Kitobni o'qish: «Воистину слепая любовь»

Это было в июне 2000 года. Фирменный поезд №1 следовал из Владивостока в Москву, сменяя часовые пояса. Было уже десять часов вечера, и в одиннадцатом плацкартном вагоне пассажиры укладывались спать. Состав начал замедлять ход перед очередной остановкой на станции в маленьком сибирском городке. На таких полустанках поезд стоит от силы пять минут, поэтому среди пассажиров всегда царило легкое беспокойство и нервозность.

Из одиннадцатого вагона выходило четверо: демобилизованный моряк, мужчина средних лет и две женщины лет тридцати пяти с баулами — видно, так называемые челноки. Новых же пассажиров ожидали только трое: мужчина лет пятидесяти, бабушка и внучка лет восемнадцати.

Бабушка была невысокого роста, хрупкого телосложения, одета вся в черное — так одеваются староверы или люди, живущие в глуши, оторванные от цивилизации и не принимающие всё новое. В одной руке она держала небольшой саквояж, а другой вела внучку. Девушке на вид было лет восемнадцать. Одета она была не по моде: скромное платьице в мелкий цветочек и кофточка. Можно сказать, одевалась почти так же, как бабушка, только на голове был надет большой цветастый платок и черные очки. В одной руке девушка держала корзинку, покрытую платком; скорее всего, там были продукты, так как из-под ткани выглядывала бутылка с молоком. Бабуля нервничала, боялась опоздать: то отпускала руку внучки, то снова судорожно хватала её, будто боясь потерять, хотя девушка стояла на месте и не двигалась.

Проводница тридцати пяти лет Люся, проверив билеты, вежливо сказала:

— Товарищи пассажиры, проходите в вагон.

— Доченька, покажи нам, куда пройти-то, какие места? — отозвалась бабуля.

— Бабушка, пройдите в вагон, я вам потом помогу устроиться, — ответила Люся.

Мужчина по-благородному помог забраться по ступенькам сначала бабушке, затем внучке, а сам стал проходить вглубь вагона, поглядывая на билет. Бабушка с внучкой остановились возле титана с водой и стали ждать проводницу. Поезд тронулся, начал набирать ход.

Люся понимала, что старушке с внучкой нужны нижние полки, но свободными были только верхние. Она пошла по вагону, зная, что с самого Владивостока едут отец с сыном, которые заняли нижние места. Люся вежливо попросила мужчину поменяться полками. Мужчина, посмотрев на девушку, буркнул:

— Она же взрослая, такая же, как мой сын. Может и на верхней полке расположиться.

Но Люся тихо, сквозь зубы бросила ему:

— Мужчина, как вам не стыдно? Разве вы не видите, девушка слепая.

Он молча перекинул матрасы на верхние полки. Молодой человек шустро забрался наверх и даже воскликнул:

— А здесь даже лучше, никто не мешает!

Люся проводила пассажирок на их места.

— Ой, доченька, спасибо тебе, я не останусь в долгу, заплачу, — засуетилась бабушка.

— Бабушка, как вам не стыдно! Ведь это моя работа, и мне за неё платят.

— Не обижайся, доча, я хотела как лучше. Спасибо большое.

Люся принесла им постельное белье. Бабушка по-шустрому расправила постель и стала помогать внучке.

— Пристала, внуча, но ничего, — успокаивала она то ли себя, то ли девушку. — Ехать нам ещё долго, так что выспишься ещё.

Утром, когда внучка ещё крепко спала, бабушка рассказывала своим попутчикам, зачем и для чего они едут в столицу. Каждый день пути она делилась историями: то о себе, то о внучке, то о жизни. На заимке, где они жили, кроме их дома было еще четырнадцать дворов. Жили там в основном старики да дети, которые не смогли покинуть своих родных и привычный уклад. В каждом дворе — одна, а то и две коровы, птица и другая живность. Как без хозяйства?

— У нас и то со внучкой корова Красотка есть, и пятнадцать несушек. На время, пока в разъездах, соседке Клаве отдали, она у нас почтальоншей работает, — рассказывала бабушка, уточняя, что у Клавы много ртов, то есть детей.

Бабушка с любовью описывала, как у них хорошо. Заимка наша по весне вся в черемухе стоит. Белая, пребелая словно невеста в подвенечном платье. Пчелы гудят, птицы поют, а запах такой что голова кружиться. Озеро летом теплое, как парное молоко, детвора из него не вылезает. Летом заимка оживает: приезжают внуки с детьми, отдыхать, помогать старикам с огородом и покосами. Осенью ягоды, грибы. Петухи по утрам поют, коровы мычат, дед Василий гонит их на пастбище, а туман над рекой стелиться, будто облако на него опустилось. Вот какая у нас красота, жила бы там и жила, там бы и умерла если бы не слепота внучкина. Иногда она замолкала и Вверения чувствовала , как дрожит ее голос. Бабушка ты плачешь? — Нет внученька тебе показалась — ветер в окно дует. Но Вверения знала — что ветра в вагоне не бывает. Это у бабушки душа болит о своей заимки , которой , может уже не увидит никогда.

— А тут, прошлой весной, ещё и геологи недалеко от нас стали бурить, газ нашли, — продолжала она. — Рабочие в вагончиках жили, а начальник их, инженер Винников Виктор Георгиевич, угол у нас снимал. Сам он москвич, только с молодости по всей стране ездит: то газ, то нефть ищет. «Такая, — говорит, — у меня стезя».

Узнав, что внучка её не от рождения слепа, а стала такой после несчастного случая в пять лет, попутчики притихли. Мать девушки, дочь бабушки, при пожаре выкинула её из горящего дома, а сама не успела. До четвертого класса у внучки со зрением всё было нормально, а потом оно стало резко падать и пропало совсем. Врачи сказали — последствие той трагедии, ожога и стресса.

— Вот Виктор Георгиевич нам и посоветовал ехать в Москву. Рассказал, что там есть доктор, который делает операции на глаза. Книг, разных журналов у него с собой всегда больше, чем вещей. Вот один журнал нам дал, а на обложке — портрет того врача.

Бабушка вытащила из саквояжа завернутую в тряпочку икону Николая Чудотворца. С обратной её стороны была аккуратно приклеена вырезанная из журнала фотография врача-офтальмолога к которому они ехали чтобы сделать операцию Вверении.

— А я его знаю — воскликнул один из попутчиков. — Он моей маме делал операцию на глаза у него и правда руки от Бога. Ей сейчас очки не нужны вовсе. Бабушка, а вы зачем это фотографию на икону наклеили?

— Ну вы же сами сказали что у него руки от Бога . Значит он тоже святой коль помогает людям увидеть свет Божий , — гордо ответила она. — Я верю, что он поможет моей внучке прозреть. А там и умереть можно, — мечтательно добавила бабушка, погладив фотографию ладонью.

Внучку звали Вверения. Была она на редкость красива, стройна, под метр семьдесят ростом. Всё было при ней: длинная коса по пояс переходила в завиток. Даже черные очки не могли скрыть её красоту.

Молодой человек, который ехал с отцом в Москву поступать в университет, тоже обратил на девушку внимание. Он решил на следующий день обязательно познакомиться и стал уделять ей знаки внимания, ухаживать. Отец это не одобрял: всем видом показывал и намекал, что они едут учиться, а знакомства только отвлекут от настроя.

— Батя, не напрягай, — отмахивался Антон.

Они с девушкой были одного возраста, и взгляды на жизнь у них совпадали. Каждый день он брал её за руку, и они уходили в тамбур. Там он рассказывал о себе, о своем городе, о том, какой он красивый. Они вместе выходили на станциях, где он читал названия и описывал город, в котором остановился поезд. Одним словом, он был её глазами. Антон рассказал, что будет поступать в университет международных отношений, что учился очень хорошо и закончил школу с золотой медалью.

Вверения отвечала, что учиться ей пришлось только до четвертого класса. Но бабушка очень много ей читала, и она знает множество стихов. Бабушка всегда говорила, что её памяти позавидует любой.

— И когда я прозрю, я обязательно продолжу учёбу, чтобы поступить в институт. Хочу быть врачом, — сказала она.

Антон поддержал её:

— Я тебе помогу, у меня по всем предметам были хорошие оценки. Мы всё преодолеем. Ты же после операции поедешь к себе домой, а я приеду к тебе.

Она назвала адрес, где они жили. Он записал его на бумажке и вложил в задний карман брюк.

— А как я тебя узнаю? — спросила Вверения. — Ведь я не знаю, какой ты. Я знаю только твои руки. Она провела ладонями по его лицу, словно запоминая черты.