Kitobni o'qish: «Жизнь-в-сновидении. Посвящение в мир магов»

Все права зарезервированы, включая право на полное или частичное воспроизведение в какой бы то ни было форме.

Being-in-Dreaming

An Initiating into the Sorcerers’ World

© 1991 by Florinda Donner

Опубликовано с согласия HarperOne, подразделения Harper Collins Publishers, Inc.

© ООО Книжное издательство «София», 2024

От автора

Мой первый контакт с миром магов был, как мне тогда казалось, событием скорее случайным. В июле 1970 года я встретила в Северной Мексике группу людей, которые оказались строгими последователями магической традиции, возникшей еще во времена индейцев доколумбовой Мексики.

Эта встреча стала для меня воистину судьбоносной. Она ввела меня в совершенно иной мир, – мир, который существует одновременно с нашим. Взаимодействуя с этим миром, я провела двадцать лет своей жизни. В этой книге описано, как началось мое вовлечение в этот мир и как оно стимулировалось и направлялось магами, принявшими на себя ответственность за мое пребывание в нем.

Самой яркой фигурой среди них была женщина, которую звали Флоринда Матус. Она была моим учителем и советчиком. Она же оказалась человеком, который вручил мне дар любви и силы – свое имя, Флоринда.

Называть их магами – это не моя прихоть. «Brujo» или «bruja», что значит колдун или ведьма, – это испанские слова, которыми обозначаются мужчина или женщина, занимающиеся шаманской практикой. Я всегда возмущалась особым дополнительным оттенком этих слов. Но маги сами успокоили меня, раз и навсегда объяснив, что «магия» означает нечто совершенно абстрактное: способность, которую развили некоторые люди для расширения пределов обычного восприятия. В таком случае абстрактная характеристика магии автоматически исключает какие-либо позитивные или негативные оттенки названий, используемых для обозначения занимающихся практикой магии людей.

Расширение пределов обычного восприятия – это концепция, возникшая из веры магов в то, что наши возможности выбора в жизни ограничены вследствие того, что они определяются социальной средой. Маги уверены, что социум устанавливает для нас перечень возможностей выбора, а мы сами довершаем сделанное, – принимая только эти дозволенные варианты выбора, мы сами устанавливаем пределы нашим практически беспредельным возможностям.

К счастью, говорят они, это ограничение относится лишь к нашей социальной стороне и не касается другой, практически недоступной стороны, которая не находится в сфере обычного сознания. Потому главные усилия магов направлены на раскрытие этой стороны. Они осуществляют это посредством разрушения непрочного, но весьма устойчивого щита человеческих представлений о том, что собой представляют люди и чем они могут быть.

Маги считают, что в нашем мире обычных дел есть люди, которые в поисках других видов реальности проникают в неизвестное. Они утверждают, что идеальными последствиями таких проникновений должна стать способность приносить из такого поиска энергию, необходимую для превращения и для отделения себя от заранее определенной реальности. Но, к сожалению, – утверждают они, – такие попытки являются ментальными усилиями. Очень тяжело измениться только под влиянием новых мыслей или новых идей.

Одной из вещей, усвоенных мною в мире магов, было то, что, не уходя из мира и не причиняя самим себе боли в этом процессе, маги действительно решают изумительную задачу по разрушению соглашения, которым определяется реальность.

Глава 1

После посещения обряда крещения ребенка моих друзей в Ногалесе, штат Аризона, мне захотелось поехать в Мексику. Когда я покидала дом моей подруги, одна ее гостья, которую звали Делия Флорес, попросила меня довезти ее до Эрмосильо.

Это была смуглая, среднего роста и крепкого сложения женщина средних лет, величественно-крупная, с заплетенными в толстую косу прямыми черными волосами. Ее темные сверкающие глаза освещали умное, все еще слегка по-девичьи округлое лицо.

Уверенная в том, что она мексиканка, живущая в Аризоне, я спросила ее, не нужна ли ей туристская карточка для въезда в Мексику.

– Зачем мне туристская карточка для въезда в собственную страну? – резко ответила она, расширив глаза в преувеличенном удивлении.

– Судя по вашим манерам и акценту, я решила, что вы из Аризоны, – сказала я.

– Мои родители были индейцами из Оахаки, – объяснила она. – Но я – ладина.

– Что такое ладина?

– Ладинос – это хитрые индейцы, которые выросли в городе, – разъяснила она.

В ее голосе послышалось удивившее меня странное волнение, но она тут же добавила:

– Они приняли путь белого человека и настолько преуспели в этом, что теперь могут превратить свой путь во что угодно.

– Тут нечем гордиться, – сказала я осуждающе. – Несомненно, это не слишком лестно для вас, миссис Флорес.

Сокрушенное выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой.

– Возможно, это правда, но это правда для настоящего индейца или настоящего белого, – сказала она нахально. – Сама я совершенно удовлетворена существующим положением вещей.

Она наклонилась ко мне и добавила:

– Зови меня Делия. Я чувствую, что мы с тобой станем друзьями.

Не зная, что сказать, я сосредоточилась на дороге. Мы ехали в молчании до пункта проверки. Пограничник попросил меня предъявить туристскую карточку, но ничего не сказал Делии. Казалось, он не замечает ее – они не обменялись ни единым словом, ни единым взглядом. Когда я попыталась обратиться к Делии, она повелительно остановила меня предупреждающим жестом руки, после чего пограничник вопросительно посмотрел на меня. Я ничего не сказала, и он пожал плечами и пропустил нас.

– Как получилось, что пограничник не потребовал твоих документов? – спросила я, когда мы отъехали от пограничного пункта.

– Он знает меня, – солгала она. Я поняла, что она лжет, и она разразилась бесстыдным хохотом. – Я думаю, что напугала его и он не отважился обратиться ко мне, – солгала она опять. И снова засмеялась.

Я решила сменить тему разговора, лишь бы только предотвратить нагромождение ее лжи. Я стала говорить о злободневных делах, связанных с текущими событиями, но большей частью мы ехали в молчании. Это было довольно комфортное и не очень натянутое молчание; оно походило на пустыню, окружающую нас, – такое же просторное, застывшее и странно успокаивающее.

– Где мне вас высадить? – спросила я, когда мы въехали в Эрмосильо.

– В деловом центре, – ответила она. – Я всегда останавливаюсь в одной и той же гостинице, когда приезжаю в этот город. Я хорошо знаю владельцев и уверена, что смогу договориться, чтобы ты поселилась в гостинице за ту же плату, что и я.

Я с благодарностью приняла ее предложение.

Гостиница была старой и запущенной. Окна комнаты, которую мне дали, выходили на пыльный внутренний дворик. Двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках и массивный старомодный туалетный столик сокращали пространство комнаты до размеров, вызывающих мысли о клаустрофобии. В номере была маленькая ванная, но ночной горшок все-таки стоял под кроватью. Он составлял пару с фарфоровым прибором для умывания, установленным на туалетном столике.

Первая ночь была ужасной. Я спала урывками и в своих снах ощущала шорохи и тени, пересекающие стены. Призраки предметов и ужасных животных появлялись из-за мебели. Бледные и призрачные люди то и дело материализовывались из углов.

На следующий день я объехала город и его окрестности, а ночью, хотя и была утомлена, попыталась бодрствовать. Когда в конце концов мне удалось уснуть, я в ужасном кошмаре увидела темное амебообразное создание, крадущееся ко мне от изножья кровати. Радужные щупальца высовывались из его кавернозных пор. Когда существо наклонилось надо мной, я слышала, как оно тихо вздыхает, издавая короткие скрипящие звуки, которые превращались в хрипы.

Мои вопли заглушались его радужными нитями, затягивающимися вокруг моей шеи. Создание, как я откуда-то знала, было женщиной. Когда тварь навалилась на меня сверху и стала душить, все вокруг почернело.

Этот неопределимый во времени момент между сном и бодрствованием был в конце концов прерван настойчивым стуком в мою дверь и озабоченными голосами постояльцев гостиницы, раздававшимися из холла. Я включила свет и пробормотала через дверь какие-то извинения и объяснения.

Моя кожа все еще ощущала кошмар как липкий пот, и я пошла в ванную. Посмотрев в зеркало, я едва сдержала крик. Красные линии, пересекающие мое горло, и равномерно распределенные красные точки, сбегающие вниз по груди, выглядели как незаконченная татуировка. В безумном страхе я упаковала свои сумки. Было три часа ночи, когда я вышла в пустынный вестибюль, чтобы заплатить по счету.

– Куда это ты собралась в такое время? – спросила меня Делия Флорес, появляясь из двери позади конторки. – Я слышала о твоем кошмаре. Ты взбудоражила всю гостиницу.

Я так обрадовалась, увидев ее, что обняла ее и зарыдала.

– Ну, ну, не плачь, – бормотала она успокаивающе, поглаживая мои волосы. – Если хочешь, можешь спать в моей комнате. А я буду охранять тебя.

– Ничто в этом мире не заставит меня остаться в этой гостинице, – сказала я. – Я возвращаюсь в Лос-Анджелес сию же секунду.

– У тебя часто бывают кошмары? – спросила она небрежно, подводя меня к потрескавшейся старой кушетке в углу.

– Время от времени. Всю жизнь я страдаю от ночных кошмаров, – ответила я. – И в каком-то смысле даже привыкла к ним. Но в эту ночь все было не так. Это был самый реальный, самый жуткий кошмар, который мне пришлось пережить.

Она бросила на меня оценивающий долгий взгляд и затем сказала, лениво растягивая слова:

– Ты хотела бы избавиться от своих кошмаров? – Говоря это, она украдкой бросила взгляд через свое плечо в направлении двери, как если бы кто-то мог оттуда нас подслушивать. – Я знаю кое-кого, кто действительно может помочь тебе.

– Конечно, я бы не отказалась, – прошептала я, снимая шарфик с шеи, чтобы показать ей красные отметины. Я рассказала ей в деталях о своем кошмаре. – Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? – спросила я.

– Выглядит достаточно серьезно, – произнесла она, внимательно исследуя линии, проходящие поперек моей груди. – Тебе действительно не следует уезжать до тех пор, пока ты не встретишься с целительницей, о которой я говорила. Она живет где-то в ста милях к югу отсюда. Всего около двух часов езды.

Меня очень обрадовала возможность встретиться с целительницей. С самого рождения я пользовалась подобными услугами в Венесуэле. Как только я заболевала, мои родители вызывали врача, а сразу после его ухода наша домоправительница-венесуэлка укутывала меня и вела к целителю. Когда я стала старше и не хотела больше лечиться у знахаря – никто из моих друзей не делал этого, – она убеждала меня, что нет никакого вреда в том, что будешь защищена дважды. Привычка настолько крепко укоренилась во мне, что когда я переехала в Лос-Анджелес, то, заболевая, встречалась как с врачом, так и с целителем.

– Ты думаешь, она примет меня сегодня? – спросила я.

Увидев непонимание на ее лице, я напомнила, что уже воскресенье.

– Она примет тебя в любой день, – заверила меня Делия. – Почему бы тебе просто не подождать здесь, и мы сейчас же отправимся к ней. Мне хватит и минуты, чтобы собрать вещи.

– С какой стати ты сворачиваешь со своего пути, чтобы помочь мне? – спросила я, придя в замешательство от ее предложения. – Ведь я для тебя совершенно незнакомый человек.

– Совершенно верно! – воскликнула она, поднимаясь с кушетки. Она снисходительно взглянула на меня, как будто чувствовала возникшие у меня сомнения. – Что может быть лучше? – задала она риторический вопрос. – Помочь совершенно незнакомому человеку – это безрассудное действие или акт большого самообладания. Мой случай – последнее.

Не зная, что сказать, я не нашла ничего лучшего, как уставиться в ее глаза, которые, казалось, воспринимали мир с изумлением и любопытством. В ней было что-то странно успокаивающее. Дело было не только в том, что я доверяла ей, – мне казалось, что я знакома с ней всю жизнь. Я чувствовала существующую между нами связь и близость.

Она исчезла за дверью, чтобы взять свои вещи, а я связывала и закрепляла багаж в автомобиле. Мне не хотелось оказаться в затруднительном положении, проявив дерзость, что так много раз случалось прежде. Но какое-то необъяснимое любопытство удержало меня, несмотря на хорошо знакомое ноющее чувство тревоги.

Я прождала около двадцати минут, как вдруг из двери за конторкой клерка вышла женщина, одетая в красный брючный костюм и туфли на платформе. Она задержалась под лампой. Обдуманным движением она откинула назад свою голову так, что локоны ее белокурых волос замерцали на свету.

– Ты не узнала меня, не так ли? – Она весело улыбнулась.

– Это на самом деле ты, Делия? – воскликнула я, уставившись на нее с раскрытым ртом.

– Ну а как ты думала?

Все еще посмеиваясь, она шагнула со мной на тротуар по направлению к моей машине, припаркованной перед гостиницей. Она швырнула свою корзину и вещевой мешок на заднее сиденье моего маленького автомобиля с откидным верхом, затем села рядом со мной и сказала:

– Целительница, к которой я тебя везу, говорит, что только очень молодой и очень старый человек могут позволить себе выглядеть вызывающе.

Прежде чем я успела напомнить ей, что к ней не относится ни то, ни другое, она призналась мне, что она значительно старше, чем кажется. Ее лицо сияло, когда она повернулась ко мне и воскликнула:

– Я напяливаю это обмундирование, потому что люблю поражать моих друзей!

Имела она в виду меня или целительницу, она не сказала. Конечно же, я была поражена. И это касалось не только ее нарядов, которые сильно отличались по стилю, – изменилась вся ее манера поведения. Не осталось и следа от надменной, настороженной женщины, которая приехала со мной из Ногалеса в Эрмосильо.

– Это будет самое очаровательное путешествие, – произнесла она, – особенно если мы откинем верх. – Ее голос звучал счастливо и мечтательно. – Я обожаю путешествовать ночью в машине с откинутым верхом.

Я охотно выполнила ее пожелание. Было почти четыре часа утра, когда мы оставили позади Эрмосильо. Испещренное звездами небо, неяркое и черное, казалось самым высоким из тех, что мне приходилось видеть. Я ехала быстро, хотя казалось, что мы вообще не движемся. В свете фар без конца появлялись и исчезали шишковидные силуэты кактусов и мескитовых деревьев. Казалось, что они все были одной формы, одного размера.

– Я упаковала с собой несколько сладких булочек и полный термос чампуррадо, – сказала Делия, доставая свою корзину с заднего сиденья. – Утро наступит до того, как мы доберемся до дома целительницы.

Она налила мне полчашки густого горячего шоколада, приготовленного с маисовой мукой, и накормила рулетом по-датски, давая мне кусочек за кусочком.

– Мы проезжаем через волшебную страну, – сказала она, прихлебывая восхитительный шоколад. – Волшебную страну, населенную людьми-воинами.

– Что это за люди-воины? – спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало снисходительно.

– Яки, народ Соноры, – сказала она и замолчала, как бы оценивая мою реакцию. – Я восхищаюсь индейцами яки, потому что они постоянно воевали, – продолжала она. – Сначала испанцы, а затем мексиканцы – не далее как в 1934 году – испытали храбрость, хитрость и безжалостность воинов яки.

– Я не в восторге от войны или от воинственных людей, – сказала я.

Затем, чтобы оправдать свой резкий тон, я объяснила, что происхожу из немецкой семьи, которая была разлучена войной.

– У тебя другой случай, – заключила она. – У тебя не было идеалов свободы.

– Минутку! – возразила я. – Именно потому, что я поддерживаю идеалы свободы, я нахожу, что война так отвратительна.

– Мы говорим о двух различных видах войны, – настаивала она.

– Война есть война, – заметила я.

– Ваш вид войны, – продолжала она, не обращая внимания на мое замечание, – ведется между двумя братьями, которые оба – правители, сражающиеся за власть. – Она наклонилась ко мне и настойчивым шепотом добавила: – Тот вид войны, о котором говорю я, ведется между рабами и хозяевами, которые думают, что люди – их собственность. Заметила разницу?

– Нет, – упрямо настаивала я и повторила, что война – это война, независимо от причин.

– Я не могу согласиться с тобой, – сказала она, громко вздохнув и откинувшись назад на своем сиденье. – Возможно, причина наших философских разногласий в том, что мы вышли из различных социальных реальностей.

Удивленная выбранными ею словами, я автоматически сбросила скорость. Мне не хотелось показаться грубой, но слушать ее концептуальные академические разглагольствования было настолько нелепо и неожиданно, что я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась.

Делия не обиделась. Она с улыбкой глядела на меня, оставаясь вполне довольной собой.

– Если ты хочешь понять то, о чем я говорю, тебе нужно изменить восприятие.

Она высказала это настолько серьезно и одновременно настолько доброжелательно, что я почувствовала себя пристыженной за свой смех.

– Ты можешь даже извиниться за то, что смеялась надо мной, – добавила она, словно прочитав мои мысли.

– Действительно, я хочу извиниться, Делия, – произнесла я, искренне осознав это. – Я ужасно сожалею о моей грубости. Я была так удивлена твоими формулировками, что просто не знала, как себя вести.

Я бросила на нее быстрый взгляд и добавила сокрушенно:

– Потому и рассмеялась.

– Я не имела в виду социальные оправдания твоего поведения, – сказала она, дернув от досады головой. – Я имела в виду оправдание из-за непонимания положения человека.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказала я с тревогой и почувствовала, как ее глаза сверлят меня насквозь.

– Как женщина, ты должна понимать это положение очень хорошо, – произнесла она. – Ты была рабыней всю свою жизнь.

– О чем ты говоришь, Делия? – спросила я в раздражении от ее дерзости, впрочем, сразу смягчилась, подумав, что бедная индианка, несомненно, имела невыносимого мужа-тирана. – Поверь мне, Делия, я совершенно свободна. Я делаю что хочу.

– Ты можешь делать, что тебе нравится, но ты все равно не свободна, – настаивала она. – Ты – женщина, а это автоматически означает, что ты во власти мужчины.

– Я не нахожусь ни в чьей власти, – воскликнула я.

То ли мое голословное утверждение, то ли тон моего восклицания, не знаю, вызвали у Делии взрыв грубого хохота. Она смеялась надо мной так же безжалостно, как до этого я над ней.

– Кажется, ты в восторге от своего реванша, – раздраженно заметила я. – Теперь твой черед смеяться, не так ли?

– Это совсем не одно и то же, – произнесла она, внезапно став серьезной. – Ты смеялась надо мной, ощущая свое превосходство. Раб, который говорит как господин, всегда восхищается господином в этот момент.

Я попыталась прервать ее и сказать, что у меня и в мыслях не было думать о ней как о рабыне, а о себе как о госпоже, но она проигнорировала мои попытки. Все так же серьезно она сказала, что причина ее смеха надо мной заключалась в том, что я заплатила женской природе своей глупостью и слепотой.

– Что с тобой, Делия? – спросила я в недоумении. – Ты умышленно меня оскорбляешь?

– Конечно, – с готовностью согласилась она и захихикала, оставаясь совершенно безразличной к нарастающему во мне раздражению. Она звучно шлепнула меня по колену. – А что касается моего поведения, – продолжала она, – то оно вызвано тем, что ты даже не отдаешь себе отчета в очевидном факте: раз ты женщина, значит, рабыня.

Собрав все терпение, на которое была способна, я сказала Делии, что она не права.

– В наши дни никто не является рабом.

– Женщины – рабыни, – настаивала Делия. – Мужчины порабощают женщин. Мужчины затемняют рассудок женщины. Их желание поставить на женщинах клеймо как на своей собственности затуманивает наш разум, – заявила она. – Этот туман висит на наших шеях, как ярмо.

Мой непонимающий взгляд вызвал у нее улыбку. Сложив на груди руки, она откинулась на сиденье.

– Секс затуманивает разум женщин, – добавила она мягко, но настойчиво. – Женщины так основательно заморочены, что даже не могут рассмотреть возможность того, что их низкий статус в жизни является прямым следствием сексуального воздействия на них.

– Это самое нелепое из того, что я когда-нибудь слышала, – произнесла я.

Затем довольно тяжеловесно, в пространной осуждающей речи я затронула социальные, экономические и политические причины низкого статуса женщины. Довольно долго я рассказывала об изменениях, которые произошли в последние десятилетия. О том, как женщины преуспели в своей борьбе против мужского господства. Раздраженная насмешливым выражением ее лица, я не смогла удержаться от замечания, что ее предубеждение, несомненно, проистекает из собственного опыта, из ее собственных перспектив на будущее.

Все тело Делии сотрясалось от едва сдерживаемого хохота. Сделав усилие, чтобы взять себя в руки, она сказала:

– Реально ничто не изменилось. Женщины остаются рабами. Рабыни, которые получили образование, заняты сейчас выяснением истоков направленного против женщин социального и политического насилия. Ни одна из рабынь, однако, не может сосредоточить внимание на корне своего рабства – половом акте, если только он не заключается в изнасиловании или не связан с другими формами физического насилия.

Слабая улыбка разомкнула ее губы, когда она сказала, что верующие мужчины, философы, а также мужчины от науки в течение веков утверждали и, конечно, продолжают утверждать, что мужчины и женщины должны следовать биологическому, Богом данному императиву, обязывающему их поступать в соответствии с их сексуальными репродуктивными возможностями.

– Мы были поставлены в условия, заставляющие верить, что секс – это хорошо для нас, – подчеркнула она. – Эта берущая начало от рождения вера делает нас неспособными правильно поставить вопрос.

– И что это за вопрос? – спросила я, с трудом сдерживая смех, вызванный ее нелепыми убеждениями.

Казалось, Делия меня не слышит. Она молчала так долго, что мне показалось, будто она задремала, так что я вздрогнула, когда она произнесла:

– Вопрос, который никто не отваживается задать: что делать нам, женщинам, чтобы занять соответствующее положение?

– В самом деле, Делия, – воскликнула я в притворном испуге.

– Затуманенность разума женщин настолько тотальна, что мы готовы касаться всех других вопросов нашего положения, за исключением того, который и является причиной, – заявила она.

– Но, Делия, мы не можем жить без секса, – засмеялась я. – Что случится с человеческим родом, еcли мы не…

Повелительным жестом руки она прервала и мой вопрос, и мой смех.

– В настоящее время женщины, подобные тебе, подражают мужчинам в своем рвении относительно равенства, – сказала она. – Женщины имитируют мужчин в такой доходящей до абсурда степени, что секс, которым они занимаются, не имеет никакого отношения к рождению человека. Они приравняли свободу к сексу, даже не рассматривая, что секс дает для их физического и эмоционального здоровья. Мы подверглись настолько основательному внушению, что твердо верим: секс является для нас благом.

Она подтолкнула меня локтем, а затем, пародируя декламацию, стала нараспев импровизировать:

– Секс – благо для вас. Он доставляет удовольствие. Он необходим. Он смягчает депрессии, репрессии и фрустрации. Он исцеляет головную боль, низкое и высокое кровяное давление. Он заставляет исчезнуть прыщи. Он вызывает рост вашей груди и бедер. Он регулирует менструальный цикл. Короче говоря, секс – это фантастика! Он полезен для женщин. Каждый подтвердит это. Каждый порекомендует.

Она остановилась на мгновение, а затем завершила с нарочитой актерской выразительностью:

– Каждый день сношаться – к врачам не обращаться¹.

Я нашла ее представление ужасно смешным, но потом внезапно отрезвела, когда вспомнила, что семья и друзья, включая нашего семейного врача, советовали то же самое, правда, не так грубо, – в качестве средства от всех подростковых хворей, которые у меня были. Врач утверждал, что, когда я выйду замуж, у меня будут регулярные менструальные циклы. Я наберу вес. Я буду лучше спать. Мой характер станет мягче.

– Я не вижу ничего плохого в желании секса и любви, – произнесла я, защищаясь. – Когда бы я ни занималась этим, мне всегда очень нравилось. И никто не затуманивал мой разум. Я свободна! Я выбираю, кого хочу и когда хочу.

В темных глазах Делии сверкали искры веселья.

– Выбор тобою партнера никоим образом не меняет того факта, что тебя трахали.

Затем с улыбкой, как бы смягчая грубость своих слов, она добавила:

– Приравнять свободу к сексу – злая ирония. Мужчины настолько полностью, настолько тотально затуманили наш разум, что мы теперь совершенно лишены энергии и воображения, чтобы сосредоточиться на действительной причине нашего порабощения, – подчеркнула она. – Желать мужчину сексуально или влюбиться романтически – вот всего лишь два варианта выбора, предоставленного рабыням. И все, что мы говорим об этих двух вариантах, служит только оправданием для нашего соучастия и невежества.

Я была возмущена. Мне ничего не оставалось, как решить, что она – одна из представительниц угнетенных сварливых женщин-мужененавистниц.

– Почему ты так не любишь мужчин, Делия? – спросила я своим самым развязным тоном.

– У меня нет к ним нелюбви, – заверила она меня. – Единственное, что я страстно ненавижу, – это наше нежелание испытать, насколько основательно мы подверглись внушению. На нас оказывают настолько яростное и самодовольное давление, что мы стали старательными соучастницами. А если женщина осмеливается вести себя иначе, она подвергается гонениям и осмеянию как мужененавистница или ненормальная.

Покраснев от смущения, я тайком бросила на нее взгляд. Я решила, что она так пренебрежительно отзывается о сексе и любви прежде всего потому, что она старая. Физические желания остались для нее позади.

Тихо хохотнув, Делия закинула руки за голову.

– Мои физические желания остались позади не потому, что я старая, – сообщила она, – а потому, что мне дали шанс использовать мою энергию и воображение, чтобы стать чем-то отличным от рабыни, на роль которой меня готовили.

Я почувствовала себя скорее обиженной, чем удивленной тем, что она прочитала мои мысли. Я стала защищаться, но мои слова вызывали лишь новые взрывы смеха. Перестав смеяться, она повернулась ко мне. Ее лицо напоминало суровое и серьезное лицо учительницы, распекающей ученика.

– Если ты не рабыня, как же им удалось воспитать тебя как Hausfrau? – спросила она. – И как случилось, что все, о чем вы все думаете, это о heiraten, о своем будущем Herr Gemahl, который будет Dich mitnehmen?

Она так сильно рассмешила меня своим немецким, что я вынуждена была остановить машину, чтобы не случилось аварии. Меня настолько заинтересовало, где она так хорошо выучила немецкий, что я забыла защитить себя от ее нелестных замечаний о том, что предел моих желаний в жизни – это найти мужа, который бы увлек меня. Невзирая на мои настойчивые просьбы, она пренебрежительно проигнорировала мой интерес к ее немецкому.

– У нас потом будет достаточно времени поговорить о моем немецком, – успокоила она. Затем насмешливо посмотрела на меня и добавила: – Или о твоем рабстве.

Прежде чем я успела возразить, она предложила поговорить о чем-нибудь безличном.

– Например? – спросила я, снова трогая машину.

Устроившись полулежа на сиденье, Делия закрыла глаза.

– Позволь, я расскажу тебе кое-что о четырех наиболее известных вождях яки, – тихо проговорила она. – Я интересуюсь вождями, их успехами и неудачами.

Опередив мое ворчливое замечание о том, что я совершенно не интересуюсь военными историями, Делия сказала, что первым вождем яки, который привлек ее внимание, был Калисто Муни. Она не была прирожденным рассказчиком: ее рассказ был строг, почти академичен. Но я внимала каждому ее слову.

Калисто Муни был индейцем, который много лет плавал матросом под пиратским флагом в Карибском море. Возвратившись в родную Сонору, он возглавил вооруженное восстание против испанцев в 1730 году. В результате предательства он был схвачен и казнен испанцами.

Затем Делия пустилась в длинное и сложное повествование о том, как в 1820-е годы, после того как Мексика добилась независимости и мексиканское правительство пыталось разделить земли яки, движение сопротивления превратилось в широко распространившееся восстание. Человеком, который организовал вооруженные отряды индейцев яки, был Хуан Бандера, управляемый самим духом. Вооруженные лишь луками и стрелами, воины Бандеры сражались против мексиканских войск около десяти лет. В 1832 году Хуан Бандера был разбит, пойман и казнен.

Делия рассказала, что следующим известным вождем был Хосе Мария Лейва, больше известный как Кахеме – «тот, кто не пьет». Это был индеец яки из Эрмосильо. Он получил образование и в полной мере овладел военным искусством, сражаясь в мексиканской армии. Благодаря этому искусству он объединил все города индейцев яки. Со времени первого восстания в 1870 году Кахеме поддерживал свою армию в активном состоянии готовности к бунту. Он был разгромлен мексиканской армией в 1887 году в Буатачиве, укрепленной горной крепости. И хотя Кахеме ухитрился бежать и скрыться в Гуаймасе, он в конце концов был предан и казнен.

Последним из великих героев яки был Хуан Мальдонадо, известный также как Тетабиате – «катящийся камень». Он реорганизовал остатки сил яки в горах Бакатете, откуда делал жестокие и отчаянные партизанские вылазки против мексиканских войск более десяти лет подряд.

– На рубеже нынешнего века, – завершила Делия свой рассказ, – диктатор Порфирио Диас начал кампанию по истреблению яки. Индейцев расстреливали во время полевых работ. Тысячи были пойманы во время облав и морем отправлены на Юкатан для работы на плантациях генекена² и в Оахаку для работы на полях сахарного тростника.

Я была поражена ее знаниями, но все еще не могла постичь, зачем она мне все это рассказывает.

– Ты похожа на школьного учителя, преподающего историю жизни индейцев яки, – сказала я восхищенно. – Кто же ты на самом деле?

Казалось, она на мгновение была ошеломлена моим вопросом, который был чисто риторическим, но потом, быстро опомнившись, сказала:

– Я тебе сказала, кто я. Мне просто удалось многое узнать. Я живу рядом с ними, знаешь ли. – Она помолчала немного, а затем кивнула, как будто пришла к какому-то выводу, и добавила: – Причина, по которой я рассказала тебе о вождях яки, в том, что именно женщины должны узнать силу и слабость вождей.

– Зачем? – спросила я в замешательстве. – Кого заботят вожди? Мне кажется, это могут быть лишь глупые люди.

Делия почесала затылок под париком, потом дважды чихнула и сказала с нерешительной улыбкой:

– К сожалению, женщины должны восстанавливать энергию вблизи них, как бы им ни хотелось управлять самим.

– Кем они собираются управлять? – спросила я саркастически.

Она изумленно взглянула на меня, затем потерла руку совершенно девичьим, как и ее лицо, жестом.

– Это довольно трудно объяснить, – пробормотала она. Необычная мягкость прозвучала в ее голосе, отчасти нежность, отчасти нерешительность, отчасти отсутствие интереса. – Лучше не надо. Я могу потерять тебя окончательно. Все, что я могу сказать в настоящее время, – это только то, что я не школьный учитель и не историк. Я рассказчица, и еще не дошла до самой важной части своего рассказа.

– И что это может быть? – спросила я, заинтересовавшись ее желанием сменить тему разговора.

– Все, что я так подробно рассказала тебе, является фактической информацией, – сказала она. – То, о чем я не упомянула, – это мир магии, из которого действовали вожди яки. Они считали, что действия ветра и теней, животных и растений так же важны, как и дела людей. Это та часть, которая интересует меня больше всего.

– Действия ветра, теней, животных и растений? – повторила я насмешливо.

Делия кивнула, не обращая внимания на мой тон. Потом она рывком выпрямилась на сиденье, стащила белокурый парик и подставила ветру свои черные прямые волосы.

– Это горы Бакатете, – сказала она, указывая на горы слева от нас, которые едва вырисовывались на фоне предрассветного неба.

– Это сюда мы собираемся? – спросила я.

– Не сейчас, – сказала она, снова соскальзывая вниз на свое сиденье. Загадочная улыбка играла на ее губах, когда она повернулась ко мне. – Возможно, однажды у тебя будет возможность посетить эти горы, – размышляла она, закрывая глаза. – Горы Бакатете населены созданиями другого мира, другого времени.

– Созданиями другого мира, другого времени? – эхом повторила я с насмешливой серьезностью. – Кто они и что собой представляют?

– Создания, – произнесла она рассеянно. – Создания, которые не принадлежат нашему времени, нашему миру.

– Ну-ну, Делия. Ты что, пытаешься напугать меня? – Я не могла сдержать улыбку, когда повернулась к ней.

Даже в темноте ее лицо сияло. Она выглядела чрезвычайно молодой, кожа без морщин мягко облегала изгибы щек, подбородка и носа.

– Нет. Я не пытаюсь напугать тебя, – сухо произнесла она, пряча за ухо прядь волос. – Я просто рассказываю тебе, каково истинное знание об этом районе.

– Интересно, и какие с виду эти создания? – добивалась я, прикусывая губу, чтобы сдержать хихиканье. – И приходилось ли тебе видеть их?

– Конечно, я видела их, – ответила она снисходительно. – Я бы не говорила о них, если бы не видела. – Она мягко, без следа какого-либо возмущения, улыбнулась. – Это существа, которые населяли землю в другое время, а теперь уединились в изолированных местах.

Сначала я не смогла удержаться от громкого смеха над ее верованием. Но потом, видя, насколько серьезной и убежденной она была, утверждая, что эти создания действительно существуют, я решила: вместо того чтобы смеяться над ней, я должна отнестись к ее верованиям благосклонно. Кроме всего прочего, это она взяла меня к целительнице, и я не хотела вызывать ее протест своими рационалистическими расследованиями.

– Не являются ли эти создания призраками воинов яки, которые потеряли свои жизни в сражениях? – спросила я.

Она отрицательно покачала головой, а потом, как будто опасаясь, что кто-то может подслушать, близко наклонилась ко мне и прошептала мне в ухо:

– Эти горы населены заколдованными созданиями: говорящими птицами, поющими кустами, танцующими камнями, созданиями, которые могут принимать любую форму по желанию.

Она откинулась на сиденье и выжидательно посмотрела на меня.

– Яки зовут эти существа сурэм. Они верят, что эти существа являются древними индейцами яки, которые отказались принять крещение от первых иезуитов, прибывших для обращения индейцев в христианство. – Она нежно похлопала меня по руке. – Остерегайся, они говорят, что сурэм любят блондинок. – Она восторженно хохотнула. – Быть может, это то, о чем были все твои кошмары. Сурэм, пытающийся украсть тебя.

– Ты ведь на самом деле не веришь в то, что сейчас говоришь, правда? – спросила я насмешливо, не в силах сдержать досаду.

– Нет. Я только что выдумала, что сурэм любят блондинок, – успокоила она. – Они совсем не любят блондинок.

И хотя я не повернулась, чтобы взглянуть на нее, я могла почувствовать ее улыбку и озорные горящие глаза. Все это мне безмерно надоело. Я решила, что она, должно быть, или очень искренняя и очень застенчива, или, что хуже, совершенно безумна.

– Ты ведь не веришь, что создания из другого мира действительно существуют, правда? – раздраженно воскликнула я. Затем, боясь, что оскорбила ее, взглянула на нее, почти готовая произнести извинения. Но прежде, чем я смогла что-то произнести, она ответила так же громко и таким же злобным тоном, как и я до этого.

– Конечно, я верю, что они существуют. А почему они не должны существовать?

– Да их просто нет! – резко и авторитетно заявила я, впрочем, быстро потом извинившись.

Я рассказала ей о моем прагматическом воспитании и о том, как отец учил меня осознавать, что чудовища в моих снах и воображаемые товарищи по играм, которые у меня были, как у всякого ребенка, – конечно же, никому, кроме меня, невидимые, – не что иное, как продукт сверхактивного воображения.

– С самого раннего возраста я воспитывалась в духе объективности и всестороннего анализа, – подчеркнула я. – В моем мире существуют только факты.

– Эта проблема всегда возникает с людьми, – заметила Делия. – Они настолько рассудительны, что, слушая об этом, сразу же принимают меня за безумную.

– В моем мире, – продолжала я, игнорируя ее комментарий, – не существует достоверных данных о созданиях из другого мира, но лишь спекуляции и принятие желаемого за действительное, а также, – подчеркнула я, – фантазии расстроенного ума.

– Как ты можешь быть такой тупой! – выкрикнула она восхищенно в перерыве между припадками хохота, как если бы мои объяснения превзошли все ее ожидания.

– Можно ли доказать, что эти создания существуют? – с вызовом спросила я.

– В чем должно заключаться доказательство? – осведомилась она с выражением наигранной робости на лице.

– Если кто-нибудь еще сможет увидеть их, это и будет доказательством, – ответила я.

– Ты имеешь в виду, что если, например, ты сможешь увидеть их, то это будет доказательством их существования? – осведомилась она, близко придвинув свою голову к моей.

– Ну да, мы можем попробовать прямо здесь.

Вздохнув, Делия положила голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Она долго молчала, и я была уверена, что она заснула, и поэтому вздрогнула, когда она внезапно выпрямилась и стала настаивать на том, чтобы мы съехали на обочину дороги. Она должна сходить по нужде, пояснила Делия.

Решив воспользоваться нашей остановкой, я тоже направилась в кусты. Когда я собиралась натянуть свои джинсы, то услышала, как громкий мужской голос сказал: «Как аппетитно!» – и прямо за моей спиной раздался вздох. С незастегнутыми джинсами я рванулась к тому месту, где была Делия.

– Нам лучше побыстрей убираться отсюда! – выкрикнула я. – Здесь в кустах спрятался мужчина.

– Ерунда, – отмахнулась она от моих слов. – Единственный, кто находится за кустами, – это осел.

– Осел не может вздыхать как развратный мужик, – заметила я и затем повторила услышанные мною слова.

Делия осела, изнемогая от хохота, но увидев, какой несчастной я выгляжу, подняла руку в примирительном жесте.

– Ты действительно видела мужчину?

– Мне не обязательно было видеть, – парировала я. – Вполне достаточно слышать его.

Она помедлила еще мгновение и затем направилась к машине. Прежде чем подняться на дорожную насыпь, она внезапно остановилась и, повернувшись ко мне, прошептала:

– Произошло нечто совершенно загадочное. Я должна предупредить тебя об этом.

Она повела меня за руку назад к тому месту, где я сидела на корточках. И как раз там, за кустами, я увидела ослика.

– Раньше его здесь не было, – настаивала я.

Делия, посмотрев на меня с явным удовольствием, пожала плечами и повернулась к животному.

– Маленький ослик, – заворковала она детским голоском, – ты смотрел на ее задик?

Я решила, что она чревовещатель и собирается исполнить номер «разговор животного». Однако осел лишь несколько раз громко прокричал вполне по-ослиному.

– Давай убираться отсюда, – умоляюще сказала я, потянув ее за рукав. – Где-то здесь должен быть затаившийся в кустах хозяин.

– Но у этого милого малютки нет хозяина, – она проворковала все тем же глупым детским голоском и почесала длинные мягкие уши ослика.

– У него, несомненно, есть хозяин, – зло выкрикнула я. – Разве ты не видишь, какой он сытый и холеный?

И охрипшим от нервозности и раздражения голосом я снова подчеркнула, как опасно для двух женщин находиться одним на пустынной дороге в Соноре.

Делия молча рассматривала меня, видимо поглощенная какими-то мыслями. Затем она кивнула, как бы в знак согласия, и жестом предложила следовать за ней. Ослик шел сзади, сразу за мной, раз за разом подталкивая меня в зад своей мордой. Пробормотав проклятие, я обернулась, но ослик исчез.

– Делия! – выкрикнула я с внезапным испугом. – Что случилось с осликом?

Испуганная моим криком стая птиц шумно поднялась в небо. Птицы полетели над нами, а затем скрылись на востоке в направлении первого луча утренней зари, который означал конец ночи и начало нового дня.

– Где же ослик? – спросила я, снова переходя на едва слышный шепот.

– Прямо здесь, перед тобой, – мягко ответила она, указывая на сучковатое дерево без листьев.

– Я не могу увидеть его.

– Тебе нужны очки.

– С моими глазами все в порядке, – ответила я резко. – Я вижу даже восхитительные цветы на дереве.

Пораженная красотой ярких, белоснежных в утреннем сиянии соцветий, я подошла ближе.

– Что это за дерево?

– Пало Санто.

В течение секундного замешательства я подумала, что это сказал ослик, который появился из-за шелковистого серебристо-серого ствола. Я повернулась, чтобы взглянуть на Делию.

– Пало Санто! – засмеялась она.

После этого в моем мозгу мелькнула мысль, что Делия разыгрывает со мной шутку. Ослик, вероятно, принадлежит целительнице, которая наверняка живет где-то поблизости.

– Что тебя так смешит? – спросила Делия, уловив на моем лице всепонимающую самодовольную ухмылку.

– У меня начался ужасный спазм, – солгала я.

Прижав руки к животу, я присела:

– Пожалуйста, подожди меня в машине.

Как только она повернулась, чтобы идти, я сняла свой шарф и завязала его вокруг ослиной шеи. Я радовалась, предвосхищая удивление Делии, когда раскроется, что мы уже на земле целительницы, и я знала о ее шутке все это время. Однако все надежды снова увидеть ослика или мой шарф очень скоро развеялись. У нас ушло почти два часа на то, чтобы добраться до дома целительницы.

Глава 2

Около восьми часов утра мы добрались до дома целительницы в предместье Сьюдад-Обрегон. Это был массивный старый дом с побеленными стенами, посеревшей от времени черепичной крышей, окнами в металлических рамах и арочным входом.

Тяжелая дверь на улицу была широко открыта. С уверенностью человека, знакомого с порядками в доме, Делия Флорес провела меня через темный холл до конца длинного коридора в заднюю часть дома, где находилась полупустая комната с узкой кроватью, столом и несколькими стульями. Самым необычным в этой комнате было то, что в каждой из ее четырех стен было по двери. Все они были закрыты.

– Подожди здесь, – велела мне Делия, указывая подбородком в направлении кровати. – Вздремни немного, пока я буду у целительницы. Это может занять некоторое время, – добавила она, закрывая за собой дверь.

Подождав, пока ее шаги затихнут в коридоре, я стала рассматривать самую невероятную комнату для лечения, которую мне когда-либо приходилось видеть. Голые побеленные стены; светло-коричневые керамические плитки пола блестели как зеркало. В ней не было алтаря, никаких изображений или скульптур святых, Девы Марии или Иисуса, которые, как я всегда предполагала, были обычными в комнатах целителей. Я заглянула в каждую из четырех дверей. Две открывались в темные коридоры; две другие вели во двор, обнесенный высоким забором.

Когда я на цыпочках шла по темному коридору к другой комнате, позади меня раздалось низкое угрожающее рычание. Я медленно обернулась. Всего лишь в двух футах от меня стояла огромная, свирепого вида черная собака. Она не бросилась на меня, но просто стояла, грозно рыча и показывая свои клыки. Стараясь не смотреть собаке в глаза, но и не теряя ее из виду, я вернулась назад в комнату для лечения.

Собака следовала за мной до самой двери. Я осторожно закрыла ее прямо перед носом у зверюги и прислонилась к стене, ожидая, пока биение сердца придет в норму. Потом я легла на кровать и через несколько мгновений – без малейшего намерения делать это – погрузилась в глубокий сон.

Я была разбужена мягким прикосновением к плечу. Открыв глаза, я подняла взгляд на морщинистое, но здоровое лицо старой женщины.

– Ты видишь сон, – сказала она. – И я – часть твоего сна.

Я автоматически кивнула, соглашаясь. Однако я не была убеждена, что вижу сон. Женщина была чрезвычайно маленькой. Она не была карлицей или лилипуткой; скорее она была ростом с ребенка, с тощими ручками и узкими, выглядевшими слабыми плечами.

– Вы целительница? – спросила я.

– Я – Эсперанса, – ответила она. – Я та, что приносит сны.

У нее был спокойный и необычайно низкий голос. Он имел странное, экзотическое качество, как если бы испанский – на котором она говорила бегло – был языком, к которому мышцы ее верхней губы не привыкли. Постепенно звук ее голоса усиливался, пока не стал отделившейся от телесной оболочки силой, заполняющей комнату. Звук заставил меня думать о бегущей воде в глубинах пещеры.

– Она – не женщина, – пробормотала я прo себя. – Она – звук темноты.

– Я сейчас буду устранять причину твоих кошмаров, – сказала она, фиксируя на мне повелительный взгляд, в то время как ее пальцы приближались к моей шее. – Я буду удалять их одну за другой, – пообещала она.

Ее руки двигались поперек моей груди, как мягкая волна. Она победно улыбнулась, а затем жестом предложила мне исследовать свои открытые ладони.

– Видишь? Они так легко ушли.

Она вглядывалась в меня с выражением такого достоинства и восхищения, что я не могла заставить себя сказать ей, что ничего не вижу в ее руках.

Очевидно, сеанс исцеления закончился. Я поблагодарила ее и выпрямилась. Она покачала головой, жестом выражая упрек, и мягко подтолкнула меня назад на кровать.

– Ты спишь, – напомнила она мне. – Я та, кто приносит сны, помнишь?

Мне хотелось настоять на том, что я вполне проснулась, но я сумела лишь глупо ухмыльнуться, погружаясь в приятную дремоту.

Смешки и шепот теснились вокруг меня, как тени. Я силилась проснуться. Потребовались немалые усилия, чтобы открыть глаза, сесть и рассмотреть людей, собравшихся вокруг стола. Странная неясность очертаний в комнате мешала разглядеть их четко. Среди них была Делия. Я уже было собралась позвать ее, когда настойчивый хрустящий звук за моей спиной заставил меня обернуться.

Мужчина, ненадежно устроившись на высокой табуретке, шумно лущил арахис. На первый взгляд он казался молодым, но почему-то я знала, что он старый. У него было тощее тело и гладкое безбородое лицо. Его улыбка представляла собой смесь лукавства и простодушия.

– Чего-нибудь хочешь? – спросил он.

Прежде чем я смогла выполнить такое сложное действие, как кивок, мой рот оказался широко открытым от удивления. Я была способна только таращиться на то, как он перенес свой вес на одну руку и без усилия поднял свое маленькое гибкое тело в стойку на руках. Из этого положения он бросил мне арахис; тот влетел прямо в мой разинутый рот.

Я подавилась им. Резкий удар между лопатками восстановил мое дыхание. Благодарная, я обернулась, желая узнать, кто из присутствующих здесь людей прореагировал так быстро.

– Я – Мариано Аурелиано, – сказал человек, стукнувший меня по спине.

Он пожал мне руку. Вежливый тон и обаятельная церемонность его жеста смягчали выражение свирепости его взгляда и суровость его орлиных черт. Косой разлет черных бровей делал его похожим на хищную птицу. Его совершенно седые волосы и обветренное бронзовое лицо свидетельствовали о возрасте, но мускулистое тело дышало молодой энергией.

В комнате было шесть женщин, включая Делию. Каждая из них пожала мне руку с одинаково выразительной церемонностью. Они не называли своих имен, а просто сказали, что рады встретиться со мной. Физически они не были похожи друг на друга. Тем не менее в них было какое-то поразительное сходство, смесь противоречивых качеств: молодости и старости, силы и утонченности, что более всего озадачивало меня, приученную к грубости и прямоте моей управляемой по-мужски патриархальной немецкой семьи.

Как и в случае с Мариано Аурелиано и акробатом на табурете, я не смогла бы назвать возраст женщин. Они могли оказаться как на пятом, так и на седьмом десятке своей жизни.

Я испытывала мимолетное беспокойство, когда женщины пристально смотрели на меня. У меня создалось отчетливое впечатление, что они могли видеть, что творилось у меня в душе, и размышлять об увиденном. Милые, задумчивые улыбки на их лицах немного успокоили меня.

Сильное желание разрушить тревожащее молчание любым доступным для меня способом заставило меня отвернуться от них и взглянуть в лицо человеку на табурете. Я спросила у него, не акробат ли он.

– Я – мистер Флорес, – сказал он и сделал заднее сальто с табурета, приземлившись на пол в позицию с поджатыми по-турецки ногами. – Я не акробат. Я колдун.

На его лице сияла улыбка очевидного ликования, когда он полез в карман и вытащил мой шелковый шарф, тот самый, которым я обвязала шею ослика.

– Я знаю, кто вы. Вы – ее муж! – воскликнула я, изобличительно указав пальцем на Делию. – Понятно – вы вдвоем сыграли со мной ловкую шутку.

Мистер Флорес не сказал ни слова. Он только уставился на меня в вежливом молчании.

– Я не являюсь ничьим мужем, – наконец произнес он, затем, делая «колесо», выскочил из комнаты через одну из ведущих во двор дверей.

Поддавшись порыву, я выпрыгнула из кровати и выскочила следом за ним. Ослепленная ярким светом, я постояла во дворе несколько секунд, ошеломленная его слепящим сверканием, потом пересекла его и сбежала с обочины грязной дороги на недавно вспаханное поле, разделенное на части рядами высоких эвкалиптов. Было жарко. Солнце яростно набросилось на меня. Пашня мерцала в жарком воздухе, как шипящие гигантские змеи.

– Мистер Флорес, – позвала я.

Ответа не было. Уверенная, что он скрылся за одним из деревьев, я пересекла поле.

– Следи за своими босыми ногами! – предостерег меня голос, раздавшийся сверху.

Вздрогнув, я посмотрела вверх, прямо в перевернутое лицо мистера Флореса. Он, как какой-то гигантский плод, свисал с ветки ближайшего дерева.

– Это опасно и крайне глупо – бегать здесь без туфель, – сурово предостерег он, раскачиваясь взад-вперед, как цирковой артист на трапеции. – Это место кишит гремучими змеями. Тебе лучше присоединиться ко мне. Тут безопасно и прохладно.

Зная, что ветки находятся слишком высоко, чтобы до них можно было дотянуться, я тем не менее с детской доверчивостью протянула вверх руки. Прежде чем я сообразила, что он собирается делать, мистер Флорес захватил меня за запястья и быстрым движением, с усилием не большим, чем потребовалось бы для тряпичной куклы, поднял меня на дерево. Я сидела рядом с ним, внимательно разглядывая шуршащие листья. Они мерцали в солнечных лучах, как золотые осколки.

– Ты слышишь, что говорит тебе ветер? – спросил мистер Флорес после долгого молчания. Он поворачивал голову в разные стороны, так что я полностью могла оценить его поразительную манеру двигать ушами.

– Самурито! – шепотом воскликнула я, когда воспоминания заполнили мой разум. Самурито, малый канюк – это было прозвище друга детства из Венесуэлы. У мистера Флореса были такие же тонкие, птичьи черты лица, черные как смоль волосы и глаза горчичного цвета. И наиболее поразительным было то, что он, как и Самурито, мог двигать ушами – по отдельности или двумя сразу.

Я рассказала м-ру Флоресу о моем друге, которого знала с детского сада. Во втором классе мы сидели за одной партой. Во время длительного полуденного перерыва вместо того, чтобы есть свои завтраки в школьном саду, мы обычно тайком убегали из школы и забирались на вершину ближайшего холма, чтобы поесть в тени самого большого – мы верили в это – дерева манго в мире. Его самые нижние ветви касались земли, а самые высокие задевали облака. В сезон созревания мы обычно объедались плодами манго.

Вершина холма была нашим излюбленным местом до того дня, когда мы обнаружили там тело школьного сторожа, свисающее с высокой ветки. Мы не смели ни двинуться с места, ни заплакать. Но никто из нас не хотел потерять лицо перед другим. Мы не стали влезать на ветви в тот день, но попытались съесть наши завтраки на земле, фактически под телом умершего человека, желая узнать, кто из нас не выдержит первым. И это была я.

– Ты когда-нибудь думала о смерти? – шепотом спросил меня Самурито.

Я взглянула вверх на висящего человека. В то же мгновение ветер зашелестел в ветвях с необычным упорством. В шелесте я ясно услышала, как умерший человек шептал мне, что смерть стала успокоением. Это было настолько жутко, что я вскочила и, вопя, понеслась прочь, безразличная к тому, что мог подумать обо мне Самурито.

– Ветер заставил ветви и листья говорить с тобой, – сказал мистер Флорес, когда я закончила свой рассказ.

Его голос был мягким и низким. Золотые глаза горели лихорадочным огнем, когда он продолжил объяснять, что в момент смерти, в одной мгновенной вспышке воспоминания, чувства и эмоции старого сторожа высвободились и были поглощены манговым деревом.

– Ветер заставил ветви и листья говорить с тобой, – повторил мистер Флорес. – Ибо ветер – твой по праву.

Как во сне, он бросил взгляд сквозь листву, его глаза внимательно смотрели за поле, в освещенное солнцем пространство.

– То, что ты женщина, дает тебе возможность повелевать ветром, – продолжал он. – Женщины не знают этого, но они могут вступить в диалог с ветром в любое время.

Я непонимающе покачала головой.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – сказала я. Мой тон выдавал, как неловко я чувствую себя в этом положении. – Это как сон. И если бы он продолжался еще и еще, я бы поклялась, что это один из моих кошмаров.

Его продолжительное молчание вызвало у меня раздражение. Я почувствовала, как мое лицо покраснело от злости. Что я делаю здесь, сидя на дереве с безумным стариком? Я погрузилась в размышления. И в то же время я понимала, что, возможно, оскорбила его, поэтому решила извиниться за свою грубость.

– Я понимаю, что мои слова имеют для тебя мало смысла, – согласился он. – Это потому, что на тебе слишком толстый и твердый слой. Он мешает тебе слышать, что должен сказать ветер.

– Слишком толстый и твердый слой? – спросила я недоуменно и подозрительно. – Вы имеете в виду, что я в грязи?

– И это тоже, – ответил он, заставив меня покраснеть.

Он заулыбался и повторил, что я обернута слишком толстым и твердым слоем и что этот слой не может быть смыт с помощью мыла и воды, независимо от того, сколько ванн я приму.

– Ты наполнена рассудочными суждениями, – пояснил он. – Они мешают тебе понять то, например, что ты можешь командовать ветром.

Он смотрел на меня сузившимися критическими глазами.

– Ну? – потребовал он нетерпеливо.

Прежде чем я поняла, что случилось, он ухватил меня за руки и одним быстрым плавным движением раскачал и мягко приземлил. Мне показалось, что я видела его руки и ноги вытянувшимися, как резиновые ленты. Это был мимолетный образ, который я тут же объяснила себе как искажение восприятия, вызванное жарой. Я не стала задерживаться на нем, ибо именно в тот момент мой взор отвлекла Делия Флорес и ее друзья, расстилавшие большую полотняную скатерть под соседним деревом.

– Когда вы добрались сюда? – спросила я Делию, поставленная в тупик тем, что не сумела ни увидеть, ни услышать приближение группы людей.

– Мы собирались устроить пикник в твою честь, – сказала она.

– Потому что ты присоединилась к нам сегодня, – добавила одна из женщин.

– Как это я присоединилась к вам? – спросила я, чувствуя, что мне не по себе.

Не заметив, кто это сказал, я переводила взгляд с одной женщины на другую, ожидая, что кто-нибудь из них объяснит свои слова.

Безразличные к моему все возрастающему беспокойству, женщины были заняты тем, что старались ровно расстелить полотняную скатерть. Чем дольше я наблюдала за ними, тем беспокойней становилось у меня на душе. Все вокруг было так странно. Я легко могла объяснить, почему приняла приглашение Делии встретиться с целительницей, но совсем не понимала своих последующих действий. Все происходило так, как если бы кто-то еще завладел моим разумом и заставлял меня оставаться здесь, реагировать и говорить вещи, которые я говорить не хотела. А теперь они собираются устроить празднество в мою честь. Это, мягко говоря, обескураживало. Как бы упорно я ни размышляла об этом, все равно не могла постичь, что же я здесь делаю.

– Я, конечно же, не заслуживаю ничего такого, – пробормотала я.

Мое немецкое воспитание брало верх. Люди просто забавы ради не делают что-то для других.

Только после того, как послышался безудержный смех Мариано Аурелиано, я наконец осознала, что все они уставились на меня.

– Нет причин так напряженно обдумывать, что произошло с тобой сегодня, – произнес он, мягко похлопывая меня по плечу. – Мы устроили пикник, потому что нам нравится действовать экспромтом. А поскольку сегодня Эсперанса исцелила тебя, моим друзьям здесь захотелось сказать, что пикник в твою честь. – Он произнес это небрежно, почти равнодушно, как если бы речь шла о каких-то пустячных вещах. Но его глаза говорили что-то еще. Их взгляд был жестким и серьезным, и, словно это было жизненно важно, я внимательно его слушала.

– Для моих друзей радость сказать, что пикник в твою честь, – продолжал он. – Воспринимай это точно так, как они говорят, – простодушно и без всякой подоплеки.

Его взгляд смягчился, когда он внимательно посмотрел на женщин. Потом он повернулся ко мне и добавил:

– Я успокою тебя – пикник совсем не в твою честь. Однако, – размышлял он, – он и в твою честь тоже. Это противоречие, для понимания которого тебе потребуется совсем немного времени.

– Я никого не просила что-нибудь делать для меня, – мрачно сказала я.

В моем поведении появилась чрезвычайная тяжеловесность, – это происходило всегда, когда мне что-то угрожало.

– Делия привела меня сюда, и я за это благодарна. И я хотела бы заплатить за каждую оказанную мне услугу, – добавила я.

Я была уверена, что оскорбила их. Я знала, что в любую минуту мне могут предложить убираться отсюда. Это задело бы мое «я», но не должно было сильно волновать меня. Я была напугана и сыта ими по горло.

У меня вызвало удивление и раздражение то, что они не восприняли меня всерьез. Они смеялись надо мной. Чем злее я становилась, тем больше они веселились. Они пялились на меня своими сияющими, смеющимися глазами, как будто я была для них каким-то неизвестным организмом.

Гнев заставил меня забыть о страхе. Я набросилась на них с бранью, обвиняя в том, что меня здесь держат за дуру. Я изобличала Делию и ее мужа – не знаю, почему я упорно объединяла их в пару, – что они сыграли со мной злую шутку.

– Ты привела меня сюда, – сказала я, поворачиваясь к Делии, – теперь ты и твои друзья позволяете себе использовать меня вместо клоуна.

Чем более напыщенно я говорила, тем веселей становились их улыбки. От жалости к себе, злости и разочарования я была готова разрыдаться, когда Мариано Аурелиано подошел и встал позади меня. Он начал говорить со мной, как с ребенком. Я хотела заявить ему, что сама могу о себе позаботиться, что не нуждаюсь в его симпатии и что я собираюсь домой, когда что-то в его тоне, в его глазах успокоило меня настолько сильно, что я не сомневалась в том, что он меня загипнотизировал. И тем не менее, я знала, что это не так.

Непонятным и тревожащим оказалось и то, с какой внезапностью и насколько полно произошло это изменение. То, что в обычных условиях заняло бы дни, произошло в мгновение. Всю свою жизнь я предавалась размышлениям над каждым унижением или оскорблением – действительным или вымышленным, – которое я испытала. С систематической методичностью я обдумывала их до тех пор, пока, к моему удовлетворению, не становилась ясной каждая деталь.

Когда я посмотрела на Мариано Аурелиано, я почувствовала в нем нечто вроде насмешки над моей предыдущей вспышкой. Я с трудом могла вспомнить, что же вызвало гнев, доведший меня до слез.

Делия потянула меня за руку и попросила помочь другим женщинам распаковать из разнообразных корзинок, которые они принесли с собой, фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы и богато украшенное столовое серебро. Женщины не говорили ни со мной, ни друг с другом. И только слабые вздохи удовольствия слетали с их губ, когда Мариано Аурелиано открыл сервировочные блюда. Там были тамалес, энчиладас, тушенное с перцем горячее мясо и домашние лепешки. Не пшеничные, – которые были обычными в Северной Мексике и которые я не очень любила, – маисовые лепешки.

Делия передала мне тарелку с маленькими порциями каждого блюда. Я ела так жадно, что закончила раньше всех.

– Это самая восхитительная еда, которую я когда-либо пробовала, – выплеснула я свои чувства, подождав в надежде на добавку несколько секунд.

Но никто мне ничего не предложил. Чтобы скрыть свое разочарование, я стала высказываться о красоте старинной кружевной отделки по краям скатерти, вокруг которой мы сидели.

– Это моя работа, – сказала женщина, сидящая слева от Мариано Аурелиано.

Она выглядела старой, с растрепанными седыми волосами, которые скрывали ее лицо. Несмотря на жару, на ней была длинная юбка, блузка и свитер.

– Это настоящие бельгийские кружева, – объяснила она мне вежливым, мечтательным голосом.

Ее длинные тонкие руки, мерцающие от украшенных драгоценными камнями колец, любовно задержались на широкой отделке. Очень подробно она рассказала мне о своем рукоделии, показывая виды петель и ниток, которые она использовала для отделки. Иногда я на мгновение улавливала выражение ее лица сквозь массу волос, но не смогла бы сказать, как она выглядела.

– Это настоящее бельгийское кружево, – повторила она. – Часть моего приданого. – Она подняла хрустальный бокал, сделала глоток воды и добавила: – Они тоже часть моего приданого. Это – хрусталь Баккара.

У меня не было сомнений, что это так. Восхитительные тарелки – каждая из них отличалась от другой – были из тончайшего фарфора. Я сомневалась, остались ли замеченными мои взгляды, бросаемые украдкой, когда женщина, сидевшая справа от Мариано Аурелиано, приободрила меня.

– Не пугайся. Возьми и посмотри, – убеждала она меня. – Ты среди друзей. – Усмехаясь, она подняла свою тарелку. – «Лимож», – произнесла она, потом быстро подняла мою и отметила, что эта – «розенталь».

У женщины были детские, тонкие черты лица. Она была небольшого роста, с круглыми черными глазами, обрамленными густыми ресницами. Ее зачесанные назад и собранные в виде тугого маленького шиньона черные волосы на макушке переходили в белые. В том, как она осаждала меня прямыми личными вопросами, ощущалась сила, граничащая у нее с холодностью.

Я ничего не имела против ее инквизиторского тона. Я привыкла переносить бомбардировку вопросами, которые задавали мне мой отец и братья, когда я шла на свидание или начинала какое-нибудь дело по своему усмотрению. Я возмущалась этим, но для нашего дома это были нормальные взаимоотношения. Таким образом, я никогда не училась, как нужно беседовать. Беседа для меня заключалась в парировании словесных атак и своей защите любой ценой.

Я была удивлена, что принудительный опрос, которому подвергла меня эта женщина, не заставил меня почувствовать себя обороняющейся стороной.

– Ты замужем? – спросила женщина.

– Нет, – ответила я мягко, но решительно, желая, чтобы она сменила тему.

– У тебя есть мужчина? – настаивала она.

– Нет у меня никого, – возразила я, начиная чувствовать, как во мне стала просыпаться моя старая обороняющаяся личность.

– Есть ли тип мужчины, к которому ты неравнодушна? – продолжала она. – Есть ли какие-то черты личности, которые ты предпочитаешь в мужчине?

На мгновение мне показалось, что она смеется надо мной, но она, как и ее подруги, выглядела искренне заинтересованной. Их лица, выражавшие любопытство и ожидание, успокоили меня. Забыв о своем воинственном характере и о том, что, возможно, эти женщины настолько стары, что годятся мне в бабушки, я говорила с ними, как с подругами моего возраста. Мы обсуждали мужчин.

– Он должен быть высоким и красивым, – начала я. – С чувством юмора. Он должен быть чувствительным, но не слабым. Он должен быть умным, но не интеллектуалом.

Я понизила голос и доверительным тоном добавила:

– Мой отец обычно говорил, что интеллектуальные мужчины насквозь слабы и к тому же предатели, все до одного. Мне кажется, я согласна с ним.

– Это все, чего бы ты хотела от мужчины? – спросила женщина.

– Нет, – поторопилась я сказать. – Прежде всего, мужчина моей мечты должен быть атлетом.

– Как твой отец, – подсказала одна из женщин.

– Естественно, – сказала я, обороняясь. – Мой отец был великим атлетом, легендарным лыжником и пловцом.

– Ты ладила с ним? – спросила она.

– Прекрасно, – восторженно ответила я. – Я обожаю его. Даже обыкновенные мысли о нем вызывают у меня слезы.

– Почему же ты не с ним?

– Я слишком похожа на него, – объяснила я. – Во мне есть что-то такое, чего я совсем не могу объяснить или контролировать и что гонит меня прочь.

– А что ты скажешь о своей матери?

– Моя мать… – Я вздохнула и сделала на мгновение паузу, чтобы подобрать наилучшие слова для ее описания. – Она очень сильная. Она сформировала рассудительную сторону моей души. Ту часть, которая молчалива и не нуждается в усилении.

– Ты была очень близка со своими родителями?

– В душе – да, – ответила я тихо. – На деле же я одинока. У меня мало привязанностей.

Затем, как если бы что-то внутри меня прорвалось и вышло наружу, я раскрыла пороки своей личности, чего не допускала даже перед самой собой в наиболее интроспективные моменты.

– Я скорее использую людей, чем накормлю или обласкаю их, – сказала я, но сразу же добавила: – Но я вполне способна чувствовать любовь.

Со смесью облегчения и разочарования я переводила взгляд с одного из присутствующих на другого. Казалось, никто из них не придал какого-либо значения моей исповеди. Женщины продолжали наше общение, спросив, как бы я охарактеризовала себя – как храброе существо или как трусливое.

– Уверена, что я труслива, – заявила я. – Но, к несчастью, моя трусость никогда не останавливает меня.

– Не останавливает от чего? – допытывалась женщина, задававшая вопросы. Ее черные глаза были серьезны, а широкий разлет ее бровей, подобных нарисованной кусочком угля линии, выражал хмурое внимание.

– От того, чтобы делать опасные вещи, – ответила я.

С удовольствием отметив, что они, как оказалось, ждут каждого моего слова, я объяснила, что еще одним из моих серьезных недостатков является моя замечательная способность попадать в неприятности.

– О какой неприятности, в которую ты попала, ты можешь нам рассказать? – спросила она. Ее лицо, которое все это время оставалось мрачным, внезапно осветилось сверкающей, почти злобной улыбкой.

– А как насчет неприятности, в которую я попала сейчас?

Я сказала это полушутя, но все же опасаясь, что они могут неправильно понять мое замечание. К моему удивлению и облегчению, все они засмеялись и стали выкрикивать возгласы на манер сельских жителей, которые делают так, когда их поражает что-то дерзкое или смешное.

– Как ты оказалась в Соединенных Штатах? – задала вопрос одна из женщин, когда они все затихли.

Я пожала плечами, не зная, что сказать.

– Я хотела ходить здесь в колледж, – наконец пробормотала я. – В Англии я была первой, но мне там не очень нравилось, за исключением возможности хорошо проводить время. Я действительно не знаю, что я хочу узнать. Думаю, что я сейчас в поиске чего-то, хотя и не знаю точно чего.

– Это возвращает нас к моему первому вопросу, – сказала женщина. Ее тонкое, дерзкое лицо и темные глаза оживились и выглядели по-звериному. – Ты ищешь мужчину?

– Думаю, что да, – согласилась я, раздраженно затем добавив: – А какая женщина не делает этого? И почему вы меня спрашиваете об этом так настойчиво? Вы что-то имеете в виду? Это что, какой-то тест?

– Конечно, кое-кого мы имеем в виду, – вставила Делия Флорес. – Но это не мужчина. – Она и остальные заулыбались и стали взвизгивать от смеха с таким весельем, что я не смогла сдержаться и тоже захихикала.

– В каком-то смысле это тест, – заверила меня допытывающаяся женщина, как только все успокоились. Она помолчала мгновение, ее глаза выражали бдительность и раздумья. – Из того, что ты рассказала мне, я могу сделать вывод, что ты вполне принадлежишь к среднему классу, – продолжила она и быстрым движением широко расставила руки в жесте вынужденного приятия. – Но чем же еще может быть немецкая женщина, рожденная в Новом Свете? – Она гневно смотрела на меня и с едва скрываемой ухмылкой на губах добавила: – У людей среднего класса и мечты среднего класса.

Видя, что я на грани взрыва, Мариано Аурелиано объяснил, что она задала все эти вопросы потому, что присутствующие просто интересовались мной. Гости у них бывают очень редко и едва ли когда-нибудь среди них были молодые.

– Это не означает, что я должна выносить оскорбления, – пожаловалась я.

Не обращая внимания на мои слова, Мариано Аурелиано продолжал оправдывать женщин. Его вежливый тон и успокаивающие похлопывания по спине расплавили мой гнев точно так, как было в первый раз. Его улыбка была такой ангельски трогательной, что у меня ни на мгновение не возникло сомнений в его искренности, когда он начал льстить мне. Он сказал, что я кажусь им одной из самых экстраординарных, самых замечательных личностей, которых они когда-либо встречали. Я была так растрогана, что предложила ему спросить о чем угодно, что он хотел бы обо мне знать.

– Ты чувствуешь себя значительной? – был его вопрос.

Я кивнула.

– Каждый из нас является очень значительным для самого себя, – заявила я. – Да, я думаю, что я значительна, не в общем смысле, а по-особенному, для себя.

И я подробно высказалась о позитивном представлении о себе, самоуважении и о том, как жизненно важно укреплять наше ощущение значительности для того, чтобы быть физически здоровой личностью.

– А что ты думаешь о женщинах? – спросил он. – Как ты думаешь, они более значительны, чем мужчины, или нет?

– Совершенно очевидно, что мужчины более значительны, – сказала я. – У женщин нет выбора. Они должны быть менее значительными для того, чтобы семейная жизнь катилась, так сказать, по гладкой дороге.

– Но правильно ли это? – настаивал Мариано Аурелиано.

– Ну конечно, это правильно, – заявила я. – Мужчины по своей природе являются высшими существами. Именно поэтому они движут миром. Я была выращена авторитарным отцом, который, несмотря на то что воспитывал меня так же свободно, как и моих братьев, дал мне понять, что определенные вещи не являются особенно важными для женщины. Вот почему я не знаю, чем я занимаюсь в колледже или чего я хочу от жизни. – Я посмотрела на Мариано Аурелиано и беспомощным расстроенным тоном добавила: – Я думаю, что я ищу мужчину, который был бы так же уверен в себе, как мой отец.

– Она – простушка! – вставила реплику одна из женщин.

– Нет, нет, это не так, – успокоил всех Мариано Аурелиано. – Она просто смущена и так же упряма, как ее отец.

– Ее немецкий отец, – подчеркнуто дополнил его мистер Флорес, выделяя слово немецкий. Он спустился с дерева, как листок, мягко и бесшумно, и положил себе совершенно немыслимое количество пищи.

– Как ты прав, – согласился, усмехнувшись, Мариано Аурелиано. – Будучи такой же упрямой, как ее немецкий отец, она просто повторяет то, что слышала всю свою жизнь.

Гнев, нарастающий во мне и ощущаемый как некая таинственная лихорадка, был вызван не только тем, что они говорили обо мне, но и тем, что они обсуждали меня так, как будто я отсутствовала.

– Она безнадежна, – сказала другая женщина.

– Она превосходна для своей роли, – убежденно защищал меня Мариано Аурелиано.

Мистер Флорес поддержал Мариано Аурелиано. И лишь одна из женщин, молчавшая до сих пор, глубоким хрипловатым голосом сказала, что я прекрасно подхожу для своей роли.

Она была высокой и стройной. Ее бледное лицо, изможденное и суровое, обрамлялось заплетенными в косы седыми волосами и освещалось большими светлыми глазами. Несмотря на ее поношенную, серого цвета одежду, в ней была какая-то врожденная элегантность.

– Как вы все обращаетесь со мной? – закричала я, не в силах дальше сдерживать себя. – Вы что, не понимаете, как это оскорбительно – слушать разговоры о себе, как будто меня здесь нет?

Мариано Аурелиано остановил на мне свой разъяренный взгляд.

– Тебя здесь нет, – сказал он тоном, лишенным каких-либо эмоций. – По крайней мере, еще нет. И самое важное, что ты не идешь в счет. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Я чуть не упала в обморок от гнева. Никто никогда не говорил со мной так грубо и с таким безразличием к моим чувствам.

– Да плевать я на вас всех хотела, проклятые старые пердуны! – завопила я.

– Подумать только! Немецкая провинциалка! – воскликнул Мариано Аурелиано, и все они засмеялись.

Я собиралась вскочить и убежать, но Мариано Аурелиано несколько раз легонько похлопал меня по спине.

– Ну, ну, – мурлыкал он, как если бы баюкал малютку.

И так же, как в прошлый раз, вместо того, чтобы оскорбиться, что со мной обращаются как с ребенком, я почувствовала, как мой гнев исчез. Я ощущала счастливую легкость. Непонимающе покачивая головой, я смотрела на них и хихикала.

– Я училась говорить по-испански на улицах Каракаса, – сказала я, – общаясь с подонками. Я умею отвратительно ругаться.

– Кажется, тебе только что понравились сладкие тамалес? – спросила Делия, закрывая глаза в знак вежливого понимания.

Ее вопрос стал как бы паролем. Допрос прекратился.

– Конечно, ей понравились! – ответил за меня мистер Флорес. – Только она хочет, чтобы ей положили побольше. У нее просто ненасытный аппетит. – Он подошел, чтобы сесть рядом со мной. – Мариано Аурелиано превзошел сам себя и приготовил настоящее чудо.

– Вы имеете в виду, что еду готовил он? – недоверчиво спросила я. – У него есть все эти женщины – и он готовит?

Огорчившись, что мои слова могут быть не так расценены, я поспешила оправдаться, объяснив, что меня бесконечно удивляет то, что мексиканец должен готовить, когда в доме есть женщины. В их смехе звучало понимание и того, о чем я говорить не собиралась.

– Особенно если эти женщины его. Не это ли ты имела в виду? – спросил мистер Флорес. Его слова сопровождались общим смехом. – Ты совершенно права, они женщины Мариано. Или, чтобы быть точнее, это Мариано принадлежит им.

Он весело хлопнул себя по колену, затем повернулся к самой высокой из женщин – той, которая высказалась лишь однажды, – и спросил:

– Почему бы тебе не рассказать ей о нас?

– Само собой разумеется, у мистера Аурелиано не может быть так много жен, – начала оправдываться я, все еще огорченная своей оплошностью.

– Почему бы и нет? – парировала женщина, и все засмеялись опять. Это был радостный молодой смех, однако он не принес мне облегчения. – Все мы здесь связаны вместе нашей борьбой, нашей глубокой привязанностью друг к другу и осознанием того, что друг без друга ничто не возможно, – сказала она.

– Не являетесь ли вы частью религиозной группы? – спросила я голосом, выдававшим возрастающие во мне тревожные предчувствия. – Не принадлежите ли к одному из видов коммуны?

– Мы принадлежим Силе, – ответила женщина. – Я и мои компаньоны являемся наследниками древней традиции. Мы – часть мифа.

Не понимая, о чем она говорит, я быстро взглянула на остальных: их взгляды были направлены на меня. Они наблюдали за мной со смешанным чувством ожидания и веселья.

Я переключила свое внимание на высокую женщину. Она тоже наблюдала за мной с тем же смущающим меня выражением. Ее глаза сияли и искрились. Она наклонила свой хрустальный бокал и изящно отпила воды.

– Мы все, по существу, являемся сновидящими, – объясняла она тихим голосом. – Мы все сейчас сновидим, и тот факт, что ты была приведена к нам, означает, что ты сновидишь вместе с нами.

Она сказала это настолько спокойно, что я не осознала смысла ее слов.

– Вы имеете в виду, что я сплю и вижу сон вместе с вами? – спросила я с насмешливой недоверчивостью и сжала губы, чтобы сдержать душивший меня смех.

– Это не совсем то, что ты делаешь, но довольно близко, – подтвердила она.

Не обращая внимания на мое нервное хихиканье, она продолжала объяснять, что случившееся со мной больше походит на экстраординарный сон, в котором все они помогают мне сновидением моего сна.

– Но это же идио… – начала говорить я, но она взмахом руки заставила меня замолчать.

– Мы все сновидим один и тот же сон, – убеждала она меня.

Она, казалось, не помнила себя от радости из-за того, что я с трудом что-либо понимаю.

– А как насчет той восхитительной пищи, которую я только что съела? – спросила я, поглядывая на пятна, оставшиеся на моей блузке от капель соуса из перца. Я показала ей эти пятна. – Это не может быть сном. Я съела эту пищу! – настаивала я громким возбужденным тоном. – Да! Я сама ее съела.

Она оставалась хладнокровной и спокойной, как будто ожидала именно такого взрыва эмоций.

– А как насчет того, что мистер Флорес поднял тебя на вершину эвкалипта? – спокойно спросила она.

Я собиралась ответить, что он поднял меня не на верхушку дерева, а лишь на ветку, когда она прошептала:

– Ты думала об этом?

– Нет. Я не думала, – раздраженно сказала я.

– Конечно, ты не думала, – согласилась она, понимающе кивая головой, как если бы была осведомлена, что я отлично помню: даже самая низкая ветка любого из окружающих нас деревьев была недоступна с земли. И она объяснила, что причина, по которой я об этом не думала, заключена в том, что во сне мы не рациональны.

– В сновидении мы можем только действовать, – подчеркнула она.

– Подождите минутку, – прервала я ее. – Я, возможно, несколько ошеломлена, я допускаю это. В конце концов, вы и ваши друзья – самые странные люди, которых я когда-либо встречала. Но сейчас я бодрствую, как только могу.

Видя, что она смеется надо мной, я завопила:

– Это не сон!

Она незаметным кивком головы дала знак мистеру Флоресу, который одним быстрым движением взял меня за руку и оказался со мной на макушке ближайшего эвкалипта. Мы сидели там мгновение, и, прежде чем я смогла что-нибудь сказать, он перенес меня назад на землю, на то же самое место, где я сидела раньше.

– Теперь видишь, что я имела в виду? – задала вопрос высокая женщина.

– Нет, не вижу, – завопила я, считая, что у меня была галлюцинация. Страх перешел в ярость, и я выпустила поток самых отвратительных проклятий. Моя ярость поутихла, и, охваченная волной жалости к себе, я начала плакать.

– Как вы обращаетесь со мной, люди? – спрашивала я в промежутках между всхлипываниями. – Вы подложили что-то в еду? В воду?

– Мы ничего подобного не делали, – доброжелательно сказала высокая женщина. – Ты ни в чем таком не нуждаешься…

Я едва слышала ее. Мои слезы были как некая темная тонкая вуаль. Они не позволяли ясно видеть ее лицо и делали неясными ее слова.

– Держись, – я услышала произнесенное ею слово, хотя не могла больше видеть ни ее, ни ее друзей. – Держись, не просыпайся пока.

В ее тоне было нечто столь неотразимое, что я знала: сама моя жизнь зависит от возможности увидеть ее опять. С помощью некоей неизвестной и совершенно неожиданной силы я прорвалась сквозь вуаль своих слез.

Я услышала тихий хлопающий звук, а потом увидела их. Они улыбались, а их глаза сияли так сильно, что, казалось, зрачки горят каким-то внутренним огнем. Я сначала извинилась перед женщинами, а потом перед обоими мужчинами за свою дурацкую вспышку. Но они будто и забыли о ней. Они сказали, что я все делаю исключительно хорошо.

– Мы являемся живыми частями мифа, – сказал Мариано Аурелиано, затем вытянул губы и подул в воздух. – Ветром я пригоню тебя к тому, кто сейчас держит миф в своих руках. Он поможет тебе уяснить все это.

– И кто же это может быть? – дерзко спросила я.

Я собиралась спросить, не окажется ли он таким же упрямым, как мой отец, но меня отвлек Мариано Аурелиано. Он все еще дул в воздух. Его белые волосы стояли дыбом. Щеки надулись и покраснели.

Как бы в ответ на его усилия, слабое дуновение ветерка вызвало шелест эвкалиптов. Он кивнул, явно начиная осознавать мое смущение и невысказанные мысли. Он нежно повернул меня, пока я не оказались лицом к горам Бакатете.

Бриз превратился в ветер, настолько резкий и холодный, что стало больно дышать. С невероятной гибкостью и раскованностью в движениях высокая женщина встала, схватила меня за руку и потянула за собой вдоль вспаханной борозды. Внезапно мы остановились в центре поля. Я могла бы поклясться, что своими вытянутыми руками она привлекала вихри сухих опавших листьев, вращающиеся вдалеке.

– Во сне все возможно, – прошептала она.

Смеясь, я широко раскрыла руки, чтобы привлечь ветер. Листья танцевали вокруг нас с такой силой, что все расплывалось перед глазами. Высокая женщина внезапно исчезла. Ее тело, казалось, растворялось в красноватом свете, пока совсем не исчезло из моего поля зрения. А потом мою голову заполнила чернота.

Глава 3

В то время я была абсолютно не способна определить, происходил ли этот пикник на самом деле, или это было только во сне. Я не могла восстановить последовательность событий с того момента, когда заснула в комнате целительницы. Следующим моим ясным воспоминанием была беседа с Делией у стола в той же комнате.

Привыкшая к тому, что такого рода провалы в памяти случались со мной с самого детства, я как-то не придала особого значения всем этим несоответствиям. Ребенком, страстно желая заняться игрой, я часто полусонной вставала с постели и выскальзывала из дома через оконную решетку. Часто я окончательно просыпалась лишь на рыночной площади, играя с другими детьми, которых отправляли спать не так рано.

У меня не было ни малейшего сомнения в том, что этот пикник происходил в действительности, хотя я и не знала, как поместить его в последовательность временных событий. Я попыталась сосредоточиться и восстановить эти события, но меня испугала сама возможность возобновления моих детских провалов памяти. Я осторожно спросила Делию о ее друзьях, но она не захотела об этом говорить. Тогда я спросила ее о сеансе лечения, который по-прежнему считала сновидением.

– У меня был такой сложный сон о целительнице, – осторожно начала я. – Она не назвала своего имени, но убедила меня в том, что вылечит меня от ночных кошмаров.

– Это был не сон, – сказала Делия, и в ее тоне ясно прозвучало неудовольствие.

Она посмотрела на меня так пристально, что я стала нервничать, у меня даже возникло желание немедленно уйти.

– Целительница не назвала тебе своего имени, – продолжала она. – Но она, безусловно, излечила тебя от расстройств сна.

– Но это был сон, – продолжала настаивать я. – В моем сновидении целительница была размером с ребенка. Она просто не могла быть настоящей.

Делия взяла со стола стакан воды, но пить не стала. Она начала вращать его, вращала снова и снова, но не пролила ни капли. Она смотрела на меня, ее глаза сверкали.

– Целительница передала тебе впечатление, что она маленькая, – только и всего, – сказала она, кивнув самой себе, словно эти слова только что возникли внутри нее и она сочла их убедительными. Она выпила воду небольшими глотками, издавая негромкие звуки, и ее глаза стали добрыми и задумчивыми. – Ей пришлось стать маленькой, чтобы исцелить тебя.

– Ей пришлось стать маленькой? Ты имеешь в виду, что я просто видела ее как маленькую?

Делия кивнула еще раз и, наклонившись ко мне, прошептала:

– Видишь ли, ты сновидела. Хотя это был не сон. Целительница на самом деле пришла и исцелила тебя, но ты находилась не там, где сейчас.

– Перестань, Делия, – возразила я. – О чем ты говоришь? Я знаю, что это был сон. Я всегда осознаю, что сплю, даже если сновидения кажутся мне совершенно реальными. Разве ты не помнишь, что именно в этом и состояла моя проблема?

– Может быть, теперь, когда она исцелила тебя, это уже не расстройство, а твой талант, – предположила Делия, улыбаясь. – Но вернемся к твоему вопросу: целительнице пришлось сделаться маленькой, подобной ребенку, ведь ты была еще совсем маленькой, когда впервые начались твои кошмары.

Ее утверждение было таким необычным, что я не смогла даже рассмеяться.

– И сейчас я уже здорова? – спросила я в шутку.

– Конечно, – уверила она меня. – В сновидениях исцеление происходит очень легко, почти без усилий. Но очень трудно заставить людей сновидеть.

– Трудно? – спросила я, и мой голос прозвучал резко, чего я сама не ожидала. – У каждого есть сновидения. Мы все должны спать, разве нет?

Делия подняла глаза к потолку, затем снова посмотрела на меня и произнесла:

– Я говорю не об этих снах. Это обычные сны. У сновидения есть цель, в то время как обычные сны не имеют никакой цели.

– У них есть цель! – горячо возразила я, после чего стала долго объяснять ей психологическое значение сновидений. Я начала цитировать труды по психологии, философии и искусству.

Делия ничуть не была поражена моими познаниями. Она была вполне согласна с тем, что обычные сны необходимы, чтобы поддерживать умственное здоровье, но настаивала на том, что она имеет в виду совсем другое.

– У сновидения есть цель; у обычных снов ее нет, – снова повторила она.

– Какова же эта цель, Делия? – спросила я, уступая.

Она отвернула свое лицо в сторону, как если бы хотела спрятать его от меня. Мгновение спустя она снова смотрела на меня. Что-то холодное и отстраненное появилось в ее глазах, и такое изменение настроения было настолько безжалостным, что я испугалась.

– Сновидение всегда имеет практическую цель, – провозгласила она. – Оно может служить сновидящему непосредственно или для каких-то более сложных целей. Тебе оно понадобилось, чтобы избавиться от расстройств сна. Ведьмам на пикнике оно позволило узнать твою сущность. Мне оно помогло спрятаться от сознания патрульного иммиграционной службы, когда тебя попросили показать твою маршрутную карту туриста.

– Пытаюсь понять, о чем ты говоришь Делия, – нерешительно произнесла я. – Означает ли это, что одни люди могут загипнотизировать других вопреки их воле?

– Называй это как хочешь, – сказала она.

В ее лице появилось спокойное безразличие, которое почему-то мне странным образом понравилось.

– Вот что ты так и не смогла понять до сих пор: ты совершенно без усилий можешь войти в то, что ты назвала гипнотическим состоянием. Я называю это «сновидением» – сновидение, которое не является сном, сновидение, в котором ты можешь сделать все, что твоя душа пожелает.

Делия почти передала мне это ощущение, но у меня не было слов, чтобы сформулировать свои мысли и чувства. Ошеломленная, я смотрела на нее. Неожиданно мне вспомнилось одно событие из юности. Когда меня наконец допустили к занятиям по вождению на отцовском джипе, я изрядно удивила собственную семью, продемонстрировав, что уже хорошо умею водить машину. Годами я проделывала это в своих снах. С удивившей меня уверенностью я взялась вести машину по старой дороге из Каракаса в Ла-Гуэйру, портовый город.

Я обдумывала, следует ли мне рассказать об этом эпизоде Делии, но вместо этого задала ей вопрос о росте целительницы.

– Она – женщина невысокая. Хотя и не такая маленькая, какой ты ее видела. В своем целительном сновидении она предположила, что для твоей пользы ей надо стать маленькой, и сделала себя маленькой. В этом сущность магии. Чтобы передать впечатление о чем-то, ты должна стать этим.

– Разве она волшебница? – спросила я, ожидая ответа.

Мысль о том, что все они работают в цирке, принимая участие в каком-то магическом представлении, неоднократно приходила мне в голову. Я считала, что это объяснило бы многое относительно них.

– Нет. Не волшебница, – сказала Делия. – Она маг.

Делия посмотрела на меня так насмешливо, что мне стало стыдно за свой вопрос.

– Волшебники участвуют в своем шоу, – пояснила она, многозначительно глядя на меня. – Маги находятся в мире, не являясь частью этого мира.

Долгое время она молчала, затем с ее уст сорвался вздох.

– Тебе бы хотелось сейчас увидеть Эсперансу? – спросила она.

– Да, – ответила я нетерпеливо. – Я бы очень этого хотела.

У меня закружилась голова от самой возможности того, что целительница была реальностью, а не сном. Я не очень-то доверяла Делии. Мои мысли как обезумели: неожиданно я вспомнила, что целительница в моем сновидении назвала свое имя – Эсперанса.

Я так углубилась в собственные мысли, что не заметила, как Делия заговорила.

– Извини, что ты сказала?

– Единственный способ, с помощью которого ты можешь все это осознать, – это позвать сновидение назад, – продолжала она.

Мягко смеясь, она повела рукой так, словно кого-то приглашалa войти.

Ее слова не имели для меня никакого смысла. Я уже стала обдумывать еще одну мысль. Эсперанса была реальной. И я была уверена, что она собирается все мне объяснить. Кроме того, ее не было на пикнике; она не считала меня противной, как другие женщины. Я питала смутную надежду на то, что Эсперанса понравится мне, и это восстановило бы мое доверие. Чтобы скрыть свои чувства от Делии, я сказала ей, что мне очень хочется увидеть целительницу.

– Мне хотелось бы поблагодарить ее и, конечно, заплатить за то, что она сделала для меня.

– Все уже оплачено, – сказала Делия.

Насмешливый блеск ее глаз ясно показывал, что она была посвящена в мои мысли.

– Что значит «оплачено»? – спросила я ее невольно резким тоном. – Кто заплатил за все это?

– Это трудно объяснить. – Делия начала говорить с какой-то отстраненной мягкостью, что меня мгновенно успокоило.

– Все началось на вечеринке у твоего друга в Ногалесе. Я сразу же заметила тебя.

– В самом деле? – удивленно спросила я, страстно ожидая услышать комплименты о моем тщательно и со вкусом подобранном туалете.

Наступила неприятная тишина. Я не могла видеть глаза Делии, полуприкрытые веками. Было нечто совершенно спокойное, хотя и странным образом тревожащее в ее голосе, когда она заговорила о том, что всякий раз, когда я собиралась поговорить с бабушкой моего друга, я выглядела отсутствующей и рассеянной, как если бы спала.

– Отсутствующей и рассеянной – это слабо сказано, – сказала я. – Тебе не понять, через что я прошла, как пыталась убедить эту старую леди в том, что не являюсь воплощением дьявола.

Делия, казалось, совсем не слышала меня.

– В мгновение ока я поняла, что у тебя есть огромные способности к сновидению, – продолжала она. – Поэтому я следовала за тобой по всему дому и смотрела, как ты действуешь. Ты совершенно не осознавала того, что делаешь и что говоришь. И хотя ты все делала отлично: говорила, и смеялась, и лгала, у тебя крыша ехала от того, как ты всем хотела нравиться.

– Ты называешь меня лгуньей? – спросила я шутя, но была не в силах скрыть свою обиду.

Я начинала сердиться. Чтобы скрыть это, я стала смотреть на стоявший на столе кувшин с водой, пока это грозное настроение не прошло.

– Я не осмелилась бы назвать тебя лгуньей, – достаточно помпезно произнесла Делия. – Я назвала тебя сновидящей.

В ее голосе ощущалась торжественность, но глаза светились радостью и вместе с тем добродушным злорадством, когда она произнесла:

– Маги, которые воспитали меня, говорили, что не имеет значения, что ты говоришь, если у тебя есть сила сказать это.

Ее голос выражал такой энтузиазм и одобрение, что я была уверена: кто-то за дверью слушает наш разговор.

– И способ получить эту силу – сновидение. Ты не знала об этом, потому что делала это естественно, но когда ты в трудном положении, твой ум немедленно попадает в сновидение.

– А тебя воспитывали маги, Делия? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Конечно, – объявила она таким тоном, словно это была самая естественная вещь в мире.

– Твои родители были магами?

– О, нет, – сказала она и хихикнула. – Однажды маги нашли меня и взялись за мое воспитание.

– Сколько тебе было тогда лет? Ты была ребенком?

Делия залилась смехом так, словно этот мой вопрос был самой смешной шуткой в мире.

– Нет, я не была ребенком, – сказала она. – В ту пору, когда они нашли меня и взялись за мое воспитание, мне, возможно, было столько же лет, сколько тебе сейчас.

– Что тогда значит «они взялись за твое воспитание»?

Делия смотрела на меня, но ее глаза меня не видели. Мне показалось, что она не слышит, а если и слышит, то не собирается отвечать. Я повторила свой вопрос. Она пожала плечами и улыбнулась.

– Они воспитывали меня, как воспитывают ребенка, – наконец сказала она. – Не имеет значения, сколько тебе лет: в их мире ты всегда ребенок.

Неожиданно я испугалась того, что нас могут подслушать. Я посмотрела через плечо и прошептала:

– Кто эти маги, Делия?

– Очень трудный вопрос, – задумчиво сказала она. – Мне кажется, что я не в состоянии даже начать отвечать на него. Все, что я могу сказать о них, – так это то, что именно они говорили мне: чтобы тебе верили, никогда не следует лгать.

– Тогда почему же человек лжет? – спросила я.

– Чтобы получить совершенное удовольствие от этого, – быстро ответила Делия.

Затем она встала со стула и направилась к двери, ведущей во двор. Но прежде, чем выйти за дверь, она повернулась ко мне и с улыбкой произнесла:

– Разве тебе не знакомо высказывание: «Если ты не лжешь, чтобы тебе верили, тогда можешь говорить все что хочешь, не обращая внимания на то, что другие о тебе думают»?

– Я никогда не слышала такого высказывания.

Я подумала, что она выдумала его; эта фраза каким-то образом содержала ее отпечаток.

– Кроме того, я не понимаю смысла того, о чем ты попыталась мне сказать, – натянуто добавила я.

– Я была уверена в этом, – сказала она, смотря на меня сквозь прядь своих черных волос. Она кивком пригласила меня следовать за собой. – Пойдем и встретимся с Эсперансой.

Я вскочила и бросилась за ней, но возле двери внезапно остановилась. Мгновенно ослепленная ярким светом снаружи, я остановилась, пытаясь понять, что произошло. Казалось, с тех пор как я бежала за мистером Флоресом по полю, не прошло и минуты. Солнце, как и тогда, находилось в зените.

Я увидела, как мелькнула красная юбка Делии, когда она поворачивала за угол. Я бросилась за ней через каменную арку, ведущую в очаровательное патио.

В первый момент я не увидела ничего, настолько силен был контраст между ослепительным солнечным светом и глубокой тенью патио. Затаив дыхание, я остановилась, абсолютно спокойная, вдыхая влажный воздух, наполненный ароматами цветущих апельсинов, жимолости и душистого горошка. Нити, казалось, спускались с небес, а душистый горошек на них казался ярким красочным гобеленом среди листвы деревьев, кустарников и папоротника.

Целительница, которую я видела раньше во сне, сидела в кресле-качалке в центре патио. Она была намного старше Делии и женщин на пикнике, хотя откуда мне это было известно, я сказать не могу. Она раскачивалась в кресле взад-вперед с видом сонной отрешенности. Я ощутила, что все мое существо охватила мучительная боль, – у меня возникла иррациональная убежденность в том, что ее раскачивания все дальше и дальше удаляют ее от меня. По мере того как я продолжала смотреть на нее, меня стала поглощать волна страдания и непередаваемого одиночества. Мне хотелось пересечь дворик и коснуться, удержать ее, но что-то в темном, выложенном самым замысловатым образом орнаменте мощеного дворика удержало меня на месте.

– Эсперанса, – наконец прошептала я таким слабым голосом, что сама себя еле услышала.

Она открыла глаза и улыбнулась, совсем не удивившись, словно уже ждала меня. Она встала и направилась ко мне. Ростом она была намного выше ребенка, почти одного со мной, – 5 футов и 2 дюйма. Она была худая и хрупкая, хотя излучала такую силу, что я почувствовала себя ничтожной и съежилась.

– Как я рада снова тебя видеть, – в ее голосе чувствовалась искренность. Она пригласила меня взять один из бамбуковых стульев и сесть рядом.

Осмотревшись, я увидела нескольких женщин, в том числе и Делию. Все они сидели на бамбуковых стульях, полускрытые кустарником и деревьями; к тому же они как-то странно смотрели на меня. Некоторые улыбались, а остальные продолжали есть темале³, держа тарелки в руках.

В этом приглушенном зеленом свете патио, несмотря на такое мирское занятие – еду, эти женщины казались нематериальными, воображаемыми. Каждая из них была видна неестественно ярко, но вместе с тем как-то неотчетливо. Казалось, что они погружены в этот зеленоватый полумрак, рассеянный между всеми нами как прозрачный туман. В моем уме возникла мимолетная, но ужасная мысль, что я попала в дом, населенный духами.

– Хочешь поесть? – спросила Эсперанса. – Делия приготовила очень вкусное блюдо, ты даже не можешь себе представить, какое вкусное.

– Нет, спасибо, – промямлила я голосом, показавшимся мне чужим.

Увидев ее вопрошающее лицо, я слабо добавила:

– Я не голодна.

Я так нервничала и была так возбуждена, что даже если бы умирала с голода, то не смогла бы проглотить и крошки.

Эсперанса, похоже, почувствовала мой страх. Она наклонилась ко мне и успокаивающе похлопала по руке.

– Что именно ты хотела узнать?

– Я подумала, что видела тебя во сне, – выпалила я, но, заметив смех в ее глазах, добавила: – А сейчас я сновижу?

– Да, но ты не спишь, – ответила она, медленно и четко выговаривая слова.

– Но как я могу сновидеть и не спать?

– Некоторым женщинам легко удается проделывать это, – продолжала она. – Они сновидят, но не спят. Ты – одна из них. Другие целую жизнь учатся этому.

В ее голосе я ощутила оттенок восхищения, хотя мне это не польстило. Наоборот, я еще больше заволновалась.

– Но как возможно сновидеть и не спать? – продолжала настаивать я.

– Если бы я объяснила тебе, как это возможно, ты все равно бы не поняла, – произнесла она. – Прими мои слова как есть и отложи их до того, как время даст тебе свои объяснения. – И она, тепло улыбнувшись, снова похлопала меня по руке. – В настоящий момент тебе просто нужно знать, что я для тебя – та, кто приносит сновидения.

Я не считала, что этого достаточно, но возразить не осмелилась. Вместо этого я спросила:

– Просыпалась ли я в тот момент, когда ты исцеляла меня от кошмаров? И сновидела ли я, когда сидела на поле вместе с Делией и другими?

Эсперанса долгое время разглядывала меня, а затем важно кивнула, словно решилась открыть мне величайшую истину.

– Ты слишком глупа, чтобы увидеть тайну того, чем мы занимаемся.

Она произнесла это так отстраненно, так неосуждающе, что во мне не возникло ни обиды, ни желания попытаться опровергнуть ее слова.

– Пожалуйста, помоги мне увидеть ее! – страстно попросила я.

Остальные женщины захихикали. Этот раздававшийся вокруг меня звук скорее напоминал приглушенный хор. Казалось, он исходит не от женщин, а от теней этого патио. Это было не хихиканье, а скорее шелест, деликатное напоминание, которое заставило меня не только растерять все мои возражения, – исчезли и тревожащие меня сомнения. Теперь я знала, что бодрствовала и сновидела одновременно. Это было знание, которое я не могу объяснить. Нечто, не выразимое словами.

Однако уже спустя несколько мгновений я ощутила необходимость проанализировать свое понимание, поместить его в определенную логическую схему.

Эсперанса смотрела на меня с явным удовольствием. Затем она сказала:

– Я хочу объяснить тебе, кто мы и чем занимаемся.

Она предварила свои объяснения предостережением, предупредив меня, что в то, о чем она собирается рассказать мне, будет трудно поверить. Поэтому я должна остановить собственные суждения и слушать ее, не перебивая и не задавая вопросов.

– Ты на это способна?

– Естественно, – выпалила я в ответ.

Мгновение она молчала, и глаза ее мысленно оценивали меня. Она должна была почувствовать мою неуверенность и вопрос, который готов был сорваться с моих губ.

– Не то чтобы я просто не хотела отвечать на твои вопросы, – продолжала она. – Но именно сейчас ты не в состоянии понять ответ.

Я кивнула, но не в знак согласия, а испугавшись, что, если я хотя бы пикну, она вообще прекратит говорить.

Голосом, скорее напоминающим нежный шепот, она поведала мне нечто невероятное и удивительное. Она сказала, что является духовным наследником магов, живших в долине Оахака за много тысяч лет до прихода испанских конкистадоров.

Долгое время Эсперанса молчала. Глаза, взгляд которых остановился на многоцветном душистом горошке, казалось, ностальгически погрузились в прошлое.

– Часть деятельности этих магов, имеющую к тебе отношение, я называю сновидением, – продолжала она. – Это были мужчины и женщины, обладавшие необычной силой сновидения, и они делали такое, что невозможно себе представить.

Обхватив колени руками, я слушала рассказ Эсперансы. Она была удивительной рассказчицей и обладала прекрасной мимикой. Ее лицо менялось с каждым поворотом линии ее рассказа. Временами это было лицо молодой женщины, временами – старухи, временами – мужчины или невинного шаловливого ребенка.

Она рассказала, что много тысяч лет назад мужчины и женщины обладали знанием, которое позволяло им выскальзывать за пределы нашего обычного мира и возвращаться обратно. И они разделили свою жизнь на две части: день и ночь. Днем они занимались тем же, что и остальные: они были заняты обычной повседневной работой. Однако ночью они становились сновидящими. Они систематически сновидели сновидения, что разрушило границы того, что мы считаем реальностью.

Она снова остановилась, словно давая мне возможность осознать свои слова.

– Используя в качестве покрова темноту, – продолжала она, – они достигли невообразимого; они научились сновидеть во время бодрствования.

Предвидя вопрос, который я собиралась задать, Эсперанса пояснила, что сновидеть-наяву означает, что они погружали себя в сновидение, которое давало им энергию, необходимую для свершения потрясающих ум подвигов, поскольку в это время они были полностью сознательны и бодрствовали.

Из-за привычки к достаточно агрессивной манере общения мне не удалось развить в себе способность долго слушать собеседника. Если у меня не было возможности вмешаться с прямыми атакующими вопросами, то любое словесное общение, каким бы интересным оно ни казалось, было для меня бессмысленным. Не имея возможности возражать собеседнику, я становилась беспокойной. Мне до смерти хотелось прервать Эсперансу. У меня возникли вопросы, но совсем не потому, что у меня не было ответов. Не необходимость получить ответ служила основанием обуревавшего меня желания прервать рассказ Эсперансы. Мне просто хотелось уступить собственному желанию получить от нее ответную вспышку, и тогда бы я снова чувствовала себя нормально.

Как будто зная о моих ощущениях, Эсперанса на миг взглянула на меня и подала мне знак говорить. А может быть, мне показалось, что она дала мне такую команду. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, – как обычно, все, что придет в голову, даже не связанное с темой разговора. Но я не смогла произнести ни слова. Я старалась что-то сказать, но получались звуки, напоминающие полоскание горла водой, что привело в восторг женщин на заднем плане.

Эсперанса продолжала свой рассказ, словно и не заметив этих моих тщетных усилий. Меня безгранично удивило, что она безраздельно завладела моим вниманием. Она сказала, что источник знания магов можно понять, только используя легенды.

Высшая сущность из сострадания к ужасной обязанности человека – к тому, что им руководит голод и инстинкт продолжения рода, – подарила ему способность сновидеть и обучает тому, как использовать свои сновидения.

– Легенды, конечно, рассказывают об истине завуалированно, – продолжала она. – Им удалось замаскировать истину, поскольку человек убежден, что это просто сказки. Легенды о людях, превратившихся в птиц или ангелов, – вот примеры такой замаскированной истины, и они могут казаться фантазиями или заблуждениями первобытного или больного разума. Поэтому задачей магов на протяжении тысячелетий было создание новых легенд и раскрытие замаскированной истины в старых легендах. Здесь на сцену выходят сновидящие. Женщинам сновидеть удается лучше. У них есть способность отказаться от себя, способность позволить всему случаться. Женщина, обучавшая меня сновидениям, могла удерживать двести сновидений.

Эсперанса внимательно посмотрела на меня, как бы оценивая мою реакцию. Я была ошеломлена, так как совершенно не понимала, о чем она говорит. Она объяснила, что удерживать сновидение означает, что человек может сновидеть нечто конкретное о самом себе и способен войти в это сновидение когда захочет. Ее наставница, как утверждала она, могла войти по желанию в двести отдельных видений себя самой.

– Женщины – бесподобные сновидящие, – уверяла меня Эсперанса. – Женщины очень практичны. Чтобы удерживать сновидение, нужно быть очень практичным, поскольку сновидение должно содержать практические аспекты снов человека. Любимым сновидением моей наставницы было то, в котором она сновидела себя как сокола. Еще одним было сновидение совы. Поэтому в зависимости от времени суток она могла быть одним из них, и поскольку она сновидела-наяву, она на самом деле полностью превращалась в сокола или сову.

В ее голосе и глазах было столько искренности и убеждения, что я оказалась полностью во власти ее чар, ни на секунду не сомневаясь в ее словах. В ту минуту ничто из того, о чем она говорила, не казалось мне необычным.

Затем она пояснила: чтобы достичь сновидений такого рода, женщина должна следовать железной дисциплине. Она наклонилась ко мне и конфиденциально, как бы не желая, чтобы ее услышали другие, сказала:

– Железной дисциплиной я называю не тщательное соблюдение любого рода распорядка, как раз наоборот, это означает, что женщины должны разрушить любой распорядок, которого от них ожидают.

– Так они поступают в юности, – подчеркнула она. – И, что самое важное, – в силу своей девственности, не прибегая к силе. Часто, когда женщина уже достаточно стара, чтобы продолжать оставаться женщиной, она считает, что пришло время заняться мирскими или иномирскими мыслями и действиями. Как бы мало она ни хотела и сколь малым ни было бы то, во что она хотела бы поверить, достичь ей так ничего и не удастся.

Она мягко похлопала меня по животу, словно играла на барабане.

– Тайна силы женщины в ее матке.

Эсперанса утвердительно кивнула, словно на самом деле услышала тот глупый вопрос, который появился у меня в голове: «В ее матке?»

– Женщина, – продолжала она, – должна начать с сжигания своей матрицы. Она не может служить плодоносящей почвой, ожидающей оплодотворения мужчиной, повинуясь велению Бога.

Она посмотрела на меня пристально, улыбнулась и спросила:

– Ты случайно не религиозна?

Я покачала головой. Говорить я не могла. Мое горло настолько сжалось, что я едва могла дышать. Я оцепенела от страха и удивления, но не столько от ее слов, сколько от перемен в ее лице. Спроси меня, и я не могла бы ответить, когда именно это началось, но внезапно ее лицо стало молодым и сияющим; внутри нее как бы вспыхнула внутренняя жизнь.

– Прекрасно! – воскликнула Эсперанса. – Значит, тебе не придется бороться еще и с верованиями, – подчеркнула она. – Их победить очень трудно. Меня воспитывал правоверный католик. Я чуть не умерла, когда мне пришлось изменять свое отношение к религии.

Она вздохнула. Ее голос, некоторое время звучавший печально, снова стал нежным, когда она добавила:

– Но это несравнимо с той битвой, в которую мне пришлось вступить, прежде чем я стала настоящей сновидящей.

Тяжело дыша, я терпеливо ожидала, пока очень приятное ощущение, подобное слабому электрическому току, не разольется по всему моему телу. Я уже предвкушала рассказ об ужасном сражении с наводящими ужас созданиями. Мне едва удалось скрыть свое разочарование, когда она сказала, что ей пришлось вступить в битву с самой собой.

– Чтобы стать сновидящей, я должна была покорить себя⁴, – пояснила Эсперанса. – Вроде пустяк, но нет ничего тяжелее этого. Мы, женщины, самые несчастные пленники своего «я». Это «я» – наша тюрьма. Она создана из команд и ожиданий, которые обрушиваются на нас с самого момента рождения. Если родился первенец и это мальчик, тогда это праздник. Но если это девочка, тогда пожимают плечами и говорят: «Все нормально. Я все же буду любить ее и сделаю для нее все».

Из уважения к этой старой женщине я не могла смеяться громко. Никогда я не слышала ничего подобного. Я считала себя независимой, но в свете того, что говорила Эсперанса, я была ничем не лучше остальных женщин. Вопреки своему обычному способу реагирования на такого рода идеи, я была с ней согласна. Я всегда сознавала, что неким предварительным условием того, что я женщина, является то, что я зависима. Мне всегда говорили, что женщине очень повезло, если мужчина настолько ее желает, что ради нее будет делать многое. Мне говорили, что для меня как для женщины унизительно самой делать что-то, что мне и так могут дать. В мою голову вбили, что место женщины дома, рядом с мужем и детьми.

– Как и тебя, меня воспитывал авторитарный, хотя и снисходительный отец, – продолжала Эсперанса. – Как и ты, я считала себя свободной. Для меня понять путь магов – что свобода означает быть самой собой – было равносильно тому, чтобы убить себя. Быть собой для меня означало утверждать себя как женщину. И осуществление этого занимало все мое время, мои усилия и энергию.

Маги, наоборот, понимали свободу как способность совершать невозможное, неожиданное – сновидеть сновидение, не имеющее основания, реальности в повседневной жизни. – Ее голос снова превратился в шепот, и она добавила: – Знание магов – это то, что волнующе и ново. Вообразить, что женщине нужно изменить себя и стать сновидящей.

Эсперанса сказала, что, если бы ей не удалось победить себя, это вернуло бы ее к жизни обычной женщины, той жизни, которую уготовили для нее родители. Жизни, состоящей из поражений и унижений. Жизни, лишенной тайны. Жизни, предопределенной привычкой и традицией.

Эсперанса ущипнула меня за руку. От боли я вскрикнула.

– Тебе следует слушать более внимательно, – заметила она.

– Да, конечно, – промямлила я виновато, поглаживая руку. Я была уверена, что никто не заметит ослабления моего интереса.

– Тебя не могут заманить или соблазнить войти в мир магов, – предупредила она меня. – Ты должна выбрать это, осознавая то, что тебя ожидает.

Перемены в собственном настроении поразили меня, ибо они были совершенно иррациональны. Мне следовало бы испугаться. Но я сохраняла спокойствие, словно это была самая естественная вещь в мире.

– Тайна женщины в ее матке, – сказала Эсперанса и снова похлопала меня по животу.

Она сказала, что женщины сновидят с помощью матки, или даже скорее – из матки. Сам факт, что у них есть матка, делает их совершенными сновидящими.

Прежде чем я успела додумать до конца вопрос, почему же так важна матка, Эсперанса ответила.

– Матка – это центр нашей творческой энергии, – пояснила она. – Даже если в мире не останется ни одного мужчины, женщины смогут продолжать воспроизведение рода. Но тогда мир будут населять только женщины.

Она добавила, что женщины способны размножаться однополо, но при этом воспроизводить только себе подобных.

Меня искренне удивил именно этот пласт информации. Я не могла удержаться и прервала Эсперансу, рассказав ей, что я читала о партеногенезе и несексуальном размножении биологических видов.

Она пожала плечами и продолжила свое объяснение.

– Женщины, обладая способностью и органами для продолжения жизни, также обладают и способностью порождения сновидений используя те же самые органы, – сказала она.

Увидев в моих глазах сомнение, она предупредила меня:

– Не беспокой себя сомнениями о том, как это происходит. Объяснение очень простое, но именно поэтому его очень трудно понять. Я не могу ответить на все твои вопросы. Чисто по-женски я и действую. Я сновижу и оставляю объяснение мужчинам.

Эсперанса рассказала мне, что сначала маги, о которых она мне рассказывала, передавали знания своим биологическим наследникам или людям, которых они сами выбирали. Но это привело к катастрофическим результатам. Вместо того чтобы развить знание, эти новые маги, выбранные ими в качестве фаворитов, стали возвеличивать самих себя. В конце концов почти все они были уничтожены, и это чуть было не уничтожило их знание. Те немногие маги, которые остались, решили, что больше не следует передавать свое знание биологическим наследникам или своим избранникам. Необходимо доверять его тому, кого избрала безличная сила, которую они назвали духом.

– И вот сейчас она привела нас к тебе, – провозгласила Эсперанса. – Маги древних времен решили, что могут быть отобраны только те, на которых было указано духом. На тебя нам было точно указано. И вот ты здесь! Ты природная сновидящая. Только силы, управляющие нами, знают, куда ты отправишься отсюда. Но не ты. И, конечно, не мы. Ты можешь только уступить или отказаться.

По твердости ее голоса и невыносимому сиянию глаз было видно, что она дает свои объяснения совершенно серьезно. Именно эта серьезность не позволила мне громко рассмеяться. К тому же я очень устала.

Та концентрация ума, с которой я следила за ней, была слишком сильна. Мне захотелось спать. Она настояла на том, чтобы я вытянула ноги, легла и расслабилась. Я сделала все это настолько хорошо, что задремала.

Когда я открыла глаза, я совершенно не осознавала, сколько времени я спала. Я попыталась найти глазами Эсперансу или других женщин. В патио, кроме меня, не было никого. Но я не ощущала себя одинокой; каким-то образом их присутствие осталось в этой зелени вокруг меня, и я чувствовала себя защищенной. Шелестели под дуновением ветерка листья. Я ощущала его на своих веках – теплый и нежный. Он обдувал меня и уходил, точно так же, как он проходит через пустыни, легко и неслышно.

Я сосредоточилась на плитке и начала ходить по патио, пытаясь понять присущий ей узор. К моему удивлению, эти линии вели меня от одного бамбукового стула к другому. Я попыталась восстановить в памяти, кто на каком стуле сидел, но, как ни старалась, мне это не удалось.

Меня отвлек восхитительный запах пищи, приправленной чесноком и луком. Идя на этот запах, я попала в кухню – большую прямоугольную комнату. Она была пуста, как и патио. А украшавший стены яркий кафель напоминал узоры плитки мощеного дворика. Я не стала искать, в чем это подобие, поскольку на стоявшем в центре комнаты столе обнаружила еду. Решив, что это предназначено мне, я села есть. Это было приправленное тушеное мясо, которое я уже пробовала на пикнике, только разогретое и еще более вкусное.

Когда я собирала тарелки, чтобы отнести их в мойку, под салфеткой, на которой стояла тарелка, я обнаружила записку и нарисованную от руки карту. Они были от Делии. Она предложила мне вернуться в Лос-Анджелес, заехав по пути в Тусон, где она встретится со мной в указанной на карте кофейне. Она писала, что только там она сможет рассказать мне подробнее о себе и своих друзьях.

Глава 4

Я отправилась обратно в Лос-Анджелес через Тусон, горя желанием узнать, что Делия может рассказать мне о своих друзьях. Когда я подъехала к кофейне, день уже клонился к вечеру. Какой-то старик указал мне свободное место на автостоянке. И только когда он открыл мне дверцу, до меня дошло, кто это такой.

– Мариано Аурелиано! – воскликнула я. – Какая неожиданность! Я так рада вас видеть. Что вы здесь делаете?

– Я ждал тебя, – сказал он. – Вот мы с моим другом и приберегли это местечко для тебя.

Краем глаза я заметила толстяка-индейца за рулем старого красного пикапа. Когда я парковала машину, он как раз выруливал со стоянки.

– Боюсь, сама Делия не приедет, – извиняющимся тоном произнес Мариано Аурелиано. – Ей неожиданно пришлось выехать в Оахаку. – Он широко улыбнулся и добавил: – Я здесь от ее имени. Надеюсь, что смогу ее заменить.

– Вы не представляете, до чего я рада вас видеть, – искренне призналась я.

Я была убеждена, что он даже лучше, чем Делия, поможет мне разобраться во всем, что со мной произошло за последние несколько дней.

– Эсперанса объяснила мне, что, когда я встретилась с вами, я впала в какой-то транс, – добавила я.

– Так и сказала? – почти рассеянно спросил он.

Его голос, манера держаться, все поведение очень сильно отличались от того, что осталось у меня в памяти, и я не сводила с него глаз в надежде понять, что же изменилось. Его энергичное точеное лицо утратило всю свою энергичность. Впрочем, я была в таком смятении, что тут же перестала об этом думать.

– Эсперанса оставила меня в доме одну, – продолжала я. – Она и все женщины ушли, даже не попрощавшись со мной. – Но меня это не расстроило, – торопливо добавила я. – Хотя обычно отсутствие вежливости у людей выводит меня из себя.

– В самом деле? – воскликнул он так, словно я сказала что-то весьма значительное.

Опасаясь, что мои слова о его товарищах могут его обидеть, я сразу принялась объяснять, что вовсе не хотела сказать, будто Эсперанса и остальные были со мной недружелюбны.

– Как раз наоборот, они были очень добры и любезны, – уверяла я его.

Я уже готова была открыть ему то, что рассказала мне Эсперанса, но меня остановил его твердый взгляд. Он не был ни сердитым, ни угрожающим. Это был пронзительный взгляд, пробивающий все мои оборонительные заслоны. Я не сомневалась, что сейчас он смотрит прямо в царящую в моей голове неразбериху.

Чтобы скрыть беспокойство, я отвела глаза и легким полушутливым тоном сказала ему, что на самом деле не так уж и важно, что меня оставили в доме одну.

– Меня заинтриговало то, что в этом доме я знала каждый уголок, – призналась я и выдержала паузу, желая узнать, какое впечатление произведут на него мои слова. Но он не сводил с меня глаз.

– Я зашла в ванную и поняла, что уже бывала в ней прежде, – продолжала я. – В ней не было ни одного зеркала. Я помнила эту деталь еще до того, как туда зашла. Потом я вспомнила, что во всем доме нет ни одного зеркала. Я прошла по всем комнатам и действительно не нашла ни одного.

Видя, что он по-прежнему никак не реагирует на мои слова, я продолжала рассказывать, как, слушая радио по дороге в Тусон, узнала, что прошло на целые сутки больше, чем я думала.

– Должно быть, я проспала весь день, – закончила я выжидательным тоном.

– Не сказал бы, что ты спала весь день, – невозмутимо заметил Мариано Аурелиано. – Прежде чем уснуть, как бревно, ты еще довольно долго ходила по дому и разговаривала с нами.

Я расхохоталась. Мой хохот был близок к истерике, но он этого, казалось, не замечал. Он тоже рассмеялся, и мне стало чуть легче.

– Я никогда не сплю, как бревно, – сочла необходимым пояснить я. – У меня очень чуткий сон.

Он помолчал, а когда наконец заговорил, его голос звучал серьезно и требовательно.

– Разве не помнишь, ты интересовалась, как это женщины одеваются и причесываются, не глядясь в зеркало?

Я не нашлась, что ответить, а он продолжал:

– Ты разве не помнишь, каким странным тебе показалось, что на стенах нет ни одной картины, ни одного…

– Не припомню, чтобы я с кем-нибудь разговаривала, – прервала я его на полуслове. Потом я настороженно взглянула на него, подумав, что, быть может, он только ради розыгрыша говорит, что я со всеми как-то общалась в этом доме, хотя на самом деле ничего этого не было.

– Отсутствие воспоминаний не означает, что чего-то не было, – его тон был резок.

В животе у меня что-то дрогнуло. У меня вызывал протест не столько тон его голоса, сколько то, что он ответил на мои невысказанные мысли.

Чувство, что если я буду продолжать свой рассказ, то это как-нибудь развеет мои растущие опасения, заставило меня удариться в долгое и путаное повествование о том, что произошло. Когда я пыталась восстановить порядок событий между сеансом исцеления и моей поездкой в Тусон и обнаружила, что потеряла целые сутки, – в цепи этих событий стали появляться явные пробелы.

– Вы творите со мной что-то странное и зловещее, – закончила я, на какое-то мгновение почувствовав праведный гнев.

– Ну, это уже просто глупость, – произнес Мариано Аурелиано и в первый раз улыбнулся. – Если что-то кажется тебе странным и зловещим, то лишь потому, что оно для тебя ново. Ты сильная женщина. Рано или поздно ты во всем разберешься.

Меня возмутило слово «женщина». Я бы предпочла, чтобы он сказал «девушка». Я привыкла к тому, что у меня постоянно спрашивали документы, подтверждающие, что мне больше шестнадцати лет, и теперь внезапно почувствовала себя старухой.

– Молодость должна быть лишь в глазах того, кто смотрит, – сказал он, снова читая мои мысли. – Кто ни посмотрит на тебя – увидит твою молодость, живость; но тебе самой негоже чувствовать себя ребенком. Ты должна быть невинна, но не недоразвита.

По какой-то необъяснимой причине его слова оказались для меня последней каплей. Мне хотелось плакать, но не от обиды, а от безысходности. В полной растерянности я предложила где-нибудь перекусить.

– Я умираю от голода, – сказала я наигранно бодрым тоном.

– Нет, не умираешь, – сказал он веско. – Ты просто пытаешься сменить тему.

Захваченная врасплох его тоном и самими словами, я смятенно уставилась на него. Мое изумление быстро переросло в гнев. Я была на самом деле не только голодна, но еще и устала и вся окостенела от долгого пути за рулем машины. Мне хотелось заорать на него и выплеснуть всю свою ярость и разочарование, но его глаза пригвоздили меня к месту. Было в этих немигающих горящих глазах что-то от рептилии: на секунду мне показалось, что он может проглотить меня, как змея заглатывает загипнотизированную беззащитную птичку.

Смесь страха и ярости взвилась во мне до таких высот, что вся кровь бросилась мне в лицо. И по тому, как он с удивлением чуть приподнял брови, я поняла, что лицо у меня побагровело. С самого раннего детства я страдала страшными приступами ярости. Меня пытались как-то успокаивать, но никто не мог удержать меня от этих приступов, и я предавалась им с упоением, пока наконец не довела их до уровня припадков на всю катушку. Эти припадки никогда не были вызваны желанием получить что-то и отказом в желаемом, но всегда – оскорблениями, действительными или воображаемыми, нанесенными моей особе.

Однако обстоятельства этого момента заставили меня как-то устыдиться этой моей привычки. Я сделала огромное усилие, чтобы взять себя в руки. Это отняло у меня почти все силы, но я успокоилась.

– Ты весь день провела с нами – день, который ты сейчас не можешь вспомнить, – продолжал Мариано Аурелиано, с виду нимало не встревоженный сменами моего настроения. – Все это время ты была очень общительна и чутка. Для нас это было чрезвычайно полезно. Когда ты сновидишь, ты становишься намного лучше, чем ты есть, более обаятельной, более находчивой. Ты позволила нам познать себя до самых глубин.

Его слова повергли меня в смятение. Взрослея в постоянном самоутверждении, я вполне постигла науку распознавать скрытое значение слов. «Познать себя до самых глубин» – эти слова вконец меня растревожили, особенно «до самых глубин». «Это могло означать только одно», – подумала я и тут же отбросила эту мысль как совершенно нелепую.

Я была настолько поглощена этими мыслями, что перестала прислушиваться к его словам. Он продолжал что-то объяснять о потерянном мною дне, но до меня доходили одни обрывки. Должно быть, я смотрела на него пустыми глазами, потому что внезапно он оборвал речь.

– Ты не слушаешь, – строго заметил он.

– Что вы со мной делали, пока я находилась в трансе? – выпалила я в ответ.

Это прозвучало не как вопрос, но как обвинение.

Я тут же испугалась своих слов, потому что они не были обдуманным заявлением: слова вырвались у меня просто сами по себе. Мариано Аурелиано был удивлен еще больше. Вначале широко раскрыв глаза от изумления, он затем чуть не задохнулся в приступе смеха.

– Не в наших правилах пользоваться беззащитностью маленьких девочек, – заверил он меня.

Его слова не только дышали искренностью, похоже, его даже оскорбило мое обвинение.

– Эсперанса рассказала тебе, кто мы такие. Мы люди очень серьезные, – подчеркнул он и тут же насмешливо добавил: – И мы заняты делом.

– Каким таким делом? – воинственно спросила я. – Эсперанса не говорила мне, чего вы от меня хотите.

– Нет, говорила, – отрезал он с такой убежденностью, что на минуту я задумалась, не прятался ли он где-нибудь в патио, подслушивая наш разговор. С него станется.

– Эсперанса сказала, что тебе было указано на нас, – продолжал он. – И теперь нас это гонит так же, как тебя гонит страх.

– Никто и ничто меня не гонит, – выкрикнула я, совершенно забыв о том, что он так и не сказал, чего они от меня хотят.

Нимало не потревоженный вспышкой моей ярости, он сказал, что Эсперанса очень ясно дала мне понять, что с этого момента в их обязанности входит мое воспитание.

– Мое воспитание! – завопила я. – Да вы спятили! Я уже получила все воспитание, какое мне нужно!

Не обращая внимания на мою вспышку, он продолжал объяснять, что это их общая обязанность, и, понимаю я это или нет, не имеет для них никакого значения.

Я уставилась на него, не в силах скрыть ужаса. Никогда прежде я не слышала, чтобы кто-нибудь высказывался с таким невозмутимым безразличием и в то же время с такой серьезностью. Стараясь не подавать виду, как я встревожена, я попыталась придать своему голосу оттенок мужества, которого у меня отнюдь не было, и спросила:

– Что вы имеете в виду, говоря, что собираетесь меня воспитывать?

– Только то, что ты слышишь, – ответил он. – Мы обязаны направлять тебя.

– Но почему? – спросила я одновременно со страхом и любопытством. – Неужели вы не видите, что я не нуждаюсь ни в каком руководстве, что я не хочу никакого…

Мои слова потонули в веселом смехе Мариано Аурелиано.

– Руководство тебе, разумеется, необходимо. Эсперанса уже показала тебе, как бессмысленна твоя жизнь.

Опережая мой следующий вопрос, он знаком заставил меня помолчать.

– Что до того, почему именно ты, а не кто-то другой, она ведь объяснила тебе, что мы предоставили духу решать, кого мы должны направлять. Дух указал нам на тебя.

– Минуточку, мистер Аурелиано, – запротестовала я. – Я очень не хочу быть грубой или неблагодарной, но вы должны понять, что мне не нужна ничья помощь. Я не хочу, чтобы кто-либо меня направлял, даже если я и нуждаюсь в руководстве. Одна мысль об этом мне отвратительна. Вы поняли, что я имею в виду? Достаточно ли ясно я выразилась?

– Вполне, и я понимаю, что ты имеешь в виду, – эхом отозвался он, отступая на шаг от моего указующего перста. – Но именно потому, что ты ни в чем таком не нуждаешься, ты и есть самый подходящий кандидат.

– Кандидат? – завопила я, по горло сытая его навязчивостью. Я огляделась по сторонам, опасаясь, не услышал ли меня кто-нибудь из входящих или выходящих из кофейни. – Что это такое? – продолжала орать я. – Вы и ваши приятели, эта компания чокнутых! Оставьте меня в покое, слышите? Не нужны мне ни вы, ни кто бы то ни было.

К моему удивлению и мрачному удовольствию, Мариано Аурелиано вышел наконец из себя и принялся меня бранить, как это делали мой отец и братья. Он ругал меня, стараясь сдерживаться, ни разу не повысив голос. Он назвал меня избалованной дурой. А потом, словно брань в мой адрес его раззадорила, он сказал нечто совершенно непростительное. Он выкрикнул, что единственной моей заслугой было то, что я родилась блондинкой с голубыми глазами в краю, где светлые волосы и голубые глаза были предметом всеобщей зависти и поклонения.

– Тебе никогда ни за что не надо было бороться, – заявил он. – Колониальный образ мышления cholos в вашей стране заставил их относиться к тебе так, словно ты и в самом деле заслуживала особого отношения. Привилегия, основанная исключительно на том, что у тебя светлые волосы и голубые глаза, – это самая дурацкая привилегия на свете.

Я побелела. Я была не из тех, кто безропотно проглатывает оскорбления. На помощь мне пришли все мои годы практики крикливых скандалов и чрезвычайно живописных ругательств, которые я слышала – и запомнила – в детстве на улицах Каракаса. Я наговорила Мариано Аурелиано таких вещей, которые по сей день приводят меня в смущение.

Я была настолько поглощена этим занятием, что не заметила, как к нам подошел тот самый толстяк-индеец, который сидел за рулем красного пикапа. Я заметила его присутствие, только когда услышала громкий хохот. Он и Мариано Аурелиано буквально катались по земле, хватаясь за животы и истерически хохоча.

– Что тут смешного? – закричала я, оборачиваясь к толстяку-индейцу. Его я тоже обругала.

– Какая черноротая женщина, – сказал он на чистом английском. – Будь я твоим папашей, я бы вымыл тебе рот с мылом.

– А тебя кто просил совать свой нос, ты, толстый говнюк? – В слепой ярости я врезала ему ногой по коленке.

Он взвыл от боли и обругал меня.

Я чуть было не вцепилась зубами в его руку, когда Мариано Аурелиано подхватил меня сзади и подбросил в воздух.

Время остановилось. Мое падение было таким медленным, таким неощутимым, что мне показалось, будто я навеки повисла в воздухе. Я не рухнула на землю, переломав кости, как ожидала, а оказалась прямо в руках толстяка-индейца. Он даже не пошатнулся, а держал меня так, словно я была не тяжелее подушки – подушки весом в девяносто пять фунтов. Уловив лукавый огонек в его глазах, я решила, что он снова меня подбросит. Должно быть, он почувствовал мой страх, потому что улыбнулся и осторожно поставил меня на землю.

Мой гнев иссяк вместе с последними силами, и, прислонившись к машине, я разревелась.

Мариано Аурелиано обнял меня и погладил по плечам и волосам, как это делал мой отец, когда я была ребенком. Тихим, успокаивающим голосом он принялся уверять меня, что грубая брань, которой я его осыпала, нисколько его не обидела.

Чувство вины и жалости к себе заставили меня заплакать еще сильнее.

В знак полного бессилия он покачал головой, хотя глаза его светились весельем. Потом, явно пытаясь развеселить и меня, он признался, что никак не может поверить, что мне знакома – не говоря уже о ее применении – такая грубая брань.

– Впрочем, я думаю, язык существует на то, чтобы им пользоваться, – задумчиво промолвил он, – а брань следует применять тогда, когда этого требуют обстоятельства.

Меня это не развеселило. И как только приступ жалости к себе миновал, я принялась в обычной своей манере размышлять над его утверждением, будто все мои преимущества заключаются в светлых волосах и голубых глазах.

Должно быть, по моему виду Мариано Аурелиано понял, что я чувствую, потому что начал уверять меня, что сказал это, только чтобы вывести меня из равновесия, и на самом деле в этом нет ни грамма правды. Я знала, что он лжет. На мгновение я почувствовала себя оскорбленной дважды, а потом с ужасом осознала, что все мои оборонительные заслоны пали. Я согласилась с ним. Все, что он говорил, попало точно в цель. Одним ударом он сорвал с меня маску и, так сказать, разрушил мой щит. Ни один человек, даже мой злейший враг, не мог бы нанести мне такого прицельного разрушительного удара. И все же, что бы я ни думала о Мариано Аурелиано, – я знала, что моим врагом он не был.

От осознания всего этого у меня слегка закружилась голова. Словно некая невидимая сила крушила что-то внутри меня: это было мое представление о себе. То, что придавало мне силу, теперь опустошало меня.

Мариано Аурелиано взял меня за руку и повел к кофейне.

– Давай заключим перемирие, – сказал он добродушно. – Ты нужна мне, чтобы оказать одну услугу.

– Вам достаточно попросить, – ответила я, стараясь попасть ему в тон.

– Перед тем как ты сюда приехала, я зашел в эту кофейню купить сэндвич, но меня практически отказались обслужить. А когда я пожаловался, повар выставил меня за дверь.

Мариано Аурелиано удрученно взглянул на меня и добавил:

– Если ты индеец, такое иногда случается.

– Пожалуйтесь на повара управляющему, – воскликнула я в праведном гневе, загадочным образом начисто забыв о своем собственном смятении.

– Мне бы это никак не помогло, – доверительно сообщил Мариано Аурелиано.

Он заверил меня, что единственный способ, каким я могла ему помочь, состоял в том, чтобы я сама зашла в кофейню, села за стойку, заказала изысканное блюдо и подбросила в свою тарелку муху.

– И обвинила бы в этом повара, – закончила я за него.

Весь план выглядел настолько нелепым, что заставил меня расхохотаться. Но как только я поняла его истинную цель, я пообещала сделать то, о чем он меня просил.

– Подожди здесь, – сказал Мариано Аурелиано и вместе с толстяком-индейцем, с которым я еще не была знакома, отправился к пикапу, припаркованному на улице. Пару минут спустя они вернулись.

– Кстати, – сказал Мариано Аурелиано, – вот этого человека зовут Джон. Он индеец племени юма из Аризоны.

Я уже хотела спросить, не колдун ли он тоже, но Мариано Аурелиано опередил меня.

– Он самый младший член нашей группы, – доверительно сказал он.

Нервно хихикнув, я протянула руку и сказала: «Рада познакомиться».

– Я тоже, – ответил Джон глубоким звучным голосом и тепло сжал мою ладонь в своей. – Надеюсь, больше мы с тобой драться не будем, – улыбнулся он.

Не будучи слишком высоким, он излучал живость и силу великана. Даже его крупные белые зубы казались неразрушимыми.

Джон шутя пощупал мой бицепс.

– Бьюсь об заклад, ты можешь свалить с ног мужика одним ударом, – сказал он.

Но не успела я извиниться перед ним за свои удары и брань, как Мариано Аурелиано вложил в мою ладонь маленькую коробочку.

– Муха, – шепнул он. – Тут Джон предложил, чтобы ты надела вот это, – добавил он, извлекая из сумки черный кудрявый парик. – Не беспокойся, он совершенно новый, – заверил он меня, натягивая его мне на голову. Затем он оглядел меня с расстояния вытянутой руки. – Неплохо, – задумчиво произнес он, удостоверившись, что длинная прядь моих светлых волос как следует упрятана под парик. – Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь узнал.

– Мне нет необходимости изменять внешность, – заявила я. – Можете мне поверить, в Тусоне у меня нет ни одного знакомого. – Я повернула боковое зеркальце своей машины и взглянула на себя. – Не могу я туда войти в таком виде. Я похожа на пуделя.

Укладывая непокорные завитки, Мариано Аурелиано глядел на меня с действовавшим мне на нервы выражением веселья.

– Так вот, не забудь, что ты должна сесть за стойку и закатить жуткий скандал, когда обнаружишь муху у себя в тарелке.

– Почему?

Он посмотрел на меня как на слабоумную.

– Ты должна привлечь внимание и унизить повара, – напомнил он.

Кофейня была битком набита людьми, сидящими за ранним ужином. Однако я довольно скоро уселась за стойку, где меня обслужила изможденная с виду, но добродушная пожилая официантка.

Повар был наполовину скрыт позади стойки с заказами. Как и двое его помощников, он походил на мексиканца или на американца мексиканского происхождения. Он с таким веселым азартом занимался своим делом, что я совсем было уверилась, что он безобиден и не способен на какое-либо зло. Но стоило мне подумать о старике-индейце, ожидающем меня на автостоянке, и я не почувствовала за собой ни капли вины, вывернув спичечный коробок – причем с такой ловкостью и быстротой, что даже сидевшие по обе стороны от меня мужчины ничего не заметили, – на отлично приготовленный гамбургер, который я заказала.

При виде громадного дохлого таракана на тарелке мой вопль омерзения был совершенно искренним.

– Что случилось, милая? – озабоченно спросила официантка.

– Неужели повар думает, что я стану это есть? – пожаловалась я. Моя злость была неподдельной. И возмутил меня не повар, а Мариано Аурелиано. – Как он мог так со мной поступить? – спросила я во весь голос.

– Это какая-то ужасная случайность, – оправдывалась официантка передо мной и двумя любопытными и встревоженными посетителями рядом со мной. Она показала тарелку повару.

– Поразительно! – громко и раздельно произнес повар. Задумчиво почесывая подбородок, он принялся изучать блюдо. Огорчения в нем не было и следа. У меня возникло смутное подозрение, что он надо мной смеется. – Надо думать, таракан либо свалился с потолка, – рассуждал он вслух, зачарованно приглядываясь к моей голове, – либо с ее парика.

И прежде, чем я успела дать повару достойную отповедь и поставить его на место, он предложил мне на выбор любое блюдо из меню.

– Это будет за счет заведения, – пообещал он.

Я попросила бифштекс и печеный картофель, и все это почти мгновенно оказалось передо мной. Но когда я стала поливать соусом листья салата, который я всегда ела в последнюю очередь, из-под листка вылез здоровенный паук. Я настолько опешила от такой явной провокации, что не могла даже кричать. Я подняла глаза. Повар, ослепительно улыбаясь из-за стойки с заказами, помахал мне рукой.

Мариано Аурелиано ожидал меня с нетерпением.

– Что произошло? – спросил он.

– Вы и ваш омерзительный таракан! – выпалила я и осуждающим тоном добавила: – Ничего не произошло. Повар нисколько не огорчился. Он от души повеселился, разумеется, за мой счет. Если кто-то и расстроился, то это была я.

По настоянию Мариано Аурелиано я сделала подробный отчет о том, как все было. И чем больше я рассказывала, тем более довольным он казался. В замешательстве от такой его реакции я яростно на него уставилась.

– Что тут смешного? – спросила я.

Он пытался сохранить серьезное выражение, но губы его подергивались. И тут его тихий сдавленный смешок взорвался громким довольным хохотом.

– Нельзя же относиться к себе так серьезно, – пожурил он меня. – Ты замечательная сновидящая, но актриса из тебя никудышная.

– А я сейчас никого не играю. И там я тем более никого не играла, – взвизгнула я, защищаясь.

– Я хочу сказать, что рассчитывал на твою способность быть убедительной, – сказал он. – Ты должна была заставить повара поверить в то, чего не было. А я-то думал, что ты сможешь.

– Как вы смеете меня критиковать! – крикнула я. – По вашей милости я выставила себя полной идиоткой, и все, что вы можете мне сказать, – это что я не умею играть! – я сдернула и швырнула в него парик. – У меня уже наверняка вши завелись.

Не обратив внимания на мою вспышку, Мариано Аурелиано продолжал, что Флоринда уже говорила ему, что я неспособна на притворство.

– Мы должны были в этом убедиться, чтобы поместить тебя в правильную ячейку, – добавил он ровным голосом. – Маги – это либо сновидящие, либо сталкеры. Некоторые – одновременно и то, и другое.

– О чем это вы говорите? Что это за чушь о сновидящих и сталкерах?

– Сновидящие имеют дело со снами, – мягко пояснил он. – Они черпают из снов свою энергию, свою мудрость. Что до сталкеров, то они имеют дело с людьми, с миром будней. Свою мудрость, свою энергию они получают, контактируя со своими сородичами-людьми.

– Вы явно совершенно меня не знаете, – сказала я насмешливо. – Я отлично контактирую с людьми.

– Нет, – возразил он. – Ты сама сказала, что не знаешь, как вести разговор. Ты хорошая лгунья, но ты лжешь только для того, чтобы получить желаемое. Твое вранье слишком узко, слишком лично. А знаешь почему?

Он умолк на мгновение, словно для того, чтобы дать мне возможность ответить. Но не успела я придумать, что сказать, как он добавил:

– Потому что для тебя все вещи или черные, или белые, без каких-либо промежуточных оттенков. Причем все это не с точки зрения нравственности, а с точки зрения удобства. Твоего удобства, само собой. Ты настоящий диктатор.

Мариано Аурелиано и Джон переглянулись, потом расправили плечи, щелкнули каблуками и сделали нечто совсем уж непростительное в моих глазах. Они подняли руки в фашистском приветствии и рявкнули: «Мой фюрер!»

Чем больше они смеялись, тем сильнее меня охватывала ярость. Кровь, бросившись мне в лицо, звенела в ушах. И на этот раз я уже не пыталась себя успокоить. Я пнула свою машину и заколотила руками по крыше.

А эти двое, вместо того чтобы попытаться меня успокоить, как это, несомненно, сделали бы мои родители или друзья, просто стояли и хохотали, словно я давала самое забавное в их жизни представление.

Их равнодушие, полная безучастность по отношению ко мне настолько потрясли меня, что мой гнев сам собой начал понемногу утихать. Никогда еще мною так откровенно не пренебрегали. Я растерялась. А потом я поняла, что деваться мне некуда. До этого дня мне и в голову не приходило, что если очевидцы моего припадка не проявят никакой озабоченности, то я не буду знать, что делать дальше.

– По-моему, она сейчас в замешательстве, – сказал Джону Мариано Аурелиано. – Она не знает, как быть дальше. – Он приобнял толстяка-индейца за плечи и добавил тихо, но так, что я могла услышать: – Сейчас она разревется и будет биться в истерике, пока мы ее не утешим. Нет ничего зануднее капризной сучки.

Это было последней каплей. Словно раненый бык, я, наклонив голову, напала на Мариано Аурелиано.

Он был настолько застигнут врасплох моей неожиданной атакой, что чуть не потерял равновесия; этого мне хватило, чтобы успеть вцепиться зубами в его живот. Он издал вопль, в котором смешались боль и хохот.

Джон сгреб меня поперек талии и начал оттаскивать в сторону. Я не ослабляла хватки, пока у меня не сломалась коронка. Когда мне было тринадцать, два моих передних зуба были выбиты в драке между учениками-венесуэльцами и немцами в немецкой средней школе Каракаса.

Двое мужчин взвыли от хохота. Джон согнулся над кузовом моего «фольксвагена», держась за живот и колотя по машине рукой.

– У нее зубы выбиты, как у футболиста, – выкрикнул он, истерически хохоча.

Мое смущение не поддавалось описанию. От раздражения и досады колени мои подогнулись, я сползла на мостовую, как тряпичная кукла, и, как ни странно, потеряла сознание.

Придя в себя, я обнаружила, что сижу в пикапе. Мариано Аурелиано гладил меня по спине. Улыбнувшись, он несколько раз провел рукой по моим волосам, а потом обнял меня.

Меня удивило полное отсутствие переживаний: я не была ни смущена, ни раздражена. Я чувствовала себя легко и свободно. Это было спокойствие и безмятежность, которых я никогда прежде не знала. Впервые в жизни я поняла, что никогда не пребывала в мире ни с собой, ни с другими.

– Ты нам очень нравишься, – сказал Мариано Аурелиано. – Но тебе надо будет исцелиться от своих припадков. Если ты этого не сделаешь, они убьют тебя. Сейчас это была моя вина. Я должен перед тобой извиниться. Я провоцировал тебя намеренно.

Я была слишком спокойна, чтобы как-то реагировать, и выбралась из машины, чтобы расправить ноги и руки. По икрам пробежали болезненные судороги.

Помолчав немного, я извинилась перед обоими мужчинами. Я рассказала им, что мой нрав стал хуже с тех пор, как я стала пить очень много колы.

– А ты ее больше не пей, – предложил Мариано Аурелиано.

Затем он резко сменил тему и продолжал говорить так, словно ничего не произошло. Он сказал, что чрезвычайно рад тому, что я к ним присоединилась.

– Вы рады? – непонимающе спросила я. – Вы уверены, что я к вам присоединилась?

– Ты сделала это! – сказал он с особым ударением. – Когда-нибудь ты сама все поймешь. – Он указал на стаю ворон, с карканьем пролетавшую над нами. – Вороны – это хорошее предзнаменование. Видишь, как чудесно они смотрятся. Словно картина на небесах. То, что мы их сейчас видим, – это обещание, что мы еще увидимся.

Я не сводила глаз с этих птиц, пока они не скрылись из виду. А когда оглянулась, Мариано Аурелиано уже не было. Пикап совершенно беззвучно укатил неведомо куда.