Kitobni o'qish: «Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики»

Name: Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики
Author: Филипп Сов
ISBN: 978-5-00172-212-0

Филипп Сов

Shrift:

Те, кто входит в одни воды, принимают потоки других, и уже обновлённые воды и души выходят из освежающей среды.
Гераклит

На свете есть только два грандиозных шоу – водичка и облака.
Иосиф Бродский

Phlippe SAUVE

SIBERIA

3800 km en canoë du lac Baïkal à l’océan Arctique

Traduction du français Lioudmila Dole (L.B. VoskresenskaYa)

Moscou, 2022

Promethee

Перевод с французского

Людмилы Доль (Л.Б. Воскресенской)

Слово от переводчицы

Дорогие российские читатели!

Перед Вами книга, которую написал известный французский путешественник и журналист Филипп Сов.

С самой ранней юности Филипп стремился увидеть, узнать, понять нашу землю, планету Земля. Поэтому уже в 18 лет он отправляется в пешее кругосветное путешествие, которое ещё больше разжигает его страсть к открытиям. Пересев затем на каноэ, Филипп проходит всю Амазонку, а в голове уже давно зреет мечта исследовать Сибирь, крайний север. И вот готов новый план – пройти на одиночном каноэ великую Лену!

Задумка такая: понять, как якутам – небольшому, но мужественному народу – удалось, осев в этих необжитых местах, закрепиться и освоить суровую и чрезвычайно богатую землю; как в далёкие исторические времена без современных технических средств якуты не только расселились тут, но полюбили и сделали своей Родиной эти бескрайние и на первый взгляд неприветливые и небогатые пространства.

Пересекая Сибирь на утлом брезентовом судёнышке, будучи рудиментарно снаряжённым, т. е. без мобильного телефона, без компаса и даже без обычных часов, в полном одиночестве Филипп ведёт путевой дневник, предаваясь течению собственных чувств и мыслей, отмечая изо дня в день свои наблюдения и размышления.

Он открывает завораживающую глубину сибирской тайги; необъятную многокилометровую ширину Лены; сравнивает размеры якутской Сибири со своей Родиной и приходит к выводу, что это не просто район, край, Республика, но целая страна, имя которой Сибирия; именно это название он даёт впоследствие своей книге на французском языке. Так, по мнению автора, его соотечественники лучше поймут масштабность увиденного им!

Филипп описывает и редкие, обычно случайные, встречи с местным населением. Отмечает гостеприимность, скромность, даже застенчивость, приветливость и доброжелательность людей на своём пути. Признаётся, что путешествие прошло не без конфликтов, но где их не бывает!…

Добавлю здесь, что мне как переводчице было вдвойне интересно работать с этой книгой, ибо много лет назад, будучи молодым преподавателем МГУ, я побывала здесь с лекциями и своими глазами видела то, что так подробно позднее описал Филипп…

А ещё у меня было чувство, что, берясь за перо, Филипп заручился поддержкой Л.Н. Толстого, который признался однажды, что «…со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения и… будут только рассказывать то значительное или интересное, что… случалось наблюдать в жизни…»

Вот эти наблюдения и переживания в виде путевого дневника (а это именно дневник, а не приключенческий роман) объективно, трезво и искренне описывают все перипетии путешествия автора по Лене; они показывают, как, преодолевая постоянное сопротивление северной природы, ожидаемые и неожиданные трудности, одиночество, психологические сомнения, доводящие подчас до отчаяния, Филипп фактически совершил не только журналистский, но и человеческий подвиг.

Этот подвиг укрепил его тело и закалил характер, волю, дух! Он также позволил Филиппу заглянуть внутрь себя, проверить возможности собственных сил, расширить их границы и преодолеть возникающий иногда страх.

Завершив это путешествие, Филипп нашёл и ответ на поставленный в начале книги вопрос. На этот вопрос отвечает описание его нелёгкого и опасного плавания…

Для нас же, читателей, его поступок должен стать настойчивым призывом к познанию, внимательному и глубокому, своего Отечества. Прочитайте эту книгу сами, посоветуйте школьникам, особенно сибирским. Пусть эти путевые заметки (выдержавшие во Франции три издания – в 2006, 2014 и 2021) станут пособием по краеведению всем якутским учащимся, которые увидят свой родной край глазами любознательного иностранца и ещё больше полюбят и оценят свою землю.

А от себя предлагаю предварить русский перевод ещё одним эпиграфом – словами нашего известного поэта И.А. Бродского о том, что «на свете есть только два грандиозных шоу – водичка и облака.»

И достоверное и эмоциональное подтверждение тому Вы также найдёте на страницах предлагаемой книги!

Людмила Доль (Л.Б. Воскресенская)

Первая часть
Путешествие в страну Никуда

1

В субботу 23 апреля 2005-го года я нахожу своих близких на тулонском вокзале. Это скопление родных лиц, любящих, озабоченных тем, что видят меня в очередной раз уезжающим на край света, в Сибирь. Есть и такие, которые вложились в подготовку моего предприятия – некоторые средства массовой информации (конечно, местные), мои друзья, мои привязанности. Все сопровождают меня на платформу до ступеней вагона. Я готов уже подняться, но дверь захлопывается перед моим носом. Прощания были слишком долгими, и, кажется, я упускаю мой поезд. Настаиваем, нажимаем на все кнопки, стараемся силой открыть автоматическую дверь. Наконец, я внутри! Опаздывающая незнакомка протягивает мне свой чемодан. Я хватаю его и помогаю ей подняться. Незнакомка, слыша напутствия, летящие мне вслед, бросает: «Есть всё-таки люди, которых любят!» Эта фраза отдаётся в моём мозгу, пока поезд медленно набирает скорость. Стекло двери изолирует меня от провожающих. Последний взгляд фотографирует каждое дружеское лицо. Я знаю, что этот образ останется навсегда в моём сердце. Я еду и для того, чтобы глубже оценить подобные чувства.

По прибытии в Париж я провожу первую ночь моего путешествия в страшном кошмаре. Этот кошмар угрожает мне тоской в течение долгих дней. Мои эмоции, перевозбуждённые отъездом, не успокаиваются даже во сне. Мне снится обилие символов, болезненных образов. Некоторые из них преследуют меня и днем, когда я прогуливаюсь по людным тротуарам улицы Мажента, близкой к Северному вокзалу. Здесь я сажусь на метро, чтобы добраться до улицы Глясьер, где я получу мой паспорт с русской визой. Нахмуренные лица парижан в метро, которые погружены в свои мысли, совпадают с моими ночными видениями и погружают меня в одиночество.

Путешествие началось. Я уже поглощён этим потоком. Постепенно теряю привычку говорить и открываю свои чувства для наблюдений. Брожу по улицам, согреваю давно заснувшие мышци. Перемещаясь без машины, критически смотрю на автомобилистов, которые неистово сигналят в пробках.

В кафе «Конечная» у Северного вокзала я встречаю Нину. Она русская, кинорежиссёр, живёт в Париже. Её фильм, созданный с Жан-Пьером, описывает холодную жизнь сибиряков. Фильм «Судьба севера» очень эмоционально и поэтически делает честь жителям арктических регионов. Встреча с Ниной во время первой остановки это настоящий трамплин. С ней я уже в России, и рассказ о трудностях её страны пропитывает меня насквозь.

За месяц до встречи я передал ей текст, предназначенный для моих контактов с местным населением, и она его перевела: «Добрый день. Меня зовут Филипп Сов. Я француз, живу в городе Тулон на юге Франции. Я писатель и пишу книги о своих путешествиях. В 1992 году я совершил пешком путешествие вокруг света. Сегодня я в России, чтобы попытаться спуститься по Лене на каноэ. Я начну своё путешествие из деревни Кашуг и закончу его в Тикси, около Северного Ледовитого океана. Моя цель – показать французской публике с помощью книг, фотографий и фильмов, которые я сделаю, красоту Сибири и условия, в которых человек может жить благодаря природным ресурсам. Спасибо за помощь…»

Опосредованно я уже получаю первую поддержку от Нины. За моим последним французским кофе мы болтаем о предстоящей поездке в Сибирь. Я ещё не знаю, какой путь я изберу в Европе, чтобы добраться до русской границы. Путь на восток на поезде закрыт такими странами, как Украина, настаивающими на транзитной визе. Но я не хочу терять дни в ожидании различных разрешений. Единственная европейская страна, граничащая с Россией, это Финляндия. Нина объясняет мне, что в Финляндию можно добраться на поезде через Германию, а оттуда в Россию на корабле по Балтике. Я выбираю этот путь. И обнимаю Нину. Она прощается, слегка дотрагиваясь до моего плеча и советуя остерегаться дружеских застолий в России.

2

Я принадлежу ко второму послевоенному поколению. Моя бабушка во время традиционного прованского застолья часто воскрешала в памяти страшные крики во время бомбардировок 1945-го года. Она до сих пор испытывает этот ужас. И я не могу не думать о ней, как только слышу первые немецкие слова в поезде на Гамбург. Я посещаю Германию первый раз и резкое «Nein» контролёра странно переносит меня в прошлое, в оккупированную Францию, когда немецкий акцент заполонил парижские улицы. Моё подсознание связано с войной обусловленностью истории. Но одновременно оно и под влиянием современных идей. Одна из них выражена великолепным Поланским, который посвятил свой фильм «Пианист» состраданию врачам. Немцы тоже пережили ужасы под фашистским игом.

Контролёр настаивает, чтобы мы уплотнялись в купе по 6 человек, несмотря на свободные спальные места, «Nein! Nein!» – повторяет он.

Я скольжу, не споря, под простыню и всю ночь затыкаю уши, чтобы не слышать присвистывания храпящего шведа. А утром в то время, как мои попутчики расползаются по набережным Гамбурга, свежеполитым мелким дождём, я хватаю рюкзак и направляюсь к кафе. На прилавке веером разложены сосиски. Спрашиваю официанта, забыв, что я в Европе: «Вы берёте евро?» Он отвечает раздражённо: «Только евро!» Германия – это первая настоящая заграница моего путешествия.

Бессонная ночь и почти пятнадцатикилограммовый груз за спиной умножают усталость. Она мне служит плохую службу. По разным поводам это провоцирует рассеянность, иногда оплошность, «как в случае с евро», в другой раз потерю доверия. В этом последнем случае физиономии некоторых любопытных личностей становятся мне несимпатичны. Это чувство появляется из-за внезапной потери уверенности в себе, которое делает меня преувеличенно подозрительным.

Чтобы преодолеть это чувство, я урезониваю себя. Избегаю взгляда человека, всё время наблюдающего за мной в поезде. Не смотрю на другого, замкнутого на вид, сгорбленного, со вздёрнутым носом, который прохаживается, прихрамывая и приглядываясь ко мне острым взглядом, словно пронзая вилами. Если усталый путешественник позволяет захватить себя галопирующей антипатии, он рискует конфликтами. Чтобы избежать хромающих вил, я отворачиваюсь со скептическим видом к забитым грузами понтонам. Я прибыл на станцию «Конечная Скандинавская» на самую северную точку Германии.

Туман окутывает бетонный пейзаж. Огромные корабли забиты контейнерами с товарами. Немногие рискнут пробираться под проливным дождём. Свежий ветер скандинавских стран, дующий с просторов Балтийского моря, заменил тёплые ветры юга Франции.

Поспешно покидаю вокзал в Гамбурге, сaжусь на поезд, который доставляет меня в Травемюнд. Это город, где возвышаются таможенные башни, контролирующие торговые корабли.

Хозяйка кафе в центре города, молодая армянка, назвала мне автобус до порта «Конечная Скандинавская». Там я прождал три бесконечных часа, подрёмывая стоя, и, наконец, получил место на одном из кораблей, готовых к отплытию в Финляндию в тот же день. Таким образом я избегаю проезда по Украине и забот с транзитной визой. По прибытии в Финляндию в город Турку, где я высадился, я уже в двух часах на поезде от русской границы и Санкт-Петербурга.

Оставив дома автомобиль, я распрощался также с мобильным телефоном и часами. И теперь должен высматривать время на платформах или пассажиров с часами. Всё-таки я не должен опоздать на посадку. Теперь, порвав ориентиры общественного времени, я должен оживить функционирование моего внутреннего времени, которое следует звездному времени, сменяя дни и ночи. Мне надо также лучше чувствовать свой желудок, который никогда не забывает напомнить о голоде; мне надо восстановить прежнюю гармонию, когда мои внутренние часы были в полном согласии с природой. Что станет с этой гармонией после долгих месяцев одиночества на широких сибирских просторах?

И другие процессы происходят в эти первые дни моего похождения. Для контактов использую язык, который называю «космополит». Недавнее путешествие по Амазонке оставило следы в моём словаре. Когда я спрашиваю дорогу у одного сочувствующего немца, который использует английский, чтобы мне ответить, я формулирую фразы, смешивая четыре языка:

– Bonjour! Do you speak English?

– Yes, – отвечает мне иностранец.

– Where is the train pour Travemund?

– Gate 7a, – отвечает немец.

– It’s aqui?

– Yes.

– Danke, au revoir…

Английский, испанский, немецкий и французский перемешиваются, создавая замечательный язык, язык «космополит». Вскоре пятый язык добавится в эту мелодию акцентов – русский. Я уже слышу его в коридорах Roil Ship, плывущего к Финляндии. Трое русских направляются к себе на родину в сопровождении своих автомашин, закрёпленных на палубе. Они говорят мало в сравнении с десятком немцев-туристов.

Roil Ship – корабль, обычно перевозящий машины и механизмы. Нижние палубы заполнены контейнерами. И только светлоголубая окраска корпуса отличает Roil Ship от военных кораблей.

Тридцать шесть часов навигации отделяют меня от порта Турку. Мы плывём вдоль восточного берега Швеции, угадываемой на горизонте, который ведёт затем к Стокгольму. Я один на палубе любуюсь округлостью планеты. Туман и дождь, что были накануне, рассеялись. Теперь лучи солнца отражаются бликами на воде. Палубы корабля обсохли под бризом Балтийского моря. Простор свободных вод и отсутствие неприятных лиц в бешеных вокзальных толпах успокаивают меня. Наслаждаюсь моментом, ибо знаю, что другие вокзалы ждут на пути. Десять тысяч километров земли отделяют меня от моей цели – реки Лена.

3

Мои чувства, впитывающие эмоциональный клубок новой жизни, продолжают производить удивительные сны. В то время, как корабль выходит в открытое море, горизонт внезапно темнеет, как если бы земля была плоская и запнулась в пустоте. Я хватаюсь за спасательный круг и отделяюсь от тонущего корабля. Меня выбрасывает на мраморный берег к деревянной двери. Звучат три удара. Я добираюсь до двери и поворачиваю ручку. Теперь я слышу томный голос – «Пора! Пора!» Затем замечаю симпатичное лицо корабельной буфетчицы. «Мы прибыли в Финляндию,» – говорит она по-английски. Разлепляю веки, чтобы убедиться, что это больше не сон; благодарю её и бросаюсь к иллюминатору. Там я вижу переливающиеся разными цветами огни – мерцание финского берега, наконец, достигнутого.

Два человека бегут по понтонному мосту, чтобы схватить ускользающую якорную цепь. Их белое дыхание указывает на утренний холод.

Я угадываю на заднем плане набережной силуэт города Турку, цепь выступающих крыш. Нетерпеливый, сбегаю по отвесным корабельным ступеням и оказываюсь на нижней палубе с контейнерами. Пробираюсь между ними, чтобы поскорее оказаться на твёрдой земле. Тридцать шесть часов в море завершаются в утренних сумерках усиленной ходьбой к центру города. Мой энтузиазм слабеет при виде длинной асфальтовой ленты шоссе. Водружаю на плечи тяжёлый рюкзак, как вдруг кто-то окликает меня (надо сказать, что я предчувствовал это). Русский, пассажир моего корабля, сидя за рулём Мерседеса, гудком и руками приглашает в машину. Подчиняюсь, располагая рюкзак у ног и приветствуя моего благодетеля. Мы пересекаем окружную дорогу, не обменявшись ни словом. Шофёр высаживает меня в центре пустынной площади, затем пальцем указывает на дорожный щит. В это время из тёмной улицы на площадь выезжает автобус. Я делаю несколько шагов, чтобы определить, какой город указан на ветровом стекле. Хельсинки. Моё следующее направление. Пятнадцатью минутами позже автобус живо катит по бесснежному пейзажу. Ни малейших следов зимы сейчас в конце апреля не видно на обочинах дороги, хотя я достаточно близок к северному полярному кругу, на большей широте, чем исток Лены. Подо льдом ли она ещё? Я прилип к окну, задавая себе всё тот же вопрос. Мне грезится эта великая река, которую скоро открою для себя, и я, уже выезжая из Тулона, очарован своим путешествием. На каждой пересадке предусмотрен транспорт, которым поеду дальше. Следовательно, в Сибирь доберусь цепью автобусов, поездов и кораблей. Отличная возможность пропитаться в дороге лицами разных народов и множеством акцентов. Это короткий, но интенсивный и освежающий обзор культур.

На привокзальной площади Хельсинки, где прогуливается множество народа, сталкиваюсь с ребятами, причёсанными, как ирокезы, с чёрными глазами, обведёнными синевой, в подбитой гвоздиками обуви. Другие, более разряженные, выставляют напоказ ноги, одетые в фиолетовые чулки. Это панорама, богатая красками. Я проникаю в пёструю толпу, упираясь взглядом в землю, чтобы не опьянеть от изнуряющих деталей.

Остаётся шесть часов до поезда в Москву, и я должен взять в банке деньги. У меня нет проблем с общением, большинство финнов говорит по-английски. Но возникает иная проблема: ни один банк не принимает мою банковскую карту. Мне приходится принять деликатное решение отправиться в Россию со ста евро в кармане. Молю небо, чтобы Москва мне выдала несколько банкнот.

Озабоченный, сижу на грязной хельсинкской земле. Девочка в полосатом костюмчике, поднявшись на ходули, протягивает мне ниточку воздушного шарика. Ей удалось вырвать из моего нахмуренного лица лёгкую улыбку. Под панно, объявляющем об отправке поездов, выступают детишки-акробаты, и одна из пластических акробаток срывает аплодисменты толпы. Перехожу от одного лица к другому, проникаюсь праздничной атмосферой и постепенно восстанавливаю настроение. Физическая усталость ослабляет дух, но сюрпризы путешествия тут же его подбадривают. Наконец, я выхожу из праздника. Странный поезд появляется под сводами вокзала. Он отвезёт меня в Москву.

Глухое ворчание его мотора, запылённые вагоны и его душа пришли издалека. Ему не хватает лишь клубов дыма, чтобы стать романтичным и создать впечатление, что он из прошлого. Он принадлежит не 21-му веку, а 19-му. Поезд пришёл не из какой-то страны, но с другой планеты. С планеты, где жизнь была бы волшебной сказкой. У него вид волшебного привидения; контролер, человек, несколько округлый в своём зелёном костюме, изучает мой билет и указывает рукой на ступени. «Москва,» – говорит он, почти не шевеля губами. Я пристально смотрю на него одно мгновение. Несмотря на холодный взгляд, он симпатичен. Спонтанно я улыбаюсь ему и с бьющимся сердцем преодолеваю четыре вагонные ступеньки.

4

По коридору вагона бежит ковёр, обрамлённый переплетёнными символами «А» и «Т». Это эмблема поезда «Алексей Толстой». Она присутствует и на стенах, и на покрывалах спальных полок, покрытых красной чёртовой кожей, и на скатерти, где стоят четыре бутылки пива «Кролик Кюльта», которые мы опустошили с моим русским попутчиком. Четырнадцать часов на поезде разделяют Хельсинки и Москву. Русская музыка разносится из репродукторов, наступает ночь. Мужчины в форме, некоторые из них блондины с чубчиками, проверяют паспорта. Затем я ужинаю в вагоне-ресторане; за 12 евро я получаю стакан дешёвого вина, тарелку со свежими овощами и кусок мяса в целлофановой упаковке. Вагон-ресторан напоминает мне театральный зал, где взгляды выделяют красивых молодых женщин. Я симпатизирую Александру, моему попутчику. Узкое купе сближает нас ещё больше. Особенно в те моменты, когда мы должны раздеться, чтобы нырнуть под наши простыни. Поезд пробирается в ночи через хвойные леса. Последний контроль, и мне разрешено въехать в Россию. Состав замирает на четверть часа. Александр выводит меня из вагона и ведёт по путям. Мы приближаемся к вокзалу, проходим широкие деревянные двери и входим в помещение, напоминающее дворец. Около мраморной колонны странное сооружение на двух козлах с самодельной крышей представляет собой газетный киоск, где предлагается журнал «Жео» с Перу на обложке. Я оглядываю стены сине-зелёного холла, через который проходят трое русских, одетых в сверкающую кожу, и покидаю «дворец» вслед за моим гидом. Александр запасается сигаретами, и мы возвращаемся в наше купе. «Добро пожаловать в Россию!» – говорю себе с легким покалыванием в сердце. Внезапно я понимаю после только что увиденной серой и бедной улицы, что моё желание пересечь Сибирь на каноэ будет не очень простым предприятием.

Но я беру себя в руки, понимая, что надо ближе познакомиться со страной. Даже если это усилие мне кажется нечеловеческим. Потому что всё, что меня окружает, непредсказуемо. Неужели это и есть очарованный мир, эта чёрная Россия, изрытая дорогами, с непроницаемыми лицами людей и с фасадами облупленных домов. Или это ад перед раем?

Стараюсь заснуть, несмотря на тревоги. Но резкие вздрагивания поезда не укачивают меня. Напротив, они возбуждают. Слежу за руками Александра, чтобы убедиться, что у него нет никаких поползновений. Наконец, мне удаётся расслабиться, и я наблюдаю за лунным лучом, проникающим через стекло: вспоминаю свой переезд в Бразилию через французскую Гвиану. Моторная пирога проводила меня до моста в деревню Ояпок. Лестница из бетонных блоков служила платформой для высадки. Разношерстные силуэты на этих блоках выслеживали прибытие иностранцев. Я никогда не был в Амазонии и, возможно, я проник туда наиболее прямым путем. Тем, что швыряет западного человека, привыкшего к современности, наиболее грубым способом в мир, где люди продолжают бороться за выживание. Это было моё первое впечатление, которое я, взобравшись по бетонным блокам, получил, оказавшись тут же на улице оживленной бразильской деревни. Это было, как если бы я вернулся в 1900-е годы, в эпоху, когда существовали ещё только основы современных городов. Это воспоминание меня успокаивает, потому что после всего лишь недели пребывания в Ояпок, я уже освоился настолько, что мы разгуливали абсолютно свободно. «Тёмные закоулки России не хуже бедных кварталов Альтамиры в Бразилии!» Я сто раз повторяю себе эту фразу и, наконец, засыпаю.

На заре нового дня, четырнадцать часов спустя, я открываю новую Россию. «Алексей Толстой» высаживает нас на платформу. Меня сразу же засосала толпа путешественников, спешащих вдохнуть свежего воздуха. Мы проникаем в здание вокзала через хлопающие двери. Людской поток увлекает в главный зал, где под огромным каменным сводом идёт длинный переход с застеклёнными кафе, закусочными и ресторанами. В конце я угадываю выход и тротуары Москвы. Я перевожу дыхание, прежде чем ринуться в моё необычайное приключение.

5

На тротуарах московского вокзала таксисты блокируют пассажирские потоки, предлагая свой сервис. Нищий роется в мусорном баке. Народ в толпе прохаживается, болтает, курит, готовится к посадке. Прижимаюсь к стене и стараюсь войти в роль русского, хмурю брови, чтобы сделать строже лицо, и избегаю чужих взглядов. Пытаюсь придать себе мужественный вид, даже если на улицах московской столицы чувствую себя ребенком. Я должен покинуть вокзал и перебраться на другой конец города, где готовятся к отправке поезда дальнего следования. Знаю, что возможно добраться туда на метро. Хочу в тот же день сесть на поезд, который отвезет меня в Иркутск. Московское метро это опыт, который надо испытать по крайней мере раз в жизни. Скульптуры атлетов, почти вертикальные эскалаторы, длинные подземные переходы! Одним взглядом охватываешь тут лица всех народов. Это погружение в русскую душу за цену билетика в метро. Но всё-таки я предпочитаю взять такси, ибо ещё не готов столкнуться один на один с таким погружением.

На Ярославском вокзале после не очень любезного общения с кассиршами приобретаю, наконец, билет на иркутский поезд.

Языковой барьер становится огромным препятствием, не дающим мне передышки. Я стараюсь произносить слова из моего карманного словарика, но очень часто от меня просто отмахиваются небрежным жестом руки.

На Ярославском вокзале смешиваюсь с ожидающими пассажирами. Это женщины и мужчины со всех концов света, русские из Восточной Сибири, эмигранты из Средней Азии, люди из восточных стран, европейцы… Всё это вместе создаёт новую Российскую Федерацию. Я чувствую себя в своей тарелке, как один из путешественников среди прочих. Чтобы развлечься, выхожу из оцепенения и погружаюсь в одну из улиц. Здесь нахожу банк, где могу получить русские деньги, и кафе, которые удивительно контрастируют с провинциальными; здесь я пью мой экспрессо, у него тот же аромат и та же цена, что в наших парижских бистро, и здесь я сижу до самого отъезда.

Пять тысяч пятьсот километров отделяют Москву от Иркутска. И транссибирская магистраль – один из наиболее мифических путей России. Взбираюсь на поезд, хватаясь за поручни тринадцатого вагона, шагаю по коридору, приветствуя проводницу, и проникаю в купе. Нахожу своё место, раскладываю свой рюкзак. На платформе не вижу никого, кто спешил бы к моему вагону. Пару мгновений надеюсь путешествовать совсем один. Вынимаю кинокамеру, чтобы снять двух женщин в ярко-оранжевых жилетах безопасности. Они заняты сигнализацией. Кинокамера напоминает мне, что я везу кассету с лицами моих близких. Не решаюсь её смотреть и оттягиваю этот момент, сколько могу, боясь впасть в ностальгию. Пока я погружен в свои мысли, кто-то грубо дергает скользящую дверь. Появляется гигант в военной форме, так дикое животное овладевает своей территорией. Военный понимает, что я иностранец, как только я приветствую его. Забиваюсь на свою полку и застенчиво интересуюсь, говорит ли он по-английски. Он кивает головой сверху вниз как возбужденная обезьяна. Затем он укладывает свой багаж – спортивный рюкзак и ящик груш и, оперевшись локтем на столик, заглядывает мне в глаза. «Я попрактикую мой английский с тобой!» – заявляет он жизнерадостно. Он снимает обувь и вынимает из пиджака флакон с одеколоном, обрызгивает ими ноги, руки, свой бритый череп, всё время извиняясь за тошнотворный запах. Наконец, он усаживается напротив меня. Осторожный, я сжимаюсь. Мой пустой, ничего не выражающий взгляд теряется в его, и это состояние лицом к лицу провоцирует неловкость. Неужели всё закончится дракой? Вопрос бьётся в моём мозгу. Но я беру себя в руки. Гроза уходит, в то же время поезд покидает пригороды Москвы. Позже я понимаю, что этот обмен поверхностными взглядами означает всего лишь трудность объединений наших двух миров. Необходимое столкновение, контакт, чтобы появилась встреча, начало общения.

Рустам – таджикский военный, вступивший в русскую армию, чтобы бороться с афганскими моджахедами. Он видел войну в своей стране в 1992 году; он видел Рубок, свой город, в огне, разрушенный налётчиками, и свой народ, миллион человек, спасшийся в России. Он поднимается и приближается к зеркалу, проводит рукой по лбу, чтобы стереть заливающий его пот. Показывает своему отражению кулак – это боксёр – и смотрит себе в глаза. Совершенно не стесняясь моего присутствия, он озлобляется против самого себя, бросая в зеркало ненавистные взгляды. Затем возвращается на своё место и валится на постель, будто совершенно опустошённый. Его агрессивность постепенно исчезает, вновь оставляя место дружескому расположению.

Джо Дассен поёт по радио: «Всё будет хорошо…». В каком же я всё-таки мире…

Ситуация портится с появлением пьяного русского, соседа по купе, который окликает Рустама. Он просит сигарету. Рустам заставляет меня пойти с ними в тамбур, предназначенный для курящих и расположенный между двумя вагонами. Я иду за ними, чтобы никого не сердить, и забиваюсь там в угол. Место отвратительное, пропитанное зловонным запахом дыма, прилипшего к железу. Большинство курящих плюёт в металлические пепельницы. Внезапно Сергей, тот, что пьяный, русский блондин с мертвенно – белесыми глазами, хватает меня за грудки и брызгает мне в лицо «Француз! Француз!» И добавляет, что мог бы пожать руку французскому легионеру. Рустам не вмешивается. Я небрежно курю свою сигарету, уклоняя свой взгляд, наблюдая за бегущим пейзажем окрестностей Москвы, которая постепенно исчезает, оставляя место обширным лесам. Наконец, вмешивается третий и освобождает меня от Сергея. Взяв меня за плечо дружеским жестом, он заслоняет меня от Сергея. Я выручен. Моего спасителя зовут Виталий; это молодой человек с приятной внешностью, тоже призванный в русскую армию. На следующий день я узнаю, что Сергей не срочник, но военный командир.

Наступает первый вечер, и я не знаю, сколько времени продлится путешествие до Иркутска. У меня были очень оптимистичные подсчёты, ограничивающиеся двумя днями. В результате же я должен буду ехать четыре с половиной дня, три из которых с Рустамом лицом к лицу физически и психологически, что закончится настоящей дружбой.

Я ем с Рустамом традиционную сухую рыбу: это наполовину выпотрошенная вобла, твердая, как камень. Чтобы проглотить сухие куски, я запиваю их пивом. Испытываю такую же радость, что и мой спутник, при виде куполов православных церквей Казани, города, разбитого между Западом и Востоком, города, удивительно разделённого водами реки, по которой идёт ледоход. Я пересекаю Урал, герцинские складки его гор, покрытых елями, в компании «моего» сурового Рустама. Ложусь спать в одно время с ним, разрядив всю свою энергию в обогащающей меня болтовне. Моё внимание следует за Рустамом, замечающим голубые огни освещённого отеля Екатеринбурга. Мой ум и моё тело функционируют в унисон с тем, что испытывает Рустам. Иногда ночью я перехватываю взгляд моего нового друга, отражённый в стекле. Слушаю его жизнь, сравнивая со своей. Он рассказывает, что у них место женщины на кухне, что она не разделяет трапезу с мужчинами, потому что он, Рустам, уважает мусульманский шариат. Я отвечаю ему с достоинством, что за столом я пью вино вместе с моей подругой, и что вино и любовь опьяняют нас обоих. Он добавляет с искренним уважением, что хорошо, что мы не говорим о политике. Нередко он поворачивается к зеркалу, чтобы заострить свой взгляд, так борец готовится к сражению: «Во мне клокочет буря, когда я думаю о моей опустошённой стране!» – повторяет он, измученный.

Помогаю Рустаму выгрузить на платформу Новосибирска ящик с грушами из Таджикистана. Он предназначен полковнику на новом месте службы. Чувствую, как щемит моё сердце при расставании с Рустамом, но в то же время испытываю освобождение. Нахожу большое удовольствие во вновь обретённом одиночестве. Вернувшись в купе, с огромным энтузиазмом привожу всё в порядок и, наконец, расслабляюсь. Я не мог этим заняться со своей последней ночи на корабле Roil Ship в Балтийском море. Три дня я не мог размять пальцы на ногах и сделать массаж затылка. Я наслаждаюсь тем, что никого не стесняю, хотя нового друга мне уже не хватает.

6

В зеркале скользящей купейной двери я по-прежнему вижу суровое лицо Рустама.

Он всё ещё занимает собой пространство. Его запах настойчиво не выветривается из моих ноздрей. Но постепенно я отдаюсь мурлыкающему укачиванию поезда и мельканию тайги за окном. Время от времени над ней появляются тёмные городки с дымящимися трубами. Краски пастельных тонов напоминают мне картины Тюрнера. Сибирские речки вьются по волнистому ландшафту. Густая тайга, где гнездится воронья стая, привлекает моё внимание. Чёрное оперенье птиц контрастирует с яркой белизной берёз. Путешествие на поезде, который везёт меня в Иркутск, такое долгое, что у меня возникает реальное впечатление дороги в никуда. Это всё и называется у нас далёкой Сибирью.

В живописном беспорядке опустевших деревень я замечаю на пригорках неподвижных, бедно одетых жителей.

Что хорошего они могут делать в таких заброшенных местах? Где они живут? Внутри этих покосившихся, готовых развалиться избах? Вопрос возникает также быстро, как их исчезающие силуэты. И появляются новые силуэты, другие запущенные места, где жизнь кажется остановившейся.

Рельеф смягчается с приближением к Красноярску. Замёрзшие озёра в небольших ложбинах окружены деревнями с крепкими избами. Огороды аккуратно обнесены деревянными заборами. Вдалеке – кладбище на откосе холма и тёмный силуэт женщины с цветочной тележкой. Но вдруг появляется жесткий кадр: арсенал подъёмных кранов, окаймляющий берега Енисея. Река прозрачна, не такая мутная, как в Оби. Но работы, что ведутся здесь, исключают всякое проявление красоты. Накапливается ржавчина, а люди в тисках бетона и металлической арматуры работают на неотступающем майском холоде.

Поезд останавливается. Я спускаюсь на платформу, чтобы поговорить с Сергеем, курящим свою сигарету. В Красноярске блестящий вокзал, правда, безвкусно оформленный. Сергей ведёт меня к бабушкам, чтобы я мог купить овощные пирожки. Кивком головы благодарю его за посредничество и принимаю наше примирение. Потому что рано утром я его вежливо выставил из купе, мстя за его агрессивность в первый день знакомства. Мы перебрасываемся несколькими словами. Он горячо сжимает мне плечо. Недоразумение полностью улетучилось. Я люблю этот тактильный способ русских контактов.

Ночь наваливается на тайгу. Красный круг солнца скользит позади тёмного леса. Я поднимаюсь на заре, потому что это день «моего освобождения». После 5.500 километров железнодорожного путешествия из Москвы и четырёх изнурительных дней замечаю пригороды Иркутска. Город похож на все виденные мной прежде, и я уже сомневаюсь, что найду здесь то, что искал. Делаю первые шаги по платформе. Прощаюсь с пассажирами тринадцатого вагона и спускаюсь в подземный переход. Оказываюсь у входа на вокзал. У ножки железной пепельницы нахожу 20 рублей. «Знак,» – говорю я себе. Иду уверенным шагом и вхожу в холл. Обстановка здесь спокойная. Не вижу мужчин и женщин с испитыми лицами, шатающихся, бродящих без цели, таких многочисленных на всех платформах, начиная с Москвы. Я не вижу тех, кто с наступлением ночи роется в помойках, чтобы отыскать там остатки съестного. Как им удаётся выжить сибирской зимой?

Продолжаю свой путь и оказываюсь на пороге вокзала. На противоположной стороне улицы замечаю двух фотографирующих молодых европейцев с рюкзаками за спиной. Чувство новизны тут же исчезает. Я вновь на европеизированной земле. Подавляю в себе желание приблизиться к ним. Они могли бы указать мне адрес молодёжной гостиницы… Удерживаю себя. Предпочитаю поддерживать в себе чувство новой, непривычной обстановки.

После блуждания по незнакомым улицам я обращаюсь всё же к такси. «Гостиница,» – говорю я шофёру тоном побеждённого. Он отвечает мне: «Туристическая гостиница, да-да-да!» Я останавливаю его и с трудом пытаюсь объяснить, что предпочитаю дешёвый отель, молодёжную гостиницу или частную комнату. Он повторяет: «Да-да-да…» И вот я еду. По дороге на мосту через Ангару я открываю, что мой 300-рублевый гид обожает фильмы Алена Делона. Затем я высаживаюсь перед огромным входом белого здания, расцвеченного всеми флагами мира.

Сколько я должен буду заплатить за одну ночь отдыха в этом туристическом вертепе? Вопрос сопровождает меня до застеклённой двери, которая с шумом захлопывается за мной. Русские на диванах и служащие отеля оборачиваются и рассматривают меня с большим сомнением. Переезд через всю Сибирь по Транссибирской магистрали оставляет на человеке свой след.

Пробираюсь вдоль стены к приёмной стойке и спрашиваю цену комнаты. «40 евро,» – отвечает мне девушка по-английски. Соглашаюсь. Растерзанный, тащу свой огромный рюкзак и проскальзываю в лифт, чтобы подняться на четвёртый этаж. В коридоре две китаянки в голубой рабочей одежде скребут лопаточками потолок. Они показывают мне мою дверь 433 и вновь принимаются за свой нелегкий труд под неумолимое ворчание гостиничной служащей.

Окно комнаты выходит на крошечный пустынный островок посреди Ангары. Река разливается здесь в ширину примерно на километр. На другом берегу замечаю вокзал и железнодорожные пути. Я не задерживаюсь на созерцании, хотя вид по-настоящему захватывающий. Решаю отправиться на поиски более дешевого отеля и заведения, где можно было бы перекусить. Шагаю из улицы в улицу, разочарованный странностью слов, написанных кириллицей, и в конце концов решаюсь вернуться в отель. Обследую здание. Второй этаж занят административными бюро. Доступ к интернету – 6 рублей за минуту. Оплачиваю 10 минут – время, необходимое, чтобы выйти на контакт с моими близкими. Иду окольными путями через сайт WEB, основанный специально по случаю моего проекта сибирской поездки. Затем, удовлетворённый, сразу же направляюсь в ресторанный зал. Спрашиваю у официантки меню. Она не понимает мой заказ и приносит две плитки шоколада вместо заказанного аперитива. Затем я успешно расправляюсь с горячим блюдом, поглотив пол-литра пива. Алкоголь быстро накладывается на усталость. Выходя, пошатываюсь. Но этим вечер не заканчивается. Напротив ресторана казино «Калинка» протягивает мне руки. Я прохожу инфракрасный контроль двух охранников и оказываюсь в освещённом неоном зале, где русские здоровяки играют в покер. Я думал найти здесь игральные автоматы. В результате устраиваюсь у стойки перед второй кружкой пива, которую я выпиваю наполовину. Мой акцент забавляет официанток. Я слышу, как из моего кармана падает монета, 50 сантимов. Тут же женщина в костюме тонкими пальчиками поднимает мою монетку. Иностранка смотрит на меня томным взглядом. Без предупреждения я спрыгиваю с табурета, бросаюсь к выходу. Возвращаюсь на четвёртый этаж. Нахожу тех же двух китаянок, примостившихся на лесенках. Вхожу в комнату, скольжу под уютные простыни, как вдруг звонит телефон. Снимаю трубку, думаю, что мне хотят сообщить о какой-то моей потере. Чувственный голос, вышедший из недр мужских фантазмов, спрашивает: «Не хотите ли приятно провести время с русскими девочками?» Внезапно чувствую себя в ловушке «русской мафии», наблюдающей за моими действиями и жестами с момента прибытия на вокзал. Голос добавляет: «Две тысячи рублей за час». Что-то мямлю и вешаю трубку. Смущённый, возвращаюсь в кровать и включаю телевизор. Мой мозг, возбуждённный таким вниманием, бодрствует, мучает меня бессонницей, пока, наконец, заснеженный Кремль в глубине экрана не помогает мне забыться.

7

Иркутск окружён водами Ангары, единственной реки, которая вытекает из Байкала. Расположенный на высоких берегах город возвышается золочёными куполами церквей, плоскими крышами гостиничных зданий современного туризма и острыми крышами деревянных домов, которые придают городу восточное обаяние. Мы в восточной Сибири, недалеко от Монголии и её пустыни Гоби, этой двери в Азию; но одновременно мы в районе, слабо населённом якутами, сибирским народом большого севера; этот народ продолжает существовать благодаря древним умениям выживать и дарам великой природы. Я направляюсь именно к ним.

Осевшие домики соседствуют с современной архитектурой, часто сложенной из кирпича. Улицы – лабиринты, соединение троп, выходящих к подъездам и калиткам, никогда не запертым.

Здесь можно безмятежно прогуливаться, с любопытством разглядывать прохожих, фланирующих по улице Карла Маркса или по площади Кирова, с восторгом оценивать постоянную демонстрацию мод русскими женщинами на тонких каблучках, с чувственными, но недовольными физиономиями; их глаза часто ясны и прозрачны, как вода; они держатся за руки, идут легко и проворно по грязному тротуару, соблазняемые компаниями мужчин, одетых в чёрное, в кожаной обуви, в элегантных шляпах. Я мог бы испытать радость от прогулки по иркутским «Елисейским полям», которые тянутся вдоль Ангары. Но дело в том, что в городе есть не только этот аспект сибирского Парижа. Дороги ведут в тупики, где пьяницы разбивают свои уже неузнаваемые лица. К сожалению, это не исключение, но свидетельство вырождения.

Сегодня утром я оказался внутри тупика подобного рода. Деловой офис гостиницы «Байкал», где царствует наиболее толерантная проституция, отправило меня ночевать к частному лицу за 10 евро за ночь.

Я прихожу туда раньше обусловленного часа и встречаюсь с неким Михаилом.

Этот русский со сносным английским предлагает мне свою помощь. Он объясняет мне, что нет свободной комнаты под номером 16. Хотя я заранее оплатил своё пребывание там. Не настаиваю и говорю, что вернусь к пяти часам, когда они должны меня принять.

Вновь начинаю свои блуждания по иркутским бульварам. Прохожу мимо статуи Ленина и иду до «Елисейских полей». Мой ум занят лодкой, которую я должен найти для своей экспедиции. Но нет никаких следов лодок на ангарских берегах. Перехожу по мосту и пересекаю рощу на полуострове. Гигантский усилитель играет современную музыку и сотни молодых людей стекаются сюда небольшими группами. Они болтают вокруг водочных и пивных палаток. Избегаю давки и выхожу на песчаный берег. Поднимаю глаза к свободному горизонту бегущей Ангары и различаю на востоке лодку, обтекаемые линии которой напоминают мне каноэ. Заинтригованный, я решаю пойти посмотреть её поближе на следующий день.

Полный надежд, улыбаюсь молодым людям, занятым поглощением алкоголя, угощаю сигаретой мужчину и возвращаюсь в свой потемневший тупик. Он не опасен, напротив, здесь чувствуется свежий шарм небольшого садика. Стучу в дверь 16-й квартиры и попадаю на молодого русского, который представляется Алексом. Он предлагает мне разуться и приглашает посмотреть квартиру, где я могу устроиться в 20-метровой комнате. Иду по коридору и встречаюсь взглядом с двумя молодыми девушками, сидящими на кухне. Они мне кажутся европейками. Закрываю за собой дверь комнаты и тут же осваиваю свою территорию, располагая на письменном столе путевые бумаги.

8

На картах берега Лены усыпаны маленькими чёрными прямоугольниками, представляющими избы, хижины охотников или покинутые домишки. На некоторых участках появляются пунктирные линии, указывающие дороги, которые можно использовать зимой на замёрзших болотах. Русло реки в самом начале вьется у подножия гор, не превышающих 500 метров. Затем рельеф сглаживается в то время, как Лена расширяется. Такова она до Иркутска на протяжении почти 2.500 километров. Наконец, река течёт вдоль западных склонов Верхоянского хребта, где зафиксирован рекорд самой низкой температуры на земле – 72 градуса мороза по Цельсию. Затем многочисленными рукавами Лена образует дельту, впадая в Арктический океан. Я фиксирую взгляд на голубой линии незнакомой мне реки и вижу себя совсем крошечным. Моё воображение уносит меня далеко.

Я не располагаю полной картой реки, значит, в некоторых местах вынужден буду плыть наобум. Прошу Алекса показать мне на карте, где располагаются пороги. Он находит в примечаниях объяснительную схему: полоса, пересекающая реку, обозначает присутствие сильных течений и водоворотов. Я изучаю русло Лены и не нахожу ни одного препятствия. Алекс здорово озадачен. «Я абсолютно уверен, что есть и пороги, и водовороты,» – говорит он на своём великолепном английском. Ещё и ещё раз я изучаю рисунок реки и ничего не нахожу. «Посмотрим! В любом случае я буду придерживаться берега.»

Карты я купил в одном книжном магазине после того, как обошёл множество бутичек. У русских есть привычка маскировать магазины рекламой, покрывая ею полностью витрины. Пришлось хорошо поломать голову, чтобы, наконец, найти нужный адрес.

Карты сделаны в форме складных книжек. Первая, хорошего качества, представляет Лену до города Киренска с масштабом 1/500 000. Вторая касалась территории Якутии. Информация же была там менее точная, иногда почти сомнительная. Варьируемый масштаб никогда не был более 24 километров в сантиметре. План экспедиции был далёк от совершенства, но, по крайней мере, я нашёл отправную точку – деревню Качур – первую от источника в ста километрах вниз по течению. Я собирался вернуться в автобус, пропитавшись русской атмосферой в Иркутске и разрешив некоторые проблемы логистики (материально-технического обеспечения). Возникла также весьма тревожная забота: клещевой энцефалит. За неделю до отъезда я не знал, что Сибирь угрожает не только комарами, но и клещами, носителями смертельного энцефалита. Ищу в Иркутске больницу, где можно было бы привиться от этой болезни. Прежде всего я пишу на листочке бумаги с помощью моего словаря в 5.000 слов несколько фраз по-русски: «Ищу больницу для прививки…»

Предлагаю этот листок тем, кто согласен его прочитать, и оказываюсь перед дверью с вывеской, изображающей побеждённого клеща. Без сомнения, я на верном пути. После короткой дискуссии понявшая меня медсестра выписывает вакцину. Необходимы два укола с интервалом в месяц, при этом вакцина станет эффективной лишь через две недели после второй инъекции. Следовательно, я буду иммунизирован к 20-му июня. К тому же я должен сам сделать второй укол, т. е. сохранять до нужной даты сыворотку при температуре, не превышающей +8 градусов.

Удовлетворённый болью в плече, этим знаком наполовину выполненной миссии, вхожу в кафе, что находится рядом с квартирой, где я сейчас обитаю. Там нахожу двух европеек, соседок по квартире, в компании пресловутого Михаила. Приветствую их, устраиваюсь за соседним столиком и заказываю у официантки традиционное местное блюдо. С предосторожностью она подаёт мне индивидуальный горшочек, наполненный до краев говядиной и овощами.

На клочке бумаги она пишет название блюда, но это мне ничего не говорит. Между тем слышу разговор моих соседей, Михаил – случайный гид для туристов, интересующихся Байкалом. Таким образом за 1.000 рублей он отвезёт девушек в Листвянку, городок, близкий к озеру, и представит им байкальскую бескрайность. Их переговоры меня успокаивают. Мои опасения и боязнь незнакомца улетучиваются, я припоминаю аналогичные места в Бразилии, например, в деревне Оврок. Михаил – не тёмная личность, которая подстерегает свои жертвы в глухих переулках города. Это – симпатичный деловой парень. И я могу спокойно вкушать своё блюдо.

На следующий день две девушки из Европы отправляются к Байкалу. Алекс готовит мне завтрак – варёные яйца, нарезанные дольками помидоры, чай. Мы говорим об иркутской жизни. Я узнаю, что большинство жителей располагает достаточными средствами, чтобы содержать в порядке своё жильё, но что государство, подчёркивает Алекс, не заботится о городах, особенно удалённых сибирских и дальневосточных, таких, как Хабаровск, Владивосток или Иркутск. «Мы жители второго сорта, – говорит Алекс. – То нет горячей воды, то электричества. Рабочие начинают строительство, никогда его не заканчивая.» Алекс, раскованный, рассказывает мне о рисках своей сибирской жизни. Это крепкий молодой человек семнадцати лет, живёт со своими родителями. В университете изучает информатику и не планирует покидать свою страну. Он принадлежит ко второму поколению после падения коммунизма, подключён к интернету и строит будущее своей страны. Если он кажется любящим Запад, то всё же одновременно он придерживается умной осторожности в виду галопирующего модернизма. Ясность его взглядов меня удивляет. «Скоро мы будем праздновать шестидесятую годовщину победы во Второй Мировой войне!» – бросает он мне со счастливым видом, показывая таким образом привязанность к своей стране. Действительно, Иркутск готовится к двум большим праздничным событиям – к военному параду и салюту. В энтузиазме Алекса я не чувствую никакого раздражающего патриотизма, но только желание самоутверждения. Новая Российская Федерация ищет стабильное будущее, основанное на прочных ориентирах.

Я благодарю моего хозяина за всю эту информацию и вновь отправляюсь в город. Мост через Ангару – моя первая цель. Он связывает центр города и железнодорожный район. Ждет ли меня там лодка, похожая на каноэ и замеченная мною накануне с другого берега реки? Я должен пересечь рельсы и затем пройти вдоль берега два километра. Прохожу через ограду и замечаю много моторных лодок. Собака с острыми клыками угрожает мне и мужчина с физиономией висельника медленно приближается ко мне. Оглядываюсь вокруг, дрожу от страха быть покусанным и замечаю лодку. Это не каноэ, а железная байдарка не менее двух метров шириной. Бросаю милейшему: «Купить! Купить!» Он резко отвечает: «Нет купить». Итак, я не нахожу лодку в этом пустынном месте и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Тротуары моста усеяны зияющими дырами. Падение могло бы быть смертельным для рассеянного прохожего. Я шагаю разочарованный, продолжая поиски. Толкаю двери различных спортивных магазинов и, наконец, нахожу стоящий адрес. Каноэ выставлено в бутике на улице Карла Маркса. Это разборная лодка с корпусом из ткани и арматурой из алюминиевых трубок. Если её сложить, она уместится в двух больших рюкзаках в 15 кг. Предназначенная для двоих, она может быть управляема одним, если грести наоборот. Долгое время я остаюсь неподвижен перед этой лодкой, пытаясь представить широкие просторы Лены, которые предстоит преодолеть. Затем покидаю магазин, обещая вернуться.

Я решаю подождать результаты моих поисков в деревне Качуг, потому что хотелось бы совершить моё плавание на борту лодки, сделанной руками местных жителей.

Всё ещё тешу себя этой надеждой, несмотря на всёвоз-растающие сомнения из-за отсутствия интереса населения к подобным навигациям.

Затем заканчиваю день в ресторане недалеко от квартиры Алекса. Пробую бурятские пельмени (здесь они называются «позы»), болтая с Алёной, местной официанткой.

9

Алёна – это постоянный ураган. Она не в состоянии поддерживать разговор более пяти минут, поскольку её внимание распыляется на всё, что происходит вокруг. Жадная до знакомств, она бегло говорит по-английски и по-китайски, которые она изучала в Китае в течение пятидесяти месяцев. У неё нет классического русского стиля, но скорее вид, тяготеющий к европейскому. Она рассказывает мне о своих любовных увлечениях, о своей встрече с финским студентом и о своём желании найти его в скандинавской стране. Для этого она с остервенением изучает финский. Но получение визы это настоящий бег с препятствиями. «Ты должен пройти психологические тесты в посольстве, – говорит она мне. – Они хотят знать, не проститутка ли я.» Она подрабатывает повсюду в течение недели и тешит себя надеждой покинуть эту бесперспективную страну. Она не произносит слова «страна без будущего», но даёт мне это понять, опуская глаза. Её бабушка приехала из Татарии, что делает Алёну татаркой, сосланной, девушкой с пухлыми чувственными губами и с раскосыми детскими глазами. Этот очаровательный ураган, эта непоседа придаёт радости моему путешествию.

Мы беседуем подолгу, будто мы знакомы уже давно. В свои двадцать три года она имеет апломб зрелой женщины, твёрдо решившей жить согласно своим желаниям. Я рассказываю ей, что во Франции у русских женщин репутация охотниц за иностранцами, которых они стараются женить на себе. Разумеется, она в курсе этого и не нуждается в мужчине, чтобы стать европейкой. Она рассказывает мне о трудных условиях работы в Иркутске: «Чтобы заработать 2.000 рублей в неделю, я вкалываю 40 часов. Ты считаешь, это нормально?» Её шеф – «человек из Израиля». Так мы стали называть его между собой, не найдя перевода на английский слова еврей. Этот неразговорчивый человек сидит в глубине зала и ведёт свои деловые подсчёты.

Мать Алёны занимается крупными поставками одежды из Китая в Россию. Она покупает по дешёвке огромные коробки рубашек и брюк, которые затем перепродаёт в своей лавочке. Это позволяет семье иметь доходы выше среднего уровня и жить в пригороде, в домике за забором, охраняемом стаей собак. «Если бы завтра ты не уехал в Качуг, я пригласила бы тебя в домашнюю сауну!» О, эти знаменитые русские бани, где потеешь также, как в индейских хижинах! Однажды я, может быть, вернусь…

– Ну, ты сумасшедший, чтобы путешествовать одному по России, – вдруг говорит она обеспокоенно. – Я не советую тебе оставаться ночью на улице в Иркутске.

Между двумя фразами около ресторана раздаётся шум фанфар. За окном я вижу машину с громкоговорителем, за ней следует длинный кортеж. Во главе – ветераны войны, все в медалях и орденах, затем их жёны, мужчины в тёмных костюмах и впечатляющая толпа. Вскоре площадь Ленина черна от народа, Алёна прыгает от радости, с согласия «человека из Израиля» снимает свой фартук и тянет меня в гущу толпы. Мы следуем за кортежем много километров. Чудное настроение овладевает собравшимися людьми, все поют, кричат, свистят, провоцируя алёнину эйфорию. Внезапно она останавливается, чтобы заглянуть мне в глаза. «Выпьем,»-шепчет она мне на ухо. Я с застывшей на губах улыбкой, захваченный новыми впечатлениями, позволяю увлечь себя. Четыре дня назад я был закрыт с Рустамом в тесном купе Транссибирской магистрали. И вот сегодня вечером я среди русских в праздничной толпе. Алёна обеспечивает нас пивом и сигаретами, протиснувшись без очереди к киоску.

Шествие и гуляния продолжаются до ночи вплоть до салюта, вспыхивающего над Ангарой. Молодые мускулистые ребята демонстрируют акробатику на эстраде, девушки с восточным шармом танцуют, взмахивая платками нежных расцветок. Спектакль нас опьяняет. Алёна повисает на моей руке, и мы продолжаем шагать. С бутылками в руках мы влекомы людским потоком. Пересекаем дорогу двум медвежатам на поводке. Они дерутся, возбуждённые подбадривающими криками. Бежим, пересекая улицы, где ещё много машин. В Иркутске пешеходы никогда не имеют приоритета.

Постепенно толпа распадается на отдельные группки молодых подвыпивших людей, которые несмотря на ночную сибирскую прохладу, продолжают петь. Алёна закоченела, дрожит от холода. Алкоголь её больше не греет. Мы заканчиваем наш пробег у площади Ленина на скамейке перед статуей.

Она вновь поверяет мне своё жгучее желание уехать в Европу. «У меня семья в России, но не будущее. Моё сердце далеко…»; она нежно смотрит на меня, взгляд быстрый, но глубокий, выдающий её состояние. Затем я провожаю её к краю тёмной дороги. Она поднимает руку, чтобы остановить машину, появившуюся из тупика, и торгуется о цене. Холод разлучает нас здесь, на тротуаре. Алёна исчезает так же быстро, как ураган.

10

Наконец, ночь перешла в день. Я вяло поднимаюсь с постели, лицо искажено выпитым вчера, во рту сухость. Только легкий запах Алёны, тонкий и деликатный, освежает на мгновение мой нос. Но хорошее воспоминание быстро рассеивается. Завтракаю с Алексом и убеждаю его, что мне будет не хватать его заботы. Покидаю квартиру, оставляя в комнате ненужные мне вещи. Люблю путешествовать налегке, быть достаточно ловким, чтобы проворно избегать непростых ситуаций. В то же время я должен собрать всё необходимое, чтобы быть независимым на реке. Гарантируя успешность моего предприятия, я обещаю Алексу вернуться в конце путешествия за своими вещами. Он желает мне удачи.

Выпитое накануне пиво держит меня в состоянии отвращения. Без всякого энтузиазма двигаюсь к автобусной остановке. Протягиваю женщине в окошке бумажку с русской фразой, написанной Алексом: «Мне нужен билет на автобус в Качуг». Операция выполнена, я усаживаюсь на скамейку.

Час проходит в воспоминаниях о событиях, о приятных встречах, которые застывают в незабываемых образах.

«Moё сердце уже занято, – говорю я себе. И к тому же я устал!» Внутренний голос не перестаёт повторять: «Я устал…» Этот голос предупреждает меня, настаивает на отдыхе. Человек, когда он один, в Сибири – легкая добыча, и вот уже двадцать дней, как я бегу, сломя голову, как загнанный зверь. Следовательно, я должен притаиться в глубине автобуса; он покидает Иркутск по окружной дороге, построенной на холмах, где открывается панорамный вид на город. Полдень, трудовой день в разгаре. Несколько труб на востоке выплёвывают густой дым, который клубится над мирной Ангарой. При виде этой банальной городской картины каждое мгновение, которое я провёл здесь, приходит мне ещё и ещё раз на ум; так некоторые вспышки воспоминаний предшествуют смерти. Путешествие – это чередование смерти и возрождения.

Двести двадцать семь километров отделяют Иркутск он первой деревни на берегу Лены. Я еду туда с надеждой найти лодку. На протяжении пяти тысяч пятисот километров, которые я проехал на поезде по Транссибирской магистрали, я видел всего лишь одну вёсельную лодку. Знают ли русские по крайней мере, что такое «лопатообразное весло»? Меня снедают сомнения.

Но я больше не размышляю и начинаю рассматривать сидящего рядом сибирского крестьянина. Крепкие руки дышат работой на земле. Старый человек просто и задумчиво смотрит вдаль, на линию горизонта, как бы вспоминая, что множество раз он склонялся к этой земле. Время от времени он поворачивается ко мне, пытаясь понять, кто же я такой. Вышитые занавески, пестрые сиденья, всё потрепанное, изношенное, но создаёт свой особый шарм, необычное впечатление истории страны. Ещё одна деталь дополняет этот образ. Домашняя шерстяная шапочка, которая прикрывает длинные седеющие волосы.

У женщины морщинистый профиль, но затылок гладкий и такой же чувственный, как у девушки. Я замечаю, что она наблюдает за мной. Она курит странные сигареты с отломанным фильтром. Кончается тем, что она придвигается ко мне и спрашивает, откуда я. Отвечаю ей, что я француз. Она воздевает руки к небу, затем одну подносит ко рту, счастливая этой неожиданной встречей.

Затем двое мужчин поднимаются в автобус. По их узким глазам я догадываюсь, что это буряты, которые живут на южном берегу Байкала. Они идут по проходу, забитому вещами, и заставляют крестьянина пройти в конец автобуса, где расположился ещё один крестьянин. Они предпочитают держаться друг друга. Автобус отъезжает. Один бурят трогает меня за плечо и начинает меня задирать. Он абсолютно пьян. Женщина в вязаной шапочке старается освободить меня от этого наваждения. Она устраивается между пьяным и мной и предлагает занять её место. Отказываюсь, но она настаивает. В результате подчиняюсь. Я утомлен и становлюсь уязвим. Чтобы забыть этот инцидент, разглядываю девушку, которая созерцает мелькающие пейзажи. Мне нравится её милое лицо и мерно раскачивающаяся прядка волос. В это мгновение опять появляется пьяный, извергающий мне в лицо своё зловонное дыхание. Он хочет знать, кто же я такой. Женщина в шапке реагирует тут же и настаивает, чтобы он вернулся на своё место. К счастью, оба паршивца скоро покидают автобус.

После их ухода напряжение спадает. Мы следуем дорогой на Качуг, иногда пересекая редкие деревни. Один за другим пассажиры выходят из автобуса. Некоторые из них – деревенские жители, у других же вид вполне городской. Куда они направляются? Они углубляются в равнины, в бездорожье, к безлюдным горизонтам. Меня охватывает усталость, одиночество. Мои нервы напряжены. У меня перехватывает горло. Я цепляюсь за сиденье, чтобы унять тревогу. Эта тревога наполнена надеждой и одновременно переполняет меня безнадёжностью. Я позволяю ей вытекать, чтобы полностью от неё избавиться.

Мы едем теперь по долине, на горизонте которой я различаю трубы, приближаемся к деревне Качуг. После четырёх нескончаемых часов тряски, пяти дней в Иркутске и более десяти тысяч километров на поезде я оказываюсь, наконец, у извилистого русла Лены. Мне не терпится сделать глоток её чистой воды. Но мои трудности не заканчиваются торжественно здесь, перед рекой моих надежд. Потому что шофёр хочет высадить меня на дороге, удалённой от центра, который я не могу найти, поскольку деревня застроена чрезвычайно компактно. Я знаю, что есть большая труба и двухэтажные здания, которые могли бы указать мне центр, но я скептичен. Я нахожусь в заброшенных местах, которые уже видел из окна поезда и которые так опасаюсь посещать.

Однако, шофёр делает усилие специально для меня – благодаря поддержке двух бабушек. Он показывает мне автобусную остановку для пересадки. Тут сгрудились семь – восемь подгулявших бродяг. Среди них один мальчик, он замечает свободное место в автобусе и идёт к нам, усаживается на переднее сиденье и вслушивается в мой разговор с шофёром. Мы вновь выезжаем на дорогу и пересекаем Лену по мосту. Здесь бабушки выходят, мальчик следует за ними. Шофёр высаживает меня на пересечении двух улиц, окаймлённых скромными, но хорошо освещёнными избами. Широким жестом он показывает мне, что в конце улицы направо находится гостиница. Благодарный, я пожимаю ему руку и улыбаюсь, чтобы развеять напряжение.

Тишина земляной улицы, по которой я шагаю, ненадёжна; она прерывается скрипом тачки, которую тянет женщина, одетая в платье с цветочками; голова её покрыта белым платком. За забором, заслышав мои шаги и шаги вновь появившегося мальчика, лают собаки. У мальчика не злое лицо. Его глаза не пропитаны алкоголем. Иногда первое впечатление самое верное. Например, с Алексом я не ошибся. Теперь это другой Алекс, другой гид, который будет меня вести после стольких усилий к заслуженному отдыху.

Он сопровождает меня в отель, указанный шофёром, но хозяйка не хочет ничего слышать и отправляет нас на другой берег реки. Обменявшись несколькими словами, мы отправляемся в путь и вскоре оказываемся перед прямой линией горизонта. Алекс останавливается и показывет мне страшный шрам на ноге. Я замедляю шаг. Неоднократно мы пытаемся остановить машину, но люди внутри не удостаивают нас даже взглядом. Небо темнеет, и заходящее солнце освещает деревню. Качуг напоминает мне Инувик, маленький городок арктической Канады на берегу Бофорского моря на северо-западе. Такая же вуаль сумерек опускается на селения при наступлении ночи. Это северная, можно сказать полярная деревня, даже если она находится в южном районе Сибири. Температура в этих местах опускается до минус сорока градусов в феврале.

Сейчас же при симпатичной температуре около 15-ти градусов тепла, ходьба разогревает нас. Мы идём с одинаковой скоростью, не произнося ни слова. Наконец, мы находим пристанище в общежитии электрофирмы. Сторож открыл нам двери, получив по телефону согласие шефа. Я плачу 200 рублей за две кровати, свою и Алекса, и добавляю 50 рублей, чтобы поблагодарить моего гида.

На заре мы отправляемся на поиски места, где я могу остановиться. Алекс настаивает ехать на автобусе. Но автобус переполнен. Я стараюсь вскочить на нижнюю ступеньку. Автоматическая дверь резко захлопывается, Алекс цепляется за мой рюкзак, мне не удаётся вырваться, моя нога защемлена. Одна бабушка видит мою зажатую ногу, кричит шофёру. Я освобождён!

Xромая, я следую за Алексом и вхожу в гостиницу, посещённую накануне. Алекс говорит за меня с хозяйкой, по-прежнему мало расположенной к диалогу. Но в конце концов она уступает. Таким образом за 1.000 рублей я имею комнату с двумя кроватями на четыре ночи. Это комната без отопления, без душа и горячей воды, с туалетом, заросшим плесенью, но с завораживающим видом на тайгу и разноцветными окнами изб. Я раскладываю свои вещи с аккуратностью настоятеля монастыря и записываю выводы моих иркутских приключений: «Трудно перейти от нежного взгляда татарки к зелёным глазам и зловонному дыханию бурята.»

11

В Качуге воздух, как на диком Западе. Я увидел там также атмосферу фильма Ларса фон Триерса «Довиль». Это изолированный город, где жители всегда знают, чем заняты соседи, и плетут козни в стиле красавицы Кидман. Впрочем, в Качуге столько же собак, сколько и жителей.

Маленький городок в две тысячи душ предлагает мне уединение в промёрзшей комнате. Но иногда лучше под грозовым небом, в лугах, где пасутся коровы перед дверью дома, нежели между четырьмя облупившимися стенами такого жилища. Я писал здесь часы в тишине при отблесках свечи. Таким образом привыкаю к ожиданию и к медитации. Больше не определяю время. Иногда солнце заставляет меня бесконечно ждать наступления вечера, в другой же раз день медлит придти. Я истощаю себя, накапливая бессонные ночи. Иду в центр деревни по главной улице со щебёночным покрытием, где в двух бараках располагается ресторан. Проникаю туда через несколько дверей и коридоров, предохраняющих от зимнего холода. Зажатый, как сардина в банке, пробую вместе с деревенскими местные блюда: жареные пирожки, бурятские пельмени… Сюда я забегаю часто, чтобы согреться. Иногда пытаюсь заговаривать с местными жителями. Для этого использую мой словарик и текст, представляющий меня и переведённый в своё время на русский Ниной. Но мои попытки пресекаются дружескими улыбками без последствий.

Сейчас же из-за барака появляется мужчина, идущий мне навстречу. Жёстким тоном, не глядя на меня, он расспрашивает, кто я и откуда. Он ведёт расследование для местных жителей. Сую ему под нос документы. Заинтересованный, он ищет в моём словаре слова, чтобы объясниться. Затем тычет пальцем в слова «деньги» и «женитьба». Может быть, раньше других он хочет сосватать за меня свою самую красивую дочь! Я уклоняюсь от этой темы и перевожу дискуссию на мою главную заботу: плавсредство. Он отрицательно качает головой и уходит, помахав мне рукой. Жители Качуга очень удивлены, увидев меня одного в своей деревне, но моё преимущество в том, что они хорошо принимают моё желание проплыть по Лене на вёсельной лодке. При этом я для них существо из другого мира, нравы которого им непонятны.

Вновь неожиданно из-за угла появляется Алекс. Он предлагает экскурсию по городу. Он открывает передо мной двери, которые я не осмелился бы толкнуть, не понимая вывески. Дверь Дома Культуры, библиотеки, продуктового магазина… Затем мы пересекаем сосновую рощу и попадаем на дорогу к деревенской больнице. Здесь мы делаем передышку. За чаем из моего термоса я предлагаю Алексу снять его для моего фильма. С помощью русской фразы, переведённой ещё во Франции одной знакомой, он понимает и сразу же соглашается. И вот мы на главной улице в час пик. В сопровождении Алекса и его лучшего друга я начинаю фильм. Я держу в целлофановом мешке кинокамеру, подставку и микрофон. Предлагаю Алексу сесть на доску в уютном уголке на берегу реки у подножия разрушенного каменного дома. Он застывает в неподвижной позе, которая снимает ожидаемую естественность. Стараюсь разговориться с ним, но беспощадный глаз объектива беспокоит его. Алекс с открытой улыбкой чужд модернизму. Он полная противоположность иркутскому Алексу. Одет он более или менее чисто, но живёт на пороге русской нищеты. Каждый шаг, который мы делаем вместе, стоит мне дополнительных расходов. Я не люблю такую форму дружеской помощи, но наши отношения сложились именно так с первого дня. Чтобы снять его киноаппаратом, я дал ему 500 рублей. Конечно, поддерживать такой тип отношений – ошибка с моей стороны. Языковой барьер, который разделяет нас, усиливает эту ситуацию.

Складываю аппаратуру, и мы возвращаемся в деревню. Алекс говорит мне, что я не найду лодку в Качуге.

Чтобы быть уверенным, что я хорошо его понимаю, рисую ему лодку, которую он перечёркивает словом «нет!» Несмотря на это, продолжаю систематически обследовать все сады, расположенные по берегам реки, и, на самом деле, кроме железной и слишком широкой лодки, чтобы ею управлять в одиночку, и деревянной лодки, заросшей травой, я не нашёл и тени крепкой байдарки или каноэ для спуска по Лене. Мои иллюзии окончательно рассеялись. Я думал найти в деревнях, которые живут в ритме речных вод, интерес к плаванию. Но у русских достаточно спокойный склад ума, чтобы прогуливаться по рекам на вёслах. Их заботы концентрируются на выживании. Теперь я склоняюсь к тому, чтобы вернуться в Иркутск за складной лодкой с улицы Карла Маркса.

12

Потолок коридора, куда выходит моя комната, вибрирует от острых каблуков двух проходящих женщин. Их шаги будят меня. Они бормочут несколько слов по-русски, среди которых я различаю «француз». Затем они стучат; вскакиваю, одеваюсь, приоткрываю дверь. Замечаю открытый портфель с моей фотографией. «Паспортный контроль,» – бросает женщина с решительным видом. Она ловко продвигается вперёд, заставляя меня пятиться. Инспектирует мои исписанные листки и все разбросанные вещи. «Визит полицейской дамы в кружевах предпочтительнее бесцеремонного вторжения русских мужланов!» – говорю я себе, протягивая ей паспорт. Она проверяет его, подчёркивая, что я должен зарегистрировать своё присутствие в официальных органах. Действительно, я забыл, что обязан поставить штамп в паспорте в течение трёх дней по прибытии в город. Обещаю уладить ситуацию как можно быстрее. Она мне советует сделать это в Иркутске и спокойно уходит.

Алекс в кафе. Вновь начинаем болтать с перерывом в большие паузы. Кажется, он старается мне объяснить, что в пяти километрах вниз по течению в направлении следующей деревни Жигалово есть опасные, слишком быстрые перекаты. Его объяснения не достаточно ясны. Я решаю обследовать берега пешком, до первой излучины реки, которую я скоро начну обуздывать.

Отправляюсь один, используя тропинки между избами. Дети на велосипедах катаются по дорожкам, другие тянут домой тележки с речной водой, чистой и вкусной. Поднимаюсь по склонам холма, передо мной открывается общий вид деревни. Две тысячи жителей обитают в хорошо проконопаченных домах. Городок расположен на пологих берегах, значит, уровень воды никогда не поднимается слишком высоко. Ландшафт плоский, и если бы река поднялась однажды всего лишь на метр, качугцы были бы залиты. Продолжаю свой путь по тропинке высокого берега после подкрепления в больничной столовой. Пересекаю лес, изуродованный северным ветром, обнаруживаю широкую долину. Несмотря на небо в чёрных тучах, всё пылает ярким освещением. Лучи, рассекающие грозу, согревают меня, в то время как ветер усиливается. Я в сотне километров к северу от Байкала. Источник Лены находится поблизости от озера на высоких горных плоскогорьях. Она пробивает горы, на протяжении 20-ти километров формирует беспорядочные перекаты и затем стремительно течёт4.270 километров. Сегодня, 16 мая, её воды растаяли, но вполне возможно, что на севере ещё держится лед.

Я распаковываю в долине палатку, купленную в Иркутске, так как должен привыкнуть жить в ней несколько месяцев. Распорка не входит в нужный паз, а порывы ветра, выметающие долину, уносят всё, что плохо лежит. Бегу за улетающим шарфом и сталкиваюсь с пожилым человеком у маленького вездехода. Этот рыбак по имени Андрей, заинтригованный моими хлопотами, угощает меня крепким кофе. Ему удалось закрепить упрямую распорку и затем просветить меня насчет реки. Точным жестом он показывает, что Лена спокойная, без бурунов. Однако, он не советует отправляться в плавание одному. «Это слишком рискованно!» – говорит он. В настоящее время дожди угрожают наводнением. Быстренько Андрей пишет на клочке бумаги свой номер телефона и предлагает подвезти меня.

Мы отправляемся по дороге, которую может преодолеть только вездеход, затем выезжаем на дорогу в Качуг, пересекаем потемневший роскошный лес, где я впервые задумался об опасности встречи с медведями.

Климат в Качуге неустойчивый. Небо меняется каждый час, переходит от спокойного к ужасным порывам ветра и проливным дождям. Я уже знаю, что эта неустойчивость обусловит моё продвижение по реке. Эти вариации завершатся тем, что измотают меня или, наоборот, трансформируют в «дитя природы». Мой ум и тело ждут тот день, когда мы будем полностью принадлежать природе. Сегодня река мне выдаёт предвкушение. На этих берегах я нахожу, наконец, ясность и уверенное желание начать приключение, сопровождаемое глубоким энтузиазмом открыть пустынные районы мистической Сибири.

Вторая часть
Сибирское безмолвие

1

Природа не делает подарки просто так. Она проверяет ум и тело в способности их совершенствовать. Вариации климата, ветра, дождей, жары, различных препятствий на реке – элементы природы, трансформирующие личность. Элементы же города, где царствуют противоположные законы, фабрикуют вредные потребности, которые искажают души. Именно это негативное заключение о городе поднялось во мне при возвращении в Иркутск. Город изменился. Больше не было парадов, криков, свиста, салютов. Не было больше ни эйфории, ни Алёны, чтобы предложить мне напиться. Но было изнурительное и одинокое ожидание, которое изменило лицо населения. У меня не было повода улыбаться, и люди тоже не улыбались мне; было лишь впечатление, что я их беспокою. На самом деле это я беспокоил сам себя. Закрытый к любым контактам, я ничего не ищу, замыкаюсь в себе. Всё, что происходит вокруг меня, оставляет меня нейтральным, остаётся только шум голосов и расплывчатые образы. Единственная вдохновляющая перспектива – воспоминание об излучинах реки. Там моё сердце, а не в городе, в котором я нахожусь по необходимости.

В автобусе, который вёз меня в Иркутск, я не встретил беззубого бурята. Устроенный более удобно в глубине микроавтобуса, я провёл два с половиной часа, прижатый к девушке, разгадывавшей кроссворды. Затем пешком добрался до дома Алекса. Был принят с большой радостью его родителями, которые меня ещё не встречали. Я вновь устроился в той же комнате с впечатлением, что никогда отсюда и не уезжал, хотя Качуг занимает мой разум. Открытие этой изолированной деревни и Лены было необходимо для подготовки следующего этапа путешествия. Я не мог бы начать своё путешествие, окунувшись сразу в такую неизвестность, как Качуг. Моё последовательное продвижение, начиная с Франции, обеспечивает необходимую адаптацию.

Если языковой барьер разделяет меня с родителями Алекса, то взаимное уважение нас объединяет. Для нашего сближения достаточно нескольких быстрых взглядов. Алекс убеждает меня, что я не похож на обычного туриста. Его семья принимает каждое лето людей из разных уголков планеты. Большинство приезжает посетить мифический Байкал. Я не сомневаюсь в его великолепии, но моё сердце отдано Лене. «Туристы частенько люди бесцеремонные,» – доверяется мне Алекс. Это верно, что у меня маниакальная страсть к порядку, и что туристы, проводящие долгие часы за письменным столом, редки. Я чувствую себя польщённым и заранее поддержанным семьёй.

Объясняю Алексу причины моего возвращения. Мгновение он размышляет и берётся за свой мобильник. Очень скоро мои проблемы решены.

Друг-студент будет рад отвезти меня с лодкой в Качуг за 2.000 рублей. Я предполагал заплатить за переправку моего каноэ по крайней мере вдвое дороже. Решаю провести три ночи у Алекса – время, необходимое для отдыха после перипетий сибирской жизни в Качуге. К тому же моё возвращение в деревню с лодкой будет сигналом начала экспедиции и жизни на природе, гораздо более рискованной.

Эти дни использую, чтобы укомплектовать мой багаж. Покупаю надувной жилет, второй непромокаемый рюкзак. Опустошаю солонку в ресторане, где официантки малосимпатичны. Они подали мне сыроватые пельмени и чёрствый хлеб. Возвращаюсь на улицу Карла Маркса, где находится складная лодка. Меня принимают продавцы, озабоченные тем, что я собираюсь в плавание совершенно один. Оплачиваю покупку. Одна из продавщиц сообщает мне, что в июле в лесах полно медведей, привлечённых обилием пищи. Затем она даёт мне координаты школьного учителя в Качуге. Я благодарю и оставляю ей на время мои оба рюкзака с туристскими принадлежностями. Я уеду через два дня после трудного погружения в тишину и молчание моей комнаты. Утром захожу в кафе «Карлсон» в надежде увидеть там Алёну. Но «человек из Израиля» говорит, что она покинула город. Смерч непреклонно следует своей дорогой.

Накануне отъезда я спрашиваю Алекса, по-прежнему ли я могу рассчитывать на его друга-студента. Он отвечает уклончиво. Но при этом добавляет, что в Иркутске обычно платят 15 рублей за километр. Это значительно повышает оговоренный тариф в 2.000 рублей. Видя моё разочарование, он предлагает мне своего дядю, который отвезёт меня за 2.500 рублей. Я соглашаюсь.

На следующий день Алекс занимается всем. Он становится моим гидом, моим переводчиком перед продавцами лодки. Меня беспокоит проблема клещей. Мне советуют предупредительные пульверизаторы и опрыскиватели. Покупаем их, затем покидаем город. Алекс засыпает на заднем сиденье, пока Андрей, его дядя, пересекает пейзажи, избегая коров на дороге. Прибываем в Качуг, привезя с собой яркое солнце. Алекс продолжает переводить наши разговоры. Звонит рыбаку Андрею. Никто не отвечает. Андрей мог бы помочь отвезти лодку на берег и перевести инструкцию. Алекс пишет на листочке объяснение рыбаку. Затем он помогает поднять всё на второй этаж и без промедления уезжает.

2

Прогуливаюсь по местному рынку. Справа бабушка, убелённая сединой, укутанная в пыльный халат. У неё распухшие ноги, с них стекает желтоватая жидкость; посетители задаются вопросом, не гангрена ли у неё. 1лаза прикрыты, нижняя губа отвисла, она продаёт рыбу по 50 рублей и жалуется, что помидоры мелки. Молодой бурят за прилавком протягивает яблоко, на которое я указываю пальцем, тогда как бабушка смотрит на меня умоляюще. Её смертельно бледное лицо остаётся навсегда в моём сознании. Я избегаю её ларька, пропитанного затхлым запахом, и выхожу на свежий воздух, который быстро избавляет меня от чувства угнетённости. Направляюсь к берегам Лены, на север от городка. Хочу почувствовать её запахи, ведь менее чем через 48 часов я уже буду на её водах.

Окрестности реки плоские, почва пористая. В пятистах метрах от берегов поднимаются охряные холмы, на которых там и тут раскинулась тайга. Над вершинами смолистых елей – деревьев, наиболее распространённых в Сибири, летают с хриплыми криками стаи ворон. Их жалобы разносятся над холмами и стелятся по долине. На влажной земле, среди купавок, роятся миллионы насекомых, крошечные пауки, летающие муравьи. Иду на цыпочках, даже обработанный специальным составом, предохраняющим от насекомых, ибо боюсь затащить с собой в комнату одного из микроскопических клещей.

Чем дальше проникаю в долину, тем меньше замечаю присутствие человека и тем более жужжание в воздухе местной фауны. Ещё нет комариных туч, но уже достаточно насекомых, чтобы предвидеть длинные тоскливые дни на реке.

На обратном пути совершенно случайно сталкиваюсь с рыбаком Андреем за рулём вездехода. Читаю ему объяснения Алекса, записанные на клочке бумаги. Он соглашается помочь мне отвезти всё моё снаряжение на реку. Условились встретиться через два дня.

В ожидании смотрю на тучи, клубящиеся за окном моей комнаты. Наслаждаюсь короткими мгновениями комфорта, при том, что он достаточно спартанский. Постепенно нахожу внутреннее равновесие. После каждой прогулки моюсь холодной водой. Затем спускаюсь на несколько минут посмотреть телевизор, где в холле хозяйка гостиницы, расположившаяся на софе, кажется не страдает от отсутствия отопления. Продолжаю свои постоянные визиты на главную улицу, где находятся оба ресторана. Но они всегда закрыты. Возвращаюсь на пустой желудок, мечтая в следующий раз поесть у тёплого камелька.

Вдруг северный ветер поднимается на улице. Он вздымает облако пыли, которое накрывает Качуг. Непроницаемый туман окутывает всю местность и уменьшает видимость прохожим, которые уже ослеплены песком. Все прячутся по домам, в любое возможное укрытие. Гаснет электричество. «Такие обстоятельства будет трудно переносить на реке,» – говорю я себе в тот момент, как, прячась от ветра, замечаю деревенскую аптеку. Захожу туда, чтобы запастись впрок средствами от клещей и комаров. Ураган продолжает выметать улицы, но внезапно возвращается тишина. «Чтобы защититься от таких опустошающих ветров, я должен держаться ближе к берегу.» Мой ум готовится уже лучше противостоять ветрам.

Вновь осматриваю всё тело в поисках микроскопических хищников. Страх клещей просто навязчив. Малейшее почёсывание кожи становится синонимом ползучего гада, клещевого вампира. Также тщательно обследую волосы, как вдруг кто-то резко стучит в дверь. Это Андрей. Приглашаю его войти, хотя едва одет. Он пришёл подтвердить время нашего завтрашнего рандеву. Этот старый мужчина с грубо вырубленным лицом, с длинными и толстыми пальцами слегка пожимает мне руку. Сквозь его личину закоренелого рыбака и круглые очки проглядывает живой и бойкий ум. Он предупреждает меня, что понадобится восемь дней, чтобы добраться до Жигалово, расположенного в 160-ти километрах от Качуга. Если это верно, мне нужно будет больше одного лета, чтобы увидеть Северный Ледовитый океан. Но мои проекты более оптимистичны, я планирую достичь Жигалово за три дня.

Этот первый отрезок пути послужит мне тестом. Дорога от Качуга до Жигалово идёт вдоль реки. Если непреодолимая проблема встанет на моём пути, я смогу подняться по холму к дороге и остановить попутную машину. После же Жигалово моя экспедиция станет настоящей авантюрой, ибо у меня не будет больше ни карты реки, ни спасительных дорог.

Андрей прощается, оставляя меня наедине с моими мыслями. На горизонте, в долине моего отплытия собирается гроза. Заставляю себя лечь спать, чтобы избежать бессонной ночи. Почёсываясь, закрываю глаза и вижу ещё и ещё раз застрявшее в моей памяти мертвенно-бледное лицо бабушки с гангренозными ступнями.

3

Выглянуло солнце. Лазурное небо дарит мне ясное отплытие, которое умножает мою энергию. Я побрился, вымыл голову, обработал тело противокомариным средством; приготовился, будто иду на праздник. Кинокамера готова снимать Андрея, этого старого рыбака, процедуру сборки лодки и первые удары веслом по воде, которые понесут меня в таинственную долину. Сижу на ступеньках отеля, но мой гид не появляется. Андрей забыл о нашем свидании. Пытаюсь найти его по телефону, но безуспешно. Решаю искать дорогу, чтобы пешком перетащить рюкзаки на берег. Спешу, так как погода очень мягкая. Хочу отплыть сегодня же. Нахожу укромный уголок за забором, как раз напротив переулка. Спрячу первые рюкзаки в углублении за забором, потом перенесу туда остальные. Придётся сбегать туда и обратно три раза. Выбранная мной дорога пересекает главную улицу в двадцати метрах, затем вьется среди домов.

Таким образом я не буду сильно мозолить глаза прохожим. Безусловно, это не идеальный отъезд. Андрей и его опыт могли бы украсить это событие. К тому же он мог бы мне помочь перевести инструкцию к лодке.

Прежде чем начать эту операцию, решаю пройти в качугскую школу. Продавцы каноэ дали мне фамилию одного учителя. Может быть, он помог бы мне выехать из деревни на машине.

Толкаю дверь учреждения и пропускаю трёх девушек, одетых в национальные костюмы. Решаюсь прервать трапезу семерых женщин, собравшихся вокруг низкого столика. Несколько слов, употреблённых мной, вызывают у них дикий смех. Не настаиваю и ухожу, не получив ответа. Иду до выбранного мною места на реке и возвращаюсь в отель. «Раз деревня Качуг не хочет мне помочь, я уеду инкогнито!» Цежу эту фразу сквозь зубы, когда человек посреди улицы поднимает руку, чтобы остановить меня. «Учитель Владимир,» – говорит он весело. Оказывается, информация всё же пришла. Достаточно было часа, чтобы поставить в известность учителя, что я его искал. Это пузатенький, наголо остриженный мужчина. Он говорит на школьном английском. Мы болтаем о том, о сём, но я стараюсь сфокусировать разговор на своей цели. У меня впечатление, что он тормозит меня. Но он так хочет мне помочь, что мы уславливаемся о встрече. Он приедет в семь вечера на машине, чтобы высадить меня там, где нужно. Час, конечно, поздний, но ночь наступает примерно в десять. Это оставляет возможность собрать лодку и устроиться на ночлег при выходе из деревни. Отъезд поджимает. И у меня впечатление, что всё сорвётся. Владимир приглашает поужинать. Ведёт через всю деревню к своему дому: это скромная изба на склоне, окружённая диким садом. Снимаю обувь, чтобы войти в комнату, обставленную телевизором, кривоногим книжным шкафом, диваном и железной кроватью, покрытой красной простынёй. На полу, среди кип бумаг, покоится гитара. Внешность у Владимира не музыкальная. У него вид того, кем он является: учитель физкультуры. И квартира у него холостяцкая. Он готовит пельмени, помидоры и спаржу, пока я рассматриваю книги в его библиотеке. Многие издания представляют труды русского учителя Ово. «Это мой гид, – говорит Владимир, погружая помидоры в тазик с водой. – Мой духовный гид.»

Я перехожу на кухню и устраиваюсь за столом около окна с видом на спокойную Лену. Он добавляет: «Немногие в деревне читают философию и ещё меньше тех, кто слушает музыку. Большинство – дикари…»

Он солит спаржу, предлагает её мне и обращает свой взгляд к саду. Я же подыскиваю слова для продолжения разговора. Языковой барьер мешает мне задать вопросы, кипящие в голове. Владимир мог бы мне рассказать о жизни качугцев. Обращаюсь к словарю и, наконец, формулирую вопрос:

– Зачем же вы живёте здесь?

– Я люблю Качуг, – отвечает Владимир. Я люблю сибирскую тишину.

Мы обмениваемся понимающими взглядами и замолкаем. Теперь я яснее оцениваю удалённость деревни и отчётливее представляю, как зимой всем овладевает белое безмолвие.

Покидаю дом Владимира, унося остатки еды, которые дополнят запасы моей провизии. Наша встреча уточнена. Небо безоблачно, и тёплый ветер подметает сады, рассыпанные вокруг гостиницы.

Дети играют на ступеньках, наблюдаю, как они кидаются пластиковыми бутылками и перепрыгивают с крыши на крышу, тогда как солнце спускается за жилищами.

Моё возбуждение при виде заходящего солнца постепенно исчезает. Решаю отправиться в плавание завтра. Именно в этот момент моих размышлений слышу гудок, это Владимир. Сообщаю ему о своём решении. Он предлагает переночевать у него на диване. Складываем мои рюкзаки на заднем сиденье «Лады» и отправляемся в дом его родителей. Там мне обещан традиционный ужин и водка.

Отец прежде всего взбалтывает бутылку, чтобы усилить вкус красного перца. Маленькие стопочки выпиваем залпом. Сорок градусов проходят болезненно. Пью маленькими глотками. Стол заставлен аппетитной пищей и выглядит как яркая картина. Продукты домашние: сардины, зелёный перец, тарелка с картофелем, помидоры, яйца… Из буфета достаётся вторая бутылка. Пиво дегустируется тоже из маленьких стопочек. В общем-то я первый раз в русской избе, где крестьяне принимают меня так тепло. Ухожу сытый после стольких полуголодных дней. В результате жители Качуга занимаются мной вплоть до моего отплытия.

Владимир предупреждает об опасности, что поджидает меня в двадцати километрах от Жигалово вниз по Лене. Чтобы объясниться, он рисует мост с автомобилем и показывает жестом, что надо поднять тяжесть. Там есть запруда и указание, что её можно преодолеть лишь волоком. Значит, впереди большая нагрузка.

Прощаемся с родителями Владимира и уже затемно возвращаемся в его гостеприимную избу.

Устраиваюсь на диване. Владимир располагает у моих ног электронагреватель, затем берёт гитару. Играет отрывок своего собственного произведения. Его ловкие пальцы свободно перебирают струны. Я очарован припевом. Он мурлыкает мотив, затем поёт в полный голос. Мелодия закончена, он встаёт и демонстрирует мне русскую гимнастику, в основе которой вибрирующие упражнения и которая стала очень популярной. Затем переходит к следующей демонстрации – это очень впечатляющие дыхательные упражнения. Их он преподаёт своим ученикам. При каждом быстром выдохе Владимир издаёт крик. Полностью расслабившись, он берётся за аккордеон. Для этого садится на кровать в углу комнаты, обклеенной тёмными обоями. Надевает аккордеон, играет первую ноту. Так, с аккордеоном, он даёт мне потрясающее представление о России. Традиционный инструмент его страны порождает магическое состояние. Я восхищён. Вскоре мой хозяин присоединяется к музыке и поёт национальный гимн.

4

Мать Владимира крестит меня и просит небо быть ко мне милосердным. Другой рукой она суёт мне в рот ложку с вареньем. Вокруг моей чашки с кофе полно еды. Она хочет, как настоящая мама, чтобы я был по-настоящему сыт. Это уже больше не мама Владимира, но бабушка-кормилица. Я расцеловываю её. Она же задерживает меня, наполняя корзину продуктами: домашнее варенье, пакет подсолнуховых семечек, хлеб, мёд. Беспокоится, что я еду без головного убора, без тёплой куртки. Успокаиваю её, показывая два больших набитых рюкзака. Обнимаю её ещё раз, и, наконец, мы отправляемся на машине к берегу реки.

На горизонте показывается солнце. Холодный утренний час. Разгружаем рюкзаки в компании с Сергеем, отцом Владимира, пришедшим помочь собрать головоломку каноэ. Владимира ждёт работа в школе, и он уходит, унося с собой народные напевы.

После часовой работы появляется набросок арматуры. У Сергея все пальцы в крови, настолько он сражается с металлическими трубками. Показываю ему план лодки, чтобы следовать нормам инструкции, однако, указания его не интересуют. У каждого из нас свой метод. Но в результате, согласовывая наши действия, формируем то, что приблизительно можно назвать каноэ. Делаю первый тест. Брезентовая ткань не держится на бортах, а поворотное сиденье клонится назад. У Сергея появилась идея вставить в пазы сиденье из дерева. И не мешкая, отправляется в гараж. Пока он занимается новым сиденьем, я натягиваю канаты, чтобы уравновесить корпус. Работая, с трудом представляю, как эта хрупкая конструкция понесёт меня до Северного Ледовитого океана. Возвращается Сергей на мотоцикле с бабушкой-кормилицей. Между тем, я закончил прикреплять все свои вещи. Бабушка приносит сиденье, кладёт его на то, первое, которое вихляет. Оно пригнано с точностью до миллиметра. Готовлюсь попрощаться, когда вдруг появляются четверо с лицами, искажёнными алкоголем. Я стараюсь избегать таких встреч, ибо за 100 евро они готовы перерезать глотку. Может быть, мои опасения преувеличены, но я знаю, что в окрестностях Качуга есть заброшенные места, где легко спрятать тело. И мои доброжелатели не перестают меня предупреждать об этой опасности. Один из молодых людей старается меня задержать. Спеша удрать, я отталкиваюсь веслом от берега и гребу назад, чтобы выйти на сильное течение. Из-за этого мне не удалось ещё раз обнять бабушку. Поднимаю руку, чтобы, несмотря ни на что, ещё раз попрощаться. Молодой человек с испитым лицом кричит, размахивая рукой: «Да здравствует Франция!»

Я уже больше не в Качуге, хотя ещё вижу жилища. Раскачиваюсь телом направо-налево, чтобы проверить стабильность судна. У меня впечатление букашки, балансирующей на травинке. Деревянное серёжино сиденье поднимает меня над лодкой. Мой уровень выше корпуса каноэ, из-за чего я теряю в равновесии. Несмотря на эту первую заботу, я дрейфую. Прохожу мимо того места, где я прогуливался, собираясь с мыслями, и где жужжали миллионы насекомых. Теперь я проникаю в таинственную долину. Все мои чувства возбуждены, напряжены движением пространства, которое развёртывается перед носом моего «корабля». Плывя по реке, каноэ первый раз связывает меня с Арктическим океаном. Созерцание непродолжительно, потому что свинцовое солнце изматывает. Я гребу без рубашки, с голым торсом, смачиваю потное лицо. Для передышки останавливаюсь у заросшего берега и привязываю к верёвке пакет, в котором я поместил вакцину от клещей. Ту, что я должен использовать через месяц. Везя её за собой по восьмиградусной воде, я буду уверен, что она хорошо сохранится. Отчаливаю, едва не натолкнувшись на острый ствол. «Пни могут быть настоящей опасностью для брезентового корпуса моей лодки,» – говорю я себе, трогая его пальцем. Арматура из металлических трубок скрипит при малейшем вздрагивании, будто ломается. Но я забываю об этом судьбоносном «корабле» и заново наслаждаюсь пейзажами. Столько дней надежды вели меня к этому моменту. Сибирь поселилась в моём мозгу с первого визита в Россию в 1994 году.

Гребу вдоль берега, как вдруг задул северный ветер, который напоминает, что он здесь главный и будет тормозить моё продвижение. Он – хозяин местности. Река, не превышающая здесь ширину трёхсот метров, предлагает сделать выбор. Она разделяется на рукава, некоторые из них крошечные, тупиковые, заблокированные ветвями. Мне следует выбрать правильный. Маневрирую, чтобы исправить ошибку; оглядываюсь, чтобы проверить, по-прежнему ли плывет за мной привязанный пакет.

Веревочка болтается на поверхности без пакета. Моя противоклещевая вакцина испарилась. В это мгновение мордочка бобра появляется из зарослей. Может быть, он смеётся над неловким человеком, который никак не может причалить? Действительно, берега заросли густым кустарником. По обеим сторонам реки ситуация одинаковая. Продолжаю свой путь, насмотря на встречный ветер. Проплываю мимо двух стариков, скорчившихся перед хижиной, окружённой тайгой. Они пьяны. Просят меня приблизиться. Вежливо приветствую их, занятый проблемой равновесия. Несколькими метрами дальше замечаю хутор, состоящий из десятков домишек. Изнурённый, после восьмичасовой гребли решаю остановиться на противоположном берегу. Трава здесь сожжена, торчат лишь чёрные колючки. Пробираюсь на цыпочках, чтобы поставить палатку; затем выталкиваю на гальку, метрах в двадцати от воды, каноэ. Моё стойбище кривое. Огонь костра наполняет кастрюлю пеплом. Ем безвкусные макароны и пью холодный кофе. Заползаю в палатку и тут замечаю, что поставил её на склоне. Вытягиваю усталые ноги, затёкшие к тому же от неподвижности в лодке, и бросаю последний взгляд наружу. С моего возвращения в Качуг я всё время устремлял глаза к небу: выслеживал движение облаков и их скорость, способность заволакивать небеса; проверял, какой ветер приносит дождь, какой его разгоняет, сколько времени свирепствуют грозы. Я был связан с природой и её постоянными изменениями. Эта рождающаяся зависимость расширяла моё представление о Земле. Я никогда столько не смотрел на небо. Мои глаза полны пространства.

Bepul matn qismi tugad.