотворительной организации дона Джервазо, с удовольствием предложил бы вам стать хранителем, смотрителем, а также рабочим на кладбище Пьеве-Санта-Клара. Благотворительная организация дона Джервазо предоставит средства, которые обеспечат вам жалованье. Вы должны понимать, синьор Понти, что большим оно не будет, но это хоть что-то. А хоть что-то всегда лучше, чем ничего.

– На первых порах мне, возможно, понадобятся перерывы на отдых, – пробормотал папа, он выглядел растерянным.

– Уверяю, синьор Понти, никто у вас за спиной размахивать хлыстом не будет. Организация дона Джервазо полностью осознает ограниченные возможности тех, кто нуждается в ее помощи, равно как и я. – Священник откашлялся, а потом добавил: – Разумеется, не стоит ожидать оплаты за дни, когда вы сочтете себя нетрудоспособным или не сможете работать из-за дурной погоды.

На миг повисла тишина, которую прервал мамин всхлип. Отец и оба священника повернулись в ее сторону.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – проговорила мама надтреснутым голосом. – Мои молитвы были услышаны.

Дон Амброджио перекрестился и улыбнулся.

– Дорогая синьора, зачем нужна церковь, если не для того чтобы помогать своим последователям в трудную минуту?

За каждый полный день работы отцу обещали платить сто лир. Средний доход работника в те времена был триста лир в день, но мой отец не был средним работником. Он был калекой без надежды на оплачиваемую работу. И, как сказал дон Амброджио, сто лир лучше, чем ничего.

Все это время я послушно сидела у окна, не издавая ни звука, как и велела мама. Я радовалась, что папа снова сможет работать, но куда больше этой важной новости меня волновала судьба кекса.

Мама взяла тарелку, стоявшую на буфете, и торжественно поставила ее в центр стола. Кекс на тарелке казался таким крошечным.

– Если желаете взять кекс домой, я могу завернуть его в бумагу, – обратилась мама к дону Амброджио. – Дон Джервазо, вы точно не хотите взять с собой кусочек?

Второй священник снова поднял руку в вежливом отказе.

– В таком случае, синьора, не позволите ли мне взять с собой второй кусок? – спросил дон Амброджио и облизал губы, оглядывая крохотный кекс. – В деревне есть дети, которые три с лишним года не пробовали такой выпечки.

– Тогда, может, возьмете весь кекс? – предложила мама после секундного колебания. – Одного кусочка ведь не хватит. Прошу вас только вернуть мне форму для кекса, после того как разделите лакомство среди детей.

– Дорогая добрая синьора, я потрясен вашей щедростью! – Дон Амброджио снова перекрестился. – Да благословит Господь вас и вашу прекрасную семью!

В полном отчаянии я смотрела, как священники уходят с маминым кексом. Не знаю, сколько детей им полакомились – если такие вообще были, – но форму нам так и не вернули.

Как только священники ушли, мать повернулась к отцу:

– Луиджи, но по силам ли тебе это?

Отец пожал плечами:

– Мы не может позволить себе отказаться от ста лир, правда?

Менее бедствующий или более слабодушный человек отверг бы предложение священников. Папа сумел продемонстрировать, что может встать и наклониться, чтобы поднять чашку, но работать он был не в состоянии. Боль терзала его постоянно. Как бы осторожно он ни двигался, боль яростно обрушивалась на него, и папа, стиснув зубы, замирал, пока приступ не проходил.

Однако благодаря силе духа и решимости, которые отметил дон Амброджио, вызов папа принял – работать на кладбище согласился. По крайней мере, жалованье позволило бы платить за лекарства, которых ему требовалось все больше. Со священниками он договорился приступить к работе на следующий же день.

Тяжелым испытанием была не только сама работа на кладбище. Чтобы добраться до него, следовало пройти расстояние, неподвластное папе с тех пор, как он получил травму. Мама отказалась отпускать папу одного, и мы пошли с ним. На то, чтобы преодолеть один-единственный километр до кладбища, нам понадобился целый час. Переход лишил папу сил – бледный и взмокший от напряжения, он привалился к стене.

Кладбище и до войны пребывало в запущенном состоянии. Дорожки заросли травой, жилистыми сорняками. После того как власти начали реквизировать металл, ограды и таблички исчезли. Вход прежде закрывали тяжелые чугунные ворота, над которыми возвышался медный крест, но и то и другое тоже изъяли. Ворота заменили простой деревянной перекладиной, из двух досок сколотили грубый крест.

– Ты точно справишься? – беспокоилась мама.

– Разумеется. Через минуту все будет в порядке.

– Хочешь, чтобы мы остались с тобой?

– Нет-нет, идите домой. Сейчас отдышусь и начну скакать, как молодой козлик.

Мы оставили папу на кладбище. Обратный путь занял у нас от силы минут двадцать. Вечером, когда мы пришли его забирать, папа лежал на ступенях. Он выпил все свое лекарство от болей. Домой мы брели два часа с лишним.

На новые сапоги взамен тех, что были на папе во время несчастного случая, требовалось не меньше тысячи лир – для нас это было все равно что миллион, никакой разницы. Мама сшила папе парусиновые башмаки, подошвы она сделала из старой шины. Резина истерлась уже через три дня, папины ноги были все в ссадинах и волдырях. Маминых запасов резины хватило лишь на одну новую подошву, для другой пришлось использовать слои ткани и картона, что совершенно не спасло.

Каким-то чудом дзии Мине удалось выменять для папы пару крепких кожаных башмаков. Не новых, конечно, но хорошего качества и почти не ношенных. Я смотрела, как мама их зашнуровывает. Улыбаясь, папа дважды прошелся в обновке вокруг кухонного стола, потом долго сидел, глядя на свои обутые ноги, а после позвал меня поближе, чтобы я восхитилась башмаками.

– Даже хорошо, что кто-то взял на себя труд их разносить. Хоть у меня самого никогда новых ботинок не было, я знаю людей, которые, обзаведясь новой кожаной обувкой, просто с ума сходили от того, как она скрипит при ходьбе. А эти просто восхитительны. Никакого скрипа!

Грузовик ехал по ровным прямым дорогам Ломбардской низменности, а я не замечала ни окрестностей, ни времени – меня занимали одни лишь мысли о покинутом доме. Только когда рельеф изменился и местность сделалась гористой, я вернулась в реальность.

Дороги стали хуже. Каждый ухаб, каждая рытвина терзали нам спины, сотрясали наши маленькие косточки. Многих детей тошнило, и на бедолаг, сидевших рядом с ними, летели брызги рвоты. Куклу и сумку с одеждой я подняла на колени, чтобы спасти от рвоты, озерцо которой перемещалось в мою сторону всякий раз, когда грузовик поворачивал направо.

Мои вещи были сложены в матерчатую сумку, которую мама сшила из старого парусинового фартука. Относительно того, что можно взять, нас строго проинструктировали. Я слышала, как мама жалуется, что разрешено взять всего ничего, поэтому меня и обрядили в сто одежек. Разрешалось взять одну смену одежды и белья, ночную сорочку, тапочки, если таковые имелись, да и все. Мама была права – ничтожно мало. Сейчас я была благодарна за папины носки из толстой шерсти, и пусть ботинки из-за них жали, зато я могла натянуть их выше колен, почти до середины бедер.

Грузовик полз вверх по горному серпантину, натужно ревя перед каждым поворотом. Изрыгаемый дым был такой густой, что мы заходились в кашле, а лица вскоре покрыл жирный налет. Наверное, хорошо, что кузов был открытый, не то мы задохнулись бы от выхлопных газов.

Мне казалось, что мы карабкаемся вверх уже целую вечность, склоны вокруг были все отвеснее, дорога шла уже чуть ли не вертикально, нас всех притиснуло к заднему борту грузовика.

Девочка с лицом сердечком разговаривала с девочкой в розовой шляпке.

– Я их видела. Я видела тех мальчишек на ступенях церкви. Там все было в крови.

– Моя нонна видела, как их расстреливают, – отозвалась девочка в розовой шляпке.

– Тогда застрелили еще одного мальчика.

– Того, который лежал на дороге?

– Да.

– Он был вообще ни при чем. Говорят, он просто хотел спрятаться.

Я промолчала. Взглянув вверх, на небо, подумала об Эрнесто. Начинало темнеть, серую пелену облаков пробивали окошки тусклой синевы. Я гадала, видит ли меня Эрнесто. Вспомнила, как мы с ним в последний раз пошли в деревню, как потом мой отец едва доковылял до дома с его телом на руках. Я представила, как Эрнесто в лучшей воскресной одежде лежит в затемненной комнате, как моя тетя держит его на руках.

Голос Эрнесто снова зазвучал у меня в ушах: «Я буду ангелом».

– Моя мама сказала, что те немецкие свиньи получили по заслугам, – объявила девочка в розовой шляпке и повернулась ко мне: – Правда ведь?

– К нам домой немцы не приходили, – ответила я, глядя на куклу.

– А к нам приходили. Они целились в моего брата. Хорошо, что их отравили за то, что они сделали. Надеюсь, правительство найдет того, кто их отравил, и наградит медалью.

Грузовик со скрежетом остановился. У меня ныло все тело. Сколько времени занял переезд, я представляла слабо. Знала я лишь то, что он был очень долгим, потому что ужасно хотелось есть. Со дня гибели Эрнесто я почти не ела.

Из кузова нас по одному выгружал старик-водитель, разбухшая сигарилла у него в зубах превратилась в бурое пятно в уголке рта.

Мы огляделись, но не увидели ни монастыря, ни вообще какой-либо постройки. Мы просто доехали до конца дороги. Волна паники захлестнула всех. Девочка в розовой шляпке схватила меня за руку:

– Они наврали! Здесь ничего нет! Нас просто бросят здесь умирать!

Какофония из воплей и плача сопровождала отчаянную давку, когда девочки попытались залезть обратно в грузовик. Каким-то образом среди истеричной толкотни я ухитрилась вскарабкаться в кузов. Меня пихали локтями, сбивали с ног, наваливались всем телом. В суматохе я потеряла сумку с вещами и куклу.

Водитель кричал и оттаскивал от грузовика девчонок, которые не сумели забраться в кузов. Те лягались, колотили его кулаками, ругались почем зря, визжали, вопили, чтобы он отвез их обратно домой.

Лишь появление двух монахинь утихомирило нас. Я заметила их первой. Они показались из-за скалистого выступа и осторожно спускались по каменистой тропе. Увидев, в каком мы смятении, монахини заверили, что нас вовсе не бросили на произвол судьбы, и велели следовать за ними. Остаток пути нам придется проделать пешком, так как по тропе, ведущей к монастырю, грузовик проехать не сможет.

Одну за другой нас спустили из кузова на землю. Сумку с вещами я нашла в целости и сохранности, а вот кукла пострадала в давке – ей оторвали «здоровую» руку и наступили на лицо, оставив грязный след. Я затолкала ее в карман кофты и присоединилась к девочкам, которых монахини строили в колонну.

К монастырю вела даже не дорога, а уходящая вверх дорожка из отполированных подошвами камней. Мы побрели по булыжникам за монахинями.

Горы я видела впервые в жизни. Они были такими мрачными и чуждыми в сравнении с привычными мне равнинами полей и простором неба. В воздухе чувствовалась какая-то терпкость – это пахли сосны, которых я прежде не видела, между скалами металось эхо криков неведомых птиц. Даже облака будто бы выглядели иначе. И впервые взгляд мой не находил линии горизонта.

Мне было не по себе от того, что я не понимала, в каком направлении мы двигаемся. Дома я знала, что мы живем у Северной дороги, потому что она убегала на север от Пьеве-Санта-Клары. Я знала, что деревня лежит к югу от нашего дома. В погожий день я видела вершину колокольни. Солнце вставало на востоке, потому что я могла наблюдать, как оно поднимается над огородом дзии Мины, и садилось на западе, за домом Риты. Здесь я, сколько ни озиралась, не могла сообразить, где юг, а где север. Это сбивало с толку.

Мы обогнули гигантский валун, и впереди возник монастырь Пресвятой Девы Марии.

Древняя постройка одиноко высилась на узком плато, словно вырезанная в крутом склоне. Огромные, как у крепости, стены убегали вверх на четыре этажа. Фасад пробивали немногочисленные закрытые ставнями оконца. Тонкая колокольня, казалось, доставала до неба.

Нас встречали еще несколько монахинь, они ждали в конце дороги, чтобы поприветствовать нас. Ветер трепал их рясы, и они напоминали взъерошенных дроздов.

Нас провели через высоченные ворота. Я была сама не своя от страха. Никто не разговаривал. Стайка дрожащих, ободранных, до смерти перепуганных девчонок переступила порог неведомого мира. Впрочем, монахини уже хлопотали вокруг нас, спрашивали наши имена, говорили, что теперь мы наконец в безопасности.

– Добро пожаловать, девочки! Добро пожаловать! – бодро восклицали они. – Заходите, не стойте на холоде!

Разницы между холодом снаружи и холодом внутри я не ощутила. Стоя в огромном притворе, я чувствовала, как стужа поднимается от каменных плит, пронзает подошвы ботинок, слои носков и чулок и впивается в ноги.

Стены монастыря заросли плесенью. На потолке местами краска отслаивалась, виднелись кирпичи, кое-где можно было различить следы убогой реставрации. Воняло затхлостью, прогорклым лампадным маслом, гнилью и мышами. Сквозняк не исчез, даже когда, оглушительно стукнув, за нами захлопнулись громадные двери.

Я застыла, прижимая к себе сумку и повторяя про себя мамины слова: «Все будет хорошо. Будь умницей, и все будет хорошо».

Глава 3–

Хоть все вокруг было новым и непривычным, зачастую непостижимым и почти всегда неудобным, к жизни у монахинь я приспособилась довольно быстро. Относились к нам строго, но по-доброму. Бездельничать не давали, а если накатывало уныние, настойчиво советовали молиться. Мы существовали в мире неколебимой веры, где молитвой преодолевалось все.

Разговоры о войне не поощрялись, разговоры о семьях разрешались, только если они нас не расстраивали. Сестры твердили нам, что Мария – наша Мать, а Бог – наш Отец, они были и всегда будут рядом с нами, так что у нас нет причин чувствовать себя одинокими или оставленными.

Дни наши были расписаны по минутам. Трижды в день мы шли в часовню, в перерывах учились, работали, молились – и так за исключением воскресений и праздников, когда время для молитв увеличивалось. Точное время и место, где нам следовало находиться, мы определяли по звону разных колоколов.

Колокол на часовне звонил глухим «бом!», возвещая о времени молитвы и о том, что нам следует поторопиться в часовню. Пронзительный, ритмичный звон колокола в трапезной сообщал о времени приема пищи. Если монахиням требовалось привлечь наше внимание, они звонили в дребезжащий ручной колокольчик, на звук которого мы должны были идти, пока его не отыщем, что не всегда было легко в здании, где эхо несется со всех сторон.

Бесцельное хождение по монастырю монахини не приветствовали, впрочем, мало кому из нас хотелось углубляться в его сырые, кромешно темные недра. Электричества тут не было. Большинство келий пустовало. В длинных коридорах свистели жуткие сквозняки. Двери и окна вздыхали и стонали, петли и задвижки гремели и лязгали. Истории о призраках и домовых не рассказывал тут только ленивый.

В монастыре жили около тридцати работающих сестер. Здесь также нашли приют полдюжины древних монахинь с лицами как грецкие орехи, которые большую часть своего времени проводили в трапезной у камина, не то дремля, не то молясь, отличить одно от другого было сложно, так как и то, и другое сопровождалось бормотанием и кивками.

Неожиданное появление группы маленьких девочек стало для старушек истинной радостью. Детей они не видели годами. В моменты относительного просветления они наслаждались нашим обществом – просили спеть или станцевать.

Единственным исключением была старая сорелла² Брунильде, беззубое лицо которой словно проваливалось внутрь и напоминало лист мятой коричневой бумаги, затолканный под платок. Сорелла Брунильде беспрерывно ворчала на шум и беспорядок, которые мы создавали, даже когда вели себя тише воды ниже травы. Порой она разражалась неистовой руганью, потрясала кулачками и поносила каких-то содомитов. Кто такие содомиты, мы не знали, но сестру Брунильде они явно чем-то обидели. Когда мы спросили про содомитов одну из сестер, та ответила, что это жители города Содом. Это мало что прояснило, ведь мы не знали, где этот Содом, хотя одна девочка уверяла, что так называется столица Англии.

Какие-то крепкие выражения из уст сореллы Брунильде сестры терпели, но богохульства и сквернословие не допускались. Сестры выговаривали старушке, та, гневно шамкая, отвечала парой ласковых – как правило, опять с упоминанием неугодивших ей содомитов – и замолкала. Через минуту-другую все забывалось.

Вскоре после нашего приезда сореллу Брунильде обнаружили на улице в полном смятении духа и полураздетую. Привести ее в чувство велели двум сестрам помоложе, и, приподняв пышные юбки, они носились за старухой по саду. Оставалось загадкой, как сорелла Брунильде отперла и распахнула огромную парадную дверь. Изумляло и то, что столь пожилая монахиня могла бегать так быстро.

Из Пьеве-Санта-Клары я уехала с первыми заморозками, только они не шли ни в какое сравнение с холодом в монастыре близ Лодано. Древнюю постройку хлестали ветра, налетевшие с северо-востока. Сестры твердили, что это ветра из России, где стужа сильнее, чем мы способны вообразить. Первые дни зимы выдались промозглыми, а едва кончились дожди, зарядила снежная крупа. Вскоре начались сильные метели. Монахини не позволяли нам выходить на улицу, но влага и холод проникали в старое здание, не встречая на своем пути никаких препятствий, так что мы будто находились на воздухе.

К мучениям от вечного холода добавлялся голод, мне постоянно хотелось есть.

Я росла в годы, когда продукты продавались по карточкам, другого я и не знала, но я жила в краю, где у всех были сады, огороды, все держали домашнюю птицу. Виноградник дзии Мины не ведал, что идет война, и исправно дарил крупные сладкие ягоды. В огороде зрели сочные помидоры. Фруктовые деревья, как и прежде, давали добрые урожаи груш, персиков и слив. Яйца и мясо мы ели не реже двух раз в неделю.

Правительство требовало сдавать излишки продуктов, но люди это сплошь и рядом саботировали. Даже честные семьи вроде моей прятали незадекларированный урожай, а излишки продавали или обменивали. Не пропадало абсолютно ничего. То, что не съедалось или не обменивалось в сезон, сохранялось впрок, засаливалось, мариновалось.

Разумеется, и мы столкнулись с дефицитом. Тетя жаловалась, что приличного сахара не найти и она не может консервировать персики и вишню из своего сада. Родители сетовали на цены на мясо, поэтому на столе у нас все чаще появлялись бобы и чечевица. Но настоящего голода я дома не знала. В монастыре все было иначе. Сестры держали несколько жилистых кур, которые неслись по большим праздникам. При монастыре имелся сад, но короткое и не слишком теплое лето и каменистая почва не способствовали хорошим урожаям. Даже в мирные годы монастырь в основном полагался на поставки провизии извне.

Главным источником провианта были наши продуктовые карточки. Сестры не отказывались ни от чего. Даже кости, без единого следа мяса, принимались с благодарностью и шли на бульон.

Мизерных горсток пасты, разваренной в клейстер, и крохотных порций поленты хватало лишь на то, чтобы мы не впали в истощение. Хлеб, выдаваемый по карточкам, был отвратительного качества – серо-бурый, почти моментально плесневевший. Пекли его не из муки, а из перемолотых корнеплодов, а иногда и вовсе из силоса, и хлеб этот, покрошенный в водянистый суп, превращался в мерзкую тягучую массу.

Дома пшеничная мука хоть и была в дефиците, но достать ее было можно. Родители редко покупали хлеб по карточкам, в деревне все считали его непригодным для еды, и он шел на корм свиньям. Те, кто держал свиней, обменивали мясо и колбасу на хлебные карточки.

Некоторым девочкам снились кошмары с бомбежками и обысками, а мне ночами являлись джем и яйца. Сестры переживали, что мы недоедаем, и урезали собственные скромные порции до детских размеров. Они тоже страдали от голода, но никогда не жаловались.

Если позволяла погода, провизия доставлялась в монастырь раз в неделю. Древний старик привозил ее на телеге, которую тянул раздражительный мул по кличке Альфонсо. Наши попытки погладить его Альфонсо не одобрял – фыркал, перебирал копытами, клацал зубами. Возможно, он был бы расположен больше, если бы мы могли угостить его морковкой. Мы пытались дать Альфонсо сена, но он лишь отплевывался, норовя попасть в нас.

К счастью, старик не был таким раздражительным, как его мул. Он мог насвистеть любую мелодию, постоянно пел об утраченной любви и о горных цветах. Старик любил с нами шутить и твердил, что большой бидон у него на телеге полон не молока, а речной воды, снимал с него крышку и вскрикивал изумленно: «Чудо! Чудо свершилось! Господь обратил воду в млеко!»

Я очень ждала свою порцию молока, но дома было коровье молоко, сладкое и нежное. В монастырь же доставляли козье молоко, и, впервые попробовав, я захотела его выплюнуть: все в каких-то волосках, запах и вкус противные. Но голод с моей разборчивостью разобрался быстро, и вскоре я не имела ничего против шерстинок, плававших в молоке, липнувших к зубам и застревавших в горле.

Я не переживала из-за того, что вынуждена жить в монастыре, потому что понимала: родители отправили меня сюда из самых лучших побуждений, но вот постоянные голод и холод досаждали ужасно. Чем холоднее и голоднее становилось, тем больше я грустила.

Всего в монастырь отправили тридцать восемь девочек, от пяти до десяти лет. Нас разделили на группы и к каждой группе приставили монахиню, которая играла роль матери. Моей «матерью» стала сорелла Маддалена.

Сорелле Маддалене было лет тридцать, примерно столько же, сколько моей настоящей маме. У нее было миловидное лицо сердечком и добрые карие глаза. Мы сразу полюбили ее за умение видеть хорошее во всем. Если нас одолевали уныние или тоска по дому, сорелла Маддалена утешала нас ободряющим библейским сказанием. Она частенько говорила о своих беседах с Богом и советовала обращаться к Нему напрямую в наших молитвах. Сорелла Маддалена уверяла, что Бог всегда слушает и все слышит. Она объясняла, как правильно молиться. Ее советы были дельными и определялись четкими правилами, о чем просить Бога допустимо, о чем – нет. Я могла просить Господа о том, чтобы случилось хорошее. Я могла молиться о безопасности своей семьи. Я могла молиться, чтобы Пьеве-Санта-Клару не бомбили. Я могла молиться, чтобы папе было не очень больно выполнять свою работу на кладбище. А вот о корыстном молиться не разрешалось. Я частенько нарушала это правило, вымаливая хлеб получше и немного масла, но всегда старалась просить для всех, чтобы Господь не счел меня жадиной.

Спали мы в дормиториях – как правило, по две в кровати. Я делила кровать с девочкой по имени Мария. Она тоже была из Ломбардии, но я никогда не слышала о ее деревне, а Мария никогда не слышала о Пьеве-Санта-Кларе.

Мария часто плакала по своей маме, больной туберкулезом. Когда Мария уезжала, ее мать была очень плоха, и девочка не сомневалась, что живой маму больше не увидит. Часто Мария всхлипывала во сне. После пары ночей я поняла, что если погладить Марию по голове, она затихнет и успокоится. Я радовалась уже тому, что Мария не писается в постель.

Безмятежными ночи в монастыре назвать было нельзя. Даже когда все засыпали, тишина не наступала – девочки ворочались, метались, некоторые похрапывали. И кто-нибудь непременно кашлял. Мы постоянно были простужены.

Но не только шум и урчание пустого желудка не давали мне сомкнуть глаз. Я привыкла спать в тесном ящике для одеял, но я привыкла спать в нем одна. Я скучала по уюту сухих простыней, которые зимними ночами мама грела кастрюлей с горячей золой. Моя монастырская постель была сырой, комковатой, полной дергающихся рук, ног и острых локтей.

Не один час по ночам я лежала неподвижно, прижимая к себе куклу и отправляясь в воображаемую прогулку по нашему милому дому. Начинала я всегда у садовой калитки, которую распахивала, слушая ее скрип. Сколько бы папа ни смазывал петли, калитка все равно скрипела. Я представляла свои шаги по дорожке – гравий хрустит под ногами, я чувствую камешки под подошвами. В центре двора я останавливалась, разворачивалась и смотрела через поля на юг, где линию горизонта пересекал только шпиль далекой колокольни. Порой я слышала, как колокол отбивает час.

Я смотрела на Ритин дом, льнущий к мастерской ее отца, и на огород дзии Мины. Вспоминая тетю, я неизменно представляла ее в огороде, согнувшейся над грядками с салатом или поправляющей обвитые фасолью колышки. Тетя могла вырастить что угодно. Папа говорил, что даже если она посадит сухую палку, то получит урожай.

В хорошую погоду в саду у нас вечно сушилось белье, которое вешали на веревку, натянутую меж персиковыми деревьями, накидывали на кусты и забор. Я представляла, как мама зовет меня помочь ей сложить простыни или ругает Эрнесто за то, что он замызгал белье грязными руками.

Наконец я поворачивалась к дому, бледные стены которого мерцали на фоне неба. Возле передней двери была маленькая табличка с выгравированным названием – «Парадизо». Мне нравилось водить ладонями по стенам, ощущая тепло, которое они впитали от солнца, и смотреть на мелких ящерок, перебегающих из щели в щель. Эрнесто говорил, что если оторвать ящерице хвост, то у нее вырастет новый.

Наша половина дома состояла только из спальни и кухни. Обе комнаты отличались простотой и скудостью меблировки. Стену кухни украшали рисунок углем – папа изобразил «Парадизо» – и цветная фотокарточка папы Пия XII со строгим лицом и в алой папской мантии. Свою часть дома мы называли «пристроем».

Дзиа Мина жила в основной части дома, отделенной от пристроя постирочной. Папа собирался превратить угол постирочной в ванную для нас, но несчастный случай на стройке эти планы сорвал. Сразу за постирочной была кухня дзии Мины, которая мне всегда представлялась сладко пахнущей джемом, что булькает в котле на плите, базиликом, свежесорванной петрушкой и мускатным орехом.

Лежа на монастырской кровати, я воображала, как поднимаюсь по ступеням «Парадизо» и поочередно обхожу комнаты: комнату дзии Мины с кружевными занавесками и большим распятием над кроватью; комнату Эрнесто с десятью оловянными солдатиками, выстроившимися на тумбочке; гостевую с двумя односпальными кроватями для редких случаев, когда нас кто-то навещал, и, наконец, нашу общую ванную. Как же я скучала по горячим ваннам!

Я старалась не думать ни о солдатах, обыскивающих наш дом, ни о бомбах, падающих на нашу деревню, ни о том, что никогда не вернусь к родителям. Я думала о Рите и скучала по ней. Еще я думала об Эрнесто, о том, что если бы его не убили, а отправили в монастырь, он устроил бы там настоящий кавардак.

В монастыре Пресвятой Девы Марии я, безусловно, чувствовала себя в безопасности. Как и обещала мама, солдаты сюда не добирались, а в ночи не звучал грохот выстрелов. В горах царствовали тишина и безлюдье. Это было место, оторванное от всего мира, где война не проявлялась никак. Я не очень представляла, где нахожусь, знала только, что далеко отовсюду.