Kitobni o'qish: «Холистические истории Франца Лефорта»

Проблема аристократии

"Голова не может так болеть",– подумал Долгорукий, и был прав, потому что болела рука. Оставалось последнее средство, гомеопатия. Выдохнув, он смачно отхлебнул кальвадос из фляжки и бодрой походкой направился в зал, где его уже давно дожидались трое.

"Здравствуйте, господа!", – поприветствовал он сидящего Шувалова и стоящую Голикову. Вдруг увидел своё отражение в огромном, до потолка, зеркале, с интересом осмотрел себя с головы до ног, видимо, остался доволен собой, и далее, после паузы продолжил: -“Я немного поиздержался… не могли бы вы ссудить мне в долг… денег?”

Неожиданно для себя, Голикова закричала голосом падшей женщины: "Комиссар, это он! Этот человек забрался к нам с улицы неделю назад, заперся в покоях Великого Князя и с тех пор ни разу не выходил в туалет!"

На такие филиппики Долгорукий даже не собирался отвечать. Он направился в сад, вооружённый Брегетом. Это не помешало комиссару ударить его дубинкой и выбросить в ближайший мусорный бак. На изуродованном лице Долгорукого шевелились только губы, они шептали «Отнюдь…». Голикова всё не унималась и орала, аргументируя свое поведение страхом перед революцией. В свою очередь, Шувалов пытался аккомпанировать ей на банджо.

Так они ни к чему конкретному и не пришли, но выступили на славу, и три струны на банджо порвали. Комиссар долго спорил с ними, кто в этой ситуации самый виноватый. Тянули жребий и играли в преферанс. В итоге Голикова проигралась и её забрали в тюрьму.

Лев Николаевич прятался от полуденного зноя в мусорном баке и невольно наблюдал всё вышеописанное. Он не шевелился и ничем не выдал себя, когда к нему подбросили Долгорукого. Не стал плакать, когда Голикову посадили в тюремный тарантас. Но когда граф Шувалов бросил в бак почти целую банджо, граф Толстой решил, что с него хватит. Он отпустил бороду и пошёл по Руси восвояси.

Семейная жизнь

Не многие могут рассказать об этом чудесном человеке. Не многие знают, чем отмечен этот человек. Но все точно знают, что зовут его Николай. Для краткости повествования будем называть его просто Николай. Несмотря на то, что он был чудесным, в делах семейных у него не ладилось. Как только соберётся он предложение своей избраннице делать, так найти её не может. И в шкафу поищет, и под диваном, и в окно посмотрит – нигде нет. А как найдет, так начнёт невеста плакать. А потом смеяться. А потом умирает быстро, чтобы женой не стать. И так каждый раз. Не любил он за это женщин, но жениться очень хотел.

Как-то раз, Николай, сильно устал от своего одиночества, и решил прилечь отдохнуть на пару минут. В итоге уснул и проснулся в гробу. Долго он не мог понять, что происходит, а как понял – сильно расстроился. Не так часто он просыпался в гробу, чтобы привыкнуть к этому.

В гробу было очень неудобно, доски были жесткими, а гвозди всё время царапались. После недели, проведенной вне дома, Николай был уже не таким, как раньше. Волосы грязные, под глазами мешки появились, теперь уж точно жены ему не найти. "Наверное, так и умирают", – подумал он, но вспомнил всех своих бывших мертвых невест и обрадовался, что не так.

Вдруг, из ниоткуда появилась фея*. Фея огляделась с выражением снисходительной брезгливости и заговорила: "Ты, Николай, такой чудесный, что я решила тебе помочь! Проси у меня чего хочешь!". Николай обрадовался, ему давно хотелось мушкет как у кузена, но вспомнив о том, что он лежит грязный в гробу и врядли сможет стрелять с пятнадцати саженей, решил заказать себе жену. Фея не заметила подвоха и выполнила желание заказчика. После этого, оставив новобрачных вдвоем, тут же испарилась.

После знакомства, помолвки и свадьбы, Николай и его жена, Голштейн-Готторпская, жили себе припеваючи. Хотели уже и детей заводить, но на второй день знакомства умерли в один день, потому что еды у них не было.

Несмотря на то, что Николай был чудесным супругом, умер он как обычный человек. Только хоронить его не пришлось. А люди так и не узнали о его счастье. И всё так же называли чудесным. Хотя даже не представляли себе, почему.

* Фея – это сказочный персонаж. Если не знаете, кто такая фея, объясню. Это как демон Максвелла, только в отличие от него, фея делает что хочет.

О любви и ножах

Был обычный серый питерский вечер. Степан Степанович сидел с прекрасным настроением в кресле в большой гостиной. Он был правшой, хотя рук у него не было. По крайней мере, так ему говорил его отчим. Возможно, он думал, что это передается по наследству. Тем не менее, с тех пор все называли его правшой. Беды ничто не предвещало.

Тут прозвучал стук в дверь. Тук-тук-тук-тук. Степан Степанович не привык открывать дверь после четырех стуков, поэтому не торопясь, он сухо спросил: -"Кто там?".

Вместо ответа прозвучало "тук-тук-тук". Это заметно упрощало задачу. Надев вставную челюсть и повернув ключ по часовой стрелке, он приоткрыл дверь на длину цепочки. На лестничной площадке, прямо перед ним стоял карлик с ножом в руке. Степан Степанович решил на всякий случай не впускать его на порог. Правша вспоминал, где же он мог видеть прежде этого молодого человека в зелёном сюртуке.

Разговор ни к чему не привел, так как оба молчали. Никто не хотел начинать говорить первым, оба боялись показаться навязчивыми. Наконец карлик не выдержал и начал искать у себя что-то во внутреннем кармане сюртука. Степан Степанович, не отрываясь, наблюдал за ним через приоткрытую дверь.

Как и следовало ожидать, низкорослый гость достал оттуда еще один нож. Теперь стало неуютно обоим. Степан Степанович, попытавшись казаться гостеприимным, широко распахнул дверь и сказал:

–"Ну что же вы всё не заходите… проходите, я не причиню вам никакого вреда!". Карлик зашел только после того, как убедился в безопасности. Дверь действительно была открыта, как и говорил Степан Степанович. Правша врал только в редких случаях, но этот случай таковым не был.

Повешав свой сюртук на спинку стула и разложив ножи на столе, карлик сел в кресло Степана Степановича. Как он смог снять сюртук, не выпуская ножей из рук, осталось загадкой для Степана Степановича. Карлик вел себя как дома, хотя никто ему этого не разрешал. -"Моя проблема в том, что я очень люблю ножи" – сказал он. Тем самым разговор не заладился с самого начала. Степан Степанович очень не любил вникать в проблемы людей. Вот и сейчас он пропустил сказанное мимо ушей.

–"Их красивая форма привлекала меня с самого рождения, увидев скальпель в руках акушера, я попытался его отнять, но не смог, так как у меня на тот момент были очень короткие руки." – продолжал карлик. После этого он взял один из ножей и начал очень пристально его рассматривать. Степан Степанович предупредил его, чтобы тот был осторожнее. Но карлик, как назло, начал держать нож еще опаснее. В конце концов посетитель воткнул нож себе в шею. Кровь начала течь на пол, но не брызгами, а аккуратной струёй. Карлик сидел в недоумении и постепенно умирал.

–"Умираю от того, что больше всего любил." – философски подвел он итог. Эта ирония заставила обоих вдоволь посмеяться.

–"Поздно уже" – сказал Степан Степанович, понимая, к чему всё идет.

–"Пойду я, пожалуй спать." – прошептал Степан Степанович, поднялся и на носочках вышел из гостиной. Гость проводил его взглядом, но ничего не сказал. Ничто не предвещало беды.

"Ну раз не предвещает, то и не будет" – по понятным причинам сделал вывод Степан Степанович, и уснул сном младенца.

Месть Карла

Степан Степанович уже отходил ко сну, он уже провалился в мягкие облака и играл с овечками, когда раздался стук в дверь и отнял его у Морфея. На этот раз было только два тихих, осторожных удара – не тук-тук-тук, а что-то более зловещее, как если бы кто-то знал, что внутри происходит.

Степан Степанович нехотя встал с кровати и прошёл мимо мёртвого гостя. Он уже представлял, как ругается со следующим гостем, это, похоже, входит у него в привычку. Открыв дверь, он увидел худого и бледного человека в длинном плаще, но ростом не выше восьмидесяти сантиметров. Этот карлик был другим, не тем, что умирал в кресле в гостиной.

– Я ищу своего брата, – сказал карлик, тонким голосом, который будто резал пространство. – Его зовут Ларс. Он был здесь?

Степан Степанович нахмурился.

– Да, был, но, знаете, он немного… не в состоянии говорить. Он… ммм… немного порезался, – ответил Степан Степанович, отступая назад и приглашая карлика войти.

– Опять ножи, – карлик печально вздохнул, входя в квартиру. Он мельком посмотрел на труп Ларса, который никуда не собирался уходить.

Карлик подошёл к столу, где всё ещё лежали ножи. Его глаза засияли странным светом.

– Вы знаете, у нас в семье это как болезнь, – сказал он, аккуратно поднимая один из ножей. – Тяга к острому. Но я не буду повторять ошибок брата.

И тут внезапно он повернулся к Степану Степановичу, сжимая нож в руке. Его глаза вспыхнули холодной решимостью.

– У меня есть другое предназначение. И вы, Степан Степанович, станете его частью, – прошипел карлик.

Степан Степанович, напрягаясь, шагнул назад, чувствуя, как стена холодно упёрлась в его спину.

– Откуда вы знаете моё имя? – спросил он, стараясь говорить спокойно, но в голосе проскользнуло напряжение.

– Это не я, – прошептал карлик, продвигаясь вперёд. – Это ножи. Они знают твоё имя.

В этот момент в квартире раздался ещё один звук – чёткий, резкий, как звон часов. Карлик остановился, его рука с ножом замерла.

Из-за шкафа появилась третья фигура – высокий мужчина в чёрном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Он подошёл к карлику и аккуратно забрал нож из его руки.

– Карл, нам пора, – мягко сказал мужчина карлику.

Карлик молча кивнул и, последний раз взглянув на своего брата, покинул квартиру вместе с таинственным гостем. Степан Степанович стоял в оцепенении, пытаясь осознать произошедшее.

Как только дверь за ними закрылась, тишина вновь окутала квартиру. Степан Степанович, потёр виски и, бросив взгляд на ножи на столе, прошептал:

– Пожалуй, я сменю замки.

Будильник

Весенним вечером в парке, на центральной улице города С. было подозрительно тихо. Возможно, из-за плохой погоды, возможно из-за того, что всех птиц и собак тут отстреляли и выбросили в ближайший овраг. Не тихим был только Арчибальд, у которого вечно звонил будильник. Выключить его он не мог, так как был обделен умом. И это не единственное, чего он не мог сделать. Умные люди, государственные мужи говорили ему, -"да ты только посмотри на себя!", но и посмотреть на себя он тоже не мог.

Несмотря на все это, Арчибальд был очень жизнерадостным человеком. Все ему было интересно и поэтому он имел очень много увлечений. Но основным было коллекционирование будильников.

Так как человеком он был недалеким, в его коллекции был лишь один будильник, который именно в этот момент нарушал подозрительную тишину парка в городе С.

Арчибальд сел на лавочку и задумался, но понял, что думать не получается и поэтому решил просто смеяться, так громко, что перекрикивал свой любимый будильник. И никому он помешать не мог, так как никого не было. Совсем не было. И ничего не было, лишь парк в городе С., в котором наконец-то воцарилась тишина. И никто ее больше не мог нарушить, собаки и птицы тихо лежали в овраге, будильник сломался, а Арчибальд тихо сидел на лавочке и больше не смеялся.

Ему вдруг стало очень грустно от того, что последняя его любимая вещь умерла. И ничего больше не было. Арчибальд был последним живым человеком. И не только в парке города С., но и во всей стране и даже во всём мире. Умереть сам, как и многое другое, он тоже не мог, так как был умственно обделён.

Арчибальд сидел на лавочке, обхватив руками колени, и смотрел в пустоту. Мир вокруг был странно неподвижен, словно застывший в бесконечном мгновении. Парк в городе С. казался бесконечно пустым и тихим, а время растянулось в вязкое, непроницаемое молчание. Будильник, его единственный спутник, замолк навсегда. И вместе с ним исчез последний звук, который хоть как-то напоминал о жизни.

Арчибальд чувствовал холод, но не тот, который проходит по коже, а тот, который поселился внутри – глубокий и безмолвный, как вся окружающая его тишина. Он сидел и просто был, ничего не желая, ничего не ожидая.

Но в какой-то момент, совершенно неожиданно, в глубине этого безмолвного пространства внутри него что-то шевельнулось. Это было еле уловимое тепло, словно слабый луч света пробился сквозь толщу темноты. Арчибальд не сразу понял, что это такое. Он не умел думать, не мог анализировать, но ощущение тепла и света было настолько ярким, что он не мог его игнорировать.

Он поднял голову, посмотрел на небо, но оно было таким же серым и бесконечно далёким. Парк вокруг оставался недвижимым, мёртвым. И вдруг Арчибальд понял, что этот свет – не снаружи. Он был внутри него самого. Тихое, едва заметное мерцание где-то в груди. Арчибальд положил руку на сердце и почувствовал это слабое, но живое тепло.

Он встал с лавочки, словно ведомый этим внутренним светом, и пошёл через пустой парк. Его шаги больше не были гулкими и отстранёнными, как раньше. Внутри него росло ощущение, что он идёт куда-то в важное, хотя и не знал, куда. Его шаги становились увереннее, и с каждым шагом этот свет внутри разгорался всё сильнее.

Дойдя до старого дома на краю парка, Арчибальд вдруг остановился. Раньше этот дом казался ему заброшенным, мёртвым, как и всё остальное вокруг. Но теперь он выглядел иначе. Дом словно ждал его. И внутри этого ожидания было что-то живое.

Арчибальд коснулся двери, и та бесшумно открылась. Вместо привычной темноты, что он ожидал увидеть, из-за порога его встретило мягкое, тёплое свечение. Оно не ослепляло, но было тёплым и обволакивающим, как утреннее солнце. И тогда он понял, что этот свет, что начал гореть внутри него, был не случайным. Он был тем же светом, что наполнял этот дом.

Свет не был вещью, которую можно потерять или сломать, как будильник. Это было нечто, что всегда было с ним, но скрывалось в глубинах, дожидаясь момента, когда станет нужно.

Арчибальд шагнул внутрь дома, и свет вокруг стал ещё ярче, сливаясь с его внутренним теплом. Он чувствовал, как это свечение заполняет его до краёв, делая его частью чего-то большего, чем он сам. Теперь не было ни парка, ни оврага, ни города С. Был только свет, и он знал, что этот свет – это он сам.

Таким примерно образом Арчибальд растворился в вечности, где нет никаких будильников, а следовательно, нет и времени.

Горчаков и Бенкендорф

Жил-был граф Горчаков. По понятным причинам, он сидел у себя дома в кресле-качалке, читал книгу и прислушивался к звукам, которые доносились из-за двери.

– Добрый день! – послышалось наконец из-за двери.

– Сейчас уже вечер, ты что-то напутал, молодой человек. – ответил Горчаков. Таким образом он давал понять, что намного старше и опытнее и даже оттенка уважения в этих словах не было.

– Откройте, пожалуйста… – не унимался молодой человек.

– Я бы не открыл, будь ты хоть на десять лет старше. – весьма изящно парировал Горчаков.

– Не хотел бы показаться навязчивым, но вы украли все мои деньги и документы…

– Да, украл. Но не стоило оставлять их в публичном месте.

– Они были в моем пальто, вы их просто забрали и убежали.

– Не умничай, не дорос еще, – решил поставить точку в разговоре Горчаков. Голоса исчезли и даже звуки прекратились. Слышно было лишь перепелку за чуть приоткрытым окном, которая пела свою летнюю песню.

То, что это – перепелка у Горчакова сомнений не вызывало, ведь он видел ее крылья, а те, у кого есть крылья – перепелки. И переубеждать его в обратном было бессмысленно.

– Добрый день, – опять послышалось из-за двери.

– Сейчас уже вечер! У вас глаз что ли нет или вы просто идиот? – поинтересовался Горчаков.

– Я не идиот, я – Бенкендорф. – сказал Бенкендорф.

Тут Горчаков не на шутку испугался. Бенкендорф был мужчиной бальзаковского возраста.

– Слушаю вас очень внимательно, – сказал Горчаков слегка испуганно.

– По понятным причинам, я прогуливался в этом доме и вышло так, что задержал молодого человека, документов при нем обнаружено не было. Он пытался откупиться, но так как у него не было денег, это выглядело весьма глупо. Я посмеялся над его неловкостью и отправил в тюрьму, сразу же за решетку, – сказал Бенкендорф.

– Я даже не удивлен, все эти молодые люди такие глупые, – сказал Горчаков.

– Не умничай, не дорос еще, – сказал Бенкендорф.

Князь Трубецкой

Смеркалось. Буковая аллея готовилась к ночному одиночеству. Ей мешали в этом только князь Трубецкой и его бывшая жена Наташа. Жена, особенно бывшая, особенным умом не отличалась. По крайней мере, так считал сам князь.

Высоко рожденный, он всех считал недалекими. Бывало, подойдет к прохожему и скажет: "Бестолочь вы, как бы вас ни звали.", а тот ответит, что Владимир, и князь уйдет довольный.

Развелись Трубецкие после того, как князь жене задание дал – разложить его носки по парам. Наташа не справилась, за что тупицей была названа. А потом князю скучно стало. И так как в математике он был весьма силён, велел палец ей безымянный отрубить. Всё равно, по его подсчетам, еще девять оставалось.

Неначто ей стало кольцо надевать. Вот и решили, что не судьба им женатыми быть. С тех пор Трубецкой в одном носке ходит, а Наташа без пальца. Пыталась Наташа богатство у мужа отсудить. Но судья её без пальца всерьез не воспринимал. Он бил её ладонью по затылку и гнал вон уродину такую. И вот сегодня решила она от грусти по буковой аллее пройтись. Там и встретила Трубецкого.

– Зря ты без пальца ходишь, – приветствовал её князь – "всё-таки, как была тупой, так и осталась."

– Ничего не могу с собой поделать, привыкла уже, по-другому не получается никак, – грустно ответила Наташа.

Трубецкой заметил, что она была чем-то расстроена и рассвирепел. Князь незапланированно избил Наташу, её губа кровоточила, да синяк под глазом налился. А князь пока лупил её, носок себе порвал.

Погоревал он немного. Пару раз еще стукнул жену свою бывшую по хребту для профилактики. И успокоенный, пошёл по совсем уже тёмной аллее домой ужинать.