Kitobni o'qish: «Иоаннида, или О Ливийской войне»

Перевод и комментарии Е.В. Старшова.

© ООО «Издательство «Вече», 2023

© Е.В. Старшов, перевод, комментарии, 2023

От переводчика

«Иоаннида» североафриканского ранневизантийского поэта Флавия Крескония Кориппа (или Гориппа, ок. 510 – ок. 580 гг.) считается последним поэтическим эпосом Античности. Поэма, написанная гекзаметрами, повествует о восстании берберских племен против византийцев в Северной Африке во второй половине 540-х гг., чему Корипп был непосредственным свидетелем, а также рассказывает о более ранних событиях, приведших к этому конфликту. Поэма сохранилась в Италии в единственной рукописи (хотя в эпоху Возрождения их было известно как минимум три), впервые опубликована в 1820 г., но по-прежнему практически неизвестна русскому читателю. Существует лишь одна попытка прозаического перевода первой песни, осуществленная Н.Н. Болговым в Белгороде (2017 г.).

Таким образом, читателю впервые предлагается целый текст этого забытого византийского шедевра. Добавлять «незаслуженно» к словосочетанию «забытый шедевр» стало уже, к сожалению, стереотипом. Причем зачастую это определение относится к произведениям ниже посредственного уровня, и, читая их, всегда хочется заметить, что забыты они как раз-таки очень даже заслуженно. К Корипповой поэме это все же, к счастью, не относится. Да, не Гомер. И даже не Вергилий. Таков Корипп, зачастую то впадающий в неистовое, чисто византийское прославление власти, отнюдь такового не заслуживающей, то ударяющийся в открытый шовинизм, провозглашая превосходство «римлянина» над варваром – для ливийца самым скромным бранным эпитетом из многих, щедро изливаемых Кориппом, будет «дикий», не говоря о прочих. Но не будем забывать некоторые важнейшие вещи – во-первых, это последний эпос Античности и вместе с тем, скажем смело – первый эпос Средневековья, сочетающий, пусть не очень искусно, достоинства обоих пластов такого рода литературы. Отмирающий мир нимф сочетается с христианским благочестием, рай обозначается Олимпом, а Господь Вседержитель – нет-нет да и покажется в образе Зевса-Громовержца. Перечень восставших ливийских племен тоже отнесет читателя то к гомеровскому перечню кораблей или троянских союзников, то к массе разноплеменных войск, выступивших против Роланда. Порой кажется, что византийский полководец больше молится и плачет, чем действует, и в то же время, по античной привычке, Корипп часто пишет о воле рока, судьбы, Фортуны и т.д. Так что, как говорится, читайте, сравнивайте, наслаждайтесь. Притом, в связи с вышеизложенным, не надо забывать, что Корипп творил в период сильной христианской «реакции», целенаправленно истреблявшей с благословения Юстиниана, возомнившего себя богословом и церковным деятелем, последние «ростки» Античности, в том числе в науке и искусстве (достаточно вспомнить закрытие афинской платоновской Академии и эмиграцию последних платоников в Персию, где им пришлось столь же несладко, как и в ставших для них чужими Афинах). Так что и в этом отношении произведение Кориппа уникально. Европейская культура все глубже утопала в омуте серости и фанатизма, а арабское завоевание Африки и Магриба процветанию там «прежней» культуры отнюдь не способствовало. (Кстати, в связи с наблюдаемой ныне «ответной атакой» североафриканцев на бывший «римский мир» – Италию, Испанию и особенно Францию – произведение Кориппа не лишено определенной актуальности.) Затем нельзя забывать о поэме Кориппа как бесценном источнике исторических сведений (об этом – чуть ниже). Также нельзя сказать, что Корипп оставался неизвестным для историков-византинистов – например, его упомянул Ю.А. Кулаковский в изложении африканских событий того времени («История Византии», т. II), а его данные активно использовала З.В. Удальцова в работе «Народные движения в Северной Африке при Юстиниане»; однако следует признать, что современному поколению византинистов, увы, в массе своей недоступен тот уровень владения греческим и латинским языками, которым отличались прежние поколения не только ученых, но и просто любознательных читателей: бывает, возьмешь какой-нибудь дореволюционный труд по означенной теме, и в нем постоянно авторы употребляют греко-латинские цитаты (порой безразмерные) без перевода, справедливо полагая, что обладатель не просто университетского, но и хорошего гимназического образования легко поймет, о чем идет речь, и либо согласится с автором, либо нет.

Потом, в середине XX в., планка несколько понизилась; ученые – из старого поколения и их ближайшие ученики – порой ссылались в своих работах на непереведенные византийские труды, указывая автора, сочинение и главы, что, с одной стороны, еще свидетельствовало об их умении и способностях работать с греко-латинскими источниками, но, с другой, не выставляло перед читателем наглядно «убогости» его познаний; в то же время человек, пишущий на ту же тему, но не владеющий древними языками, был вынужден опираться на эти так называемые второисточники, что само по себе уменьшало некоторую ценность работы, с другой же стороны – не гарантировало от повторения допущенных «греко-латинистами» неточностей или заведомого искажения древней информации. Вот почему, если не для развития исторической науки, то хотя бы для достойного поддержания ее «на плаву», сейчас особенно необходимы переводы древних. Стыдно сказать: в России до сих пор полностью не переведены Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Дион Кассий, полный свод «Моралий» Плутарха! Конечно, не все столь безотрадно, и публикации имеются, и хорошая работа ведется (над Дионом, по крайней мере, и над хроникой киприота Леонтия Махеры), – но все равно медленно и мало. А жизнь человеческая слишком коротка. «Иоаннидой» занимаются в Белгородском университете уже, насколько известно, второй десяток лет, подпитываясь внутривузовскими и, возможно, иными грантами (неужели потому и не спешат?!) – есть хорошие статьи, выпущен критический латинский текст, но за все время опубликован лишь перевод первой песни. У пишущего эти горькие строки нет желания отбивать чужой хлеб (вряд ли за сей труд ему воздастся чем-то большим и хорошим в материальном отношении) и примерять чужие лавры, но так можно и вовсе не дождаться, пока «Иоаннида» наконец-то придет к русскому читателю. Осознание этих целей заставило автора перевода предпринять этот труд (он и сам дошел до этого, как говорится, «от нужды» – нужен был Корипп для создания книги по истории Византийской Африки, а перевода-то и не существует; пришлось перевести!). Пусть потом будут другие, более совершенные переводы – напрямую с латинского (как это и надо было бы сделать, знай ваш покорный слуга латынь так же, как английский!), а затем и нормальный стихотворный, в гекзаметрах Кориппа; тогда автор этого перевода скромно и безропотно отойдет в тень, довольствуясь тихой славой первопроходца и осознанием того, что в исследовании истории обожаемой Византии – святой и порочной, славной и низкой, являвшей несравненные образцы стояния за истину и гнусной мерзости, торжества разума и тупого фанатизма – и его меда хоть капля есть, по выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина. Так что пока – пользуйтесь на здоровье!

Перевод поэмы был осуществлен летом 2021 г. с английского издания. Разумеется, «перевод с перевода» уступает переводу непосредственно с оригинала: известна итальянская игра слов – «traduttore – traditore», то есть «переводчик – предатель», ибо, по-любому, переводчик вольно или невольно искажает мысли автора, не в силах передать различные их оттенки, намеки и двусмысленности, игру слов и т.д.; в данном же случае ваш покорный слуга выступает «двойным предателем», «корежа» и без того уже «искореженного» английским переводчиком Джорджем Ши Кориппа – и только отсутствие хотя бы такого русского перевода заставило его совершить этот труд. Впрочем, такая практика существовала и ранее – например, первые переводы трудов Иосифа Флавия тоже осуществлялись не с древнегреческого, а с латинского и даже немецкого, да и Василий Андреевич Жуковский, чей образцовый перевод «Одиссеи» доныне не превзойден, не знал древнегреческого вовсе, а пользовался немецким подстрочником. Впрочем, подобная деятельность успешно продолжается и поныне, свидетельством чему – перевод с английского фрагментов «Золотой легенды» архиепископа Иакова Ворагинского (три сборника 2017—2018 гг. – «Апостолы», «Святые мужи» и «Святые жены», «опередившие» полный перевод с латыни, подготовленный братьями-францисканцами), а также перевод с английского французской книги Ж.Ш. и К. Пикар «Карфаген. Летопись легендарного города-государства с основания до гибели» (2019 г.). Кроме того, насколько мы заметили, в последнее время даже при переводах с греческого и латинского указывается, что осуществляется сверка с уже осуществленными переводами на другие языки (например, перевод «Стратегикона» Маврикия с греческого, осуществленный В.В. Кучмой, сверялся с переводами на английский, немецкий, румынский, русский, болгарский, сербохорватский языки; до этого, кстати, много лет пользовались переводом М.А. Цыбышева с латыни). Представляемый читателю русский перевод «Иоанниды» – не стихотворный, а прозаический, как и послуживший «исходником» английский текст, поскольку автор перевода стремился не блеснуть доморощенным виршетворчеством, но более точно передать смысл, чтобы ввести «Иоанниду» в научный оборот как исторический источник ввиду его огромной ценности для довольно скудно освещенной истории Византийской Африки (ибо, хотя Корипп и был ритором и поэтом, его свидетельства очевидца описываемых им событий не менее, а порой даже более точны, чем изложение признанного историографа Юстиниановых войн – Прокопия Кесарийского). Естественно, мы не ожидаем и не требуем, чтоб читатель и вправду поверил в то, что византийский флот провожала сама нимфа Фетида, а полководцу Иоанну Троглите, главному герою поэмы, являлся падший ангел, однако в том, что касается исторических событий, стратегии, географии, деталей быта и вооружения, «Иоаннида» вполне может стать надежным историческим источником, подобно поэмам Гомера. Что же касается прозаического перевода поэтического текста, все это тоже «от нужды», причины – те же, что заставили «переводить с перевода», так что повторяться не будем; а прецедентов тоже всегда хватало – например, русский перевод поэмы Джона Мильтона «Возвращенный рай», выполненный профессором А.З. Зиновьевым в 1861 г., тоже был прозаический (кстати, первые переводы мильтоновских «Потерянного рая» и «Возвращенного рая» зачастую осуществлялись не с английского, а с французского языка – не менее трех!). Да что далеко ходить: вот «Слово о полку Игореве» – древнерусская поэма, это несомненно, хотя и звучит не как привычные нам стихи; вот и переводят ее кто прозой, кто стихами. Верность либо тексту, либо художественному оформлению. Мы выбрали первое. Переводчик не ставил себе задачи создать подробный исторический комментарий (в данный момент он ведет работу над созданием отдельной книги по истории Византийской Африки, должной составить подходящую пару поэме Кориппа), равно как и объяснение богатой мифологической аллегорики Кориппа, однако в некоторых случаях сделал комментарии, необходимые для понимания текста и определенных реалий, а также касательно того или иного избранного им варианта перевода. Разумеется, пришлось очистить Кориппа от терминов, которыми его произведение обильно «обогатил» английский переводчик; не знаю, нормально ли это для английского языка, но по-русски такие слова, как «король», «премьер-министр», «эскадрон», «генерал», «офицеры», «лейтенанты» и даже «солдаты» (термин, появившийся в позднем Средневековье и обозначавший воинов Италии, служивших за деньги – «сольди»), звучали бы в византийском эпосе VI века, мягко скажем, чужеродно. В паре случаев приходилось обращаться напрямую к латинскому тексту, когда сентенция английского варианта казалась невразумительной. Впрочем, автор предлагаемого ныне читателям перевода нисколько не сомневается, что и сам оставил определенное количество промахов, за что смиренно и испрашивает снисхождения к свершенному им труду. Сознательным выбором автора перевода было предпочтение более привычных русскому уху слов, нежели византийского эквивалента, – например, «император» вместо «василевс», «полководец» вместо «стратег», «отряд» вместо «тагма», «воин» вместо «стратиот» и т.д. Верно ли это, судить читателю. Также хотелось избежать слишком современных или «англизированных» слов, не свойственных, скажем так, византийскому лексикону, хотя это удавалось далеко не всегда, но по объективным причинам. Также, с другой стороны, не имелось намерения нарочно архаизировать перевод (как в неудачной попытке перевода того же Мильтонова «Возвращенного рая» С. Александровским, перегрузившим поэтический текст «церковнославянщиной» и «синодальщиной», сделав текст тяжело воспринимаемым, скажем так, неспециалистом в церковном деле). Однако иногда предпочтение отдавалось более возвышенно-поэтическому эквиваленту – все-таки поэма…

Общая же канва событий в очень кратком изложении выглядит так: при императрице Галле Плацидии (ок. 388—450 гг.) два ее выдающихся полководца, Аэций и Бонифаций, вступили меж собой в конфронтацию, и последний, оговоренный Аэцием и справедливо опасаясь за свою жизнь, призвал в подведомственную ему Африку германских варваров-вандалов, теснимых в Испании вестготами, пообещав переселенцам две трети земель (429 г.). Те пришли, но придворный конфликт был уже улажен, Бонифаций попросил их вернуться обратно в Испанию, но его, разумеется, никто не послушал. Началась война, вандальский вождь Гизерих (Гензерих, Гейзерих; ок. 389—477 гг., правил с 428 г.) разбил Бонифация, загнав его в город Гиппон и осадив его там (хотя 14-месячная осада окончилась тогда для вандалов безуспешно, но на третьем ее месяце, 28 августа 430 года, скончался местный епископ – знаменитый Блаженный Августин Аврелий). Вторая решающая битва, проигранная Бонифацием, фактически отдала Римскую Африку под власть вандалов. Вернувшись в Италию, Бонифаций вступил в войну с Аэцием, в битве под Аримином вызвал его на поединок и был смертельно ранен. Вандалы же, не торопясь, прибирали к рукам африканские города (сданный римлянами Гиппон на 8 лет стал их временной столицей – до захвата Карфагена в 439 г.), срывали стены всех крепостей (кроме Карфагена), а потом устроили знаменитый морской поход на Рим (455 г.) и вывезли из него много всякого добра и пленных, благодаря чему печально обессмертили свое племенное имя. Так образовалось африканское варварское вандальское царство, за вековую историю прошедшее путь от расцвета до упадка, который совпал с расцветом имперских амбиций Юстиниана (483—565 гг., правил с 527 г.), считавшего, что захваченные варварами земли – всего лишь временно отторгнутые части империи, и он призван исправить это положение. Предпоследний вандальский царь Хильдерик (Ильдерих) был союзником Юстиниана, миролюбивым немощным старцем, проигравшим военную кампанию против восставших ливийцев. Неудивительно, что воинственный двоюродный брат вандальского вождя – Гелимер – сверг родственника, а позже отдал приказ и вовсе убить его. Тем временем император Юстиниан только и приглядывался к тому, как бы восстановить Римскую империю в ее былых границах. Основными целями являлись захваченная готами Италия и вандальская Африка. Переворот в Северной Африке дал ему возможность осуществить силовое вмешательство под предлогом восстановления прав свергнутого союзника (точно так же убийство готской королевы Амаласунты позже даст ему повод послать войско в Италию). В 533 г. Юстиниан отправил в Африку полководца Велизария с 10 000 пехоты и 6000 кавалерии. Он разбил вандалов у Дециума и беспрепятственно занял Карфаген. Новая победа при Трикамаре ознаменовала крушение вандальской державы; вождь вандалов Гелимер в цепях был отправлен в Константинополь. Остатки вандалов были зачислены в византийскую армию, и Юстиниан уже считал войну оконченной. Он отозвал Велизария и устроил полководцу триумф в Константинополе. Император возложил на себя титулы «вандальский» и «африканский» и приступил к восстановлению римских учреждений в отвоеванной провинции. Вот здесь-то как раз и надобно было действовать аккуратно – однако, фигурально выражаясь, здесь Юстиниан первым наступил на грабли, на которые в VII веке наступит Ираклий, реставрируя византийские порядки в отвоеванных у Персии Сирии, Палестине и Египте. Современник Юстиниана, государственный деятель и писатель Иоанн Лид, отмечал, что населению империи «…неприятельское нашествие казалось менее страшным, чем прибытие агентов казначейства». 15 лет понадобилось Византии, чтоб подавить африканские волнения: возмущались вандалы, ливийцы-берберы, византийские воины – переженившись на вдовах вандалов, они считали себя наследниками их земель, с чем был явно не согласен правительственный фиск. Преемник Велизария евнух Соломон подавлял восстания ливийцев и собственных воинов, не всегда с успехом (ему раз даже пришлось бежать в Сиракузы, на Сицилию), так что против главы восстания, византийского воина Стотзы, был послан сам Велизарий. Он спас Карфаген и разбил мятежников, но не до конца, а потому для «умиротворения» Ливии прибыл Герман, племянник Юстиниана. На момент его прибытия выяснилось, что лишь около трети войска остались верны правительству. Посулами и уговорами Герман сократил численность восставших, прочих разбил. Соломону вроде удалось усмирить ливийцев, но около 543—544 гг. он пал в бою с ними; победители соединились с остатками мятежного римского войска, вновь возглавленного скрывавшимся доселе в Нумидии Стотзой. На помощь племяннику и преемнику Соломона Сергию из Константинополя прибыл Ариовинд, женатый на племяннице Юстиниана, однако два льва в одной берлоге не ужились и внесли свою долю в ливийское смятение. Более того, Сергий не послал свои войска на помощь войскам Ариовинда, столкнувшимся с войском Стотзы (последний пал, равно как и убивший его византийский полководец Иоанн). Это стало поводом для отозвания Сергия, и двоевластие в Африке закончилось. Правда, властвовал Ариовинд недолго. Византийский командир Гунтарих (Гонтарид, Гонтарис), которого Корипп, кстати, обвиняет в предательских действиях, погубивших Соломона и его войско, умертвил Ариовинда и провозгласил себя императором – правда, процарствовал всего 36 дней и был предательски зарезан на пиру. Африка, казалось, была полностью потеряна для Византии. Назначенный Юстинианом правителем Африки полководец Иоанн Троглита, главный герой поэмы Кориппа, хоть и не без большого труда и поражений, окончательно подавил восстание византийских воинов и ливийцев, о чем читатель и прочтет в «Иоанниде». Африка пока что останется византийской – однако некогда процветавшая Латинская Африка, лишившись ряда территорий, была теперь опустошенной провинцией под дурным управлением и разоренной вымогательством государственного фиска. Все остававшиеся там вандалы, и «особенно их жены», как подчеркивает Прокопий, были выселены. Так отсутствие определенной гибкости у Юстиниана фактически привело Латинскую Африку к ослаблению и полному разорению, что впоследствии предопределило ее отпадение от Византии.

О самом авторе известно немногое, и то, в основном, извлечено из его же работ. Родился Корипп в начале VI в. в Римской Африке, находившейся в то время под властью вандальских королей. Дата его рождения определяется лишь приблизительно – благодаря панегирику, написанному им по случаю восшествия на престол племянника Юстиниана, Юстина II (565 г.), в котором Корипп упоминает о своем почтенном возрасте. Принято считать, что он жил в сельской местности неподалеку от Карфагена (что основывается на упоминании в предисловии к «Иоанниде»). По профессии он был учитель, что видно не только по его латинскому языку (не без огрехов, но для его эпохи – почти блестящему), широкому кругозору, но также и из упоминания в Codex Matritensis (в состав которого входит единственная сохранившаяся рукопись панегирика) как «Африканского грамматика». Сам Корипп писал, что он и до «Иоанниды» занимался написанием стихов, но они до нашего времени не сохранились (единственное, чем мы еще располагаем, – более поздний панегирик Юстину II, о котором мы уже упоминали, произведение, блеклое по стилю и избытку лести, однако довольно примечательное с исторической точки зрения, интересное нам описанием похорон Юстиниана и вступления Юстина в консульскую должность). Свою «Иоанниду» он, судя по всему, представил сначала в Карфагене, а потом – в Константинополе (об этом подробнее – в примечаниях). Неизвестно точно, какую роль в этом сыграла его прославляющая режим поэма, однако Кориппу удалось «закрепиться» при столичном дворе в чине principis officium, чьи функции не совсем ясны: предполагается, что он исполнял некие секретарские обязанности, возможно, при квесторе Анастасии, которому он посвятил особый панегирик, входящий в состав панегирика Юстину. Также весьма вероятно, что он имел дело с западными и родными североафриканскими делами, каковой вывод делают на основе того, что он упоминает в первой книге панегирика Фому – вероятно, префекта Африки, и Магна, аудитора в Италии. Также панегирик свидетельствует о том, что во время его написания Кориппа постигли какие-то бедствия (не исключено, что создание панегирика как раз было рассчитано на то, чтоб привлечь к себе «высочайшее внимание» и, таким образом, поправить свои расстроенные дела). Джордж Ши предполагает на основании этих жалоб (nudatus propriis), что Корипп мог лишиться каких-то владений или имущества в Африке, в очередной раз потрясаемой нестроениями, кроме того, еще упоминается vulnera, что можно связать и с понесением ущерба, и с обидой, и даже с физическим ранением. Более о Кориппе сведений не имеется, так что сложно сказать, достиг ли панегирик своей цели, или поэт так и умер, не дождавшись возмещения. Первый прозаический перевод панегирика осуществлен Н.Н. Болговым в 2017 г.

Евгений Викторович Старшов

Предисловие

(ст. 1—40)

Решил я, высокородные властители, поведать о лаврах, завоеванных победителем, и написать поэму прославления в дни мира. Я решил описать величие Иоанна, проявленное им в войне, и дела героя, чтобы о них читали грядущие поколения, ибо именно литература делает все известным в этом давно существующем мире, рассказывая обо всех битвах прежних полководцев. Кто знал бы могучего Энея, жестокого Ахилла, храброго Гектора, и кто знал бы о конях Диомеда или о шахматах Паламеда¹; кто знал бы Улисса, если б литература не описала их древние подвиги? Аэд из Смирны² описал храброго Ахилла, а ученый поэт Вергилий описал Энея. То, что исполнил Иоанн, подвигло меня описать его сражения и рассказать людям грядущего о его делах. Иоанн превосходит Энея в доблести, в то время как моя поэма, конечно, недостойна Вергилия. Великие дела нашего полководца, доблесть его людей и восстания, которые он подавил, громко возвещают о моей опрометчивости, и мой поэтический дар, не равный такому заданию, пребывает в затруднении и просто спотыкается при этой работе. С одной стороны стоят признательность и слава, о которой он возвещает, с другой – [возрастает] бледная неуверенность в себе. И все же [звучащая] струна великолепных дел принуждает меня писать, и хоть холоден мой талант, меня согревают достижения моего героя. Итак, в этой необработанной поэме я восхваляю этого необыкновенного полководца, пусть даже мой ограниченный разум заставляет мой язык [молча] пребывать во рту. Что же мне делать? Следует ли мне, невежественному деревенскому поэту, некогда декламировавшему свою поэму в сельской местности, огласить поэму в Городе?³ Возможно – и я сознаюсь в этом, – неверно поставленный слог сделает мои стихи хромыми, ибо Муза моя – деревенская. Но наверняка даруют мне славу за хвалу, запечатленную в стихах. Или я один буду лишен награды, или мне и вовсе не писать? Ужас, который я изгнал из своего сердца, все больше сковывает мои губы. Пусть же будет хоть малое признание той хвале, что исходит из моих уст. Стихи, которые отвергают люди ученые, вдохновлены нашими победами, и наши великие радости восстанавливают мои силы, когда меня изматывает моя песнь. Если, среди многих триумфов, Карфаген возрадуется благодаря моим усилиям, пусть признание, по справедливости, будет моим, так же как и ваша привязанность, на которую я уповаю. Даже если моя деревенская Муза вступает в состязание с Музами Рима, слава возносит к небесам нашу общую звездную награду. Итак, если вы соизволите, к своему удовольствию, чтобы я прочел слова открывающей поэму книги, я, по вашему распоряжению, начинаю свою поэму.

Песнь I

(ст. 1—124)

Я воспеваю знамена битв и военачальников, яростные племена и разрушения войны, предательство, резню людей и тяжкие труды. Я пою о несчастьях Ливии и о сломленном могучем враге, о голоде, который пришлось терпеть людям, и жажде, приведшей в смертельное смешение обе армии. Я пою о пришедших в смятение народах, поверженных, побежденных, и о полководце, увенчавшем свои великие дела триумфом. Снова Музы хотят петь о сынах Энея⁴. Мир восстановлен в Ливии, он занял свое место, ибо закончились войны. Прямо стоит Победа, и крылья ее сияют. Милость обратила с небес свой взор на землю. Вместе с Правосудием Гармония, радостная защитница, простирает обе руки в объятиях и воссоздает мир. Ты, Юстиниан, император, возвышаешься меж ними, встаешь со своего высокого трона в своем триумфе и, как радостный победитель, даешь законы сломленным тиранам, ибо твои прославленные шаги ступают по этим царям и их пурпур ныне охотно служит римскому правлению. Под твоими ногами лежат поверженные враги, суровыми оковами связаны племена, руки их связаны веревками за их спинами крепкими узлами, а на их крепкие шеи в наказание возложены цепи⁵.

Если бы я имел сотню ртов, чтоб пропеть песни сотен сердец, мой дух все же был бы слаб, недостает мне таланта, потребного, чтобы воспеть все это, паря над опустошенными пространствами земли. Поэтому коснусь лишь главного, чему и надлежит величайшая хвала. Истомленная Африка разрушалась от великой опасности, ибо дикое бешенство было возжжено руками варваров, гордыми заговорами и сталью, огнем и людьми, во всех городах разоренной земли, и изо всех частей Африки уводились пленные. Не делалось никакого различия; никто не щадил пророка и не даровал изможденному преклонными летами положенного по обычаю погребения. Каждое тело лежало, пронзенное мечами, и никакому сыну не позволялось вложить тело своего убитого отца в уста земли или пролить надлежащие слезы на его раны. Когда убивали отца, захватывали мать и детей и овладевали их имуществом. Злая сила Марса царила надо всем, и святые мертвецы устилали опустошенную землю. Знатные и бедные – все были охвачены одним несчастьем. Горе звучало со всех сторон, ужас и печальный страх охватили всех людей, и вся земля была обращена в беспорядок страшными опасностями. Кто опишет слезы, разрушение, награбленную добычу, пожарища и убийства, предательство, стоны и мучения, узы и насилия; кто будет в силах исчислить достойные жалость бедствия? Африка, треть мира, погибала в пламени и дыму.

И тогда император в его благости, приняв к сердцу эти заботы, раздумывал, кого бы он хотел послать к нашим берегам как командующего военачальниками и главного вождя всей армии, ибо он стремился прекратить такое великое разрушение. Обдумав все, он выбрал Иоанна, который один сочетал в себе доблесть и рассудительность, казался вместе и храбрым, и мудрым. Его одного [император] счел способным дать отпор диким племенам и ревностно истребить их враждебные орды. Несомненно, [императора] прельстила слава [этого] человека, знаки его выдающихся достижений, победа, одержанная в трудной войне с гордым царством, – как он изгнал персов, каким смертоносным ударом сразил парфян, которые были уверены, что выстоят против него своей численностью и ливнем стрел. В те дни широкие поля Нисибиса были залиты кровью персов, и Набид, второй после парфянского царя, положившись на свою дикую храбрость, атаковал Иоанна, но, побеждая, потерял своих союзников. Тогда, обратившись в бегство, ведомый страхом, он едва успел затворить за собой ворота и не дать римским всадникам ворваться в центральную цитадель Нисибиса, и Иоанн, в знак своей победы, нанес удар копьем в высокие ворота персов. Все эти храбрые подвиги верного мужа словно прошли перед глазами императора. Он рассмотрел и вспомнил его труды – как тесные ряды врагов обнесли Феодосиополь палисадом и начали опасную осаду и как Иоанн под покровом ночи быстро проник в осаждаемые укрепления города и привел подмогу, как сквозь толщу врагов он прибыл к дружественным воротам, так что могучий Мермерой в ужасе отступил от стен; и как тот же враг, еще более яростный и могущественный, чем прежде, осмелился приблизиться к Даре и испробовать римские отряды в битве – Дара, тот город, что окружил свои укрепления сияющей стеной стали, и место, где полководец вознес свои знамена. Но, вырвав первый город у врага благодаря своей бдительности, полководец преследовал неприятелей в их бегстве, отрезал им пути к отступлению и сохранил поля, чтоб враг не опустошил их и не причинил никому вреда. Сначала он занял высокий крепостной вал, после чего не замедлил действовать далее. Всегда преисполненный храбрости, он выступил против врага в открытом поле и изрубил бесчисленное множество отрядов противника в успешной битве. Тогда он обратил в бегство их известных вождей, союзные племена и самого Мермероя, знатного парфянина, теперь побежденного и повергнутого. Наконец, все персы, боясь преследовавших римлян, побросали мечи и блестящие фалеры на поле боя. По всей равнине сверкали персидские мечи и лежали легкие ножны и копья, щиты и гребни [шлемов], а на земле были простерты тела и лошади, оруженосцы полководцев, некогда надменных в своем вооружении. И их полководец тоже лежал бы, распростертый на земле, если б [наш] великодушный командующий не захотел взять его живым. И потерпев поражение, Мермерой и несколько его сотоварищей, [теперь] взирали на высокие стены города. Мудрый Урбиций, которого его императорское величество возвел в ранг магистра оффиций⁶, почтил должностью советника в делах государства и которого избрал послать в те враждебные земли узнать об опасностях, которым жестокая война подвергла их, – так вот, он стоял посреди равнины и благословлял Господа: когда он увидел победоносных римлян, рубящих врагов, бегущих от них в страхе по опустошенным полям, он воздел руки и возвел очи свои к небесам и радостно воскликнул: «Вечная слава Тебе, Господь Вседержитель, потому что после всего этого времени наконец-то удостоен я видеть, как персы побеждены доблестью Иоанна, нашего командующего!»

Император, снова и снова перебирая в памяти эти достижения, рассудил, что этот человек, давший прежде доказательства своей верности, один может защитить Ливию в час ее угнетения. Без дальнейших отлагательств он повелел полководцу вернуться с того отдаленного края земли [в котором он пребывал тогда]. Иоанн безропотно покинул ту страну и врагов. Теперь ему предстояло отправиться к водам Запада; он в краткое время исполнил приказы императора и, вернувшись победителем, ступил на золотой порог Римских ворот. Радостный, стоял он у ног императора, который смотрел вниз на своего слугу со спокойным выражением лица. Иоанн не замедлил покрыть поцелуями блаженные ноги своего повелителя. Тогда император повелел ему дать краткий отчет о делах на Востоке. По этой просьбе он наполнил слух своего высокого господина рассказом о войнах, которые он завершил. И его императорское величество, возрадовавшись о своем воспитаннике, выразил пожелание, чтоб и в дальнейшем он был столь же победоносен, и немедленно отправил его на защиту Ливии.

(ст. 125—158)

По приказу императора войско взошло на корабли, с [необходимыми] запасами и оружием, и необученный новобранец, которому только еще предстояло узнать о битвах, встал под знамя великого вождя, который вскоре подавит восстание. И настал момент, когда нежный ветер, наполнив паруса, уготовил волны пригодными к плаванию, и Фетида, пророча удачу, призвала моряков отправиться в море.

Но могучий император, преисполненный набожности, напутствовал полководца следующими словами: «Наше государство под моим управлением вознаграждает в зависимости от исполненного задания. Оно помогает всем возвышаться и возводит на ступени могущества тех, кого оно видит служащими его земле и людям. Так что слушай теперь эти слова, и постигай с удовольствием причины моих действий и сохраняй их в уме. Достойная жалости Африка, лежащая среди бесчисленных опасностей, донесла свой плач до моих ушей, и долг повелевает мне помочь этой бедствующей земле. Храбрый полководец, я принял мое решение. Ты кажешься способным разобраться с Ливией; так что воздвигай свои знамена и со всей быстротой погружайся на высокобортные корабли. Затем, с признанной твоей доблестью, освободи несчастных африканцев и сокруши своими руками боевые ряды лагуатанских бунтовщиков. Пусть шеи их подчиненных, на которых ты накинешь узду, согнутся под нашими стопами. Поступай, как ты привык, согласно обычаям наших предков: помогай несчастным и уничтожай восставших. Так желает наше благочестие: щади подчиняющихся. Такова слава нашей доблести: подчинять высокомерные народы. Придерживайся этих заповедей, мой верный командующий, и исполняй их. Пусть Христос, наш Господь и Бог, сделает прочее, изменяя положение к лучшему, и пусть благосклонно проведет Он тебя через все это предприятие. И мы увидим, как за твои достойные дела слава твоя будет праведно возрастать, еще более [украшаясь] лучшими титулами».

Полководец пал перед ним ниц и поцеловал его божественные ноги, омывая их потоками слез. Исполненный отеческих чувств император, провожая полководца, горевал вместе с ним, ибо благочестие преисполняло дух господина.

(ст. 159—310)

Прибыв тогда к флоту, великодушный полководец воодушевил приветствовавших его моряков. Они спустили суда на воду, и мраморная поверхность воды почувствовала первое прикосновение весел. Быстро распаковали они паруса, и под громкие крики и ужасающий скрип [снастей] подняли их [на реи], и распустили их. И теперь ветер своими нежными порывами надул паруса, и кили [кораблей] прорезали глубину [моря], и вся поверхность воды была покрыта сотней кораблей. Благоприятные бризы стали более частыми, в то время как поднявшийся западный ветер гнал суда вперед. Продвигаясь теперь быстро, они резали волны медными носами и делали борозды на мраморной поверхности [моря] своими таранами, так что пенные волны журчали под длинными килями. Флот проплыл Фракийские проливы, сдавленные с обеих сторон берегами, где море отделяет Сест от полей Абидоса, затем быстро миновали воды Сигеума, подгоняемые благоприятным ветром. Они проплыли мимо печального берега древней Трои, снова цитируя знаменитые поэмы поэта из Смирны и указывая с высоких бортов на земли их предков. Тут был дворец Приама, здесь – дом Энея, стоявший в отдалении в окружении деревьев, здесь жестокий Ахилл волочил за своей быстро несущейся колесницей тело Гектора. На этом самом берегу Эней, их победоносный предок, поразил Демолея – [тот самый] Эней, благодаря которому вознеслись высокие стены Рима и сияет славное имя империи, которая владеет, как господин, всей широтой земли. Они вспоминали все битвы Греческой⁷ войны: как пал Патрокл, пораженный копьем Гектора; как темнокожий Мемнон пал от раны, нанесенной Ахиллом, и как Аврора в своей преданности оплакивала гибель своего могучего сына; как Пенфесилея, девушка-воин, пала среди своих войск; в какую ночь был убит Рес, как молодой Троил встретил храброго Ахилла, по какому неизбежному року сам победитель пал от стрелы Аполлона и, получив какую рану, пал на землю похититель женщины Парис. Под конец они вспомнили последний пожар истомленной Трои и бегство Энея; как, потеряв жену, он вынес своего сына, названного Юлом, и отца к кораблям, проплывшим так много голубых вод.

Петр, сын благородного командующего, слышал, как он рассказывает о битвах. Когда он услышал известное имя мальчика Юла, его мальчишеское сердце зажглось чудесным желанием прочесть самому все эти вещи, ибо он хотел узнать о войнах. Он был подвигнут к этому великим духом жертвенности и долга, представляя, что он – Асканий⁸, а его мать – Креуса. Она была дочерью царя, и его мать тоже была царской дочерью. Эней был отцом Аскания, а Иоанн – его. Он радовался, раздумывая об этих вещах, и [эта] радость коснулась его сердца. Он рассказал об этом отцу, слугам, всем людям, когда они пересекали море, покрытое крыльями парусов, он, Петр, одна радость своего отца и вторая надежда Римской империи.

Не обеспокоенный штормами, флот скользил по Эгейским водам и таким же путем еще быстрее прошел воды Адриатики, подгоняемый ветром. Вскоре они достигли берегов Сицилии. Тогда ветер забыл о кораблях, и все море лежало неподвижно из-за стихнувших ветров. Более нежные волны не омывали никакой берег. Двухформенная Сцилла была тиха, и не лаяли ее псы⁹. И волны в их беге не принуждали волчьи головы камней выть. И хотя край другого берега сходится здесь [с этим], и прибрежные полосы приводятся в смятение вдоль узкого пролива, Харибда, никогда прежде не умиротворявшаяся, держала свои пенные волны неподвижными и ни выпускала, ни заглатывала их обратно¹⁰. Паруса, не оживленные бризом, свисали вдоль мачт. Тогда, велев своим товарищам выбирать шкоты¹¹, командующий сказал: «Войдем в этот тихий порт», – и моряки быстро разбежались по такелажу. Один торопился выбирать шкоты, другой – сворачивал [парус], третий – подбодрял своих радостных сотоварищей и ублажал сладкими звуками своей ясной песни. Мужчины кричали, выказывая храбрость, и их голоса помогали им в труде и давали морякам силу и радость.

Рядом располагались Кавканийские поля сицилийского Пахинума. Они образуют извилистую береговую линию, где римский флот и бросил якоря с изогнутыми лапами. Вечер рябил волны моря, в которых отражались звезды, и ночь расстилала тьму по всей земле. В то время великодушный командующий Иоанн спал на палубе, свободный от забот, когда бдительный кормчий его корабля почувствовал, что поднимается легкий ветер. Молодые моряки резво забегали по кораблям, готовясь управляться с такелажем. Они отдали швартовы, даже не дожидаясь распоряжения от командующего. Моряки подняли все паруса, и их раздул ветер.

Движимый ветром, флот достиг середины моря. Мокрая от росы заря поднималась с горизонта, ведя за собой день, когда некая зловещая форма возникла прямо у ног командующего. Сродни мраку, ее лицо было подобно лицу мавра, ужасному в своем темном цвете, и она вращала глазами, исполненными пламенем. Она спросила: «К каким берегам ведешь ты свой флот? Думаешь, что приведешь его к Ливии?» На это командующий ответил: «Ты видишь, как плывут наши корабли, а спрашиваешь!» Мрачная форма, сердито продолжая вращать глазами, ужасающими [горящей] серой, сказала: «Ты не пересечешь [море]». Командующий понял, что это – падший ангел, давным-давно низвергнутый с небес. Но он не испугался этого лица, похожего на человеческое, но принявшего обличье дикаря, и бросился за сущностью, желая изловить ее. Дух, однако, распылил перед командующим толстый слой мрака, смешанного с пылью, и помешал ему идти облаком мерзкого тумана¹². Тогда собственный отец Иоанна со спокойным выражением лица спустился с высокого Олимпа, облаченный в белое и хламиду со звездами, и встал перед глазами Иоанна, в то время как он искал свое оружие. Он остановил руку своего сына, и с его святых уст слетели следующие слова: «Пусть это безумие не подвигает твой дух на злобу, но твое добро [само] отразит это зло. Будь далек от грязных вызовов злого духа и не бойся». Командующий ответил ему: «Преблагословенный отец, человек Божий, ты узрел его, предлагающего поединок и лишающего нас средства приблизиться [к нему]». Тогда старец благожелательно ответил: «Счастливый человек, следуй по моим стопам и иди со мной как своим вождем». Так он сказал и, осиянный сверкающим светом, спокойно вознес на верх мачты ослепительный факел¹³.

Итак, покачиваясь, но твердо стоял каждый кормчий, повернув спину к ветру, словно беглец. Он допускал, что его искусство может оказаться бесполезным, и в своем отчаянии не знал, куда направить корабль. И разодранные в клочья паруса не могли выдержать порывов ветра. Они были бесполезны, и моряки спустили их и отдали суда на волю волн и ветра. Их несло разными курсами и рассеяло по разным частям моря случаем, ветром или ночным странствием. Фортуна грозила жестоким кораблекрушением несчастным людям, которые потеряли всю надежду спастись и простились со своими жизнями среди стольких явленных опасностей.

Опечаленный командующий стонал и вознес свое сердце к небесам. Ведомый благочестием и испытывая страх, он искал Божией помощи, источая слезы. Растерянный, он начал свою мольбу такими словами: «Всемогущий Отец Слова, Создатель всего, Начало без конца и Бог, все элементы возвещают Тебя и трепещут перед тем, Кто их измыслил, своим Господом и Создателем. Перед Тобой сотрясаются ветры и облака, ибо Тебе повинуется воздух, высокое небо отражает грохот, и все великое строение потрясенной вселенной приводится в беспорядок. Ты Всеведущ, Всемогущий Отец, Ты в Своем предвиденье знаешь все. Не из жажды золота, не из надежды на награду отправился я в Ливию, но чтоб закончить войну и спасти несчастные души. Это – мое единственное желание, к этому стремится мой дух. Лишь благосклонное повеление императора посылает меня в это место. Ты – Господин нашего господина, и тот отдает повеления и сам признает, что это правое дело свершается благодаря Тебе и Твоей склонности. Ты подчиняешь нас всех ему и обязываешь служить. [Выходит], Твоим указаниям я следую. Взгляни, Святой Господь, на наши испытания, Ты, Милосердный и Безмятежный, и в благости Своей снизойди нам на помощь в этот час великого разрушения. Но если собственные грехи Иоанна осуждают его пред Твоим судом, предай меня любой другой смерти, но спаси нас сейчас – ради Петра, моего сына». И когда он произносил это имя, звуки застряли в его устах и сердце отца задрожало, он упал на палубу, трясясь всеми членами, а руки и ноги его были холодны как лед. Он изливал слезы, словно реку, и издал к звездам громкий стон.

Поскольку он так молился, Господь воспринял его слезы и слова. Он повелел мощным ветрам утихнуть и усмирил бурю преградой из гор. Похожие на овец облака быстро рассеялись, солнце воссияло, и день вновь стал благим и ярким, как только взошло на чистом небе его розовое светило. Явным повелением Бога стало гладким мраморное море, поднялись благоприятные ветры, и моряки радостно вскочили и, выкрикивая наперебой команды, развернули паруса, подставив их нежному бризу. Море заполнилось [судами] со всех сторон, [моряки] приветствовали своих [вернувшихся] товарищей, и полотнища [парусов] сияли надо всем пространством моря. Все ближе и ближе к берегу плыли корабли, подгоняемые порывами ветра, разрезая синие волны по курсу, ведущему их к месту назначения.

Наконец командующий увидел берег в пламени и узнал по этому [признаку] неизбежные последствия войны. Предзнаменование не было сомнительным, ибо пожары, что он видел, были истинными свидетелями. Ветры закручивали вихри пламени гребнями, и пепел, смешанный с дымом, поднимался до звезд, усеивая все небо мелкими искрами. Пламя быстро росло, прожигая себе путь в своде неба и обымая всю силу скорченной земли.

(ст. 311—581)

Урожай, что накормил бы множество людей, готовый к жатве в каждом хозяйстве, был сожжен, и все деревья, питая разгорающийся огонь своей листвой, были пожраны им и рассыпались в пепел. Страдающие города были взяты, в то время как их жители были вырезаны, а их укрепления с разваленными бастионами стали добычей пламени. Так Фаэтон, когда его мчали огнедышащие кони на колеснице, которую ему никогда не следовало бы давать, сжег бы все во всех концах земли, если б его всемогущий Отец, не пожалев землю, не освободил бы из упряжки загнанных коней, метнув небеснорожденную молнию, угасив огонь огнем¹⁴.

Командующего охватило страстное желание помочь несчастной земле, и в ярости большей, чем когда-либо возникавшей от осознания его чувства долга, он омыл свои щеки потоком слез. Его храбрость призвала его схватить оружие, столь хорошо ему знакомое, а гнев побуждал его спрыгнуть с корабля в воду, не дожидаясь, пока судно пристанет к берегу. Однако естество его укротило этот порыв, ибо природа и умеренность, когда они сочетаются с храбростью, вершат все дела согласно правилам, взвешивая, что славно, а что – незначимо. Итак, он приказал повернуть корабли и быстро грести к берегу, и с радостью достиг песков, которые он знал так хорошо.

Море, обрушиваясь на берег, не везде омывает Бизацену¹⁵ волнами одинакового размера. Одна часть береговой линии, где более спокойные приливы, полога, и там можно стать на якорь кораблям с закругленными обводами – там, где соленое мелководье образует довольно спокойную гавань. Южный ветер не имеет силы возмущать ее спокойные воды, не волнует ветер море. Другая же часть береговой линии страдает от ударов волн, с ревом бьющихся о камни. Утесы, покрытые темными водорослями, далеко отражают этот звук вод. Там с самых глубин вздымают море северный ветер и восточный, усиливаемый бурями. Швартовы обрываются силой моря, и несчастные корабли погибают, их доски лежат на жестоких берегах, и рядом с ними, среди водорослей, часто покоятся гниющие остовы судов. Вот почему моряки боятся и избегают опасностей этого места, предпочитая отмели более безопасных мест.

На этом берегу римский флот некогда пристал, и на ливийский берег ступил Велизарий, пленивший затем Африканское царство. Из-за необычной природы этого региона моряки прошлых веков называли эту гавань Главою отмелей. Прибыв на это же место, великодушный полководец Иоанн, храбрый, как Велизарий, приказал спустить паруса. Воистину счастливым было то место, что предложило латинскому флоту безопасную и благоприятную якорную стоянку. Брошенные якоря надежно держали корабли у берега. Храбрый командующий узнал гавань и, возликовав, еще стоя на палубе корабля, указал на нее и обратился к своим товарищам с радостью в сердце: «Когда корабли тех, кому было суждено отомстить¹⁶, достигли этой береговой равнины, именно на этот пляж я впервые ступил, уверенный в оружии моей юности, ибо я был одним из малых военачальников. Когда коварный Гелимер, тиран, правил этими ливийскими берегами, римские отряды сделали свои первые шаги по этому песку и здесь испили ливийских вод. В тот день армия, прибыв с [еще] не опробованным [в бою] оружием, вырыла окопы на этом побережье. Видите, там, рядом с морем, возвышается средь песков холм, овеваемый непостоянным южным ветром? Там, на этой высоте, командующий Велизарий воздвиг свой шатер и знамена, и его полководцы и трибуны окружали его. И я, в сопровождении моего благословенного брата, разбил палатку на этом месте. Увы, какой тяжелый, враждебный людям жребий дала нам судьба! Преданные братья, сколько ваших радостей сгубила жестокая смерть, внезапно подкравшись! Когда я вспоминаю о доблести, проявленной моим братом в его гневе, когда он рубил врага, о мудрости, с которой этот доблестный вождь контролировал наших союзников, я понимаю, какого великого человека оплакало наше содружество! Но не Фортуна войны похитила моего брата, ибо он постоянно возвращался победоносным из своих предприятий против нашего жестокого врага. Увы, жестокая смерть, ты одолеваешь даже лучших. Ты, Папп, был образом моего отца и моего сына; одно мне утешение, соразмерное со столь великим горем, что осознание твоей победы позволяет тебе с презрением смотреть на воды Стикса. Да, эти места напоминают мне о моем благословенном брате и заставляют меня лить слезы. Какие кампании завершил он в те годы! Да дарует мне Сам Бог больший успех, и пусть это место, по Божьему благословению, окажется еще более удачным, нежели в тот год! И даже сейчас, в решающий момент нашей кампании, укрепления этого места кажутся незаконченными и не предоставляющими безопасность. Если победа осенит мои знамена в этой войне, я завершу укрепление этого места, начатого ранее, каменной кладкой».

Так он говорил, печалясь о городах, покинутых жителями, ибо дома их были пустыми. Ошеломленный горем об опустошенной Ливии, он застонал и приказал отдать швартовы и подставить паруса благоприятному ветру. Прошло время, и свет третьего дня представил его взору тирийские стены¹⁷, и командующий вернулся в разоренный город.

Не ранее его нога ступила на берег, чем он приказал своим отрядам высадиться и собраться на открытых пространствах города, а начальникам – собрать подчиненных в плотный строй и поднять знамена. Сильное горе вздымало его ярость. Он не мог не печалиться о разрухе на той земле, что он видел прежде; и вот, горюя, он двинул армию. Молодые воины охотно починились его командам и, отбросив медлительность, быстро передвигались, куда было необходимо. Все воины обнажили мечи и охотно приготовились к схватке. Грубо звучащие звуки медных труб разжигали пламень битвы. Из девяти широких ворот быстро выступили их отряды и выстроились в линию; все стены извергали их вооруженных товарищей. С этой стороны вышла конница, с другой тысячью разных путей выдвигалась более медленная пехота, и сухая земля стонала под их марширующими ногами. Так же правитель небольшого, но прекрасного царства разбивает свой лагерь и приказывает густым роям пчел вылететь из их ульев и отправиться на поиски золотого воска. Так же он готовится и к битве, если ему случится столкнуться с гневом другого командующего, или он быстро летит, желая избавиться от доставляющих неприятности трутней. Один за другим поспешают его воины, исполняя его команды, покидают улей изо всех отверстий и жалят врагов, грубо жужжа. Вот так же выходили воины Иоанна из каждой части Карфагена на равнину, радуясь, с высоко поднятыми знаменами. Вот густой медный строй ощетинился [оружием]. Некоторые несли луки и колчаны, в то время как на широких плечах других блестели доспехи¹⁸. Копья и щиты сверкали вместе с тяжелыми нагрудниками и высокими гребнями [шлемов]. Причудливое облако пыли было взбито ими в толстый туман, поступь копыт взрыхляла терпеливую землю, и подобное дыму облако вздымаемой пыли заполонило воздух. Среди первых, подбодряя ряды [своих воинов], ехал командующий и, вспоминая прежние битвы в Персии, воспламенял военачальников, державших то же оружие, которое у них было и тогда. Как еще мог он воодушевить души тех героев, как не восхваляя труды войны? Так, даже Юпитер, как древние поэты рассказывают в своих языческих песнях, когда неистовая Флегра вооружилась при восстании гигантов, наставлял своих небесных товарищей, как требовала судьба; каким ударом своей молнии его мощь низвергнет земнорожденную¹⁹ расу, каким копьем Марс пронзит и сокрушит их члены, как взглядом Горгоны Афина обратит их в горы, какой тучей стрел Аполлон погубит их и кого своим изогнутым луком обездвижит Диана.

Так по широким равнинам Бизацены армия спешила к месту, называемому нашими предками Лагерем Антония²⁰. Там только Иоанн успел разбить лагерь, как к нему явились вражеские послы от тирана. Благородный полководец велел пригласить их в свой шатер, дабы они передали послание их жестокого господина. Тогда, в ответ на его распоряжение, Макк, владевший латынью, ответил: «Великодушный командующий свирепого латинского народа, герой Антала, сын Гуенфана, приказал нам сказать тебе: “Иоанн, ты, которого силы массилов знали еще со времен Соломона²¹ – нашего проклятия, ты, который был соседом нашей земли, бывший охранитель морского побережья, разве ты не слышал, какое множество воинов Соломона полегло в той тяжкой битве с нами? Ты не слышал, как перебитые римляне заполнили собой реки, как много ваших людей было порублено и раскидано по полям? Нет у тебя сведений о скверной смерти в бою вашего полководца? И теперь ты осмеливаешься нападать на племена, прежде [так и] не завоеванные? Ты не знаешь, какие могучие воины илагуаны, народ, чья древняя и неумирающая слава столь знаменита? Максимиан, подчинивший мир римскому правлению и бывший императором латинян, [на себе] испытал [крепость] их предков в бою. И как ты, сам себя приведший на край могилы, дерзаешь ныне выступить против моих товарищей с такими ничтожными силами? Выдержишь ли ты удары их могучих рук, мой римский полководец, или даже дерзнешь ли просто встать лицом к лицу с ними на ратном поле? Повернись лучше, собери свои знамена и отступи, опасаясь за жизнь. Но если ты воображаешь, что выдержишь бой со мной, если находишь удовольствие в том, чтобы отправиться в мир теней, и тебя призывает твой последний день, отчего ты заставляешь свои знамена изнывать от отсрочки? Пришли мне твердое слово своего намерения, и я приду, куда ты хочешь, и мы испытаем свою судьбу. Такое послание [наш] храбрый командующий дал нам. Пошли же теперь ответ, который считаешь нужным”.

Тогда, преисполненный спокойствия и достоинства, не поддавшись гневу против врага, командующий ответил: “Мне нечего ответить этому противнику-дикарю. Дни уже сочтены, в течение которых я заставлю послание вашего жестокого тирана принести свои плоды. Свой собственный ответ я дам позже”. Так ответил он и приказал заключить послов под стражу, пока он готовился к своим славным делам. Кто мог бы надеяться, что тем людям оставался шанс на спасение? Как велико было терпение того могучего вождя, как велики его чувство долга и способность повелевать! Сердца варваров надулись и возгорелись от сумасшедшей ярости, но он выказал снисходительность и управлял своими действиями с латинским достоинством. Он не имел желания отомстить гордецам, убив их немедленно, но желал вместо этого спасти угнетенных и возвысить униженных. Римская честь проявилась так, и всегда она такой останется. Она сохраняет плененных и обещает им избавление от своего гнева.

Когда Венера²² взошла над океанскими водами и принесла с собой огонь, освещающий землю красным светом своих лучей²³, командующий приказал снести лагерь и отдал фалангам приказ выступать сомкнутым строем. Скорбным порывом прозвучал сигнал жестокой трубы, извергающей песни смерти из своего медного чрева, и изгнал сладкий сон из груди воинов. Под крики ожил и зашевелился их лагерь, отчего в их союзников вселилась уверенность, а товарищи подбодрились. Их слуги собрали палатки, прежде прикрепленные [кольями] к земле, вывели лошадей в изукрашенных сбруях из их высоких стойл, собрали копья. Но когда боевая линия начала в порядке выступать и воздвигла своих победоносных орлов, сам командующий, с сердцем, преисполненным благожелательной заботы, занялся расстановкой подразделений, собрал начальников и начал давать им увещевания и наставления: “О, римские войска, твердая надежда нашего государства, вы, украсившие мир своей отвагой, наше величайшее утешение, верный бастион империи и награда нашим испытаниям, вы должны знать, сколько доверия можем мы оказать этому народу. Так дайте мне напомнить [вам] об их предательстве, их обмане и вероломстве, подсказать [вам], чего стоит бояться и открыть, что нам надо исполнить. Упорная битва с этими людьми никогда не обходилась без злого обмана. Нет, передняя линия мавров²⁴ всегда выигрывала войну посредством предательства, залегая в засаде, уверенная в своем припрятанном оружии. Лишь на обмане покоится сила массилов и заставляет их сражаться, подобно трусам, пока камни на пиках гор и реки с их крутыми берегами предоставляют им место для вылазки; во всех местах, где растет зеленая олива, образуя рощи, или дуб с его покрытой густой листвой верхушкой и могучими ветвями, – они пользуются ими, чтобы прятаться в засаде. Подобные уловки мавр сочетает с битвой так, что, нападая на ничего не подозревающего противника, устрашает его и сокрушает, приведя в смятение, полагаясь на свою численность, [особенности] местности и тренированных коней. Его следующая хитрая задумка – послать одиночного воина на открытую равнину спровоцировать битву; потом тот бежит при виде врага, увеличивая тем самым число своих преследователей. Скачет быстро, потрясает копьем с железным наконечником, порой замедляет ход коня и пускает его кругами. Когда противник нападает, [вражеский всадник] быстро и искусно скачет прочь, [а при преследовании] стройность конного подразделения нарушается, и тогда преследователи, чувствуя себя победителями, все более рассеиваются в беспорядке по полям. Отнюдь не воин, мазак затевает схватку вот таким способом предательской игры, пока не наведет преследователей на засаду, где им уготована ловушка в какой-нибудь теснине. Тогда только его обман жестоко раскрывается, когда с двух сторон появляются отряды его сторонников. Кого одолевает горький страх, тот обращается в бегство в первый момент смешения, и тогда в своей самонадеянности мавр поражает его ужасной раной, ибо страх врага делает его самого бесстрашным. Но если с непоколебимой силой люди стоят прямо, никакой [враг] не будет преследовать даже тех, кто побежал. [Враги] повернут и, прильнув к шеям своих послушных коней, таким вот образом оставят битву. Тогда вот увидите, как падет линия беглецов и как оказывают сопротивление стойкие. Фортуна сокрушит боязливых и поможет тем, кто вместе осторожен и храбр. Ибо она возвращается вновь и вновь ко многим, и многие вынесли пальмовые ветви победы из опасных стычек такого рода. Пусть каждый из вас, военачальники, будет, как вам и положено, осторожен, храбр и яростен и покажет свою мощь в решающий момент битвы. Вот труд для ваших рвущихся в бой душ. Соберите ваши наступающие ряды в строй и, расставляя полки, выдвиньте вперед знамена. Более, чем что-либо, стремитесь тщательно исполнить это важнейшее задание: соблюдайте осторожность. Так вы одолеете врага. Пусть в свою очередь каждый из трибунов и, время от времени, военачальников отправляются из лагеря на разведку подозрительных долин и контролируют пути легких подходов [к лагерю]. Так будет в безопасности вся армия. Ибо враг не нападет внезапно на бодрствующего командира и [не захватит] того, кого защищают его воины. Но если войска мавров, как у них в обычае, готовятся к войне посредством тайного обмана, пусть быстрый конный гонец сначала доложит мне об этом, а потом быстро поднимет наши когорты к действию. Соблюдайте эти [указания], мои военачальники, и надейтесь на то, что все обойдется благополучно».

Едва командующий закончил свою речь, множество командиров ответило одобрительным криком. Они хвалили его и рукоплескали [ему], выражали свое одобрение и радовались в своих сердцах, бодро выполняя его команды.

Песнь II

(ст. 1—84)

В последовавшие дни мавры, мстившие опустошением²⁵, были выдавлены из всего региона и в страхе своем были сокрушены противником, которому осмелились противостать. Они бежали в страхе и оставляли осажденные города. Их страх привел их в смешение, и потому они обрели убежище на горных высотах. Они выстроили и укрепили свои унылые хижины в лесах, а пустые [прежде] долины и склоны холмов были запружены их бесчисленными племенами. Далеко и широко покрыли они поля и извилистые реки. Соседняя земля была покрыта их сомкнутыми колоннами; горы и расположенные на них леса, чья густая листва представляла убежище, были застроены их хлипкими хижинами. Все звери ушли из тех мест из боязни охотничьих копий жестоких мавров; не могли они, бедные создания, избежать постигшей их великой напасти, и падали с пронзившим их оружием в груди. Нежные птицы не могли свить своих милых гнезд ни на самых высоких, ни на средних ветвях, ибо мавры поместили на деревья сплетенный тростник, чтоб сделать себе толстую крышу. Ни один горный пик не остался незанятым. Так же бывает, когда землю покрывает мороз и она [словно] лежит под облаком [снега]. Поля и горы и все деревья становятся белыми, и воздух скован в своем движении. Тогда привычный вид вещей устраняется частыми бурями, и звезды нельзя узнать в их созвездиях.

Какой поэт с изяществом и искусством выстроит для меня в порядок все эти народы и племена и так много битв? Ты, Юстиниан, милостиво научи меня всему и соедини меня с Музой и ее обольстительной сладостью. Пусть она настроит мою песнь, которая извивается от странных слов, ибо нужно пролаять такие скотские имена на варварском языке.

Спровоцированный смертью своего брата, Антала, вождь мавров, первый открыл военные действия. Когда-то он был подданным римского императорского двора, любимцем полководцев и верным другом наших вождей. Теперь же, яростный, словно демон, он занес свою преступную десницу и не прочь выступить на любой стороне, и, как смерч, ведет свои закованные в бронзу племена за добычей войны. Когда в Ливии воцарился было мир, он был верен [нам] и оставался таким целых десять лет. Увы, неверное суждение этого невежественного вождя породило такую войну и разожгло [вновь] такие пожары, которые уже казались потушенными! Сумасшествие войны, сначала робкое, пустило корни. Злоба стала причиной его вероломства и семенем огромной резни. Более яростный, чем когда-либо, он привел в движение злейшие племена Ливии и вверг весь мир в смешение тем кровопролитием, которое он учинил. За ним последовали фрексы – тесными рядами шли их связанные кровным родством отряды, высоко задрав свои гордые шеи, они приветствовали их вождя. Они были храбрым народом, закаленным в мощи и дикости буйства войны, наступали ли они пешим строем храбро на врага на поле битвы или же подгоняли пятками своих яростных коней. Из той же области был быстрый отряд кавалерии, поднявший оружие вместе с Сидифаном. Уверенно держась верхом, их дикий вождь проскакал посреди их рядов и затем непрестанно подгонял свою вооруженную фалангу. Он был таким человеком, которого еще никто не побеждал, и он со свистом несся теперь по той широкой равнине. Потом шли когорты синуздисов, спешившие в сражение, и с ними – кровожадные сильфаки, наффуры в своем безжалостном вооружении и дикие силкадинеты, которые в отдаленных узких горных долинах, покрытых лесами, подготовились к военным действиям, ужасным из-за их предательства. Они наведут смертельный страх на врага своими вылазками, охваченные храброй слепой яростью. Затем шли обители гурубских гор и зловещих долин, гор Меркурия и Иферы, покрытых дремучими лесами. С ними суровый Автилитен, не благороднее своего отца в храбрых делах, ехал, как боевой командир, никому не бывший верным товарищем. Он отпустил могучие поводья преступлений, дикарь, предав все вокруг себя огню, разоряя, убивая и захватывая наших пленных. За ними шли кочевники – сильваизаны и макары, безопасно живущие под сенью прикрывающего их утеса и строящие свои грубые хижины на высоких горных обрывах и в густых лесах. Быстрые кавны и сильзакты следовали далее, меж [землями] которых струит свои воды Вадара, струясь с высокого горного пика меж извилистых берегов и лугов, растекаясь по широким и ровным полям. Пришли на битву племена от Агалумна, воздвигающего свою вершину к облакам, и Макубия, достающего до самых звезд бескрайнего неба. Затем шли те, кого питает Саскар, оплетая толстым камышом жалкие снопы ячменя, растущего на тернистой земле. Из далеких земель собрались астрицы, анакутазуры, целианы и имакла. Мрачные воины, от ощетинившегося Зерсилия с его узкими полями и порочной Галлики, не теряли времени на сборы и покрылись долины нескончаемым потоком людей, шедших от питающего их Тиллибария, берущего свое начало на Талалатейских полях, и от Марты, матери всего зла, распространяющей свои пустынные земли до самого моря. Римские войска избегли бы зрелища тех печальных полей, не обрежь судьба, часто враждебная к лучшим, нитей их жизней. Таково, однако, Всевышний Отец, было Твое соизволение и исполнение Твоих повелений.

(ст. 85—311)

Посланник, отправленный в самые отдаленные районы Ливии, собрал эти непобедимые племена на битву далеко от их домов. Илагуаны, никогда прежде не бывшие завоеванными, собрались бесчисленными тысячами и, сметая все на своем пути, устрашили весь мир. За ними следовали дикие австуры, отпустив поводья своих лошадей и положившись на свою грубую силу, – австуры храбрые, вооруженные, бесчисленные. Австурский воин, колеблющийся, вступить ли ему в бой на открытой равнине, приведет с собой верблюдов, выстроит стены, выкопает рвы и расставит всякого рода скот защитным кольцом, чтоб запутать врага в этих препятствиях и сокрушить в его смешении²⁶. Как раз в этот-то момент жестокие илагуаны бегут на бойню и режут ряды [воинов], пойманных в этих узких баррикадах. Тогда, неся опустошение, они [уже] в безопасности выходят на равнины, преследуют своего врага, тесня его возобновленным кровопролитием, в ярости проносясь сквозь нарушенные ряды противника. Также у них есть таран, орудие страшной войны, а палатки они воздвигают, ставя пред ними знамена. Это ужасное племя дерзких людей, сделавшихся храбрыми от своих бесчисленных побед, которые, вместе жестокие и нечестивые, никогда не удержатся от того, чтоб не начать войну. Они не боятся быть уничтоженными, хотя они вполне могли бы этого бояться, и еще будут справедливо и заслуженно горевать о том, что так долго предавались своему безумию. Ибо со временем храбрые илагуаны, порубленные на этих широких равнинах, сложат свои безжалостные копья и, наконец, воздержатся от разорений и войн. Вождем племени и жрецом [бога] Гурзила был свирепый Иерна. Люди говорят, что отцом этого бога был рогатый бог Аммон, а матерью – дикая телица. Таково безумие их слепых рассудков! И вот как их божества подвели этих несчастных людей! Далее шли ифураки, весьма искусные в обращении со своим смертельным оружием. Их воины отличались щитами и оружием и были могучи в «игре мечей»²⁷, они совершали прыжки вверх, наступая на свирепого врага. Отряд муктунианов, обитающих на пустошах Триполи, выступил со своей насыщенной испарениями родины, Гадабий послал людей из своей зловещей цитадели, и нечестивая Диджида, ощетинившаяся твердынями укреплений, послала передовой отряд с соседней земли. Затем собрались племена, искусно скользящие по поверхностям озер на своих веланидских лодках, едва касаясь волн и гарпуня кривыми крючьями трепещущую рыбу. И баркеи, бешеные, как всегда, не упустили случая побуйствовать. Они оставили свои собственные земли и нацелились на наши. Война, ее ярость и их собственный дерзкий род вложили оружие им в руки. Они не вешали к [своим] бокам щиты и грозные мечи, как принято; но браслеты своими маленькими кружками охватывали их голые руки, и на них они и вешали ножны. Мавры никогда не закрывают руки рукавами туник и никогда не подпоясываются поясами с пряжками. Так, не подпоясавшись, они ведут своих диких товарищей на бой, неся пару копий с наконечниками особо твердой закалки. Неопрятная одежда, облегая их члены, свисает с плеч, в то время как полотняный плащ накинут на их грязные головы и держится на них узлом, а их черные ноги ступают в грубых мавританских сандалиях.

Таково было число племен мармаридов, которых вовлекла Африка в эту войну. Кто мог бы вообразить, что бедная земля уцелеет? Ибо теперь храбрый вождь с другого конца Африки поднялся на своих землях с другого фланга. Он был охвачен негодованием от страшного поражения, которое некогда нанесла ему римская армия. Да, по этой причине тот дикий вождь скопил свою могучую ярость. Бесчисленные племена сопровождали его – те, кто обитал в Гемини Петра и в заросших глухих местностях Зеркилы, те, кто обитал в ужасных горах и пустынях Навуза и те, кого питают суровые земли отвратительного Арзугия. (Ибо такие названия дали древние этим местам.) Авразитанский отряд тоже спустился со своих высот. Их отряды не могут участвовать в бою в качестве пехоты, зато они отменно бьются как всадники. Они привязывают свое копье с двумя острыми лезвиями крепким можжевельником, и часто блестящий короткий щит свободно висит на их мускулистых спинах или покачивается на их боках, в то время как лезвие [меча], блистающее, словно молния, подвешено на веревке на левом плече. Кроме них шел еще мавританский пахарь, который дважды в год снимает урожай в благоуханном Ваде и дважды обвязывает снопы ячменя соломой, тоже приведенный в ярость сухими землями, должными переносить их сжигающее солнце. Как велика, на самом деле, страсть к разрушению, коль скоро этот земледелец вынесет обжигающее солнце, будет страдать от голода, жажды и пышущей жаром раскаленной земли – и все из любви к дикой войне и жажде дурного прибытка!

И вот римская армия, поспешая, увидела сомкнутые ряды врага на вершинах всех холмов и гор, местность была окутана дымом и пламенем, а леса, перед которыми выстроились глубокие линии воинов, казалось, уходили за горизонт. Все их хижины были замаскированы, и со всех сторон голоса их звучали диким продолжающимся ревом. Вы могли бы подумать, что рощи и отражающие эхо леса сотряслись от приближения могучей бури или что о берег бьются [гигантские] океанские волны. С одной стороны раздавались крики воинов, с другой – дикое ржание лошадей. Дрожащее завывание женщин сотрясало воздух, и [словно] сама земля двигалась в каком-то бесконечном кипении. И вот череда пастухов выходит из долин и разбегается с прибытием врага. Блеяние их овец разносится над пастбищами, словно толстый слой пыли, поднимающийся от земли. Вот одна лошадь, которой отпустили удила, носится по равнине галопом, и [ее всадник] первым хватает свою добычу из пасущегося стада. Чтобы отрезать животных [от пастухов], вот еще, смотрите, выехали поодиночке несколько вражеских воинов из своих смертоносных ущелий. Вы можете видеть, как они нападают без всякого порядка. Не ищут они в своей ярости, кого бы вызвать на поединок, но, крича, выставляют напоказ свою свирепость, после чего потрясают материей [знамен], вызывая свои отряды из лесов на подмогу, как мавры всегда и делают. Первыми все вместе налетели быстрые фрексы, готовые к первому состязанию в этой легкой стычке. Но в сердце своем они не кто иные, как беглецы, годные только выслеживать стада, но не стоять прямо в боевом строю.

И вот в тот момент и пролилась кровь, и война началась, ибо могучий командир Гейзирит²⁸ по приказу главнокомандующего выдвинулся перед нашими основными войсками, вместе с мудрым Амантием, разведать вражеские оплоты, осмотреть долины и, как было в обычае, избрать легкий путь для продвижения армии. Ряды римских войск стояли на высоком холме. Они смотрели в ожидании на отвратительные племена и раздумывали, что им придется вынести ради их великого полководца, ибо им была не по нраву такая партизанская война с поиском противника в густых зарослях. Кто мог, в конце концов, вынести вид стольких тысяч людей? Враг был многочислен, словно саранча в освещенном звездами небе, разносимая порывом ветра по полям Ливии, когда заканчивается весна и порожденный небом южный ветер крутит все, что захватит, и сносит прямо в море. В тот день сердца обеспокоенных селян трясутся от страха, что эта катастрофа уничтожит их урожай, опустошит нежные цветущие сады или повредит оливы, набросившись на листву от мягких ростков. [Ездившие на разведку] римские воины теперь возвращались обратно с докладом командующему. Но враг приблизился и окружил их очень мобильными силами. Плотные колонны подходили все ближе, ибо враг собрался из своих убежищ в горах и без числа заполнил поля, выйдя из устьев всех проходов. Среди них были отряды австуров и муктунианов, охочие до вылазок, горячие до схваток, с непобедимым оружием. Храбрые илагуаны присоединились к ним, и теперь их передовая линия была еще ближе к враждебной римской армии и продвигалась вперед на своих бесчисленных скакунах. Они создавали постоянное смешение и, давя плотными рядами, одолели наших людей. Поле боя заколосилось копьями, и земля тряслась от могучего топота – так ветры с грохотом гонят бегущие облака. Тогда тучи блистают частыми вспышками молний, и начавшаяся буря разражается тяжелыми градинами, падающими, словно камни; и замерзший путник, бичуемый дождем и ветром, склоняет печальное лицо к земле и скрежещет зубами. Побиваемый [градом], он поворачивается и бежит в поисках безопасного укрытия под покров леса. Так и римские конники отступили под тяжким натиском врага. И хотя храбрость и может пробудиться волей к совершению славных дел, все же враги, собравшиеся против римских воинов, были слишком многочисленны. Наши люди не могли отбиться от них ни копьями, ни тонкими дротиками. Только меч был достаточно силен, чтоб вывести из строя вражеского воина. Действительно, у них едва хватало сил подставлять под его смертоносные удары свои щиты. Печальный ропот поднялся к небу, и щиты воинов, поднятые для защиты, стонали снова и снова под ударами отражаемого ими оружия. Жизнь римских воинов подвергалась несказанным опасностям, пока наконец постепенно они с боем не отступили и не заняли холмы, что возвышались напротив них.

В это самое время быстрый гонец донес свое известие до беспечальных римских ушей, обратив весь лагерь в смешение и большой беспорядок. Он сообщил, что кровожадный враг в бесчисленном количестве вышел из своих лесов и [спустился] со своих гор, что их грозные боевые линии заполнили равнины, что вся местность занята людьми, ощетинившимися оружием, и что начальники должны уже вести людей в бой по такому важному случаю. В мгновение все наши конники выехали на открытую равнину. Их воодушевили любовь к родине, и страсть, и гнев их командующего. Устрашающим голосом он гнал их вперед, поражая копьем каждого, кто сворачивал. Он повелел войскам выступить из лагеря и помочь товарищам. В то время как он направил легкую кавалерию на открытую равнину и сам скакал впереди всех командиров, он гневно порицал мешкавших в лагере и призвал их к действию звуком медной трубы. Ужасный боевой рог, тормоша их снова и снова, завывал дрожащей мелодией, и их боевая линия выступила, разделенная на отряды. Копыта их лошадей покрыли сияющую равнину пылью, так что даже величие солнца померкло, и его сияющие лучи скрылись. Свод небес был запятнан поднявшимся навстречу ему песком, как бывает, когда резвый восточный ветер сходит с вершин Эола и мощно завывает. Тогда бури метут по песчаному берегу, возмущают воздух своими зловещими порывами и разрывают в клочья облака. Так вот и линия римских войск плотными отрядами привела равнины в смешение и остановила врага, до которого она даже еще и не дошла, тучами поднятой пыли. Бдительный Меланг с горы напротив увидел приближение [римлян] и громким варварским криком остановил свои отряды. Тогда маленькие группы мавров стали покидать равнину, и войско их безопасно скрылось в своем лагере.

[Наш] храбрый командир, окруженный телохранителями, видел врагов, стоявших на горных вершинах, и был рад принять своих спасенных ликующих людей. Тогда они рассказали историю злосчастной кровопролитной битвы, которую их подразделение выдержало среди столь многих жестоких опасностей, и о злосчастных горных проходах. Иоанн лично распорядился разбить их лагерь и [вырыть] его траншеи не то что недалеко, но, скорее, даже совсем близко к противостоящему им врагу. Они быстро исполнили отданные им распоряжения и поставили на равнине белые палатки. И вот римская армия, хорошо укрепившись в своем стесненном лагере, приступила к различным делам. Одни снова раскладывали по порядку свое оружие, другие наполняли колчаны и перенатягивали луки. Другие в это время все еще натягивали полотнище высокого центрального шатра на длинных шестах. Потом они воткнули свои копья по порядку в мягкую землю и, как это обычно и делают воины, прислонили к ним щиты в травянистой части лагеря. Одни подтягивали ремешки тяжелых доспехов и шлемов, в то время как некоторые раскладывали по кучам [метательные] снаряды и прочее вооружение подобного рода. Другая группа охотно занималась лошадьми, задавая им заслуженный корм. А там человек, искусный в приготовлении еды, суетился, ставя котлы на огонь и приглядывая за [приготовлением] пищи. Один человек набирал в чашу холодную родниковую воду, в то время как другой приготовил закругленные ложа на траве и расставил блюда по своим местам, до того подготовив их к трапезе, омыв в проточной воде.

Тем временем великий командующий перебирал в сердце своем множество забот, размышляя одновременно о племенах и их землях, а также пленниках, самих африканцах²⁹, которых война вовлекла в [восстание варварских] племен и обманула бедных людей надеждой на добычу. Его одолевало беспокойство, и он снова и снова размышлял о том, как же ему следует поступить в этом сомнительном положении. Даже теперь его великая отвага звала его готовиться к бою, но его чувство долга призывало к терпимости, ибо он мог бы, пожалуй, в крайности военных действий погубить тех самых пленников, ради [защиты] которых он и поднял оружие. Он не мог заснуть, мечась от одной возможности к другой, а его рассудок то принимал [какое-то] решение, то возражал ему. Битва бушевала в его сердце; долг и злость сошлись [в ней]. Он был подобен земледельцу, который, увидев, что посеянный им урожай взошел вперемежку с сорняками, опечалился в сердце своем и старается выдернуть губительные растения со своего поля так быстро, как только может. Но мысль об урожае все еще беспокоит его, и он опасается, какие потери он получит, если разросшиеся сорняки погубят его ячмень и его печальный посев, вопреки его надеждам, не доживет до сбора урожая³⁰. Таким образом, преисполненный отеческих чувств командующий взвешивал в сердце своем все эти заботы на весах разума, чтоб узреть, которая перевесит [прочие], и, наконец, определиться, как ему быть. Он не мог ни медлить, ни пребывать в приятных разговорах. Не говоря ни слова, он только вздыхал и вздыхал, так что ему было тяжело дышать ото всех этих забот и колебаний. Он встал и вознамерился бороться со своими заботами посреди лагеря; так он продолжал истощать свои ум и тело.

(ст. 312—413)

Воспламененный теми же думами, великодушный Рицинарий, достопочтенный заместитель командующего, человек исключительно добрый и слава совета Иоанна, неотступно сопровождал героя. Иоанн держал его при себе как верного советника и товарища в жестоких опасностях, отважного героя и утешителя. Даже в момент триумфа, которым закончилась эта война, [Иоанн] был преисполнен радости, что этот человек разделил с ним многие тяготы и что они вместе достигли увенчавшей ее битвы. В таком вот духе его товарищ шествовал рядом с ним, человек, отягощенный бременем тех же забот, и единственный, кто мог бы спокойно предложить ему утешение беседой.

Командующий сказал: «Душа моя волнуется среди этих опасностей, что окружают нас, и сердце мое не дает дышать из-за беспокойства о том, как нам удачнее выбраться из создавшегося положения. То, что приводит к большим потерям, – не победа. Если то, ради чего я пришел, погибнет в войне, какой тогда прок от победы? Все влечет за собой беды, и это изматывает меня. С одной стороны, эти люди угрожают нам тяжелыми потерями, с другой – они рады уменьшить нашу славу. Играя на нашем чувстве долга, они берут из наших рук триумф, который мы уже добыли. Если мы решим сражаться, африканские заложники умрут, уничтоженные местными племенами³¹. Какова же тогда будет слава наших дел, если мы пожертвуем этим бедным народом? Но, как показывает настоящее положение вещей, враг еще не разбит. Посоветуй же мне, какую стратегию использовать в этой тягостной войне, скажи, что надо сделать». Герой Рицинарий спокойно ответил, говоря быстро и ясным голосом: «Храбрость, которая взвешивает все вещи с надлежащей умеренностью, – вот что самое главное, самое потребное, что одно подчинит эти племена и приведет их к порядку. Однако лучше, великий командующий, унять свою великую храбрость святой добродетелью. Как бы ты ни поступил – победа все равно наша. Это очевидно, и этим мы и будем руководствоваться. Теперь мы должны отправить послов к грубому тирану с предложением мира. Пусть выдадут [захваченных ими] заложников и попросят сумасшедших австуров убраться с нашей земли и с земли дикого племени илагуанов. И пусть сами илагуаны согнут свои шеи под ярмом нашего императора, которое их уже периодически принуждали выносить. Если они уйдут – все спасено. Не навлекая вины, ты можешь даровать племенам прощение, и нашей державе будет дарована мирная победа. Если ж так случится, что они пребудут гордыми и жестоковыйными в своем восстании, тогда их нужно подчинить оружием. И не будет повода стыдиться насчет этих несчастных пленников. Если они падут жертвами войны, Иоанн не понесет вины. Благочестие твоей души пребудет незапятнанным, и это будет явно всем твоим людям». Праведный совет верного товарища был сочтен героем благожелательным, и испытывающий отеческие чувства командующий был избавлен от своих забот. Но он не пребывал в праздности, ибо [все равно] сердце его было озабочено тем, что события могут пойти по второму варианту.

Он не замедлил с исполнением своего плана и повелел быстрому оруженосцу отвезти его послание гордому тирану. Он дал ему такие инструкции: «Отнеси мое слово восставшему и порази его гордые уши моими предупреждениями. Даже если его племена поступили дурно, римское благочестие прощает их, все совершенные ими преступления и снимает все обвинения против них. Можно было бы уничтожить каждое племя по отдельности, но им лучше прекратить войну и, как [верным] подданным, искать договора, прощения и мира. Император, действуя в своей доброте, предпочитает владеть всем и таким образом сохранять, утверждать и править, возвышая верноподданных и сокрушая своей мощью гордых. Просто не давайте ужасу порождать беспокойство и привязывать ваши сердца к вашим грехам. Все будет к вашему благу, если вы вернетесь, ибо мы с радостью даруем вам прощение и мир. Эти люди узнают, как бы многочисленны они ни были, что такое римская власть и каковы благожелание и добродетель ее правления. Бедные люди, какая злая Фортуна угнетает вас? Разве не были вы всегда нашими верными подданными и не привычно было ль вам радоваться нашим триумфам и сносить свое подчинение, как следовало? Какая злая судьба вовлекла вас в вашей гордыне в дикость войны? Прекратите ж наконец то разрушение, что вы обрушили на эту несчастную землю! Что тебе за польза, несчастный человек, гневить римские знамена? Ты готов швырнуть этих бедных людей на полное уничтожение? Ты думаешь, какой-либо народ в прошлом мог одолеть римские войска? Мы правим Парфянским царством, лазами, гуннами, франками и готами. Все дикие племена, широко рассеянные по земле под сводом небес, служат нашему двору, рады отложить войну, исполнять повеления нашего святого императора и согнуть свои шеи под нашим мягким ярмом. Принимай же быстро это предложение и спасай эти племена и свой собственный народ. Не как трусы послали мы это послание к тебе, заботясь о своем спасении, не бежим мы от битвы и мира не просим. Наше чувство долга наполняет мир, бдит над вашей безопасностью и боится за вас и ваших пленников, какие вы ни есть несчастные люди! Вот что тяжко заботит меня и заставляет щадить ваше войско, хотя оно уже топчется на краю уничтожения. Ради спасения [захваченных] вами пленников мне будет дозволено даровать вам прощение. Но если, в ожесточении твоего сердца, ты продолжишь поступать вразрез с моими словами, готовься завтра же к войне. Окапывайся, возводи укрепления, нагоняй стада, как привык. Строй стены – мы их возьмем. Собирай свои блеющие стада, своих беременных коз, своих самцов[-козлов], кричащих среди них с сердитым видом. Не будет нужды привозить таран, чтоб разбивать твои пустые башни. Напротив, мы выставим нашего врага на посмешище, уведя его барана. Да, мы заберем из твоих стад всех баранов и позавтракаем с удовольствием на руинах твоих стен³². Вырезанный из дерева твой бог Гурзил, благоволением которого, как говорят басни, твоей армии будет дарована добрая удача, будет рассечен надвое, и его деревянное изваяние будет перед всеми брошено в пылающий костер. Когда твое племя будет рассеяно, оно будет искать его на равнинах и всех горах! Какое бы богохульное преступление ни совершили мавры, наша армия отомстит за него в праведной войне, устилая равнины теплыми обрубками ваших обезглавленных тел. Тогда вы узнаете, насколько мы мощнее в бою, узнаете, как наш меч мстит за несчастных африканцев, когда ваши ряды будут повсюду валиться мертвыми во рвы».