Kitobni o'qish: «Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки»

Name: Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки
Author: Фернандо Сервантес
ISBN: 9785002233793

Фернандо Сервантес

Shrift:

Переводчик: Александр Свистунов

Научный редактор: Андрей Кофман

Редактор: Петр Фаворов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Шувалова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Елена Воеводина, Зоя Скобелкина

Верстка: Андрей Фоминов

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Иллюстрация на обложке: «Высадка Фернандо Кортеса и встреча с туземцами в Мексике в 1519 г., из книги XVI века» Album/British Library/Legion-Media

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Брендану и Аннабель
τὸ ἀργύριον αὐτοῦ οὐκ ἔδωκεν ἐπὶ τόκῳ

Вступление

«Ты целый мир соединить и справить смогла в себе»¹. Этими словами поэт эпохи Возрождения Фернандо де Эррера обращался к своей родной Севилье в середине XVI в.¹ С блестящей краткостью эта фраза выразила изменения беспрецедентных масштабов: всего за несколько десятилетий андалузский город на окраине Европы превратился, по сути, в столицу величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Под властью Карла V из династии Габсбургов эта империя соединяла средневековый христианский мир и лежащий на другом краю Атлантики американский Новый Свет. Нам хорошо знакома история, лежащая в основе резкого взлета Севильи. В 1492 г. эксцентричный генуэзский моряк по имени Христофор Колумб, надеясь пересечь Атлантический океан и тем самым достичь Индии, наткнулся на несколько островов в Карибском море. За этим последовала череда новых экспедиций, завершившихся блестящим завоеванием двух грозных цивилизаций: ацтеков Мексики, покоренных Эрнаном Кортесом в 1521 г., и инков Перу, побежденных Франсиско Писарро примерно десятилетием позднее. Побеждая, убивая и подчиняя местных жителей от имени императора из дома Габсбургов и самого Бога, оба они называли себя «конкистадорами».

Эти огромные новоприобретенные территории уже вскоре несли на себе следы пребывания энергичных и часто алчных поселенцев. Мужские и женские монастыри; соборы, церкви и кладбища; дворцы, особняки и торговые предприятия, соединенные сетью дорог, – все это через короткий промежуток времени стало определять местный ландшафт. Преобразования прошли быстро, в огромном – с точки зрения туземцев, часто травмирующем – масштабе и с непоколебимой величественностью, не оставлявшей сомнений в том, что захватчики планировали жить и править тут вечно. Термин «конкистадор» вскоре приобрел устойчивый смысл: на протяжении веков он был частью сознания информированной публики. Как сформулировал в свое время Томас Маколей, «каждый школьник знает, кто посадил в тюрьму Монтесуму и кто задушил Атауальпу»². Пропитанную духом своего времени фразу Маколея сегодня невозможно повторять без мучительной неловкости. В школьном курсе истории давно нет представления об испанских конкистадорах как о блистательных искателях приключений: их куда чаще рассматривают как беспощадных переселенцев, виновных в жестоком геноциде мирных цивилизаций, ставшем первым грандиозным опытом колониализма раннего Нового времени – постыдного эпизода, который должен вызывать чувство глубокого отвращения у любого европейца.

Тем не менее то осуждение, с которым мы смотрим на конкистадоров, часто гораздо больше говорит о нашем собственном чувстве стыда за разрушительные последствия экспансии европейских государств для мира и его природы, чем о людях, запустивших эти процессы, даже не подозревая, к чему они в итоге приведут. Поэтому есть риск, что понятное чувство отвращения скрывает от нас те аспекты позднесредневековой религиозной культуры, которые лежали в основе представлений и деяний конкистадоров. Мы можем легко позабыть, что эти люди вызывали всеобщее восхищение своих современников, особенно англичан, которые рассказывали о деяниях Кортеса и Писарро с нескрываемым уважением и одобрением³. Каким бы мимолетным ни было это восхищение, оно отчасти сохранялось в различных формах и даже укрепилось в XIX в., когда находившиеся под влиянием романтизма путешественники часто оказывались очарованными причудливым и экзотическим миром, который приветствовал их, когда они пересекали Пиренеи. «Что за страна для путешественника! В любом постоялом дворе приключений не меньше, чем в зачарованном замке, любая трапеза едва ли не колдовство!»² – восклицал Вашингтон Ирвинг⁴. Нечто подобное оставалось правдой даже в 1949 г., когда знаменитый автор травелогов Патрик Ли Фермор ухватился за предложение принять участие в работе над новым циклом о путешественниках и исследователях: в письме Эдварду Шеклтону – сыну исследователя Антарктики – Фермор предложил в качестве идеи для публикации биографию пылкого товарища Кортеса Педро де Альварадо, сформулировав эту тему в терминах, которые недвусмысленно напоминают о текстах Уильяма Прескотта⁵. «История Альварадо настолько захватывает дух, – писал Фермор, – что ее практически невозможно рассказать скучно». Более того, «в ней, надо признать, есть удивительная драматическая завершенность!»⁶

В наши дни от такого восхищенного и чуждого критике энтузиазма почти ничего не осталось – и это явно к лучшему. Однако наше собственное восприятие конкистадоров оказалось сплетено с поразительно стойким мифом, согласно которому в истории Испании нет ничего, кроме жестоких деяний во имя политической реакции и религиозного фанатизма. Истоки этого мифа следует искать в разнообразных откликах на стремительный взлет державы испанских Габсбургов в XVI в. Поскольку это явление совпало с быстрым распространением печатного дела, неудивительно, что испанские Габсбурги стали первыми жертвами пропагандистов. Эта тенденция достигла апогея в 1581 г., когда была опубликована «Апология» (Apologie) Вильгельма Молчаливого, принца Оранского, – искусная филиппика, благодаря которой лидер антииспанского восстания в Нидерландах надеялся заручиться поддержкой своего дела, выставляя все испанское в самом мрачном свете. Его личным исчадием ада был сын и наследник Карла V, Филипп II, преступления которого, как утверждалось в тексте, включали всё: от двуличия и прелюбодеяния до инцеста и убийства собственных жены и сына⁷. И, конечно же, в центре этих обвинений всегда находились конкистадоры: Вильгельм лично тщательно отобрал изобличающие описания зверств конкистадоров, которые испанские «защитники индейцев» неустанно воспроизводили с конкретной целью – шокировать кастильские власти и заставить их пойти на реформы. Главной в череде подобных публикаций была имевшая сенсационный успех полемическая работа Бартоломе де Лас Касаса «Кратчайшая реляция о разрушении Индий» (Brevísima relación de la destrucción de las Indias), которой было суждено захватить воображение европейцев на долгие столетия, не в последнюю очередь благодаря наглядности, которую гарантировали яркие гравюры работы Теодора де Бри. Но если в основе этого искаженного образа лежала антигабсбургская пропаганда, то его живучесть объяснялась, и это еще более важно, отсутствием реакции на него в самой Испании. Ибо к тому времени, когда антигабсбургские мифы стали господствовать в массовом сознании, Испания и те, кто стремился защищать ее интересы, оказались все в большей мере одержимы обидным вопросом упадка страны. Проникновенные сочинения так называемых arbitristas – самозваных аналитиков недугов испанской монархии Габсбургов – едва ли могли оказаться адекватным ответом на ставший настолько господствующим негатив⁸.

Нам важно не сводить многогранный и сложно устроенный мир конкистадоров к примитивной карикатуре. Наши воззрения на их многочисленные зверства должны опираться на исторический контекст. Реальность, в которой они существовали, представляла собой не жестокий, отсталый и преисполненный мракобесия и фанатизма миф пропаганды. Это был позднесредневековый мир Крестовых походов, мир, едва покончивший с последними мусульманскими государствами на территории континентальной Европы. Сразу после падения Гранады и изгнания евреев из Испании в 1492 г. европейцы неожиданно столкнулись с новым вызовом, поначалу не столь очевидным, но в конечном итоге неизбежным. Им предстояло решительно перерисовать карту известного им мира, чтобы приспособиться к новой реальности, в которой их ждал не чаемый стесненными в средствах монархами короткий путь к богатствам «Индий», но огромный и доселе неизвестный континент. Дух собственничества и корысти, порожденный такими обстоятельствами, не следует рассматривать в изоляции от мощного настроя на гуманистические и религиозные реформы, характерного для Испании времен позднего Средневековья⁹. Это был мир, который не видел внутреннего противоречия в попытках устанавливать формы правления, которые держались одновременно на благородстве и алчности. Частые заявления конкистадоров, что они отправились в «Индии», чтобы «послужить Богу и королю, а также разбогатеть», должны, по меткому замечанию Джона Эллиотта, звучать для нас как «обезоруживающая откровенность»¹⁰, а не лицемерная попытка скрыть низменные и аморальные мотивы.

Моя задача при написании этой книги состояла в том, чтобы поместить конкистадоров именно в такой контекст. В ходе этого эксперимента я должен был реконструировать мир, из-за мифов и предрассудков ставший для нас почти таким же чуждым, как мир Америки – для самих конкистадоров. Наше нежелание принимать во внимание это обстоятельство во многом объясняет ту легкость, с которой мы присоединяемся к ставшим столь расхожими обличениям. Однако чаще всего такое отношение коренится в полнейшем незнании религиозной культуры позднесредневековой Европы, которая сформировала и взрастила конкистадоров.

Обратившись к дневникам, письмам, хроникам, биографиям, наставлениям, историям, эпосам, панегирикам и полемическим трактатам, написанным как самими конкистадорами, так и их сторонниками и хулителями, я попытался рассказать знакомую историю так, чтобы она порой раскрывалась с удивительных и неизведанных сторон. Конкистадоры, вполне в духе позднего Средневековья не различавшие для себя веру и славу, а также являвшиеся приверженцами тех форм политической организации, в которых любое разделение светских и духовных вопросов выглядело абсурдом, могут показаться нам безнадежными ретроградами. Тем не менее, несмотря на все их неоспоримые недостатки, история конкистадоров может быть адекватно оценена только в том случае, если мы будем открыты и восприимчивы к культуре их мира, который, каким бы чуждым он нам ни казался, был таким же человеческим и столь же подверженным ошибкам, как и наш собственный.

Часть первая
Открытия
1492–1511 гг.

Глава 1
Море-океан

В холодный январский день 1492 г. где-то по андалузской глубинке медленно ехал на муле несколько эксцентричный мужчина. Высокий, светлоглазый Христофор Колумб – сорока лет от роду – направлялся во францисканский монастырь Санта-Мария-де-ла-Рабида неподалеку от Севильи, с несколькими монахами которого он сдружился. Он только что посетил Гранаду – город, почти восемь столетий находившийся под властью мавров, но 2 января сданный испанским монархам Изабелле I Кастильской и Фердинанду II Арагонскому, которых Колумб как раз надеялся убедить поддержать предложенный им план морского плавания в Индию через Атлантику. К сожалению, после столь знаменательной победы супруги были заняты более насущными делами, поэтому Колумб, изнуренный долгими годами обивания королевских порогов, решил вернуться к друзьям-францисканцам, где его ждал относительный комфорт.

Его путь ко двору Изабеллы и Фердинанда не был ни быстрым, ни прямым. Авантюры, торговля и жажда наживы были у него в крови. Его родная Генуя долгое время являлась одним из самых динамично развивающихся и влиятельных городов-государств Европы, создав обширную сеть центров производства и обмена по всему Восточному и Западному Средиземноморью. В частности, контроль Генуи над морскими путями в районе Пиренейского полуострова и Северной Африки обеспечил ей безоговорочное первенство в растущей торговле между портами Средиземного моря и Атлантического океана. Когда примерно пятьюдесятью годами позднее Себастьян Мюнстер опубликовал свою «Космографию» (Cosmographia), он знаменитым образом изобразил Генуэзскую республику в виде двуликого, как Янус, и стоящего на двух мирах внушительного мужчины с развитой мускулатурой, держащего пышную виноградную лозу в правой руке и огромный ключ – в левой. Этот образ представлял собой явную попытку совместить средневековую легенду, связывающую название Генуи с именем Януса, или Яноса, ее предполагаемого основателя родом из Трои, и более поздние представления о Генуе как о двери (ianua на латыни), ведущей к Геркулесовым столбам, то есть к тому самому месту, которое на протяжении веков служило морякам предупреждением, чтобы они не рисковали идти дальше – non plus ultra.

Несмотря на внушительный вид фигуры из книги Мюнстера, источник силы генуэзцев, как это ни парадоксально, заключался в их относительной слабости. Генуя не имела ни одной из характеристик, которые мы привыкли ассоциировать с государством, не говоря уже об империи. Генуэзские торговцы процветали благодаря своей гибкости и семейной солидарности. Они охотно искали покровительства иностранных государей, пока это не разрывало узы дружбы и родства с их собственными соотечественниками. Это, конечно, не было отличительной чертой именно генуэзцев, но, как показывает пример современной турецкой Галаты, генуэзцы обладали особенной способностью воспроизводить свой уклад жизни везде, куда бы они ни попали. Это позволяло им легко приспосабливаться не только к разным природным условиям, но и к торговле самыми разными товарами – от рабов с берегов Черного моря, квасцов из Фокеи и зерна с Кипра и дунайских равнин до мастики с Хиоса и пряностей, которые венецианцы поставляли через Александрию и Бейрут.

Это умение приспосабливаться им пригодилось. В 1453 г. генуэзский – и, соответственно, общеевропейский – торговый путь к прибыльным рынкам Азии внезапно оказался перекрыт в результате османского завоевания Константинополя, великого евразийского города на Босфоре. Теперь турки-османы не только представляли военную угрозу для всего христианского мира, но и перерезали ему линии снабжения – «шелковые пути», от которых так зависела генуэзская торговля, поскольку по этим маршрутам возили всё – от сахара и экзотических тканей до квасцов, которые использовались для закрепления текстильных красителей и потому были жизненно важны для европейского суконного производства. Это, в свою очередь, положило конец былому торговому могуществу Кафы, генуэзской колонии в Крыму¹¹. Генуе пришлось искать новые возможности для торговли в других регионах. Вскоре под руководством генуэзских купцов шелк и сахар высокого качества начали производить Сицилия и Алгарве. А королевство Гранада – единственный оставшийся исламский анклав в Испании – стало для генуэзцев особенно привлекательным партнером не только из-за шелка, шафрана, сахара и цитрусовых, которыми оно располагало, но и из-за привилегированного доступа к Магрибу (северо-западу Африки) и столь желанных поставок золота из земель, лежащих к югу от Сахары. Короче говоря, османское завоевание Константинополя заставило купцов и торговцев по всему христианскому миру решительно обратить свой взор на запад. И одними из первых тут были генуэзцы, которые нашли для себя надежную базу в Португалии.

В XV в. Португалия играла роль, которую можно сравнить с тем, что в XII в. значили для мира Генуя и Венеция, а в XVII в. – Амстердам. Когда грандиозный экономический спад, последовавший за поразившей Европу в XIV в. «черной смертью» вынудил Венецию и Геную сосредоточить свои интересы на землевладении и финансах соответственно, Лиссабон остался торговым и портовым центром, связывавшим Средиземное море с Англией и Северной Европой. Великие итальянские купеческие семьи, такие как Барди из Флоренции и Ломеллини из Венеции, соперничали за право иметь штаб-квартиру в Лиссабоне с предпринимателями из Фландрии и Каталонии. Преимущества этого города превратили Португалию в важнейший экономический и морской центр Европы того времени. Она оказалась ключевым союзником Англии в Столетней войне. Блестящим памятником победе англо-португальских сил над Кастилией при Алжубарроте в августе 1385 г. стал построенный ценой огромных усилий великолепный монастырь Санта-Мария-да-Витория в Баталье, примерно на полпути между Лиссабоном и Коимброй. Отличительной чертой монастыря был пышный декор в виде канатов, якорей, кораллов, раковин и волн – яркое визуальное подтверждение того, что Португалия переняла наследие Италии. Вскоре греческие владения Венеции на Хиосе и Крите послужат образцом для Мадейры и Канарских островов. Кроме того, дипломатический союз между Англией и Португалией, закрепленный в Виндзорском договоре 1386 г., со временем обеспечил английским – и особенно бристольским – купцам богатый опыт длительных плаваний и тесные связи со страной, которая была самой обширной морской империей той эпохи¹².

Начиная с 1420-х гг. королевство Португалия, руководимое принцем Энрике, впоследствии известным как Мореплаватель, организовывало экспедиции вдоль западноафриканского побережья с целью установления прямой морской торговли золотом, слоновой костью и рабами с королевствами к югу от Сахары. Так можно было более не полагаться на пролегавшие через Сахару караванные маршруты, находившиеся под контролем арабских торговцев¹³. К концу XV в. португальцы нанесли на карту все западное побережье Африки до мыса Доброй Надежды, по ходу дела колонизировав Мадейру, Азорские острова и острова Зеленого Мыса. Их пример был заразителен. Далеко к северу купцы из английского Бристоля снаряжали атлантические экспедиции. Хотя большая часть их торговли приходилась на Ирландию и Бордо, контакты с Португалией пробудили в них новые интересы. Конечно, они едва ли могли вмешиваться в мореплавательские начинания самой Португалии, но ничто не могло помешать бристольцам искать собственные «потерянные» земли. Они уже знали об Исландии и Гренландии, с которыми Англия вела широкую торговлю в эпоху викингов. Ранее, в XV в., пока Дания – к тому времени фактически сюзерен Исландии – почти не проявляла интереса к Северной Атлантике, Бристоль восстановил контакты с Исландией, обменивая европейские товары на сушеную треску. Это происходило преимущественно в летние месяцы, когда торговля с Бордо и Португалией, которая в основном касалась вина, оливкового масла и фруктов, была наименее интенсивной. По мере того как росло мореходное мастерство бристольских купцов, расширялись и их горизонты. Остров Бразил, который, как полагали, располагался где-то к западу от Ирландии, стал предметом множества слухов среди европейских купцов-мореплавателей. О нем упоминали каталонские и итальянские картографы, а баскский хронист Лопе Гарсия де Салазар в 1470 г. не только утверждал, что этот остров и вправду существует, но и называл его местом погребения короля Артура. На дворе стоял XV век во всей своей ошеломляющей сложности, и остров Бразил одновременно представлялся средоточием экспансионистских мечтаний, расчетливых амбиций и прославленных рыцарских легенд, лежащих в основе самовосприятия христианского мира¹⁴.

Итак, когда молодой Колумб в середине 1470-х гг. перебрался из родной Генуи в португальский портовый город Лиссабон, он пошел по пути, уже проторенному его соотечественниками. Привлеченные перспективой принять участие в исследовании западного побережья Африки, многие генуэзцы начали поступать на португальскую службу, и эта тенденция достигла пика во время правления энергичного короля Жуана II (1481–1495). Именно его огромный энтузиазм в отношении освоения Атлантики часто использовался Колумбом в качестве примера, чтобы устыдить испанских монархов Изабеллу и Фердинанда¹⁵. Генуэзцем двигало нечто большее, чем простое желание заработать. Он находился в собственном поиске, и Лиссабон отлично подходил ему в качестве начальной точки маршрута.

К тому моменту Колумб уже был опытным моряком. Он как свои пять пальцев знал Тирренское море – ту часть Средиземного моря, которая ограничивается берегами Прованса и Западной Италии, а также островами Корсика, Сардиния и Сицилия¹⁶. В Лиссабоне он быстро нашел работу и в рамках сделки с торговой конторой богатейшей генуэзской семьи Чентурионе принял участие в плаваниях на Мадейру для закупки сахара. Он также познакомился с проторенными торговыми путями мимо Канарских и Азорских островов¹⁷. Эти три архипелага, расположенные далеко к западу от материковой части Европы и – в случае Канар – у северо-западного побережья Африки, были частью обширной зоны атлантической торговли. К 1470-м гг. они превратились в отправные пункты для более предприимчивых и амбициозных из моряков, торговцев и путешественников. Сам Колумб утверждал, что в одном из своих плаваний от Бристоля через ирландский Голуэй он зашел за Исландию на «добрую сотню лиг»³; позже он забирался так далеко на юг, что побывал в недавно основанной крепости Сан-Жоржи-да-Мина на территории современной Ганы, где находился центр португальской торговли золотом в Африке¹⁸. Для Колумба, как и для многих его товарищей-моряков, Атлантика, или «Море-океан» (Mar Oceano), как ее в то время называли, стала предметом одержимости.

Острая нехватка золота в Европе XV в.¹⁹, которая вынуждала мореплавателей искать поддержки у стесненных в средствах монархов по всему континенту, тесно переплеталась с погоней за чудесами и диковинами. Искатели приключений с восторгом оспаривали расхожие представления при помощи свежих эмпирических данных. Например, португальские экспедиции вдоль Золотого Берега Африки продемонстрировали всю наивность и несостоятельность древних убеждений о предполагаемой непроходимости «жаркого пояса». Колумб явно находился под влиянием подобных рассуждений, и они, возможно, сыграли свою роль в его растущей вере в возможность плавания в Индию через Атлантический океан, хотя у нас и нет никаких доказательств того, что он думал об этом во время пребывания в Португалии. В любом случае интересы короля Жуана II были сосредоточены преимущественно на африканском побережье и идее пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. Трансатлантический проект Колумба начал обретать более четкие очертания в начале 1480-х гг. К этому времени его главной заботой было содержание сына Диего, родившегося в 1479 г., примерно тогда же, когда Христофор женился на португальской дворянке Филипе Мониш Перештрелу. Это привело его в Андалусию, где он примерно в середине 1480-х гг. оказался в монастыре Ла-Рабида. Там он нашел нечто гораздо более интересное, чем просто место, где его маленький сын мог получить кров и образование, поскольку в то время там жил один из ведущих астрономов и космографов своей эпохи. Этим человеком был монах по имени Антонио де Марчена, которому сразу полюбился генуэзский путешественник.

Именно Марчена убедил Колумба в том, что антиподы и амазонки, упомянутые в различных античных источниках, могут существовать в реальности. Он также посоветовал ему прочесть сочинения александрийского астронома II в. н. э. Клавдия Птолемея, который утверждал, что мир представляет собой идеальную сферу, несущую один сплошной массив суши, простирающийся с запада Европы до востока Азии. Колумб, естественно, с энтузиазмом отнесся к этой теории, но упорно не принимал точку зрения Птолемея, что известный мир составляет ровно половину земного шара. Если бы это было так, ни одно существовавшее тогда судно не могло бы пересечь Атлантику. Колумб даже думать об этом не хотел. Его «решение» поражало не только наивностью, но и несгибаемостью. Во-первых, он отвергал расчеты Птолемея, основываясь на теориях некоего Марина Тирского – человека, сведения о котором, по очаровательной иронии, дошли до нас только потому, что Птолемей не счел за труд опровергнуть его заведомо ошибочные вычисления. Во-вторых, он использовал книгу венецианского путешественника XIII в. Марко Поло, написанную по просьбе знаменитого монгольского хана Хубилая, чтобы доказать, что описания, которые он нашел в тексте венецианца, указывают на расстояния, намного превышающие все, о чем писал Птолемей. Для Колумба все было ясно: Птолемей ошибался, а «Море-океан» было намного меньше, чем предполагали почти все современники.

Писания Марко Поло подпитывали воображение Колумба и в других отношениях. Он буквально глотал встречавшиеся в них экзотические указания на существование тысяч и тысяч островов, лежащих за пределами Азиатского континента, включая «остров Чипунгу» с его «крытым чистым золотом дворцом»⁴, предположительно лежавший на расстоянии «тысячи пятисот миль» от побережья Китая²⁰. Комментарии на полях, обнаруженные в принадлежавшем ему экземпляре книги Поло, дают основания полагать, что Колумба в ней привлекали не столько факты, сколько истории о диковинках и чудесах²¹. То же самое можно сказать и о таких же подробных комментариях, найденных в его экземпляре «Путешествий сэра Джона Мандевиля» (The Travels of Sir John Mandeville). Даже такие работы, как Ymago Mundi Пьера д'Альи и Historia rerum ubique gestarum Энеа Сильвио Пикколомини (папы Пия II), которые возбуждали в Колумбе более серьезный интерес, были проштудированы им вдоль и поперек на предмет сведений о золоте, серебре, жемчуге, янтаре и «многообразных чудесах» Азии²². Колумб лелеял грандиозные по масштабам мечты, и центральное место в его устремлениях занимали неисчислимые и баснословные богатства – баснословные, разумеется, до тех пор, пока ведомая им экспедиция не воплотит эти истории в реальность.

Но как в таком случае он мог реализовать собственные амбиции? Такие предприятия были невозможны без поддержки могущественного покровителя. Одних денег было недостаточно. Частная инициатива, финансируемая богатыми спонсорами, моментально потерпит крах, если ее экспедиция обнаружит новую территорию, поскольку у первооткрывателей не будет полномочий, чтобы провозгласить ее своей. Чтобы заявить о праве владения – о том, что в те времена обозначалось словом dominium, – и, что не менее важно, защититься от притязаний враждебных иностранных монархов, путешественникам, помимо финансовых средств, требовалась поддержка могущественного суверенного государства. Колумб понимал, что высочайшее покровительство имеет решающее значение.

Потом, спустя годы, он будет утверждать, что выбор Кастилии был предначертан самой судьбой – что это было «чудом», совершенным «несомненной рукой» Бога вопреки конкурирующим предложениям со стороны Португалии, Франции и Англии, также выразивших желание его финансировать²³. В действительности все было иначе, поскольку нет никаких свидетельств хотя бы какого-то интереса к планам Колумба, не говоря уже о предложениях со стороны всех этих других королевств. Даже в Кастилии, где ему удалось добиться определенного успеха, дела шли удручающе медленно. Действительно, с точки зрения Колумба, у Андалусии был большой потенциал. Его собственные соотечественники селились там в таком множестве, что к концу XV в. более половины севильской знати носили генуэзские фамилии²⁴. Изабелла и Фердинанд не замедлили воспользоваться этим региональным динамизмом. С середины 1470-х гг. они начали выдавать лицензии андалузским каперам, побуждая тех оспаривать прибыльную португальскую монополию на торговлю в Гвинейском заливе. За этим последовал всплеск активности, в ходе которого богатства Канарских островов становились все более и более привлекательной целью. В 1483 г. андалузские каперы, среди которых были особенно заметны генуэзцы из Севильи и Кадиса, захватили остров Гран-Канария. Ла-Пальма и Тенерифе (завоеванные намного позже, в 1493 и 1496 гг. соответственно) могли последовать за ним немедленно, если бы Изабеллу и Фердинанда не отвлекли более насущные дела на материке.

Слава Изабеллы и Фердинанда, основанная на их действительно многочисленных и впечатляющих достижениях, не должна заставлять нас забыть, насколько слабым и шатким было их положение в первые годы правления. Когда в декабре 1474 г. умер Энрике IV Кастильский, на его корону претендовали его дочь Хуана, которую поддерживала Португалия, и его сводная сестра Изабелла. Гражданская война не заставила себя ждать. Четырехлетний конфликт привел к окончательному союзу королевств Арагона и Кастилии. Теперь «Испанией» суждено было стать Кастилии и Арагону, а не Кастилии и Португалии. Когда гражданская война завершилась, Португалия была надежно изолирована, а права Изабеллы и Фердинанда на троны соответственно Кастилии и Арагона более не подлежали сомнению (в 1479 г. Фердинанд унаследовал престол своего отца, Хуана II Арагонского), приоритетом монархов стало укрепление нового, все еще хрупкого союза двух государств как единого целого. Это требовало некого начинания, которое привело бы к сплочению всего государства под эгидой христианской веры. Поэтому неудивительно, что в 1482 г. Изабелла и Фердинанд отвлеклись от Канарских островов и решили сосредоточиться на войне против Гранады. В случае военного успеха они могли наконец вырвать южное королевство из-под исламского контроля – а ведь монархи могли видеть в мусульманах лишь внутренних врагов и потенциальных союзников неумолимо продвигавшихся вперед турок-османов. Но эта война была сложным и дорогостоящим предприятием, которое полностью поглощало все силы Изабеллы, Фердинанда и большей части кастильской аристократии на протяжении следующих десяти лет.

На деле длительная и дорогостоящая кампания неизмеримо улучшит перспективы Колумба. По итогам гражданской войны Кастилия утратила доступ к золоту, добываемому в районе устья реки Вольты (на территории современной Ганы), которое оставалось под контролем Португалии. Теперь война против Гранады вызвала новую и еще более острую потребность в альтернативных источниках драгоценного металла, поскольку она повлекла за собой потерю дани, которую монархи традиционно собирали с исламского анклава. На протяжении всех 1480-х гг. Колумб был прекрасно осведомлен об этих благоприятных обстоятельствах и уделял особое внимание тому, чтобы его предложения оставались на слуху. Он следил за ситуацией и в Кастилии, и в Португалии. Он был на короткой ноге с богатыми аристократами, такими как герцог Медина-Сидония или граф Мединасели – оба вложили большие суммы в завоевание Канарских островов и развивающееся там производство сахара. Он изо всех сил набивал себе цену, грозя предложить свой проект другому государству – то Франции, то Англии. В конце весны 1486 г. его стратегия начала приносить плоды. Изабелла и Фердинанд даже предложили покрыть расходы Колумба, в том числе на пребывание при их странствующем дворе. В следующем году он представил свой проект комиссии из отобранных испанскими монархами экспертов под председательством духовника Изабеллы – брата Эрнандо де Талавера из ордена иеронимитов, будущего архиепископа Гранады. Ознакомившись с идеями Колумба, эксперты отнеслись к ним скептически, так что в сентябре 1487 г. поддержка со стороны монархов прекратилась. Теперь у Колумба не было другого выбора, кроме как попытать удачу в другом месте: в 1488 г. он снова обратил внимание на Португалию, а на следующий год отправил своего младшего брата Бартоломе в Англию и Францию²⁵.

Нам мало что известно о реальных взглядах членов комиссии, за исключением сообщения Родриго Мальдонадо де Талаверы, который незадолго до того преподавал право в престижном университете Саламанки: «Все согласились с тем, что утверждения адмирала попросту не могли быть истиной»²⁶. С тех пор сам факт отсутствия показаний непосредственных очевидцев породил большое количество нелепых предположений, среди которых есть абсурдная, но на удивление живучая байка о том, что эксперты полагали, будто мир плоский. Однако широко распространенный образ Колумба того периода как романтического героя, вступившего в неравный и решительный бой с невеждами и злопыхателями, очень далек от того, что рисуют дошедшие до нас свидетельства. Хотя теперь он искал покровительства у других государей, время его пребывания при кастильском дворе не было потрачено зря. На самом деле за эти годы ему удалось заручиться поддержкой влиятельных групп вельмож и финансистов, которые продвигали его интересы при дворе Изабеллы и Фердинанда и в конечном итоге добились своего. Неудивительно, что многие из них были земляками Колумба.

В первую очередь тут следует назвать могущественную генуэзскую партию, которая поддерживала Алонсо де Кинтанилью, ставшего во время завоевания Канарских островов самым влиятельным финансовым советником при дворе Изабеллы и Фердинанда. Также среди них были члены семей Ривароло и Пинелли, которым предстояло сыграть важную роль спонсоров Колумба, и некоторые инвесторы родом не из Генуи, такие как флорентиец Джанотто Берарди. Колумбу удалось снискать расположение и людей из окружения молодого наследника престола принца Хуана. Он добился этого благодаря своей дружбе с наставником принца, доминиканским монахом Диего де Десой, который в конечном итоге станет Великим инквизитором и архиепископом Севильи, а также с няней принца Хуаной Торрес де Авилой, которая окажется полезным помощником в контактах Колумба с Изабеллой. Еще одна влиятельная придворная группа, с которой он наладил контакт, включала его доброго друга из Ла-Рабиды, монаха Антонио де Марчену, который теперь претендовал на редкую и несколько сомнительную роль человека, искренне поверившего в расчеты Колумба. Другим выходцем из Ла-Рабиды и покровителем генуэзца стал один из близких советников Изабеллы, монах Хуан Перес, чье влияние на королеву позволило Колумбу получить у нее повторную аудиенцию в 1491 г. К этому времени ему также удалось заручиться поддержкой Луиса де Сантанхеля, казначея Арагонской короны, прочно обосновавшегося в Кастилии, – это стало возможным благодаря знакомству Колумба с королевским советником по финансам Алонсо де Кинтанильей. Знакомство с Сантанхелем оказалось исключительно полезным для Колумба: тот составил убедительный проект экспедиции с тщательно проработанными расчетами, что позволило генуэзцу представить монархам финансово жизнеспособный план, который, более того, предполагал в качестве основной цели всего предприятия именно Азию.

Колумб прекрасно понимал, что Изабелла и Фердинанд не испытывали особого энтузиазма в отношении поиска антиподов или каких-нибудь еще не открытых островов, населенных амазонками. Сами по себе поиски новых земель – это отличный план, но в чем действительно нуждались монархи, так это в деньгах, а именно в доступе к прибыльным, богатым золотом и пряностями рынкам Азии. За то время, пока Колумб пытался попасть на аудиенцию к их католическим величествам, он хорошо усвоил, что Фердинанд давно интересовался морскими путями на Восток и что в сознании короля деньги, торговля и Бог были неразрывно связаны. Набожность короля нашла наиболее полное выражение в его стремлении завоевать Иерусалим. Это был не просто религиозный порыв: арагонский монарх унаследовал законные права на титул короля Иерусалима из-за того, что его дед, Альфонсо V, прозванный Великодушным, в 1443 г. завоевал Неаполь. Учитывая тот факт, что с конца XIII в. Иерусалим считался владением Неаполитанской короны, успех Альфонсо придал новое звучание апокалиптическим пророчествам Арнольда из Виллановы. Этот арагонский эрудит XIII в. предсказал, что королям Арагона суждено завоевать Иерусалим, после чего цепочка событий приведет к созданию всемирной христианской империи, которая подготовит почву для второго пришествия Христа²⁷.

Источником вдохновения для Арнольда из Виллановы была позднесредневековая хилиастическая традиция, воплощенная в трудах Иоахима Флорского – жившего в XII в. цистерцианского аббата из Калабрии. Иоахимизм, как впоследствии стали называть это движение, оказал глубокое влияние на духовные воззрения раннего францисканства, которые в конце XV в. возродились благодаря усилиям нескольких францисканцев из Ла-Рабиды, ставшими друзьями Колумба. Более того, во время своего пребывания при испанском дворе генуэзец осознал, до какой степени Фердинанд предан идее завоевания Иерусалима. Приближенные провозглашали короля возможным «Последним императором», недвусмысленно отсылая к традиции Крестовых походов. Среди этих приближенных был и придворный композитор Изабеллы Хуан де Анчиета, автор церковного гимна, описывающего видение, в котором папа возлагал венцы на монаршую чету перед Гробом Господним²⁸. По мере того как набирала обороты война против Гранады, усиливался и этот имперский культ вокруг Фердинанда. К 1485 г., после взятия имевшего большое стратегическое значение города Ронда, считавшегося в течение долгого времени «неприступным»²⁹, монархи были готовы начать давить на папу, чтобы тот как-то показательно вознаградил их за свершения во имя веры.

И такая награда была дарована папской буллой, датированной 13 декабря 1486 г. В ней папа Иннокентий VIII предоставил Изабелле и Фердинанду пресловутый patronato real, «королевский патронат»: привилегию вознаграждать и избирать, что фактически означало право монархов назначать тех, кого они пожелают, на любые крупные церковные должности, учрежденные на всех территориях, которые они завоюют. Это была уникальная привилегия, которую папа никогда бы не даровал, если бы имел хоть какое-то представление о том, что за этим последует. Естественно, Изабелла и Фердинанд без особого стеснения постепенно распространили патронат на все свои владения. Кроме того, многие начали воспринимать их как долгожданных избавителей, которым суждено уничтожить всех врагов христианской веры³⁰, поэтому совершенно понятно, почему в конце 1480-х гг. Колумб, все еще не уверенный в поддержке монархов, начал предлагать, чтобы вся прибыль от его предполагаемого путешествия была направлена на завоевание Иерусалима. Именно в свете этого истинно средневекового духа крестовых походов мы и должны воспринимать подготовку к тому, что вскоре станет известно как «индийское предприятие»³¹.

Осенью 1491 г. двор и армия Изабеллы и Фердинанда находились в Санта-Фе, в 10 км к западу от Гранады. Этот аскетичный по духу город с планировкой в виде решетки внутри креста был построен военными по приказу монархов всего за 80 дней. Сегодня над входом в сооруженную в XVI в. церковь Санта-Мария-де-ла-Энкарнасьон находится скульптурное изображение копья с надписью Ave Maria. Оно установлено в память об Эрнане Пересе дель Пульгаре, которого современники прозвали el de las hazañas – «мужем доблестных дел». Он знаменитым образом тайно проник в Гранаду за год до ее окончательного падения, чтобы своим кинжалом прибить пергамент с этими словами – Ave Maria – на двери главной городской мечети³².

Перес дель Пульгар – лишь один из многих выдающихся героев борьбы за Гранаду. Среди них был и Родриго Понсе де Леон, герцог Кадисский, который в 1482 г. захватил богатый город Альхама и был увековечен современником-хронистом Андресом Бернальдесом как олицетворение рыцарской чести, щедрости и галантности³³. Войны за Гранаду стали предметом крестоносного энтузиазма рыцарей всего Пиренейского полуострова – и не только. Они также подарили пестрой массе жителей Кастилии ощущение общей цели и патриотический дух, которые были столь же впечатляющими, сколь и неожиданными. Итальянский историк Пьетро Мартире д'Ангьера, капеллан при дворе католических монархов, был озадачен таким проявлением единства. «Кто бы мог подумать, – писал он, – что астурийцы, галисийцы, баски и кантабрийцы, люди, привыкшие к жестокости и насилию, а также междоусобицам, которые они затевают под самыми глупыми предлогами» могут прекрасно сосуществовать «не только между собой, но также и с толедцами, и с темпераментными и ревнивыми андалусийцами, живя вместе и в гармонии как члены одной семьи, говоря на одном языке и подчиняясь единой дисциплине?»³⁴

Эта дисциплина особенно бросалась в глаза на заключительных этапах войны, отмеченных методичными и тщательно подготовленными операциями, спланированными с целью покорения гористой местности. В первую очередь это была осадная война, ключевую роль в которой играли пехота и артиллерия, а не конница. Этот огромный опыт стычек и внезапных атак позволил кастильским солдатам не только развить характерный индивидуалистический стиль ведения военных действий, но и выработать поразительную способность переносить зной и холод – как раз те качества, которые в будущем сделают их столь грозной силой на полях сражений как Европы, так и Нового Света³⁵.

Это ощущение единения и общей цели как нельзя сильнее контрастировало с междоусобной враждой, раздиравшей Гранадское королевство, где правила династия Насридов. Пока Изабелла и Фердинанд уверенно готовили в своей цитадели Санта-Фе последний штурм Гранады, жителей мусульманской твердыни все больше охватывало отчаяние, а с ним и осознание, что почетная капитуляция будет предпочтительнее резни, которую сулило казавшееся уже неизбежным военное поражение. Дурные предчувствия Насридов стали основой для переговоров, которые начались в октябре 1491 г. Уже через месяц стороны согласовали все условия, и 2 января 1492 г. Гранада наконец была сдана, а насридский эмир Боабдиль лично передал Фердинанду ключи от Альгамбры – жест, символическое значение которого было понятно всем.

Невозможно переоценить то воодушевляющее ощущение божественной милости, которое охватило полуостров после завоевания Гранады христианскими войсками. Ставшее кульминацией многовековой борьбы событие пробудило глубокую уверенность в том, что на королевство Кастилия небесами возложена миссия защиты христианского мира от надвигающейся исламской угрозы. Это чувство придало новый импульс стремлению к приключениям и подвигам, воплощенному в рыцарских романах, которые пользовались популярностью при дворе и среди постепенно осваивавшего грамотность населения. Одним из лучших среди них («В рассуждении слога это лучшая книга в мире»⁵, – писал Мигель де Сервантес³⁶) был сочиненный валенсийским рыцарем Жуанотом Мартурелем роман «Тирант Белый» (Tirant lo Blanch), популярность которого оказалась еще большей благодаря недавнему изобретению печатного станка. Опубликованный в 1490 г. «Тирант» стал первым из бесчисленного множества подобных романов, которые будут печататься на протяжении следующего столетия. Ошеломляющая популярность этих произведений указывает на то, что чтение становилось в испанском обществе скорее способом проведения досуга, чем ученым занятием, хотя книги по-прежнему чаще читали вслух.

Рыцарские романы также представляли собой отражение мира, в котором политические границы были гораздо более проницаемыми, чем мы думаем. В рыцарстве, ставшем наднациональным культурным феноменом, не было ничего локального или ограниченного³⁷. Даже при дворе короля Артура, который служил декорациями для большинства подобных произведений, рыцарство было частью международной придворной культуры. Благодаря норманнам она распространилась из посткаролингского общества X в., где смысловым центром неупорядоченной политической жизни было не суверенное королевство, а пришедшие ему на смену раздробленные феодальные образования, созданные военными авантюристами и мятежными вассалами. Постепенно герцогства Нормандия, Бургундия, Фландрия, Шампань, Блуа и Анжу стали играть в средневековой Европе роль, сопоставимую с греческими городами-государствами Античности или итальянскими княжествами Ренессанса³⁸. По ходу дела претерпевали постепенные изменения и откровенно нехристианские понятия о чести и мести, которые были отличительной чертой раннефеодального общества. Племенные узы родства и закон кровной мести продолжали играть решающую роль, но новое общество усваивало теперь и чувство более широкой духовной идентичности, выходящей за рамки представлений об общей крови. Рыцарь превратился в сакральную фигуру, в которой преданность сеньору естественным образом находила свое наиболее полное выражение в защите не только вдов и сирот, но и Церкви.

К XV в. рыцарские романы сформировали в обществе новое представление о благородстве. Присущее им уникальное сочетание жестокости, галантности и добродетели стало плодом возникшего в самом сердце средневековой культуры творческого напряжения между светским идеалом благородной любви, с одной стороны, и аскетичными духовными ценностями эпохи Крестовых походов – с другой. Это напряжение нашло прекрасное выражение в дуализме, лежащем в основе произведений таких авторов, как Гальфрид Монмутский и Кретьен де Труа, например в резком контрасте между Ланселотом и Галахадом, между рыцарской одержимостью мирскими страстями, включая прелюбодеяние, и направляемым добродетелью и верой поиском святого Грааля.

Есть немалый соблазн увидеть в этом напряжении неразрешимое противоречие между заботой о благе рода и стремлением к добродетели, между аристократизмом и социальной исключительностью, с одной стороны, и обязанностью отстаивать справедливость посредством защиты бедных, вдов и сирот – с другой³⁹. Но подобный подход был бы грубым анахронизмом. Фактически моральный кодекс, лежащий в основе рыцарских романов, не видел конфликта между родословной и добродетелью или даже между смирением и величавостью. Эти два качества не только не исключали, но и дополняли друг друга в своем противостоянии порокам гордыни и малодушия. Другими словами, поистине великодушный рыцарь презирал не то, что он считал ниже себя, а, скорее, мелочность в помыслах⁴⁰. Неудивительно, что в «Кентерберийских рассказах» Чосера женщина, которая убеждает «неблагородного» Мелибея проявить «снисхождение», оказывается не кем иным, как госпожой Разумницей, и этой идее предстояло быть недвусмысленно выраженной и переданной миру эпохи Возрождения среди прочих философом-гуманистом Джоване Буонаккорсо да Монтеманьо (1391? –1429)⁴¹.

Эти подробные описания невероятных подвигов благородных героев в экзотических и волшебных странах, населенных чудовищами и наполненных чудесами, давали читателю новое представление о человеческой жизни, в которой и добродетели, и страсти приобретали невиданный доселе масштаб⁴². Рыцарские романы оказывали сильнейшее влияние на этику и идеи того времени, но также являлись и их отражением, так что те противоречия, которые в наши дни кажутся непреодолимыми, могли быть легко устранены. Сам Колумб вполне в духе той эпохи проявлял озабоченность вопросами происхождения. Где-то между 1477 и 1480 гг. он женился на Филипе Мониш Перештрелу. В социальном отношении это был огромный рывок вперед для сына генуэзского ткача. По материнской линии Филипа происходила из семьи служивших португальской короне видных землевладельцев с хорошей репутацией. Ее отец, Бартоломео Перештрелу, в качестве поощрения получил во владение Порту-Санту близ Мадейры – по правде, всего лишь отдаленный островок, который, однако, стал для Колумба примером того, каких наград можно было удостоиться на королевской службе⁴³. Блестящим воплощением подобных устремлений был легендарный граф Перо Ниньо, благодаря перу Гутьерре Диеса де Гамеса вошедший в культуру как рыцарь, чьи величайшие битвы состоялись на море и который не ведал поражений ни в любви, ни на войне. Во времена Колумба эта традиция все еще была примером для подражания⁴⁴. Хотя у нас нет доказательств, что он читал какие-то произведения о рыцарях-мореходах, о деле его жизни, как и об островках, которые он c любовью разместит на своем гербе, едва ли можно рассуждать, не ссылаясь на этот жанр.

Однако по пути назад в Ла-Рабиду Колумб думал о совершенно других проблемах. Неужели все его мечты и амбиции ни к чему не привели? Из всех ходатайств, представленных просителями при дворе Изабеллы и Фердинанда, его собственное должно было выглядеть особенно перспективным: после того как пала Гранада, что могло помешать монархам удовлетворить его просьбу? Увы, еще одна комиссия, собранная монархами во время его визита в Гранаду, выступила против. Но тут, почти как в сказке, после целого дня, проведенного Колумбом в седле, его нагнал мчавшийся во весь опор королевский посланник, который приказал ему вернуться в лагерь Изабеллы и Фердинанда в Гранаде. Что-то переменило их мнение.

Осторожное отношение монархов к планам Колумба было отчасти обусловлено тем, что они осознавали деликатную проблему, которую выявило завоевание Гранады. Хотя теоретически Испания являлась теперь государством, объединенным одной верой, там оставалась очевидная группа нехристиан, чье присутствие в этой новой ситуации выглядело все более неуместным. Когда несколькими столетиями ранее другие европейские государства изгоняли своих евреев – Англия в 1290 г., Франция в 1306-м, – Испания отказалась последовать их примеру. Однако ко второй половине XIV в. совокупные разрушительные последствия «черной смерти» и участия Испании в Столетней войне привели к социальной напряженности, которая вылилась в городах во вспышки насилия. Как обычно, козлами отпущения стали евреи. Проблему усугубляли и численность еврейской общины Испании, на тот момент самой большой в мире⁴⁵, и сконцентрированность евреев в крупных городских центрах, и их завидный успех в качестве купцов, лавочников, ремесленников, финансистов и врачей⁴⁶.

Эти факторы помогают объяснить ту стремительность, с которой в 1391 г. по Пиренейскому полуострову прокатился один из самых ужасающих антиеврейских погромов Средневековья. Многие евреи пытались бежать из крупных центров, укрывшись в более мелких городах или в сельской местности, где их мало кто знал. Тем, кто предпочел остаться на месте, зачастую удавалось выжить, только приняв христианство⁴⁷. С точки зрения христиан, увеличение числа обращений в их веру после 1391 г. было вполне логичным. Все, и особенно члены нищенствующих орденов, были убеждены, что, если вера и разум идут рука об руку, при правильном приложении разума истинность христианства оказывается неоспоримой⁴⁸. Это и было задачей самого харизматичного проповедника того времени, монаха-доминиканца святого Викентия Феррера, который в 1410-е гг. стал движущей силой обращения в христианство тысяч евреев и мусульман.

Тем не менее беспрецедентное число переходов из одной веры в другую довольно скоро спровоцировало новые, часто даже более трудноразрешимые проблемы. Новообращенные евреи, известные как конверсос (conversos), продолжали непропорционально преуспевать на фоне остального общества. Более того, хотя конверсос по понятным причинам сохраняли многие из своих прежних еврейских контактов и традиций, принятие ими христианства означало, что теперь они могли свободно вступать в ряды знати и служителей Церкви, быстро приобретая там заметное влияние. Негодование, направленное в XIV в. на иудеев, в следующем столетии оказалось сосредоточено на конверсос, причем оно принимало еще более ожесточенные формы, потому что те, как казалось многим, присвоили себе существенную часть привилегий и прав, в прошлом принадлежавших исключительно людям, которые теперь стали называть себя «старыми христианами»⁴⁹.

Это неизбежно привело к новым погромам. В 1460-х и 1470-х гг. они вылились в череду ужасающих беспорядков и кровопролитий по всей Испании, что совпало с гражданской войной, разразившейся из-за споров по поводу прав Изабеллы Кастильской на престол. После того как в 1475 г. конфликт разрешился в пользу Изабеллы – и особенно после ее визита в Севилью в 1477 г., где она выслушала проповедь доминиканского монаха Алонсо де Охеды о предполагаемых опасностях, связанных с обилием «притворных» конверсос, – монархи всерьез задумались о необходимости создания общенациональной инквизиции, которая начала свою деятельность в 1480 г. и занялась как раз проблемой таких притворных конверсос. И все же Изабелла и Фердинанд отчаянно нуждались в поддержке как конверсос, так и остававшихся в королевстве иудеев. Действительно, в ходе кампании против Гранады монархи получили жизненно важные финансовые вливания от большого числа евреев. За снабжение христианских войск отвечал видный представитель иудейской общины Самуэль Абулафия; его соратниками при дворе были раввин Авраам Сенеор и выдающийся ученый Исаак Абраванель⁵⁰. Более того, политическая поддержка, которую монархи получили во время гражданской войны, исходила прежде всего от городских привилегированных классов, среди которых было много конверсос.

По всем признакам монархи рассматривали инквизицию как временную чрезвычайную меру, призванную обеспечить незыблемость христианской веры. Вскоре, однако, очевидная сложность проблемы начала приводить в отчаяние даже тех, кто поддерживал эту инициативу. Среди этих людей, что скорее кажется логичным, было много и самих конверсос, которые полагали, что новое учреждение поможет разрешить их ситуацию. Для начала большинство назначенных в 1480-х гг. инквизиторов крайне мало знали о еврейских религиозных обрядах. Поэтому зачастую они становились слепыми орудиями в руках судебной системы, придававшей слишком большое значение социальному давлению и предрассудкам. Тот факт, что в первые годы своей работы инквизиция принимала к рассмотрению анонимные доносы, как правило, лишал обвиняемых в «жидовствовании» шанса доказать свою невиновность. Неудивительно, что многие конверсос начали использовать свое значительное влияние в городских советах, чтобы препятствовать работе инквизиторов. Затем, с середины 1480-х гг., члены городских советов и местные чиновники начали в значительной степени игнорировать политику короны и издавать прямо антииудейские постановления, утверждая, что именно иудеи, а не «новые христиане» должны быть лишены возможности влиять на жизнь общества. В процессе новообращенным евреям удалось заручиться поддержкой значительной части «старых христиан» из числа городских богачей, недовольных тем, что Изабелла и Фердинанд продолжали защищать иудеев. Члены городских советов по всей Испании неумолимо издавали все новые антииудейские указы, что привело к постепенному изгнанию евреев из многих городов и провинций. Проблема стала настолько запущенной, а антииудейские настроения – настолько популярными, что монархи были вынуждены с неохотой пойти на наиболее радикальное решение. 30 марта 1492 г., всего через три месяца после окончательного завоевания Гранады и вопреки своим личным воззрениям, они издали указ, предписывающий всем евреям, отказавшимся принять христианство, в течение трех месяцев покинуть пределы страны⁵¹.

Это злополучное решение было принято ровно за месяц до того, как монархи в итоге согласились поддержать атлантический проект Колумба. Наконец генуэзец пожинал плоды своих многолетних усилий и мог почувствовать облегчение от того, что колебания Изабеллы и Фердинанда сошли на нет. Сам он, в свою очередь, мог успокоить государей. Гранада пала, а ситуация с евреями разрешилась, по крайней мере теоретически, но долгая война, а также изгнание многих из наиболее надежных кредиторов монархии привели к истощению казны. Почему бы не сосредоточиться на предприятии, которое могло бы обеспечить столь необходимое богатство? Кроме того, этот проект имел решающее стратегическое значение для крестового похода против ислама: он позволил бы Кастилии наладить контакты с Азией, обитатели которой, как многие тогда считали, были готовы помочь христианам в их борьбе против мусульман. Подобные представления уходили корнями в далекое прошлое и нашли яркое выражение в легенде о пресвитере Иоанне – мифическом государе, на чью поддержку в борьбе против османской угрозы теперь можно было смело ссылаться⁵². Как неоднократно настаивал сам Колумб, его начинание могло включать и возвращение в Испанию через Иерусалим, открывая тем самым возможность для атаки с тыла. В этом контексте Колумб трактовал долгожданную поддержку его проекта со стороны Изабеллы и Фердинанда как выражение благодарности Богу за победу в Гранаде. Наконец-то монархи получили возможность вновь полностью посвятить себя войне против ислама – очевидному божественному предназначению, для которого Кастилия обладала уникальным набором преимуществ.

Колумб был настолько уверен в себе, что поставил монархам невероятно жесткие условия. Главным из них было требование навечно предоставить ему и его потомкам пост вице-короля и главного правителя любых открытых им земель. Это было равносильно праву создавать собственные феодальные владения в любых заморских землях короны – а именно этого Изабелла и Фердинанд стремились избежать в Кастилии с тех пор, как вышли победителями из гражданской войны и осознали важность защиты интересов городов от феодальных поползновений знати⁵³. Неудивительно, что монархи выдвинули совсем другой план. При составлении соглашения с Колумбом они обратились к решениям, которые были хорошо отработаны во время Реконкисты и завоевания Канарских островов, когда для короны стало привычным делом заключать контракты с руководителями экспедиций. Эти жесткие контракты, согласованные непосредственно с монархом и известные как «капитуляции», capitulaciones (дословно «главы», то есть условия, оговоренные в контракте), сохраняли за короной права на любые новые территории, гарантируя тем, кто взял на себя руководство операцией, должное вознаграждение (mercedes – «милости»). Главы экспедиций могли ожидать трофеев, дарования земли и даже пожалования благородного статуса. Последний обычно следовал за предоставлением особых военных полномочий и прав управления определенной территорией и часто сопровождался наследственным титулом, что делало человека так называемым аделантадо (adelantado – труднопереводимое слово, означающее «тот, кто идет вперед»). Это были довольно заметные полномочия, очень привлекательные для потенциальных исследователей. Однако монархи всегда делали оговорку, в которой подчеркивалось, что экспедиции в основном предпринимались с целью распространения христианской веры и что капитуляции были их единственной правовой основой. Более того, капитуляции защищали полномочия короны, считавшейся конечным источником права, в отношении любых возникающих феодальных анклавов. Таким образом, Изабелла и Фердинанд предпринимали все шаги, необходимые для исключения любого неподчинения, настаивая на фундаментальном праве короны организовывать всякое распределение земли между поселенцами на новых территориях и ставя все права и привилегии построенных там новых городов в прямую зависимость от королевских хартий.

По соглашению, подписанному 30 апреля 1492 г., Колумб получал титул адмирала и право на десятую часть любой прибыли, вырученной в ходе экспедиции. Это все равно было очень существенной уступкой со стороны короны и, по сути, означало, что условия, которые монархи согласились даровать Колумбу, не являлись обычной капитуляцией. Таким образом, до поры до времени Колумб был рад и достигнутому, хотя никогда не отказывался от своих первоначальных амбиций. Например, в прологе к своему «Дневнику первого путешествия» он недвусмысленно указывал Изабелле и Фердинанду, что они согласились «возвысить» (enoblecieron) его род и что с этого дня он будет именоваться «доном и быть главным адмиралом Моря-океана, а также бессменным вице-королем и правителем всех островов и материковых земель, которые… [он откроет и обретет]и которые отныне и впредь будут открыты и обретены в Море-океане»⁶. Мало того, Колумб настаивал на том, что его старший сын должен стать его преемником, а за ним – и его потомки «из поколения в поколение во веки веков»⁵⁴.

Это были привилегии откровенно феодального характера. Колумб полагал, что у него есть веские правовые основания, чтобы на них претендовать. В конечном итоге документ от 30 апреля представлял собой не столько капитуляцию, сколько акт предоставления привилегий, и, следовательно, эти привилегии можно было отозвать. Однако, настаивая на них после успеха первого плавания, адмирал лишь встревожил монархов и еще сильнее укрепил их в стремлении ограничить его полномочия. Этот эпизод ознаменовал собой начало упорной борьбы между настроенной на реформы монархией и остатками феодальной военной аристократии, к которой, по иронии судьбы, Колумб даже отдаленно не принадлежал. Но все это случится потом. А пока, 30 апреля 1492 г., Колумб наконец смог начать подготовку к предприятию, которое вскоре будут описывать как «величайшее с момента Сотворения мира событие, за исключением вочеловечения и смерти Того, Кто его сотворил»⁵⁵.

Глава 2
Адмирал

Со дня подписания долгожданного соглашения Колумба с Изабеллой и Фердинандом и до утра 3 августа 1492 г., когда он вышел из порта Палос-де-ла-Фронтера на побережье Уэльвы, прошло всего чуть больше трех месяцев. Перспективы его начинания по-прежнему воспринимались с изрядным скепсисом, тем более что большинство экспертов знали, что вычисления Колумба о размере земного шара крайне сомнительны. В этой ситуации понятно, почему монархи ожидали, что весь проект будет встречен повсеместным безразличием, и, чтобы помочь своему новоявленному адмиралу набрать умелую команду, пообещали королевское помилование любому осужденному, желающему присоединиться к предполагаемой экспедиции в Азию. На деле подобные гарантии оказались излишними. Ко всеобщему изумлению, братья Пинсон – трое из самых уважаемых моряков на всем побережье Уэльвы – поддались на уговоры Колумба и записались в команду. Их согласия было достаточно, чтобы привлечь к адмиралу других людей; таким образом, он полностью укомплектовал штат. Экспедиция была небольшой: три тесных, плохо оборудованных судна, суммарно вмещавшие 90 человек. «Санта-Мария», которой командовал сам Колумб, превосходила размерами остальные два корабля, хотя и ненамного. Их мы знаем под неофициальными прозваниями: «Нинья» (это буквально переводится как «девочка», но, видимо, отсылает к фамилии ее владельца, Хуана Ниньо) и «Пинта» – вероятно, в честь ее капитана, одного из Пинсонов, Мартина.

В дополнение к обычным припасам, характерным для большинства плаваний по Средиземному морю (вино, вода и оливковое масло, сухари и мука, вяленая свинина и соленая рыба), адмирал погрузил большой запас безделушек, которые он надеялся обменять на азиатское золото и пряности⁵⁶. Три каравеллы устремились по знакомому маршруту к Канарским островам. Оказавшись там, их капитаны пополнили запасы провизии и провели текущий ремонт, надеясь, что кораблям хватит прочности на поход, который, похоже, должен был стать самым продолжительным в истории человечества плаванием в открытом море. На «Пинте» был заменен руль управления, а «Нинью» Колумб приказал переделать под прямые паруса, которые обладали большей эффективностью посреди океана. Затем он дождался попутного ветра, который подул утром 6 сентября, и пошел от острова Иерро прямо в неизвестность⁵⁷.

Адмирал был полон решимости держаться курса на запад до тех пор, пока не достигнет суши. Наиболее логичным способом сделать это, следуя тогдашней навигационной практике, было держать постоянным угол возвышения солнца днем, а Полярной звезды – ночью. Но Колумб был также полон решимости собрать как можно больше доказательств в подтверждение своих теорий. Он не только использовал карту (что было совершенно бессмысленно в неизведанных морях), но и пытался снимать показания широты, проверяя их по замерам продолжительности солнечного дня. Он явно ожидал, что сможет доказать свою правоту в том, что касается относительно небольшого размера земного шара. Ошибки, которые он допустил в своих расчетах, связаны с его методикой определения продолжительности дня по длительности солнечных периодов с последующим занесением этой предполагаемой широты в карты, которые он подготовил на основе книги Пьера д'Альи Ymago mundi («Картина мира»)⁵⁸.

Но Колумб не был совсем уж безумцем. Он также внимательно следил за Полярной звездой и провел серию тщательно задокументированных наблюдений за разницей между направлением, указанным стрелкой компаса, и направлением на Полярную звезду. Он, разумеется, был прекрасно осведомлен о небольших склонениях к востоку, которые давно наблюдались в Средиземном море; но затем, 13 сентября, он зафиксировал небольшое склонение в обоих направлениях. С 17 сентября он начал замечать сильные и крайне озадачивающие склонения к западу. Его первой реакцией было попробовать начать снимать показания, когда Полярная звезда находится в крайне западном положении. Наконец 30 сентября с убежденностью столь же сильной, сколь ошибочными были его выводы, он записал, что «[Полярная] звезда, как и прочие звезды, движется, тогда как иглы [компаса] всегда показывают верно»⁵⁹.

Этот не терпящий возражений тон скрывал мучительные сомнения, которые уже некоторое время мучили адмирала. Начиная примерно с 10 сентября, чтобы успокоить свою команду, которая с каждым днем все сильнее нервничала и подавала признаки назревающего мятежа, он подделывал судовой журнал, намеренно сокращая расстояние, которое прошли каравеллы. Когда 22 сентября на суда обрушился встречный ветер, он облегченно выдохнул: «Мне пришелся кстати этот противный ветер, потому что мои люди очень тревожатся, решив, что в этих морях не дуют ветры [благоприятные] для возвращения в Испанию»⁶⁰. Это, однако, мало утешило команду, у которой были веские причины ставить под сомнение веру адмирала в «карту островов» и которая уже не раз горько обманывалась, ожидая скорой встречи с берегом. В начале октября у Колумба состоялась напряженная беседа с Мартином Пинсоном, с каждым днем испытывавшим все большее давление со стороны команды, которую в основном набирал он сам. Пинсон прекрасно понимал, что, по расчетам адмирала, к этому времени они уже должны были выйти к земле. Он уговаривал Колумба сменить курс на юго-западный в надежде найти «остров Сипанго». Поначалу Колумб отказывался, аргументируя это тем, что «лучше сперва идти к материковой земле»⁶¹. Если бы он в конце концов не уступил Пинсону, каравеллы унесли бы их к Флориде, и это была бы совсем другая история. В реальности же после наблюдения за полетом стаи морских птиц 7 октября Колумб взял курс на юго-запад. Наконец в два часа пополуночи в пятницу, 12 октября, когда люди были на грани отчаяния, из вороньего гнезда «Пинты» донесся истошный крик «Земля, земля!», и команды всех трех судов отреагировали на него вздохом облегчения и благодарственными молитвами Богу⁶².

Корабли адмирала наконец достигли суши, оказавшейся берегом одного из многих островов у северо-восточного побережья Кубы, который получил имя Сан-Сальвадор в честь Спасителя. Что это был за остров, точно сказать невозможно. Все, что мы знаем, – это то, что его жители, которых Колумб описывал как «нагих людей», называли его словом, которое по звучанию было похоже на «Гуанахани»⁶³. Мы также не знаем наверняка, что за острова генуэзец обнаружил в последующие дни, назвав их – с безупречной расстановкой приоритетов – Санта-Мария-де-ла-Консепсьон в честь Богоматери и Изабелла в честь своей покровительницы, королевы Кастилии⁶⁴. Но нет никаких сомнений, что огромный массив суши, который он обнаружил 24 октября и на первых порах соотнес с Сипанго, а в конечном итоге назвал Фернандиной в честь другого своего покровителя, Фердинанда Арагонского, на самом деле был Кубой. Когда довольно быстро стало понятно, что то, что он там увидел, не совпадает с описаниями Cипанго, которые он читал, Колумб оптимистично убедил себя, что на самом деле достиг азиатского материка, «Катая», и даже отправил посольство с переводчиком, знающим «халдейский язык», чтобы искать двор великого хана⁶⁵.

Наконец, 20 ноября, через несколько дней после того, как посольство вернулось ни с чем, все сильнее падавший духом Пинсон отплыл – без разрешения Колумба и к его большому раздражению – на поиски золота. Три дня спустя Колумб, не менее раздосадованный осознанием того, что эта новая земля – не Катай, начал дожидаться попутного ветра, чтобы уйти с Кубы. Наконец 5 декабря погода переменилась. Внезапно – и, как оказалось, чрезвычайно удачно – сменивший направление ветер отнес его к острову под названием Гаити, или «гористая земля». Адмирал переименовал его в Ла-Эспаньолу (La Española, «Испанская»), или просто Эспаньолу (Hispaniola) в латинизированном варианте. Его разочарование от того, что новый остров опять-таки не был похож на Сипанго, вскоре смягчилось благодаря открытию богатых запасов золота; кроме того, образ жизни на острове был относительно высокоразвитым по сравнению с тем, что он наблюдал на Кубе. Присутствовали даже некоторые проявления изысканности и богатства, и Колумб быстро наладил прочные личные отношения с харизматичным местным вождем (касиком) по имени Гуаканагари, который, кажется, питал слабость к безделушкам, которые везла с собой экспедиция. Хотя адмиралу не удалось найти никаких убедительных следов Китая, Эспаньола вселила в него надежду. С характерным преувеличением он утверждал, что она больше, чем Кастилия и Арагон, вместе взятые, хотя в действительности остров был многократно меньше владений католических монархов. Он собрал много образцов золота, первым описал ананасы, а также познакомился с гамаком, каноэ и «cухими листьями, которые особенно ценились жителями» – явное указание на табак. Да, новый остров не был Сипанго, но, по словам Колумба, он тем не менее был «чудом», напоминающим землю царицы Савской или те экзотические страны, откуда волхвы принесли свои дары младенцу Иисусу⁶⁶.

С учетом всех этих достижений Колумб начал строить конкретные планы по возвращению в Испанию. Однако глубокой ночью 24 декабря, в ходе одной из последних попыток добыть золото и пряности, «Санта-Мария» села на мель и получила такие повреждения, что не подлежала ремонту. Поспешность, с которой адмирал приказал построить на севере острова, в месте, которому суждено было стать городом Пуэрто-Навидад («Рождественский порт», названный так из-за даты крушения), укрепление с использованием древесины, снятой с поврежденного корабля, заставила некоторых историков поверить, что это было частью хорошо продуманного плана⁶⁷. Но это просто голые предположения. Тем не менее эти события дали Колумбу возможность отобрать 39 человек в качестве гарнизона новой крепости. Он приказал им оставаться на месте и собирать образцы золота в ожидании новой экспедиции из Кастилии. Поскольку «Санта-Мария» погибла, людям было нечего возразить против этого плана⁶⁸.

Тем временем Мартин Пинсон также был занят исследованием острова и вновь присоединился к экспедиции 6 января 1493 г. Гнев Колумба, вызванный его неповиновением, поутих, когда он понял, что и Пинсон нашел много золота, а также перец и корицу, которые вселили в адмирала надежду на наличие тут экзотических пряностей. Пинсон также утверждал, что ему сообщили об обширных источниках жемчуга дальше к югу. Хотя конфликт между двумя капитанами так никогда и не был исчерпан, через десять дней они снова вышли в море. Стояла ясная погода. Колумб, находившийся на борту «Ниньи», шел на север в поисках атлантических ветров, которые, дуя с запада на восток, унесли бы их домой, а за ним следовали братья Пинсон на «Пинте». Поймав нужный ветер 5 февраля, корабли стремительно двинулись в направлении контролируемых Португалией Азорских островов. Однако вскоре после этого случилось то, что едва не обернулось катастрофой: Колумб и «Нинья» заблудились, а затем попали в шторм, который разделил небольшой флот. Наконец 18 февраля потрепанная «Нинья» добралась до гавани Санта-Мария на Азорах, но «Пинты» там не обнаружилось⁶⁹. С учетом напряженности между Кастилией и Португалией у Колумба не было другого выбора, кроме как продолжить свое путешествие, несмотря на опасную погоду. После короткой стычки с португальскими властями – десять человек из команды Колумба, сошедших на азорский берег, чтобы возблагодарить Деву Марию в ближайшей часовне, были ненадолго арестованы – адмирал вновь поднял паруса. Неудачный ветер пригнал потрепанный штормами корабль прямо в Лиссабон, и Колумб был вынужден сойти там на берег 4 марта.

Король Жуан тут же приказал задержать Колумба, попытавшись использовать его в качестве разменной монеты в переговорах с Кастилией: Португалия намеревалась пойти на уступки Кастилии в Атлантике в обмен на безоговорочное признание своих прав на владения в Западной Африке. Неделей позже, когда Колумб согласился попробовать убедить Изабеллу и Фердинанда принять предложение Жуана, ему разрешили отчалить. 15 марта он вернулся в Палос-де-ла-Фронтера и обнаружил там «Пинту». Спасаясь от шторма, второе судно с трудом добралось до расположенного много севернее, неподалеку от Виго, галисийского порта Байона, а затем поразительным образом пришло в Палос в тот же день, что и Колумб. Мы не знаем, какую гамму эмоций адмирал испытал в этот момент, но к облегчению, если и оно и было, вероятно, добавлялась тревога. В конце концов, Пинсон имел право утверждать, что открыл Гаити до Колумба, и мог использовать свои знания о существовании богатых жемчугом мест, чтобы убедительно оспорить претензии генуэзца. На деле же Пинсон, очевидно, настрадался в пути гораздо сильнее адмирала и скончался прежде, чем успел рассказать свою историю. Два его брата пережили Мартина, но, похоже, более терпимо относились к амбициям Колумба. Возражать ему теперь было некому, так что «Дон Кристобаль Колон, адмирал Моря-океана, вице-король и правитель островов, которые он открыл в Индиях» отправился к королевскому двору, находившемуся тогда в Барселоне.

Изабелла и Фердинанд приняли Колумба со всеми почестями. Тем не менее по поводу привезенных им сведений возникло несметное число вопросов и сомнений. Большинство образованных людей справедливо отказывались пересмотреть общепринятые оценки размеров земного шара. Поэтому они не могли допустить, что Колумб сумел достичь восточной оконечности Азии, как он по-прежнему утверждал, не отказавшись от этой идеи до самой смерти. Его близкий друг священник и хронист Андрес Бернальдес заявил адмиралу, что тот мог бы проплыть «еще тысячу двести лиг» и все равно не достичь Азии⁷⁰. С другой стороны, того, что он с собой привез, включая группу туземцев, наряженных по такому случаю в перья, было достаточно, чтобы убедить монархов, что Колумб открыл нечто важное. Соответственно, они пожаловали ему почетное право сидеть в их присутствии и следовать в парадных процессиях верхом рядом с ними. Это были важные знаки благосклонности, и придворные, следуя примеру государей, поспешили начать восхвалять Колумба, сравнивая его с античными героями и даже с одним из апостолов Христа: мол, Колумб делал на западе то, что святой Фома, который, как было принято считать, принес христианство в Индию, сделал на востоке⁷¹. В свою очередь, монархи ожидали от Колумба, что он оправдает все надежды, вызванные его первым плаванием.

В конце мая Изабелла и Фердинанд поручили Колумбу начать готовить гораздо более крупную и оснащенную экспедицию, чем та, с которой он впервые пересек Атлантику годом ранее. К тому моменту, когда 25 сентября 1493 г. он отправился в свое второе плавание, Колумб собрал внушительный флот из семнадцати судов, включая доказавшую свою надежность «Нинью», которой теперь командовал он сам. Вместе с ним в плавание отправился его младший брат Джакомо, более известный под своим испанским именем Диего Колон⁷². Многие посчитали, что ради такого путешествия можно и рискнуть: к экспедиции присоединились более 1300 человек, из которых только 200 не получали королевского жалованья; среди участников были двадцать всадников и первый священник, отправившийся в Новый Свет. Это был монах по имени Бернардо Буйль; его проповедническая миссия была описана в булле Piis fidelium от 25 июня 1493 г., которой папа Александр VI назначил Фердинанда «апостольским наместником Индий». На этот раз Колумбу устроили королевские проводы: оружейные салюты и музыка в ознаменование его отплытия были такими, что, как заметил один из очевидцев, «были заворожены даже нереиды и сирены»: это стало доказательством уверенности испанских монархов в успехе своего адмирала. Но огромные ожидания, которые они возлагали на Колумба, неизбежно повлияли на его самооценку и поведение⁷³.

До Канарских островов адмирал шел тем же маршрутом, что и в прошлом году. Но затем, отойдя 13 октября от острова Иерро, Колумб взял южнее. Это был самый короткий и быстрый путь через Атлантику. Неизвестно, выяснил ли это Колумб во время своего первого путешествия; скорее, такой выбор курса был вызван желанием исследовать острова к югу от Эспаньолы, которые, по сообщениям покойного Мартина Пинсона, были полны богатств. Соответственно, в воскресенье, 3 ноября, флот встал на якорь у острова, который Колумб сразу же назвал Доминикой в честь этого дня недели (dies Dominicа на латыни).

Если им и довелось увидеть что-то из выдающихся красот острова с его горячими источниками и могучими горными хребтами, никаких сведений об этом до нас не дошло. После короткого отдыха флот стремительно двинулся на север. Первым островом, который они увидели, была Гваделупа, названная в честь прославленной статуи Девы Марии, хранящейся в монастыре в области Эстремадура, который Колумб посетил перед отъездом. Там они обнаружили свидетельства каннибализма, которые подробно описал доктор Диего Альварес Чанка, врач экспедиции⁷⁴. Это был тревожный сигнал, особенно с учетом того, что Колумб в докладах Изабелле и Фердинанду старательно изображал таино, коренных жителей островов Карибского моря, невинными и миролюбивыми людьми, которые с готовностью станут добрыми христианами. Это растущее чувство беспокойства только усилилось по возвращении на Эспаньолу.

Отплыв от острова Пуэрто-Рико – исходно названного Сан-Хуан в честь святого Иоанна Крестителя, – флот 22 ноября встал на якорь у южного берега Эспаньолы. При продвижении на север, к укреплению Пуэрто-Навидад, мореплаватели спустя неделю повстречали несколько каноэ с туземцами, которых Гуаканагари послал их приветствовать. Те принесли дурные вести. Пуэрто-Навидад был сожжен дотла. 39 человек, которых Колумб оставил охранять укрепление, были убиты группой туземцев под предводительством Каонабо, касика племен, проживавших во внутренних районах острова, главного соперника Гуаканагари и к тому же, видимо, каннибала. Однако вскоре выяснилось, что и сами оставленные испанцы отнюдь не были невинными овечками. Они постоянно ссорились между собой и организовали множество набегов для захвата золота и женщин у все более озлоблявшихся местных жителей⁷⁵.

Даже перед лицом столь неприятных фактов Колумб успокаивал себя мыслью, что жестокость и даже каннибализм туземцев косвенно доказывают то, что он находится в Азии. Разве Плиний и Мандевиль не говорили о живущих на Дальнем Востоке антропофагах? Колумб утешал себя и более прагматичным соображением. Убийство его людей являлось явным нарушением «естественного закона», что открывало дорогу к порабощению туземцев без каких-либо возражений со стороны озабоченных моральными принципами богословов в Испании⁷⁶. Несомненно, держа все это в голове, Колумб преподнес в дар Гуаканагари множество безделушек, которые заставили касика поверить, что он теперь очень богат⁷⁷.

Тем не менее, несмотря на весь оптимизм Колумба, ситуация была тревожной. Главным мотивом адмирала, осыпавшего Гуаканагари подарками, было желание выиграть время: по слухам, вождь, всячески демонстрировавший Колумбу дружелюбные намерения, сам был причастен к резне. Колумб мудро решил, что время для возмездия еще не пришло. Как позднее выразился Бартоломе де Лас Касас, поскольку «христиане» уже были мертвы и пленение касика «все равно не позволит ни воскресить покойников, ни препроводить их в рай, если только они не попали туда прежде»⁷, любой акт мести был бы бессмысленным и даже вредным. Брат Бернардо Буйль выразил резкое несогласие с такой точкой зрения. Он пытался уговорить Колумба наказать касика и все больше сердился из-за нежелания адмирала сделать это⁷⁸.

Но великодушное отношение к вождю отнюдь не означало, что испанцам не нужно было что-то срочно предпринимать для обеспечения безопасности гарнизона и наказания виновных в резне туземцев. Поэтому Колумб велел своему близкому соратнику Алонсо де Охеде отправиться на поиски виновных, а попутно исследовать местность на предмет золотых рудников. Он также поручил своему арагонскому товарищу Педро Маргариту возглавить гарнизон новой крепости – первой из многих на этом острове, которые будут построены, чтобы облегчить вербовку рабочих рук для золотодобычи, – назвав ее Санто-Томас (современный Ханико). Кроме того, в январе 1494 г. Колумб поспешно основал новый город Ла-Исабела в гавани к востоку от разрушенного Пуэрто-Навидад. Вскоре он разочаровался в жарком и влажном климате Эспаньолы: среди его людей свирепствовали болезни, а домашний скот, который они привезли из Испании, начал хиреть и умирать. В преисполненном отчаяния письме, которое он отправил Изабелле и Фердинанду, генуэзец не упомянул о золоте. Он жаловался на ужасную реальность выживания среди дикарей и заявил, что единственный вариант дальнейших действий – это посадить пшеницу, виноград и сахарный тростник, а также завезти из Европы скот, который сможет пастись на местной земле. Чтобы все это осуществить, объяснял Колумб, ему нужно больше ресурсов из Испании. Монархи также должны были отправить ему подходящую рабочую силу: людей, нацеленных на долгосрочное процветание, а не на краткосрочное обогащение. В довершение всего, туземцев нужно было сначала покорить, а только потом обращать в христианскую веру. Воображать, что сначала последует крещение, можно было только в фантазиях, но после покорения оно должно было стать обязательным. А если туземцы откажутся – писал он в таких формулировках, которые ни монархи, ни их советники никогда бы не одобрили, – их можно будет на законных основаниях поработить и отправить в Испанию⁷⁹.

В конце апреля 1494 г., все еще одержимый идеей доказать, что та земля, которую он открыл, на самом деле была частью Азии, Колумб покинул Эспаньолу, оставив там за главного Маргарита, и отплыл на запад, пытаясь выяснить, действительно ли Куба является частью материка. Оказавшись на Кубе, куда он прибыл в конце мая после бесплодной и утомительной остановки на Ямайке, где он искал золото, адмирал дал волю своему воображению в такой мере, которая дает нам хорошее представление о степени его отчаяния. Он утверждал, что видел следы крупных животных, в том числе грифонов. Когда один из членов его экипажа сообщил, что видел одетого в белое человека, Колумб сразу же пришел к выводу, что это, должно быть, легендарный христианский государь пресвитер Иоанн, и попытался ободрить своих людей тем, что они смогут вернуться в Испанию через Каликут и Иерусалим. Затем, ближе к концу июня, он приказал корабельному писцу составить клятву, которую должны были дать все члены экипажа. В ней среди прочего говорилось, что никто и никогда прежде не видел острова такого размера; что, следовательно, Куба была частью Азии; что если бы они продолжили свое путешествие, то вскоре повстречали бы китайцев⁸⁰. Покончив с этим, Колумб вернулся на Эспаньолу.

Там его ждал приятный сюрприз. После шести лет пребывания во Франции и Англии, куда его послал сам Колумб, в очередной раз усомнившийся в поддержке со стороны Изабеллы и Фердинанда, его брат Бартоломе решил присоединиться к адмиралу и уже был на месте. К сожалению, Бартоломе принес плохие новости. Вскоре после того, как Колумб отправился на Кубу, охваченный гневом брат Бернардо Буйль вернулся в Испанию. Как мы уже видели, гнев Буйля был вызван отказом Колумба выполнить его требование наказать Гуаканагари за предполагаемое участие в резне в Пуэрто-Навидад. Вернувшись в Испанию, Буйль со всем возможным рвением стал подтверждать другие, еще более серьезные обвинения против Колумба. В анонимном меморандуме, поданном монархам, говорилось, что таино неспособны выполнять ту работу, которая им поручалась, а также сообщалось, что, хотя и имеются веские доказательства наличия на Эспаньоле месторождений золота, там нет никаких ценных пряностей⁸¹. Похоже, что больше всего государей, и в особенности Изабеллу, обеспокоила политика Колумба по порабощению непокорных туземцев, в которой она увидела препятствие на пути эффективной христианизации. По ее мнению (и по мнению тех, кто был занят христианизацией мусульман Гранады), само собой разумелось, что обращение силой невозможно.

Это утверждение, вероятно, удивит современных читателей, которые привыкли думать о той эпохе как о периоде роста фанатизма и насилия в религиозных делах. Однако, как мы видели в главе 1, решение об учреждении инквизиции принималось неохотно и являлось мерой борьбы с притворно новообращенными евреями, причем мерой временной, необходимой для решения проблемы, которая вышла из-под контроля. Когда в 1480-х гг. инквизиция начала свою деятельность, Изабелла и Фердинанд столкнулись с новыми трудностями. Неспособность инквизиторов решить проблему ложных конверсос привела к тому, что монархи с еще большей неохотой приняли другое решение – изгнать евреев. К тому времени, когда Буйль начал кампанию критики в адрес Колумба, Изабелла и Фердинанд были вынуждены улаживать вопросы с огромным числом новообращенных евреев, которые решили стать христианами, чтобы избежать изгнания, или вернулись вскоре после отъезда и крестились. Монархи также были глубоко обеспокоены положением мусульман Гранады. Теперь, когда те являлись подданными христианских государей, теоретически перед ними также должен был быть поставлен выбор – креститься или отправиться в изгнание. Тем не менее Изабелла и Фердинанд решили последовать примеру своих предшественников и согласились гарантировать новым подданным свободу вероисповедания. Благочестивый монах-иеронимит Эрнандо де Талавера, который являлся духовником Изабеллы, был назначен на пост архиепископа Гранады сразу после завоевания города в 1492 г. и приложил все усилия, чтобы обратить мусульман в свою веру личным примером, а не принуждением. Он позаботился, чтобы любой священник, служивший среди мусульман, учил арабский, а также много трудился над формированием корпуса местного гранадского духовенства. В только что завоеванном королевстве не было места для инквизиции, и ее деятельность в этом регионе была официально запрещена. Неудивительно, что в такой обстановке Изабелла, выступающая в данном случае в роли королевы Кастилии – королевства, к которому были отнесены все недавно открытые земли, крайне встревожилась, получив в дар от Колумба несколько рабов-таино. Именно в это время она начала настаивать, что все жители вновь открытых территорий являются ее подданными и, следовательно, свободными людьми. Она немедленно даровала туземцам свободу и приказала отвезти их обратно на Эспаньолу. Изабелла также инициировала судебное расследование деятельности Колумба, явно обеспокоенная тем, что его завышенные феодальные амбиции могут доставить ей больше проблем, чем она предполагала⁸².

Колумб впал в отчаяние из-за невозможности обезопасить себя от таких обвинений. Тем не менее его ответ выражал непоколебимую решимость. С конца 1494 г. он, его брат Бартоломе и их верный соратник Алонсо де Охеда вели серию кампаний против враждебно настроенных таино. В последние дни марта 1495 г. он лично возглавил поход в самое сердце Эспаньолы отряда из 200 испанских пехотинцев с 20 всадниками, сворой собак и большим числом таино под предводительством Гуаканагари. Этот отряд нанес сокрушительное поражение врагам. Построив новый форт, названный Консепсьон-де-ла-Вега, Колумб привел к повиновению большинство своих бывших противников, пообещавших платить испанцам дань. И хотя жертвы были огромными – Лас Касас утверждал, что в результате военных действий были уничтожены две трети местного населения⁸³, – адмирал мог заявить, что положил конец войне, которая началась не по его вине.

Тем временем чиновник по имени Хуан Агуадо, которому Изабелла поручила расследовать деятельность Колумба, в октябре 1495 г. отплыл на Эспаньолу. К тому моменту, когда он прибыл на место, Колумб решил заняться Магуаной, районом в глубине острова, и уничтожить правившего там касика Каонабо – непримиримого врага Гуаканагари и предполагаемого виновника резни в Пуэрто-Навидад. Агуадо сразу же направился туда, тем самым обнадежив противников Колумба и некоторых вождей таино, решивших, что он прислан заменить адмирала. По словам Лас Касаса, прибытие Агуадо ясно дало понять Колумбу, что любая борьба за установление своей власти должна вестись не только на Эспаньоле, но и в Испании, при дворе его теперь скептически настроенных покровителей Изабеллы и Фердинанда. Лас Касас сообщает, что адмирал решил немедленно возвращаться, хотя другие источники утверждают, что отправиться в Испанию ему приказал сам Агуадо. Как бы то ни было, именно в этот момент Колумб принял странное решение начать одеваться как францисканский монах и отрастить бороду⁸⁴. 10 марта 1496 г. он поднял паруса и, без особых приключений совершив обратное путешествие на борту «Ниньи», 11 июня сошел на берег в Кадисе. Встретили его холодно. Контраст с подобострастным приемом, который он получил в Испании в прошлый раз, стал подтверждением тревожной перемены в настроениях при дворе Изабеллы и Фердинанда.

По пути из Кадиса в Севилью Колумб, все еще одетый в знак притворного смирения францисканским монахом, услышал о подготовке флота, который 16 июня должен был отплыть к Эспаньоле. Это предприятие было инициативой Хуана Родригеса де Фонсеки, королевского чиновника, который в 1493 г. помог организовать второе путешествие Колумба и с тех пор приобретал все большее влияние на дела, связанные с «Индиями». Уже находясь в Севилье, Колумб получил из Альмасана, города неподалеку от Бургоса, повеление монархов явиться к ним⁸⁵. Не снимая своего францисканского облачения, Колумб сразу же отправился на встречу с государями. Прибыв в Бургос в начале октября, он был принят в великолепном дворце XV в., известном как Каса-дель-Кордон и замечательном своим внушительным готическим фасадом. Среди поводов для жалоб на адмирала, которые получили монархи, было недовольство колонистов, о котором докладывали Буйль и другие; малое количество богатств, особенно специй; постоянные сомнения относительно того, действительно ли новые острова являлись частью Азии. И хотя Изабелла и Фердинанд приняли его достаточно любезно, у них не оставалось другого выбора, кроме как серьезно заняться всеми этими проблемами.

Явившись ко двору, Колумб узнал, что монархи уже год как издали указ, разрешающий кастильцам организовывать экспедиции по поиску новых территорий, при условии что они будут отплывать из Кадиса после регистрации у соответствующих официальных лиц⁸⁶; это фактически клало конец монополии генуэзца⁸⁷. Теперь же Колумбу вручили королевское послание, приказывающее ему справедливо разделить припасы, которые, согласно еще одной жалобе, не были распределены между новыми поселенцами⁸⁸. Это диаметрально противоречило всему, в необходимости чего Колумб пытался убедить монархов, надеясь превратить Эспаньолу в успешную и хорошо укрепленную тренировочную базу. Он не стал тратить времени на то, чтобы заново разъяснять свои замыслы: все будет хорошо, заявил он государям, если только они дозволят отправиться на Эспаньолу надежным людям.

Это был практически неопровержимый аргумент, причем Колумб высказал его и с должным смирением, и одновременно с уверенностью человека, не понаслышке знающего, о чем говорит. Вскоре ему удалось получить высочайшее разрешение взять с собой на остров достаточно людей, чтобы местное население составило более 300 человек. В это число должны были входить 100 офицеров, 100 рядовых солдат, 30 моряков, 30 корабельных подмастерьев, 20 золотодобытчиков, 50 крестьян, 10 овощеводов, 20 ремесленников разного рода и 30 женщин. Всем этим поселенцам должен был платить жалование лично Колумб. Он также должен был взять с собой горный и строительный инструмент, тягловых животных и жернова, пшеницу и ячмень, плуги и лопаты, а также достаточно муки, сушеных бобов, сухарей и любых других продуктов, которые он считал необходимыми для выживания колонии до тех пор, пока на мельницу не отправится первый урожай⁸⁹. К несчастью для Колумба, вербовка оказалась довольно непростым делом. Как выяснилось, полные разочарования сообщения вернувшихся участников второго путешествия настолько усложнили ему подбор новых колонистов, что от отчаяния он был вынужден попросить разрешения на вербовку осужденных преступников. Ввиду сложившейся ситуации Изабелла и Фердинанд, игнорируя настояния самого Колумба, также решили удовлетворить просьбу испанских поселенцев на Эспаньоле, чтобы «им обеспечили и выделили землю… на которой они смогут сеять зерно… и разбивать огороды, выращивать хлопок и лен, виноград, деревья, сахарный тростник… и возводить дома, мельницы и другие необходимые строения»⁹⁰. Что на первый взгляд вызывает удивление, так это то, что монархи не дали самому Колумбу никаких указаний относительно того, как следует управлять новыми поселениями. В действительности же это было сознательным решением монархов. Учитывая, что любое такое поселение должно было представлять собой типичный кастильский муниципалитет, они, вероятнее всего, просто предположили, что адмирал не сможет разобраться в подобных указаниях. Иными словами, Изабелла и Фердинанд слишком хорошо понимали, что все дошедшие до них жалобы на то, как неловко Колумб управлял колонией, были результатом его прискорбного незнания кастильских политических традиций⁹¹.

То, что им все меньше нравились планы Колумба, вполне укладывалось в логику едва формировавшейся тогда имперской политики, которая на ранних своих этапах несла все признаки влияния нового духовника Изабеллы, сурового францисканского реформатора Франсиско Хименеса де Сиснероса. В январе 1495 г. он сменил кардинала Педро Гонсалеса де Мендосу на посту архиепископа Толедо и примаса Испании. Новый прелат внял доводам Родригеса де Фонсеки (который, как мы знаем, сам в то время готовил флот для отплытия на Эспаньолу), что Колумбу доверять нельзя⁹². К тому времени Фонсека был назначен епископом Бадахоса и с удовольствием смотрел на Колумба свысока – как на типичного генуэзского купца, стремящегося использовать полученную от монархов монополию для приумножения личного состояния за счет богатств Востока. Разделяя распространенное тогда мнение, Фонсека считал, что амбиции Колумба представляют собой явную угрозу интересам подавляющего большинства потенциальных переселенцев, не говоря уже о попрании существующих правил. Как мы видели, при заселении вновь открытых земель люди предпочитали придерживаться проверенных норм, выработанных во время Реконкисты и колонизации Канарских островов⁹³. Колумб же, напротив, казалось, вообще не понимал идеи полагаться при освоении Эспаньолы на существующие модели управления, которые большинство кастильских поселенцев инстинктивно пытались воспроизводить на новых территориях, то есть на вековую традицию проживания в самоуправляемых городах со всеми подразумеваемыми этим гражданскими правами⁹⁴.

Это помогает объяснить неоднозначное и парадоксальное отношение к Колумбу со стороны Изабеллы и Фердинанда. Сопоставив его достижения и обещания с жалобами на него, монархи решили – к большому облегчению Колумба, – что чаша весов склонилась в его пользу. Они не только подтвердили привилегии, предоставленные ему в 1492 г., но и с пониманием отнеслись к его планам как можно скорее вернуться на Эспаньолу. Они предложили ему возглавить флот из 8 кораблей и поддержали идею продолжить исследование новых земель – то, чего Колумб и сам очень хотел⁹⁵. С другой стороны, монархи не горели желанием спорить с Фонсекой, не хотевшим допускать какие-либо новые путешествия прямо сейчас.

В результате Колумб провел следующие несколько месяцев, следуя по Испании за королевским двором из Бургоса в Вальядолид, Тордесильяс и Медину-дель-Кампо и пытаясь отстоять перед государями свою точку зрения. Он с нескрываемой горечью сетовал, что «клеветническая молва» по поводу его предприятия и, как следствие, его «умаление» стали результатом исключительно того, что он сразу же не отправил в Испанию «груженные золотом корабли». По его мнению, это было возмутительно. Его обвинители сознательно закрывали глаза на многие проблемы, с которыми он столкнулся. Вот почему он решил лично явиться ко двору: только так он мог, заявлял он в типичном для себя решительном стиле, «доказать разумность всего совершенного» им. Его одержимость поиском пути в Азию снова дала о себе знать, когда он заверил своих государей, что в скором времени последует и золото, поскольку он видел те самые земли, где Соломон добывал свои бесчисленные богатства и которые «ныне находятся во владении ваших высочеств на Эспаньоле». Новые земли фактически являлись другим миром, «в котором с большими трудностями подвизались римляне, Александр и греки, стремясь завладеть им»⁹⁶.

Но Колумб не избегал и более практичных советов, которые он мог дать своим государям. Он говорил с ними о различных поселениях на Эспаньоле и способах управления ими, о лицензиях, необходимых для добычи полезных ископаемых, и о способах поощрения сельского хозяйства, о том, что делать с имуществом поселенцев после их смерти, а также о срочной нужде в способных миссионерах⁹⁷. И все же адмирал, которого всегда отличала восприимчивость к пророчествам и мистическим откровениям, к тому времени стал по-настоящему одержимым. Колумб все больше укреплялся во мнении, что все, что он видел (или считал, что видел) в «Индиях», подтверждало пророчество Исаии о том, что «Испания будет споспешествовать прославлению ‹…› святого имени [Господа]»⁹⁸. Он основывал это утверждение на распространенном отождествлении Испании с Фарсисом и четком указании на него в Книге пророка Исаии (Исаия 60:9): «Так, Меня ждут острова и впереди их – корабли Фарсисские, чтобы перевезти сынов твоих издалека и с ними серебро их и золото их, во имя Господа Бога твоего и Святаго Израилева, потому что Он прославил тебя»⁹⁹.

Примерно в это же время Колумб запросил из Англии информацию о плавании от Бристоля до Ньюфаундленда, совершенном Джоном Каботом в 1496 г., а также другие заинтересовавшие его сведения¹⁰⁰. Он приобрел в личное пользование печатные экземпляры «Путешествий Марко Поло», Philosophia Naturalis святого Альберта Великого и Almanach Perpetuum Авраама Закуто, которые, двигаясь по Испании вслед за монархами, и штудировал на досуге наравне со своими излюбленными книгами, такими как сочинения Пьера д'Альи и Пия II. Главной заботой генуэзца по-прежнему была защита от нападок абсолютного большинства его современников теории об относительно небольшом размере земного шара и возможности достичь Азии морским путем.

Если когда-либо в его безумии и была логика, то теперь от нее практически ничего не осталось. Чтобы подтвердить свои теории, Колумб собирал воедино мнения самых разных авторитетов: с убежденностью, которая может показаться приемлемой для нас, но которая выглядела нелепой в начале XVI в., он полагался на слова римского драматурга или апокрифического пророка в той же мере, что и на указания святого Августина или святого Иеронима¹⁰¹. Более того, та резкость, с которой он осуждал критиков, была свидетельством осознания им шаткости своей позиции. Однако он располагал одним доводом, который в то время никто не мог с легкостью отбросить, и он повторял его снова и снова: истинность гипотезы об относительно небольшом размере земного шара доказывают не книги, а опыт. Колумб показал верность расчетов размеров земного шара эмпирически. «Ибо чем больше делаешь, – с гордостью заявлял генуэзец, – тем больше познаешь»¹⁰². Это был серьезный козырь: никто не осмеливался опровергнуть заблуждения Колумба, потому что никто другой не плавал в Азию западным курсом.

Летом 1497 г. он некоторое время провел затворником в Ла-Мехораде – любимом иеронимитском монастыре Изабеллы и Фердинанда, расположенном недалеко от Медины-дель-Кампо. Монархи тоже пребывали там, и Колумб, вероятнее всего, по своему обыкновению, был занят тем, что убеждал их в своей правоте¹⁰³. В рамках очередной попытки добиться королевской благосклонности он сочинил небольшой меморандум с обоснованием испанских попыток оспорить заключенный в июне 1494 г. Тордесильясский договор. По его условиям португальцы соглашались провести демаркационную линию «в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса». Такая граница (которая в конечном итоге сделает Бразилию владением Португалии) была для португальцев более выгодной, чем вариант, предложенный папой Александром VI в булле Inter caetera годом ранее, и испанские монархи хотели отмены договора. Не забывая о собственных идеях, Колумб также выдвинул предложение об организации крестового похода на Мекку и экспедиции в Каликут, причем оба эти предприятия, разумеется, должны были использовать западный маршрут через Атлантический океан¹⁰⁴.

Его настойчивость начала приносить плоды. К концу 1497 г. Изабелла и Фердинанд, казалось, больше не сомневались в обоснованности заявлений своего первопроходца. В начале 1498 г. Колумб готовился к путешествию, которое по его задумке должно было одновременно способствовать продолжению колонизации Эспаньолы и расширить радиус исследований в Азии. Признаком того, что Изабелла и Фердинанд вновь начали ему доверять, стало их решение дозволить Колумбу учредить майорат. Этот правовой механизм позволял человеку определять условия наследования своего имущества на протяжении многих поколений; как правило, им могли воспользоваться только аристократические семьи, сохранение династических богатств которых было в интересах короны. Но хотя подобные документы обычно составлялись нотариусами в тщательно отработанных юридических формулировках, в завещании Колумба от этого шаблона практически ничего не осталось. Оно четко демонстрирует всю его эксцентричность: Колумб одержим генеалогическими выкладками; он слишком подробно описывает масштаб своих открытий; он лелеет явно завышенные денежные амбиции; под документом стоит загадочная подпись, которую ученые пытаются расшифровать до сих пор, а сам текст содержит нотки горечи по поводу того долгого времени, которое потребовалось венценосной чете, чтобы пожаловать адмиралу то, что, по его убеждению, он справедливо заслужил. На тон документа также повлияло осознание Колумбом того факта, что поддержка со стороны монархов отныне носила строго прагматичный характер; на этот раз они ожидали от предприятия ощутимых доказательств успеха¹⁰⁵.

Груз этих ожиданий помогает объяснить решение, понять которое в противном случае было бы непросто. За несколько месяцев до третьего плавания Колумб написал своему брату Бартоломе очень прочувствованное письмо, в котором выражал надежду в ближайшее время встретиться с ним на Эспаньоле. Тем не менее незадолго до отплытия Колумб разделил свой флот на две эскадры: одна должна была отправиться прямо на Эспаньолу быстрым маршрутом, который он проложил во время второго плавания; другая, с ним самим во главе, должна была пойти кружным путем через неизведанные районы Атлантики.

Такое решение практически наверняка стало следствием требований его покровителей, а также самых разных критических нападок, с которыми столкнулся Колумб. В то время общепринятым было предположение, что все земли, находящиеся на одной и той же широте, будут крайне похожими, – даже хулители адмирала с готовностью соглашались тут с ним. Колумб знал о богатых залежах золота в устье реки Вольты (на территории современной Ганы). Тогда почему бы не попробовать пересечь океан на той же широте? К весне 1498 г. Колумб решил поступить именно так. Его настроение хорошо передано в инструкциях, которые он составил для кораблей, отправленных напрямую к Эспаньоле: «Господь наш да ведет меня и да позволит мне выполнить то, что угодно Ему и королю с королевой, нашим сеньорам, и что направлено к славе христиан; ибо верю я, что никто еще не ходил никогда этим путем и море это совсем неведомое»¹⁰⁶.

Флот отчалил 30 мая 1498 г. из расположенного к северу от Кадиса порта Санлукар-де-Баррамеда. После обычной остановки у Канарских островов Колумб в соответствии со своим планом разделил флот на две части и отправил одну эскадру на Эспаньолу, поведя другую на юг, к островам Зеленого Мыса. Он прибыл к Боа-Виште 30 июня. На следующий день он достиг Сантьягу, климат которого показался ему ужасным. «Все же обитатели этих островов были больны, – писал он, – так что я решил не задерживаться здесь»¹⁰⁷. Следуя своему плану, он поплыл дальше на юг, к тому месту, где, по его представлениям, проходила параллель устья Вольты, но вскоре неожиданно для себя оказался в коварной приэкваториальной области, ныне известной как штилевая полоса. Восемь долгих дней эскадра дрейфовала при испепеляющей жаре; когда 22 июля им удалось поймать юго-восточный ветер, Колумб решительно взял курс на запад. Трудно сказать наверняка, понимал ли он, что достиг желаемой широты: его собственный рассказ полон тут противоречий. Однако к концу июля он, вероятно, был настроен оптимистично. Никакой суши заметно не было – что на этот раз было хорошим знаком: поскольку Колумб знал, что приближается к меридиану, пересекающему Эспаньолу, отсутствие земли означало, что по крайней мере на той параллели, вдоль которой он двигался, португальцы не могли претендовать на какие-либо новые территории. Если, как, по слухам, считал португальский король Жуан, в Море-океане и существовал неизвестный южный континент, Колумб его пока еще не видал.

Однако те восемь дней, в течение которых эскадра дрейфовала в полный штиль на жаре, сделали свое дело. Вино превратилось в уксус, значительная часть воды испарилась, а вяленая свинина и соленая треска грозили вот-вот испортиться. Зная, что Эспаньола находится прямо на севере, Колумб решил направиться в ту сторону, ничуть не помышляя, что на самом деле находится буквально в двух шагах от огромного континента. Затем, 31 июля, он увидел нечто похожее на «три горы, обозримые одним взглядом»¹⁰⁸. Колумб с самого начала посвятил свое третье путешествие Святой Троице, поэтому это «великое чудо», как его впоследствии описывал Бартоломе де Лас Касас, подозрительно напоминало, по точному выражению исследователя, «хорошо просчитанный образец теологической семиотики»¹⁰⁹. Это также объясняет, почему остров, на котором были замечены эти три горы, по сей день известен как Тринидад («Троица»).

По мере того как Колумб обследовал этот плодородный остров, в нем с каждой минутой росло чувство трепета и недоумения. Местные туземцы не были чернокожими, которых он ожидал увидеть на этой широте, но и не походили на таино. Опьяненный своей непоколебимой верой в то, что он находится в Азии, Колумб видел в них мавров и убеждал себя, что хлопковые ленты, которые они носили на головах, были «мавританскими шарфами». Затем, попытавшись войти в залив Пария, он услышал то, что не укладывалось ни в какие из его представлений: «шум, подобный рокоту морской воды, разбивающейся о скалы». Он встал на якорь вне пролива и увидел, что «вода течет в нем с востока на запад с такой же скоростью, как и в Гвадалквивире во время половодья». Ни один европеец никогда прежде не видел ничего похожего на устье Ориноко. «До сих пор, – писал Колумб несколько месяцев спустя, – от страха пробегают по телу мурашки, когда я вспоминаю, что корабль едва не опрокинулся»¹¹⁰.

В некоторых отношениях эти неожиданные природные явления привели Колумба к удивительно объективным выводам. Например, 13 августа, неподалеку от острова, названного им Маргаритой (у северо-восточного побережья Венесуэлы), он записывал: «Я убежден, что эта земля, которую ныне повелели открыть ваши высочества, – величайших размеров»¹¹¹. Это было не то утверждение, которое он мог высказывать с удовольствием, так как подобный исход не соответствовал его вычислениям размеров земного шара и не сочетался с его, казалось бы, непоколебимой уверенностью в том, что даже если он еще и не достиг Азии, то подобрался к ней совсем близко. Неудивительно, что он все время возвращался к размышлениям, основанным на утверждении Пьера д'Альи о том, что самые отдаленные части азиатской суши вполне могут быть заселены племенами антиподов. Тем не менее все вокруг него свидетельствовало, что он находился в по-настоящему новом месте, а не в Азии. Возможно, теперь он уже и сам сполна убедился в истинности собственного афоризма «Чем больше делаешь, тем больше познаешь».

В других же отношениях Колумб явно стремился оставаться в комфорте и безопасности привычной ему интеллектуальной среды, не подверженной влиянию неизвестного и необъяснимого. Умеренный климат и пресная вода, которые он обнаружил в заливе Пария, показались ему настолько совершенными, что он даже увидел в них некий намек на сверхъестественное. Тот факт, что в залив выходили четыре речных устья, мгновенно напомнил ему описание Эдемского сада из книги Бытия. Конечно, было бы недопустимо самонадеянно утверждать, что он достиг земного рая, ведь «никому не дано попасть туда без Божьего соизволения»¹¹². Но у него не было сомнений, что рай находился где-то рядом. Это идеально соответствовало распространенным представлениям, согласно которым земной рай находится на «пределе востока». Это также позволяло найти объяснение неожиданным изменениям климата, которые он зафиксировал примерно в ста лигах к западу от Азорских островов, и наблюдениям, показывавшим, что Полярная звезда отклоняется от положения, в котором должна находиться, поскольку угол ее возвышения постепенно уменьшается независимо от широты. С учетом одержимости Колумба эмпирическим опытом это могло означать только одно: он плыл в гору. Следовательно, заключал он, Земля не шар, а скорее похожа на «грушу совершенно округлую, за исключением того места, откуда отходит черенок». Или, продолжал фантазировать он, Земля «похожа на круглый мяч, на котором в одном месте наложено нечто вроде соска женской груди. Эта часть ‹…› наиболее возвышенна и близка к небу». Разве может быть более подходящее место для земного рая?¹¹³

Эта поразительная теория, порожденная все менее прочно связанным с реальностью разумом Колумба, заслонила собой его более рациональное предположение о том, что он, возможно, нашел что-то действительно новое. Примерно в это же время к его метафорической слепоте добавилась очень болезненная офтальмологическая проблема, с которой он впервые столкнулся за четыре года до описываемых событий, во время исследования Кубы, и которая теперь снова обострилась, чтобы мучить его с новой силой. Адмиралу стало трудно продолжать вести наблюдения, что напомнило ему об обязанностях на Эспаньоле, которыми он пренебрегал. 15 августа, в праздник Успения Богородицы, в надежде как можно скорее вернуться на «вершину мира», он принял решение отплыть от берегов будущей Венесуэлы, чтобы развеять опасения своего встревоженного брата.

Если бы у него не заболели глаза, Колумб, скорее всего, продолжил бы свои исследования побережья южной земли, и его первые догадки относительно того, что это часть нового континента, получили бы дополнительные подтверждения. Однако его решение вернуться на Эспаньолу именно в этот момент привело к заботам гораздо более неотложного характера – заботам, которые положили решительный конец подобным измышлениям.

Добравшись до острова 19 августа, он понял, что идея разделить флот на две эскадры была ошибкой. Новоприбывшие объединились с его врагами. Вызывал беспокойство и тот факт, что многие из них разочаровались в обманчиво высокопарных описаниях Эспаньолы, которые приводил Колумб. По словам Бартоломе де Лас Касаса, слова «Да отправит меня Бог в Кастилию!» стали там самой распространенной божбой на фоне настойчивых требований колонистов немедленно обеспечить им бесплатное возвращение на родину¹¹⁴. Колумб охотно на это шел, однако, вернувшись в Испанию, его противники принялись устраивать бурные демонстрации всякий раз, когда Изабелла и Фердинанд проводили публичные аудиенции, выражая тем самым свое глубокое разочарование в ложных посулах Колумба и упрекая его в двуличии¹¹⁵.

Среди его самых заклятых врагов оказались те самые люди, которых Колумб выбрал для укрепления своей позиции на Эспаньоле. Франсиско Ролдан, которого Колумб оставил руководить городом Ла-Исабела, когда вернулся в Испанию в 1496 г., теперь был лидером мятежников. В своем длинном письме кардиналу Хименесу де Сиснеросу, написанном в таком тоне, который позволяет предположить, что эти двое были знакомы, Ролдан объяснял, что ситуация вышла из-под контроля из-за голода. Многие испанцы считали себя в полном праве отказаться выполнять приказы и с чистой совестью отправлялись на поиски еды. Ролдан также горько сетовал на некомпетентность и жестокость брата Колумба, Диего Колона, особенно по отношению к таино, которые, по понятным причинам, в ответ напали на крепости Консепсьон и Магдалена, подвергнув поселенцев серьезной опасности. Это привело к постыдным зверствам, но Ролдан был убежден, что они были совершены в целях самообороны. От его объяснений буквально веяло чувством глубокой отчужденности по отношению к Колумбу. Вскоре адресат послания Ролдана, Хименес де Сиснерос, проинформировал об этой отчужденности и монархов¹¹⁶.

Ролдан без труда перетянул на свою сторону множество голодавших поселенцев, напомнив им, что их жалованье еще не выплачено и поэтому они имеют полное право перебраться в поисках пищи и богатств в другие регионы. Там им будет легче убедить таино в своей доброй воле, особенно если они будут открыто выступать против тиранической власти Диего. Когда пошли слухи, будто флот Колумба потерпел крушение, а адмирал, вероятно, мертв, аргументы Ролдана приобрели дополнительный вес. Если Колумб действительно погиб, Ролдан выступал теперь на равных с Диего, властный авторитет которого стремительно таял¹¹⁷.

В конце марта 1498 г. два испанских корабля по ошибке бросили якорь в области Харагуа на южном побережье Эспаньолы. Эти корабли под началом Алонсо Санчеса де Карвахаля и других верных Колумбу офицеров транспортировали хорошо вооруженный отряд, который адмирал явно намеревался использовать в качестве дополнительного подкрепления для Диего в борьбе против враждебных таино. Прибывшие моряки сначала удивились скоплению испанских мятежников в этой части острова, однако в итоге многие сторонники Колумба решили присоединиться к Ролдану, который, если верить Пьетро Мартире д'Ангьере, легко соблазнил их обещанием, что «вместо того, чтобы сжимать мотыгу, они будут ласкать девичью грудь»¹¹⁸.

Однако в конце августа растущую самоуверенность Ролдана сильно поколебало известие, что Колумб все-таки добрался до Эспаньолы. Сначала Ролдан тянул время. Затем 17 октября он отправил Колумбу письмо с объяснением своего поведения. Он сообщал, что причиной его восстания было простое желание не допустить, чтобы тиранический дон Диего подстрекал других поселенцев к совершению новых преступлений. Таким образом, подняв мятеж, Ролдан якобы надеялся сохранить поселенцев «в гармонии и любви», будучи уверенным, что по возвращении на остров Колумб выслушает обе стороны. Тем не менее, поскольку с момента прибытия Колумба прошло больше месяца, а он так и не потрудился связаться с Ролданом, у последнего и его сторонников не оставалось иного выбора («чтобы сберечь [свою] честь»), кроме как просить дозволения выйти из подчинения адмирала¹¹⁹.

Примирительный тон ответного письма Колумба, которое было отправлено спустя всего несколько часов после того, как он прочел столь резкий выпад против своей власти, служит явным признаком того, что он осознавал, насколько шатким стало его положение. Выражая глубокое сожаление, он призывал Ролдана постараться восстановить гармонию среди поселенцев. Последовавшие за этим трудные переговоры растянулись на несколько месяцев, пока наконец в августе 1499 г. Колумб не только согласился снять со своего бывшего друга все обвинения, но и пожаловал ему и его сторонникам большие территории¹²⁰. Несколько дней спустя из Испании прибыл старый товарищ Колумба, Алонсо де Охеда, а вместе с ним и некоторые давние соратники адмирала, включая Хуана де ла Косу и Америго Веспуччи. Однако, приводя те же аргументы, что и недоброжелатели Колумба в Испании, Охеда предложил занять сторону Ролдана. Он явно не подозревал, что Колумбу буквально только что удалось договориться с последним¹²¹.

Хотя Колумбу удалось подавить восстание, для многих поселенцев этот эпизод оказался подтверждением того, что адмирал больше не контролировал ситуацию; эта же точка зрения теперь становилась общепринятой и в Испании. Ролдан встревожил Колумба известием, что он собственными глазами видел в руках у Охеды королевскую лицензию. Подписанный не кем иным, как епископом Родригесом де Фонсекой, этот документ давал Охеде полную свободу действий в вопросе организации новых экспедиций. Во время пребывания Охеды на Эспаньоле ходили слухи, что единственной его целью было свергнуть Колумба или по крайней мере заставить его сполна выплатить жалование, которое он все еще был должен многим недовольным поселенцам¹²².

Весь комплекс личных обид и общественного напряжения, образовавшийся на Эспаньоле, хорошо просматривается в истории Фернандо де Гевары, одного из соратников Охеды, который вскоре потребовал у Ролдана земельный надел. Как и положено, ему были предоставлены земли в области Котуй, рядом с богатым имением его двоюродного брата Адриана де Мохики. По дороге в свои новые владения Гевара влюбился в Игеймоту, дочь местной принцессы Анакаоны. Когда Ролдан услышал новость, что Анакаона в самом деле выдала свою дочь за Гевару, он сильно взревновал, поскольку сам питал чувства к этой девушке, и приказал Геваре немедленно покинуть те места. Гевара замыслил убить Ролдана, но тот арестовал его и отправил к Колумбу для суда. В ответ на это Мохика собрал группу сторонников и вознамерился убить как Ролдана, так и Колумба¹²³.

Если раньше в отношениях со своими противниками Колумб действовал осторожно, то теперь настало время решительных действий. Его ответ, по крайней мере по словам Бартоломе де Лас Касаса, был жестким. Он приказал казнить Мохику и решительно выявить всех, кто предоставлял убежище Геваре, которого нигде не могли найти. 16 человек посадили в колодец, где они ожидали казни.

Если Лас Касас возлагал вину за репрессии на Колумба, другие уверенно заявляли, что он не имел к ним никакого отношения. Фернандо Колон, сын и биограф адмирала, винил в казнях и репрессиях одного Ролдана. До недавнего времени большинство историков предпочитали верить рассказу Колона, но не так давно в архиве города Симанкаса был найден важный документ, который кардинально поменял всю картину. Лас Касас писал, что 16 узников колодца так и не были казнены из-за «неожиданного события». Упомянутый документ с большой достоверностью сообщает, что это было за событие: прибытие в августе 1500 г. королевского чиновника по имени Франсиско де Бобадилья, которому Изабелла и Фердинанд поручили изучить вопрос об отправлении правосудия на Эспаньоле. Высадившись на острове, Бобадилья быстро оценил ситуацию и собрал нужные доказательства. Его действия были оперативными и сенсационными. Арестовав Колумба и его брата Диего, он отправил их в кандалах обратно в Испанию, чтобы они предстали перед судом по различным выдвинутым против них обвинениям. А знаем мы все это потому, что обнаруженный в Симанкасе документ оказался давно утерянным отчетом о суде, который Бобадилья устроил над Колумбом¹²⁴.

Еще за много месяцев до прибытия Бобадильи Колумб начал сожалеть о некоторых своих действиях. Чувствуя себя всеми преданным и отвергнутым, он все больше уверялся, что проблемы на Эспаньоле стали результатом его неуместной жадности. «Несчастный я грешник», – записал он после глубокого религиозного переживания 26 декабря 1499 г. Пребывая в отчаянии, он отправился в море на небольшой каравелле; там он услышал то, что, по его мнению, было голосом Бога, взывающего к нему, подобно святому Петру: «О маловерный, не бойся, разве я не с тобой?» Так в чем был смысл, заключал Колумб, «целиком полагаться на суету этого мира»?¹²⁵

Уже какое-то время Колумб, внешне такой самоуверенный, осознавал свои недостатки в качестве администратора. В своей переписке с Изабеллой и Фердинандом он неоднократно умолял прислать ему в помощь «ученого человека, способного к судебным делам»¹²⁶. Его притворный и нелепый, хотя и характерный для его притязаний стиль был стилем старомодного аристократа, не стесняющегося своей неспособности понимать формирующуюся все более простонародную бюрократическую культуру. Поэтому вдвойне иронично то, что, когда чиновник, которого Колумб называл «доверенным человеком» монархов, наконец появился на Эспаньоле, он показался ему «полной противоположностью тому, что требовалось»¹²⁷. Бобадилья был не канцелярской крысой, а рыцарем Калатравы и ветераном войн за Гранаду. Он мог похвастаться хорошим образованием и благородным происхождением. В его памяти еще были свежи выдвинутые против Колумба в Испании обвинения, во многом усиленные растущими антигенуэзскими настроениями. Ходили даже слухи, что Колумб вступил в сговор со своими соотечественниками, из которых все чаще делали козлов отпущения и причину всех бед метрополии, чтоб утаить запасы золота с намерением передать их Генуе¹²⁸. Теперь, когда у нас есть сведения о ходе судебного разбирательства, решение Бобадильи, которое традиционно было принято считать внезапным и странным, выглядит более понятным.

На обратном пути в Испанию Колумб гордо носил свои оковы, явно воображая себя терпеливым Иовом, сносящим несправедливые страдания. Изабелла и Фердинанд были смущены, увидев адмирала, устало – но, несомненно, с характерной для него театральностью – волочащего цепи к их трону. В конце концов, они послали Бобадилью именно в ответ на просьбу Колумба, поручив ему: «Выяснить, кто восстал против адмирала и наших магистратов, а затем схватить их, конфисковать их имущество, заключить в тюрьму и осудить их»¹²⁹. Меньше всего они ожидали, что под арестом окажется сам Колумб.

Но, как это уже не раз бывало, Колумб оказал свое магическое воздействие на монархов, которые быстро поверили его доводам. Он заявил, что перенесенные страдания самым неожиданным образом изменили его. Он не просил справедливости или возмездия, а просто сообщил государям, что все, что он получил от своих предыдущих плаваний, было дано ему милостью Божьей. Поэтому он решил возблагодарить Его, отправившись в путешествие в «Счастливую Аравию, вплоть до Мекки»¹³⁰. У него не было и тени сомнения, продолжал Колумб, что «искра осознания», которая привела к его открытиям, была даром Святого Духа, побуждавшего его проявлять упорство и желавшего «превратить… [его] путешествие в Индии в величайшее чудо, чтобы утешить… [его] и других и ободрить всех… [их] в заботах о Святом Храме». Он настаивал, что все сказанное им было основано «только на Святом и Священном Писании и на пророчествах некоторых святых людей, которые посредством божественного откровения что-то сообщали об этом»¹³¹.

Одним из таких «святых людей» был для Колумба живший в XII в. монах-цистерцианец Иоахим Флорский, чьи пророческие писания, с некоторых пор пользовавшиеся большой популярностью, предсказывали, что «всего 155 лет осталось из семи тысячелетий, по истечении которых, по мнению упомянутых ученых мужей, мир должен прийти к концу». Пристально изучая эти и другие пророчества, Колумб все более убеждался, что он является инструментом, избранным Богом, чтобы привести в движение события, которые положат начало последнему этапу истории.

Благодаря одному из знакомых Колумба – генуэзцу Агостино Джустиниани, проведшему много лет в Испании, прежде чем в 1487 г. присоединиться к доминиканскому ордену, а затем стать епископом Неббио на Корсике, – мы имеем некоторое представление о душевном состоянии адмирала в то время. В заметке на полях одного из псалмов он кратко изложил биографию Колумба и выразил убежденность, что его открытия подтвердили как минимум одно библейское пророчество. Точно так же, как царь Давид скопил богатства, которые позволили Соломону построить Первый храм, писал Джустиниани, Колумб теперь обеспечит золотом испанских монархов, чтобы они отвоевали святые места. В сознании Колумба его путешествия были полностью подчинены этой предопределенной свыше цели: открытые им земли должны были вернуть на путь истинный Старый Свет¹³².

К началу 1502 г. стало казаться, что политика Фонсеки по снаряжению исследовательских экспедиций в обход монополии Колумба могла быть ошибкой. Ни одна из этих экспедиций не принесла ощутимых результатов, а конкуренция привела к еще большему соперничеству и напряженности. Первоначально надежды были связаны с путешествием одного из остававшихся в живых братьев Пинсон, Висенте Яньеса, который в январе 1500 г. добрался до севера Бразилии. В следующем году экспедиция во главе с Луисом Велесом де Мендосой предположительно достигла устья реки Сан-Франсиску, лежащего между современными Ресифи и Сальвадором, но эти земли находились явно не на кастильской стороне демаркационной линии, а портить отношения с Португалией, которая уже активно исследовала этот регион, никто не стремился. Стало ясно, что впредь все кастильские исследовательские предприятия должны были быть направлены на запад и север от Эспаньолы. Колумб посчитал это удачным моментом, чтобы предложить организовать свое четвертое плавание. А поскольку Изабелла и Фердинанд осторожничали и не торопились с решением, он начал искать поддержку на стороне. В феврале 1502 г. он написал самому папе Александру VI, сообщив, что открыл 14 000 островов и установил местонахождение Эдемского сада. Он также откровенно поделился с папой своими планами по завоеванию Иерусалима, чему в огромной степени должно было способствовать владение Эспаньолой – островом, который он теперь ассоциировал с «Киттимом, Офиром, Офазом и Сипанго»¹³³. Призывая папу отправить в недавно открытые земли достойных миссионеров, Колумб старательно избегал любого упоминания patronato real, которым этот же самый папа наделил Изабеллу и Фердинанда после завоевания Гранады, даровав им полную власть над церковными делами на любой территории, которую они могли завоевать. Если бы папа Александр каким-то образом прислушался к этим просьбам, письмо Колумба было бы не чем иным, как актом предательства испанских монархов. Его видимая готовность пойти на такой риск была, вероятно, связана с недавно полученным известием о собранной и ожидавшей его на Эспаньоле крупной партии золота, на которое он имел право¹³⁴. Он также заручился значительным кредитом от генуэзских банкиров из Севильи, а 2 апреля отправил откровенное письмо в банк Сан-Джорджо в Генуе, в котором заверил своих соотечественников: «Хотя тело мое здесь, мое сердце всегда будет в Генуе». В этом письме имелись и осторожные жалобы на то, как с ним обращались испанские монархи, а внизу стояла подпись, где он в несколько преувеличенных оборотах титуловался «адмиралом Моря-океана и вице-королем и генерал-губернатором островов и материковой части Азии и Индий»¹³⁵.

Жалобы адмирала имели под собой вполне реальные основания. Еще в сентябре 1501 г. Изабелла и Фердинанд сместили его с поста губернатора Эспаньолы. 13 февраля 1502 г. новый губернатор Николас де Овандо отбыл на остров с большим флотом. Это означало, что путь на Эспаньолу для Колумба был отныне закрыт. Вдобавок монархи настояли на том, что, если адмиралу будет разрешено отправиться в четвертое плавание, он не должен останавливаться на Эспаньоле и предпринимать что-либо, что могло бы угрожать авторитету Овандо¹³⁶. Неудивительно, что Колумб чувствовал себя жестоко оскорбленным. Как видно из написанной для пущей вычурности от третьего лица петиции, которую он составил в тот же период, Колумб непреклонно стоял на том, что титулы адмирала, вице-короля и губернатора были присвоены ему «и никому другому». Это казалось ему вопросом элементарной справедливости. В самом деле, продолжал он, ни один другой человек не стал бы «подвергать себя таким страданиям и так сильно рисковать», чтобы обеспечить удовлетворительное завершение всего предприятия¹³⁷.

В то же время невозможно не заметить чувство облегчения, которое испытал Колумб, избавившись от докучливого бремени управления. Со своей стороны, Изабелла и Фердинанд более года терпели череду завуалированных упреков, скрытых угроз и причудливых проектов Колумба и в феврале 1502 г. с неменьшим облегчением разрешили ему отправиться в четвертое плавание – как раз когда адмирал заигрывал с папой и генуэзскими банкирами. Несмотря на возмущенные нотки, в письмах Колумба в период подготовки к путешествию чувствуется радостное возбуждение. В конце концов, это была долгожданная возможность возобновить исследования северного побережья Южной Америки, которые он был вынужден прервать в августе 1498 г. Вдобавок теперь он знал, что обнаруженный им континентальный массив суши простирается на огромные расстояния в южной части Атлантического океана, а также что последующие экспедиции андалузских мореходов в этот район обернулись горьким разочарованием. Учитывая это, он решил обернуть запрет на посещение Эспаньолы в свою пользу. Вместо обычной остановки там он решил проплыть между Эспаньолой и южным континентом по маршруту, который должен был привести его прямо к легендарной стране золота и специй. Его уверенность в успехе была настолько сильна, что перед отъездом он предупредил монархов, что вполне может повстречать Васко да Гаму, который в это время совершал второе путешествие в Индию по маршруту, проложенному им в 1497 г. Это, кажется, пришлось по вкусу Изабелле и Фердинанду, и они ответили, что уже проинформировали короля Португалии, «нашего зятя», о ситуации, и дали Колумбу напутствие, что в случае встречи они с Васко должны отнестись друг к другу со всей любезностью, «как подобает капитанам и подданным государей, которых связывает любовь, дружба и кровные узы»¹³⁸.

Наконец 11 мая 1502 г. Колумб снова вышел в море. Имея в своем распоряжении четыре корабля, он прошел уже привычным маршрутом к Канарским островам. Оттуда он отплыл 25 мая, отчалив от Гран-Канарии, и уже 15 июня достиг Мартиники, совершив свой самый быстрый переход через Атлантику. Спустя две недели он был совсем неподалеку от Эспаньолы. Опасаясь надвигающегося урагана, он отправил новому губернатору Николасу де Овандо послание с просьбой разрешить ему укрыться в местной гавани. Когда Овандо ответил отказом, Колумб решил искать убежища в хорошо знакомой ему естественной бухте на острове. Новый губернатор предпочел проигнорировать предупреждение Колумба об урагане, подозревая, что это была уловка, призванная помешать ему отослать в Испанию флот с самой большой партией золота, которую до тех пор удавалось собрать на острове. Овандо проводил флот, и не менее 19 кораблей, на борту которых находилось около 500 человек, потонули в бурю. Среди погибших были и два Франсиско, которые доставили Колумбу столько проблем: Бобадилья и Ролдан. По иронии судьбы единственным кораблем, добравшимся до Кастилии, был тот, который вез долю, причитавшуюся самому Колумбу¹³⁹.

Непогода сильно потрепала и его собственную эскадру, но Колумб все же сумел сохранить корабли и отправился дальше на поиски Индии. В конце июля он достиг побережья современного Гондураса. Этот переход занял почти вдвое больше времени, чем потребовалось, чтобы добраться от Гран-Канарии до Мартиники. Учитывая сложные течения, опасные отмели и рифы, а также неспокойную погоду, которая делает Карибский бассейн опасным даже для тех, кто хорошо знает местные воды, это было настоящим достижением, и адмирал не преминул им похвастаться¹⁴⁰. Он быстро заметил, что побережье выглядело частью материка, и был поражен сравнительно цивилизованным видом искусных в обработке меди туземцев. Если, что казалось весьма вероятным, это побережье было продолжением земли, которую он открыл еще в 1498 г., можно было предположить, что Колумб продолжит движение на запад в поисках Индии. Но вместо этого он повернул на восток.

По словам его сына Фернандо, который тоже был в составе экспедиции, на столь неожиданный шаг Колумба подтолкнули местные жители: эти населявшие побережье Гондураса мастера работы с медью сообщили ему об узкой полосе суши, за которой простиралось другое море¹⁴¹. Они говорили – или, скорее, жестикулировали, поскольку общение на этом этапе происходило в основном на языке жестов, – о Панамском перешейке и Тихом океане. Однако Колумб неверно истолковал их знаки и принял эту узкую полосу суши за узкий водоем – Малаккский пролив. В этом не было ничего удивительного. В конце концов, он читал, как Марко Поло прошел через один такой пролив на подступах к Aurea Chersonesus, «Золотому полуострову», как тогда называли полуостров Малакка. Та же самая мысль приходила ему в голову во время второго путешествия, когда он пытался измерить долготу, на которой лежит Эспаньола, и он даже писал об этом Пьетро Мартире д'Ангьере¹⁴².

Долгие поиски этого неуловимого пролива заняли у Колумба и его людей почти четыре трудных месяца. Сначала их продвижению препятствовали неблагоприятные ветра; затем, повернув на юг у мыса на северной границе нынешней Никарагуа, который Колумб удачно назвал Грасьяс-а-Дьос («благодарение Богу»), они достигли региона, опустошенного проливными дождями и малярией. К концу сентября Колумб и его команда выбились из сил. И, хотя спустя месяц они воспряли духом, когда подошли к расположенной сразу к северу от современной границы между Панамой и Коста-Рикой области Верагуа, где имелись свидетельства наличия богатых месторождений золота, штормовые ветра отбросили их потрепанные корабли с истощенными экипажами прочь – как писал Колумб, «так истомлены были люди, что грезили о смерти»¹⁴³. Чтобы накопить силы, необходимые для плавания назад к Верагуа, им потребовался месяц, а затем больше месяца на то, чтобы туда добраться: это произошло в праздник Богоявления 6 января 1503 г. Золота там действительно было в изобилии, но ужасная погода с проливными дождями, а также воинственные туземцы очень усложняли положение экспедиции. Поскольку ее корабли были буквально источены термитами, нужно было как можно скорее возвращаться на Эспаньолу. Мореходы продолжили путь вдоль побережья, непрерывно откачивая воду с кораблей, и 1 мая достигли конца длинного перешейка, доказав тем самым, что от Гондураса до Бразилии действительно простирается единый массив суши.

Двигаясь на север к Эспаньоле, они попали в сильный шторм. «Только каким-то чудом, – вспоминал Колумб, – он [корабль] не разбился в щепы». Наконец «изъеденные червями и похожие на пчелиные соты» корабли, команды которых, чтобы оставаться на плаву, усердно работали насосами, горшками и даже котелками, достигли южного побережья Кубы. Предприняв последнюю отчаянную попытку добраться до Эспаньолы, флот столкнулся со встречными ветрами и был прибит к северному берегу Ямайки¹⁴⁴.

Теперь главной их задачей стало выживание. Важнее всего им было поддерживать хорошие отношения с местными таино, однако они ухудшились, поскольку испанцы стали выражать недовольство скудным рационом, состоявшим из хлеба из маниоки и мяса грызунов. Когда команда начала склоняться к бунту, Колумб убедил одного из своих самых доверенных товарищей, Диего Мендеса де Сальседо, попытаться добраться до Эспаньолы на каноэ с помощью нескольких дружественно настроенных таино. Прибыв на Эспаньолу после пяти дней упорной гребли против течения, Мендес вступил в прямой конфликт с непреклонным Овандо, который, не желая давать адмиралу, которого теперь повсеместно называли «фараоном», ни малейшего шанса восстановить контроль над своим драгоценным открытием, отказался послать помощь. В конце концов его уговорили отправить спасательное судно; оно добралось до Колумба и его оставшихся людей в июне 1504 г., почти через год после того, как изъеденные термитами корабли застряли на Ямайке.

Получив в свое распоряжение столько времени, адмирал мог вдоволь предаваться жалости к себе. «Пусть небо явит милосердие и земля оплачет меня», – писал он в своем бортовом журнале на Ямайке. «Одинокий, больной, томимый печалью, каждый день ожидая смерти, окруженный множеством дикарей, наших врагов, преисполненных жестокости, и настолько отрешенный от святых таинств церкви, что, если покинет моя душа телесную оболочку, будет предана она забвению, я пребываю здесь, в Индиях». Затем он призывал «всех тех, кто любит милосердие, правду и справедливость, нынче же оплакивать» его¹⁴⁵. Однако Колумб был также убежден в том, что обнаружил земной рай и копи царя Соломона, что видел златосбруйных коней массагетов – и едва не попал под чары их колдуний, что встречал амазонок и достиг места, которое было всего в нескольких днях плавания от реки Ганг. Поэтому каждый должен был усвоить, как важно упорно продолжать поиски безопасного пути в Индию: лишь это сделало бы возможным не только завоевание Иерусалима христианами, но и обращение китайского императора в истинную веру¹⁴⁶.

Таким образом, на Ямайке Колумб еще раз перечислил все элементы своей вызывавшей столько насмешек теории о размерах планеты и лишь укрепился в навязчивой идее, что Куба является частью материкового Китая. Всепоглощающая фантазия полностью ослепила адмирала, не позволяя ему разглядеть свои вполне реальные и важные научные успехи: описание системы атлантических ветров; наблюдение в Западном полушарии магнитного склонения, наталкивающего на мысль, что мир не является идеальной сферой; природный талант к навигации, позволивший ему совершить столь трудный переход через коварное Карибское море; особенно – доказательство того, что от Гондураса до Бразилии простирается единый массив суши. Любого из этих достижений было бы достаточно, чтобы прославить его память в веках; вместе же они составляют непревзойденный триумф¹⁴⁷. Но, с точки зрения Колумба, ни один из этих успехов не стоил даже упоминания в сравнении с непоколебимым убеждением, что все его открытия были сделаны в Азии. «Мир мал, – настаивал он, – все это доказано теперь на опыте»¹⁴⁸.

Колумб вернулся в Испанию 7 ноября 1504 г., снова бросив якорь в порту Санлукар-де-Баррамеда. Менее чем через три недели, 26 ноября, умерла королева Изабелла. Адмирал глубоко переживал эту утрату, хотя и утешал себя: «Мы можем быть уверены, что она попала на небеса и теперь свободна ото всех тревог этого неблагодарного и утомительного мира»¹⁴⁹. В этих словах трудно не заметить влияние личного опыта. Несмотря на материальное благополучие, которого он добился в последние годы – особенно после того, как с Эспаньолы прибыло причитавшееся ему золото, – его здоровье было подорвано. Он также утратил доверие к королю, чей разум, по его мнению, был занят идеями, среди которых не было места ни поиску пути в Индию, ни даже завоеванию Иерусалима. Слабая надежда, что новые кастильские монархи, Филипп Бургундский по прозвищу Красивый из дома Габсбургов и его жена донья Хуана, поддержат проект Колумба так же, как это делала покойная королева, таяла в его сознании по мере того, как ухудшалось его здоровье. К тому времени, когда 26 апреля 1506 г. Филипп и Хуана прибыли в Кастилию, Колумб был уже слишком болен, чтобы покинуть Вальядолид и отправиться к ним на аудиенцию. «Надеюсь, вы поверите, – сообщал он им в письме, которому предстояло стать для него последним, – что я никогда так страстно не надеялся на выздоровление своего хрупкого тела, как когда мне сообщили, что ваши высочества должны приехать в Испанию… чтобы я мог предоставить себя к вашим услугам… Но Господь наш в своей мудрости распорядился иначе»¹⁵⁰. Через несколько недель, 20 мая 1506 г., Колумб умер.

Глава 3
Эспаньола

Назначение Николаса де Овандо новым губернатором Эспаньолы в сентябре 1501 г. ясно выразило растущее недовольство Изабеллы и Фердинанда взглядами Колумба на то, как следует управлять недавно открытыми землями. Этот пятидесятидвухлетний аристократ был членом одного из древних рыцарских орденов Испании, ордена Алькантара, который одновременно являлся военной и монашеской организацией. Орден возник в XII в. прежде всего из насущной необходимости противостоять натиску халифата Альмохадов, который к 1172 г. покончил с династией Альморавидов в берберских регионах Северной Африки и успешно распространил свою власть на всю исламскую Испанию. Поскольку основной задачей рыцарских орденов была оборона уязвимых приграничных земель, их членам были пожалованы большие территории в стратегически важных районах вдоль границы. Уже вскоре эти территории были сильно милитаризованы благодаря построенным в ключевых точках крепостям и монастырям, где располагались рыцарские общины, сочетавшие признаки религиозного и военного братства¹⁵¹.

Смысл существования военных орденов понимался в рамках логики Крестовых походов: это была борьба с неверными. Однако у воинственных рыцарей был еще один стимул: возможность обогатиться. В обществе, где высшие почести оказывались мужчинам, демонстрирующим храбрость и благородство, рыцари естественным образом пришли к пониманию завоеваний и разграбления как законных средств обогащения. Тем самым военные ордена способствовали развитию hidalguía (этот термин происходит от кастильского существительного «идальго» – hidalgo – буквально «чей-то сын») – представления, согласно которому наиболее почитаемыми членами общества были те, кто добился богатства с оружием в руках. Именно эта идея подпитывала Реконкисту – в первую очередь миграционное движение на юг вслед за наступающими армиями – и способствовала повсеместному распространению чувства презрения к традиционному и стабильному богатству тех, кто вел оседлую жизнь. В итоге огромные слои кастильского общества вскоре прониклись идеалами, берущими свое начало в неписаном кодексе приграничной воинской чести и теперь получившими дополнительную популярность благодаря распространению рыцарских романов с их рассказами о невероятных подвигах, совершенных благодаря несгибаемой силе характера и неизменной добродетели¹⁵².

Изабелла и Фердинанд сознательно поощряли этот дух, сделав Гранаду ареной удовлетворения амбиций именно таких людей. Тем не менее монархи также проявляли глубокую симпатию к растущим антиаристократическим настроениям, которые распространялись в кастильских городах; в частности, во время гражданской войны, разразившейся из-за спорности прав Изабеллы на престол, они быстро осознали, что жители городов являлись их чуть ли не самыми преданными сторонниками¹⁵³. Соперничество между аристократией и растущими городскими центрами Кастилии, благосостояние которых было обусловлено развитием в королевстве производства шерсти и связанных с ним текстильных промыслов, исподволь нарастало уже более века. Сформировавшаяся в итоге общенациональная сеть рынков и ярмарок стала залогом значительного улучшения дорожной системы и широкого хождения денег. К середине XV в. аристократия столкнулась с энергичной городской элитой как раз в тот момент, когда стоимость всего, что так или иначе касалось военного дела, – лошадей, оружия и доспехов – выросла за последние полвека втрое¹⁵⁴.

Многие из этих аристократов не могли похвастаться особой древностью родословной. Некоторые из фамилий, гремевших в Испании накануне путешествий Колумба, – Мендоса, Айяла, Веласка, Понсе де Леон – принадлежали к семьям идальго, получившим титулы и земли от дома Трастамара (королевской династии, правившей Кастилией с прихода к власти Энрике II в 1369 г.). Рост цен заставил этих недавних аристократов разнообразить привычные занятия и искать новые источники благосостояния. Их манили крупные города с их соблазнительным образом жизни и возможностью более жесткого политического контроля над городской элитой. Однако здесь они часто встречали отпор со стороны все более уверенных в себе городских патрициев, которые, занимая ключевые должности в местных органах власти, были более чем готовы требовать у короны защиты от растущих посягательств аристократии¹⁵⁵. Во время гражданской войны 1474–1479 гг. Изабелла и Фердинанд быстро осознали, какие огромные преимущества можно извлечь из подобного положения дел. В частности, у Фердинанда были свежи воспоминания о той ключевой роли, которую города сыграли в борьбе с королевской тиранией в Арагоне; так почему было не использовать их против зарвавшейся аристократии в Кастилии?

В этом состояло одно из ключевых нововведений их правления. Монархи продвигали идею о важности короны в функционировании городского правосудия с помощью трех ключевых институтов: эрмандадес (hermandades – буквально «братства») – своего рода городской полиции; коррехидоров (corregidores – буквально «соправители», хотя с испанского это слово также можно перевести как «исправители») – королевских чиновников, назначенных представлять корону в определенных городах и провинциях; и аюнтамьенто (ayuntamientos – буквально «место соединения» или «место объединения») – муниципальных органов, которые заменили прежние, более неформальные городские учреждения и были напрямую подчинены королевской власти. Конечно, аристократы, которые сохранили верность короне во время гражданской войны, были щедро вознаграждены; тем не менее монархи также заботились о том, чтобы контролировать их, и запретили им вести частные войны. Вскоре знать осознала, что ее собственное имущество и влияние зависят от королевской поддержки. Таким образом, сильная монархия воспринималась как необходимость и аристократией, и городской элитой¹⁵⁶.

Подготовка к отъезду Овандо на Эспаньолу обнажила многие из этих противоречий. Уже сам выбор его кандидатуры четко указывал на попытку монархов найти в Новом Свете компромисс между двумя конфликтующими в позднесредневековой Испании силами. Овандо являлся одновременно и выходцем из старой знати, и преданным королевским слугой, готовым проводить новую политику городского правосудия. В свою очередь, чиновником, назначенным готовить к отплытию его флот – самый большой из всех, что пересекали к тому моменту Атлантику, – был дон Диего Гомес де Сервантес. Являясь коррехидором Кадиса, дон Диего относился именно к тому типу бюрократов, на который Изабелла и Фердинанд полагались в своих усилиях по укреплению королевской власти в городах. Дон Диего, однако, также был членом одной из старейших и наиболее прославленных аристократических семей Андалусии, чьи предки последовательно участвовали во всех этапах Реконкисты¹⁵⁷. Пожалуй, лучше всего этот внутренний конфликт виден в текстах самого выдающегося из потомков коррехидора. Более века спустя, откровенно ностальгируя, автор «Дон Кихота» обращался к миру, в котором все еще господствовали ценности старой аристократии. В известном эпизоде Дон Кихот сетует на то, что бедные и обиженные не могут обратиться за помощью ни «к дворянину, который ни разу не выезжал из своего имения», ни к «столичным тунеядцам, которые любят только выведывать новости, а затем выкладывать и рассказывать их другим, но отнюдь не стремятся сами совершать такие деяния и подвиги, о которых рассказывали бы и писали другие»⁸ ¹⁵⁸. Это было явным выпадом против несомненной посредственности новых аристократов, особенно тех, что недавно вернулись из Нового Света с легко нажитыми богатствами и безо всякого представления, как ими следует распоряжаться. Отчаянная попытка Дон Кихота заставить людей осознать, «в какую ошибку впадают они, не возрождая блаженнейших тех времен, когда ратоборствовало странствующее рыцарство», прекрасно перекликается с озабоченностью, которая нарастала где-то в глубине души Изабеллы и Фердинанда, когда они решили назначить Овандо. Рыцарей больше не манило «наказание гордецов и награждение смиренных»; они «предпочитают шуршать шелками, парчою и прочими дорогими тканями, нежели звенеть кольчугою». Не осталось среди них ни одного, готового пожертвовать своим комфортом. Напротив, повсюду «леность торжествует над рвением, праздность над трудолюбием, порок над добродетелью, наглость над храбростью и мудрствования над военным искусством»¹⁵⁹.

Многие жалобы на Колумба являлись отражением растущей неприязни кастильской знати к генуэзским купцам, приобретавшим богатство способами, которые все больше манили и новую аристократию. Эти независимые и предприимчивые люди, жаждущие обрести благосостояние и поступающиеся ради этого своей честью и преданностью своим повелителям, игнорируя права короны и ее обязательства перед беднотой, были последними людьми, которых Изабелла и Фердинанд хотели видеть в качестве управленцев в своих далеких новых владениях со всеми их проблемами.

Таким образом, хотя Овандо и получил полномочия «управлять и судить» на недавно открытых островах, а также право назначать подчиненных ему «магистратов, мэров и коннетаблей», в инструкциях, которыми его снабдили монархи, подчеркивался исключительно кастильский характер всего предприятия. Отныне любое путешествие на новые территории под страхом сурового наказания требовало королевского дозволения. Любые люди, не являющиеся кастильскими подданными, обнаруженные на островах, подлежали изгнанию. Без разрешения Овандо нельзя было добывать или даже просто искать золото. Что касается легальных золотых приисков, то половина добытого должна была отходить в пользу короны (невероятно высокая доля, которая затем была снижена сначала до трети и, наконец, до одной пятой, так называемой quinto real – «королевской пятины»)¹⁶⁰. В соответствии со знаменитым благочестием Изабеллы инструкции прямо предписывали, чтобы «индейцы обращались в нашу святую католическую веру». С этой целью Овандо должен был следить за тем, чтобы монахи «просвещали и увещевали» индейцев «с большой любовью и без применения силы, чтобы они могли быть обращены как можно скорее». В то время на Эспаньоле проживало всего несколько монахов, большинство из которых были францисканцами, отправившимися во второе путешествие Колумба с братом Бернардо Буйлем, но, в отличие от своего предводителя, решившими остаться на острове. Экспедиция Овандо насчитывала намного больше клириков, и с тех пор их число начало ощутимо расти¹⁶¹. В качестве более практических мер Овандо должен был заверять местных касиков в милости монархов и в том покровительстве, которое, в соответствии с новым для таино статусом «подданных», будет предоставлено им в обмен на уплату дани, размер которой должен быть согласован с самими касиками. Таким образом, Изабелла надеялась убедить касиков, что монархи заботятся об их благополучии и никоим образом не хотят им навредить¹⁶².

Около 200 семей, 20 монахов (многие из которых были и рукоположенными священниками), несколько групп рабов, которые были привезены в Испанию с Эспаньолы и теперь отправлялись обратно со строгим запретом их перепродавать, 60 лошадей, а также побеги шелковицы и сахарного тростника в количестве, достаточном, чтобы заложить основу шелкового и сахарного промысла, – все это свидетельствует, что цель экспедиции Овандо состояла в создании стабильно развивающейся колонии¹⁶³. Почти половина будущих поселенцев происходила из Эстремадуры, причем большинство из них везли с собой жен, детей и слуг. Среди них было немало идальго, поскольку на многих представителей этого сословия негативно повлияло королевское решение поддержать монополистический картель производителей шерсти, известный как Места, отдав предпочтение отгонному овцеводству в ущерб пахотному земледелию, а также череда неурожайных лет. Многие из этих идальго были старыми друзьями Овандо – среди них Кристобаль де Куэльяр, счетовод экспедиции, и Франсиско де Монрой, выполнявший функции управляющего. Контролером стал севилец Диего Маркес, а должность ответственного за переплавку золота фундидора (fundidor) занял Родриго дель Алькасар, происходивший из зажиточной семьи севильских конверсос. Казначеем был Родриго де Вильякорта из города Ольмедо, что в кастильской провинции Вальядолид; главным магистратом – Алонсо де Мальдонадо, уроженец Саламанки. Этого последнего, как ни странно, впоследствии будут хором расхваливать авторы двух наиболее полярных по тону версий ранней истории Америки – Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес и Бартоломе де Лас Касас, называя его одним из самых способных и уважаемых испанских судей в Новом Свете. Сам Бартоломе тоже находился на борту вместе со своим отцом Педро де Лас Касасом и Кристобалем де Тапиа, еще одним уроженцем Севильи. В последний момент один из членов команды был вынужден сойти на берег из-за того, что сильно повредил ногу, спрыгнув с балкона одной севильской дамы, за которой он пытался ухаживать. Этого неудачника звали Эрнан Кортес¹⁶⁴.

Днем 15 апреля 1502 г. Овандо прибыл на Эспаньолу с половиной своего флота; остальные корабли добрались туда только через две недели. За шесть недель до того на пути к Канарским островам испанский флот был рассеян бурей. Когда море выбросило на андалузское побережье несколько сундуков и множество различного добра, при дворе начали ходить слухи, что все корабли потонули. Глубоко опечаленные этой новостью, Изабелла и Фердинанд на неделю погрузились в гробовое молчание¹⁶⁵.

Вскоре выяснилось, что во время шторма погибло только одно судно, «Ла-Рабида», и 120 членов экспедиции. Тем не менее это была ощутимая потеря, особенно с учетом того, что на Эспаньоле было всего около 300 испанских поселенцев. Большинство из них проживало в Санто-Доминго; мелкие общины существовали также в Консепсьон-де-ла-Вега, Сантьяго, Боано и Харагуа. Многие колонисты держали большое количество слуг-таино, и именно то, что эти группы туземцев оказались привязаны к конкретным испанцам, а не к функциям, которые они выполняли, привело к возникновению одного из самых оклеветанных институтов в истории – так называемой энкомьенды (encomienda), в рамках которой отдельные испанцы, encomenderos, пользовались неограниченными личными услугами большого числа закрепленных за ними таино.

Эта новая система эксплуатации отличалась от существующих в Кастилии практик. Хотя предоставление земель (вместе с феодальными правами, судебными полномочиями и возможностью собирать подати) так или иначе практиковалось в ходе колонизации испанцами как Андалусии, так и Канарских островов, в позднесредневековой кастильской практике нет ничего, что напоминало бы энкомьенду¹⁶⁶. У нас нет никаких оснований полагать, что ее ввел непосредственно Колумб, но она могла возникнуть из-за его обыкновения формировать из индейцев команды для добычи золота или сельскохозяйственных работ под надзором испанцев. Вполне вероятно, что появление этой системы стало следствием стечения почти случайных обстоятельств, описанных Бартоломе де Лас Касасом, который отмечал, что 300 испанцев, оставшихся на Эспаньоле, часто брали себе в любовницы (или в «служанки», как они их называли) «жен и дочерей вождей»⁹, и, поскольку родственники этих женщин «были уверены, что испанцы женились на них как положено», они вполне одобряли происходящее¹⁶⁷.

Трудности, с которыми столкнулся Овандо после прибытия на Эспаньолу, не позволили ему положить конец распространению этой насильственной практики. Для начала он не внял предупреждениям Колумба об урагане, что обернулось потерей 23 кораблей вместе с 200 000 золотых песо и всеми документами, относящимися к губернаторству его предшественника Бобадильи. Затем вспышка дизентерии унесла жизни множества колонистов, которые направлялись к золотым приискам в районе Сибао на северо-западе острова; оставшиеся в живых вернулись в Санто-Доминго с осознанием того, что, по лукавому выражению Лас Касаса, «золото не плоды, висящие на дереве и ожидающие, когда их сорвут». Доставляла головной боли и привычка слуг-таино сбегать при любой возможности, оставляя своих испанских хозяев «стоять на коленях, загружать повозки и таскать грузы на плечах». Вскоре изнеможение, жара и голод взяли свое. К концу 1502 г., примерно через восемь месяцев после прибытия Овандо, 1000 испанцев умерли, 500 были больны, а 300 старых поселенцев, к огорчению губернатора, по-прежнему распоряжались своими энкомьендами¹⁶⁸.

Овандо был преисполнен решимости взять под свой контроль все остальные поселения туземцев. В конце 1502 г., примерно в то же время, когда он распорядился строить порт Пуэрто-Плата на северном побережье, губернатор начал исследовать регион вокруг Консепсьон-де-ла-Вега. Затем он отправил другую экспедицию на восток острова, и в ходе нее испанский мастиф случайно загрыз до смерти касика Саоны. Ситуация стремительно накалилась. Когда таино в отместку убили восьмерых испанцев, Овандо послал восстанавливать порядок 400 человек. Многие из побежденных туземцев были «законно» порабощены, поскольку были взяты в плен в ходе «справедливой войны»¹⁶⁹. Осенью следующего года Овандо с 70 всадниками и 300 пехотинцами отправился в область Харагуа, где закрепились бывшие союзники Ролдана, не желавшие признавать власть нового губернатора. Там одна из правительниц местных племен, принцесса Анакаона (мать той самой молодой красавицы, которая стала причиной ссоры между Ролданом и Геварой во время третьего путешествия Колумба), устроила новому губернатору пышный трехдневный прием. Заподозрив в этом подвох, Овандо предложил продемонстрировать туземцам кастильское искусство верховой езды. Правительницу и местных старейшин завели в дом, из которого они могли наблюдать за зрелищем, однако вся затея оказалась спланированной Овандо западней – люди губернатора подожгли здание, добив всех, кто выжил при пожаре. Анакаону доставили обратно в Санто-Доминго и повесили на центральной площади как мятежницу¹⁷⁰.

Этот глубоко трагический момент – далеко не первое из многих злодеяний, омрачивших первые десятилетия испанского присутствия в Карибском бассейне, – очень напугал туземцев и погрузил в печаль и стыд испанский двор. Одним из очевидцев расправы стал Диего Мендес, присланный застрявшим на Ямайке Колумбом и только недавно достигший побережья Харагуа после героического пятидневного перехода на каноэ. Он с горечью рассказывал об увиденном всем и каждому, пытаясь пробудить совесть в испанских жителях Санто-Доминго. Среди них был и молодой Бартоломе де Лас Касас, который много лет спустя знаменитым образом поведает о многих подобных инцидентах во всех подробностях, чтобы ужаснуть испанский двор.

Лас Касас будет описывать обращение европейцев с коренными жителями Нового Света как ад на земле: шайки тиранов и воров, которые пытают и убивают, продираясь сквозь континент и оставляя за собой разрушения апокалиптических масштабов. Если историки желают найти безжалостное осуждение действий Овандо в Харагуа, им стоит начать с сочинений Лас Касаса. Тем не менее на протяжении всего своего повествования Лас Касас, рассказывая о злодеяниях, редко упоминает конкретные имена. Он обезличивает испанцев, называя их «голодными волками», «тиграми и дикими львами, не вкушавшими мяса в течение нескольких дней», которые убивали индейцев, «как режут и убивают ягнят на бойне», и создавали «хаос, достойный самого Люцифера»¹⁷¹. В другом месте Лас Касас упоминает Овандо как хорошего и набожного человека, который «любил справедливость» и чья честность проявлялась как на «словах, так и на деле». Открытый враг «алчности и корыстолюбия», Лас Касас описывает губернатора как человека, излучавшего авторитет, что делало его превосходным правителем. Единственная претензия Лас Касаса к Овандо состоит в том, что тот, к сожалению, никогда не понимал индейцев. Это наблюдение говорит о многом¹⁷².

Бойня в Харагуа заставила Овандо осознать те огромные трудности, с которыми он должен был столкнуться при реализации планов Изабеллы и Фердинанда по созданию на острове поселенческой общины. Он прибыл с намерением навязать свою власть уже жившим там колонистам – сообществу ветеранов, которые впервые прибыли на Эспаньолу еще в 1493 г. вместе с Колумбом. Но эти поселенцы оказались просто незаменимыми; одним из них был и его новый наместник в Харагуа, Диего Веласкес де Куэльяр, который стал добровольным соучастником совершенных там зверств. Чтобы хоть как-то совместить яростное стремление этих людей к независимости от королевского контроля с требованиями самих монархов, Овандо пришлось искать пути к примирению. Уже вскоре он мог заверить монархов в том, что достигнутый на острове компромисс приносит свои плоды, поскольку золотодобывающий промысел наконец начал обеспечивать те объемы драгоценного металла, которые обещал еще Колумб: 15,3, 17,5 и 16,8 млн мараведи (marаvedís) в 1504, 1506 и 1507 гг. соответственно¹⁷³.

К этому времени уже давно работала Торговая палата Индий (Casa de Contratación de Indias) – основанное в Севилье королевским указом от 20 января 1503 г. учреждение, через которое должна была идти вся торговля с Новым Светом и которое сочетало в себе функции биржи, органа учета кораблей и капитанов, судебной инстанции и центра сбора информации. Торговая палата Индий была в целом создана по образцу португальской Палаты Гвинеи (Casa da Guiné), которая организовывала всю внешнюю торговлю Португалии до тех пор, пока в 1498 г. специально для работы с недавно открытыми территориями не была создана Палата Индии (Casa da India), но существенное влияние на нее также оказал и Консулат Бургоса (Consulado de Burgos). Это учреждение было основано в 1494 г. для организации поставок шерсти из баскских и кантабрийских портов и создавалось по аналогии с подобными структурами, существовавшими в Барселоне, Валенсии и Пальма-де-Мальорке. Однако Торговая палата Индий имела больше полномочий, в том числе обладала правом налагать штрафы, заключать в тюрьму злоумышленников и требовать залог. Ни одно другое учреждение не воплощало так ясно решимость Изабеллы и Фердинанда установить прочный контроль над своими новыми владениями, но по иронии судьбы именно в эти годы кастильские поселенцы на Эспаньоле начали получать в собственный карман весьма значительные доходы.

Строительный бум, охвативший Санто-Доминго в первом десятилетии XVI в., был свидетельством того, что корона и поселенцы начали налаживать рабочие отношения, в которых превалировал взаимовыгодный симбиоз, а не ревнивое соперничество. Среди зданий, ставших символами прочной власти испанских колонистов на Эспаньоле, были дворец губернатора, госпиталь Сан-Николас-де-Бари, внушительная трехбашенная крепость Форталеса-де-Санто-Доминго и недурные резиденции самого Овандо и некоторых других первопроходцев, вроде генуэзского купца Джеронимо Гримальдо. Все эти крепкие каменные строения стоят и по сей день.

Смерть королевы Изабеллы в ноябре 1504 г. лишила коренных жителей Эспаньолы их самой верной защитницы, но также и привела в некоторое замешательство кастильских подданных покойной. Технически Фердинанд был всего лишь королем Арагона и теперь не более чем бывшим королем-консортом Кастилии. Вакуум власти привел к напряженности, которая вскоре переросла в беспорядки по всему королевству, когда аристократы захватывали города, а городские советы разделялись на враждующие фракции. Изабелла, однако, завещала Фердинанду «руководить и править»¹⁰ во всех ее владениях, сделав особую оговорку, что если ее дочь Хуана, законная наследница престола, которую, однако, все считали психически неуравновешенной, будет сочтена неспособной к руководству страной, то Фердинанда должны будут провозгласить регентом: «До тех пор, пока инфант дон Карлос, мой внук… не достигнет законного возраста для руководства и управления… самое меньшее – 20 лет». Торопясь укрепить свое положение, Фердинанд начал чеканить кастильские монеты с надписью «Фердинанд и Хуана, король и королева Кастилии, Леона и Арагона» – шаг, который только рассердил мужа Хуаны и законного наследника Кастилии, герцога из дома Габсбургов Филиппа Бургундского. Но Фердинанд не пользовался доверием большинства кастильцев – не в последнюю очередь потому, что, надеясь обзавестись собственными наследниками мужского пола, спешно женился на восемнадцатилетней племяннице французского короля Жермене де Фуа, что стало явным отходом от давней кастильской традиции союзов против Франции¹⁷⁴.

Свадьбу 8 марта 1506 г. сыграли в небольшом городке Дуэньяс, в нескольких километрах к северу от Вальядолида. Двумя месяцами ранее Филипп и Хуана отплыли в Кастилию из фламандского порта Флиссинген, но попали в сильный шторм в проливе Ла-Манш. Добравшись после кораблекрушения до южного побережья Англии, Филипп угодил в ловушку навязчивого гостеприимства английского короля Генриха VII, который отказывался отпустить герцога, пока тот не подпишет новый англо-бургундский договор, включавший весьма выгодные для англичан условия о взаимной торговле. Только 16 апреля – спустя более месяца после свадьбы Фердинанда и Жермены – Филиппу и Хуане было позволено продолжить свое путешествие в Кастилию. Через десять дней они достигли галисийского порта Ла-Корунья¹⁷⁵.

20 июня Фердинанд и Филипп встретились в захолустном поместье Ремесала в регионе Санабрия на северо-западе Испании. Напряжение вскоре спало, поскольку два монарха быстро пришли к взаимоприемлемому соглашению о том, что Хуана не годится для управления страной¹⁷⁶. Не прошло и недели, как Фердинанд отказался от своих претензий на регентство, а 12 июля в Вальядолиде кортесы – кастильский парламент – утвердили Филиппа в качестве законного короля страны. Теперь Фердинанд мог спокойно сосредоточиться на делах Арагонской короны, для чего он и отправился 4 сентября в Италию, чтобы реорганизовать там политическое устройство подвластного Арагону Неаполитанского королевства¹⁷⁷. Тем временем Филипп и Хуана перебрались в Бургос, в картузианский монастырь Мирафлорес, где, демонстрируя характерную гордыню, которую прежде уже подметили принимавшие его англичане¹⁷⁸, Филипп принялся впечатлять своих новых подданных усердием во время игры в пелоту. В очередной раз он вышел играть очень жарким днем 25 сентября, после чего залпом выпил большой кувшин ледяной воды, что вызвало у него сильные судороги. Еще до заката он был мертв¹⁷⁹.

Смерть Филиппа погрузила несчастную Хуану в глубокую депрессию, что лишь подтвердило слухи о ее безумии. В результате был учрежден временный регентский совет во главе с бывшим духовником Изабеллы, францисканским кардиналом Франсиско Хименесом де Сиснеросом, а Фердинанду отправили послание с просьбой немедленно вернуться в Кастилию. С невозмутимостью, так впечатлившей Никколо Макиавелли¹⁸⁰, Фердинанд продолжил путешествие в Неаполь, ответив, что всему свое время, и поддержал кандидатуру Сиснероса в качестве регента. Он вернулся лишь в августе 1507 г., через 11 месяцев после отъезда, и наконец взял под контроль кастильские дела. С момента смерти Изабеллы прошло почти три года, и в течение всего этого времени о Новом Свете практически не вспоминали. Тем временем население Эспаньолы росло.

К 1507 г. на острове проживало уже несколько тысяч испанцев, которым была предоставлена привилегия ввозить без уплаты налогов все виды текстильных товаров, продуктов питания, крупного рогатого скота и лошадей. Овандо отправил в Испанию письмо с просьбой на время приостановить миграцию в Новый Свет. Его также критиковали при дворе за чрезмерный фаворитизм. Когда эти жалобы дошли до вернувшегося короля Фердинанда, его реакция оказалась крайне резкой.

Едва прибыв из Италии, король приказал тридцатилетнему сыну Колумба, Диего Колону, который теперь унаследовал от отца титул адмирала, взять на себя управление Эспаньолой. Решение не было совсем уж неожиданным. Сам Овандо, все сильнее тяготившийся бесконечными конфликтами и распрями на острове, уже некоторое время просил о замене – хотя, что характерно, когда соответствующее решение все же было принято, он выразил удивление. Ни для кого не было секретом и благожелательное отношение Фердинанда к Колону, которого часто можно было видеть при дворе. Даже давний соперник Колумба Хуан Родригес де Фонсека, в то время епископ Паленсии и фактический министр по делам «Индий», был вполне доволен таким назначением. На это, несомненно, повлиял тот факт, что Колон недавно женился на Марии де Толедо-и-Рохас, племяннице герцога Альбы – человека, с которым не горел желанием конфликтовать ни сам Фонсека, ни, если уж на то пошло, кто-либо другой в Кастилии¹⁸¹.

Получив инструкции от короля 3 мая 1509 г., примерно через два месяца новый губернатор прибыл в Санто-Доминго в сопровождении огромной свиты, достойной его аристократической супруги. Но далеко не все обстояло так, как казалось на первый взгляд. Хотя за ним и признали наследственное право на титул адмирала, лишь немногие из других привилегий, предоставленных Колумбу по первоначальному соглашению 1492 г., имели к тому времени реальную силу. В своих инструкциях король рекомендовал новому губернатору по всем финансовым вопросам слушаться казначея Мигеля де Пасамонте, которого отправили на остров раньше Колона с особым поручением контролировать деятельность последнего. Король также писал, что Овандо, предшественник Колона, был известен «весьма похвальным способом ведения дел», и поэтому Диего следовало получить от него письменные рекомендации по управлению островом, которых и придерживаться. В остальном инструкции Фердинанда в точности продолжали политику его покойной супруги; в частности, одним из ключевых приоритетов было обращение таино в католичество и распространение среди них христианских добродетелей. Чтобы облегчить эту задачу, нужно было заверить всех касиков, что испанцы будут хорошо к ним относиться.

Конечно, это было не единственной задачей губернатора. Он должен был запретить селиться в «Индиях» любым иностранцам, в том числе маврам, евреям и еретикам. Все празднества таино должны были проходить не иначе, как «принято у жителей наших королевств». В тесном сотрудничестве с Пасамонте новый губернатор должен был стремиться к максимальному увеличению объемов добычи золота. Связанная с этим проблема, до тех пор не казавшаяся столь явной, состояла в том, что численность таино, похоже, начала катастрофически сокращаться. Поэтому губернатору было рекомендовано провести перепись населения Эспаньолы и тщательно фиксировать любые колебания в численности населения¹⁸². Между тем на остров теперь требовалось завозить работников извне.

В феврале 1510 г. Фердинанд разрешил отправить на золотые прииски Эспаньолы 200 африканских рабов. В точности неясно, должно ли было это решение восполнить нехватку работников из числа таино, которые, как сформулировал король, «слабы в деле дробления камня»¹⁸³. Однако на тот момент неотложная необходимость в этом не ощущалась – во всяком случае, по словам самого Диего Колона; катастрофическая убыль населения станет главным предметом для беспокойства лишь немного позднее. Губернатора больше всего волновало движение судебного иска против короны, который он подал при отбытии из Испании, требуя соблюдения своих законных наследственных прав в соответствии с условиями документа, подписанного его отцом в 1492 г. Наконец 5 мая 1511 г. заседавший в Севилье королевский совет объявил, что наследственные права нового губернатора должны быть признаны – но распространяться они будут не на все территории к западу от установленной Тордесильясским договором демаркационной линии, как того требовал Колон. Под юрисдикцию Диего попали только Эспаньола и другие земли, открытые Колумбом. Хотя это был не тот результат, на который надеялся новый губернатор, тем не менее это было существенным улучшением его положения. Он немедленно инициировал подготовку новых морских экспедиций, среди которых был и поход флота под командованием его друга Хуана де Аграмонте, который – явно с учетом воспоминаний Колумба – получил приказ направиться в сторону Панамы и за нее¹⁸⁴.

Тот факт, что Диего Колон чувствовал себя теперь полноправным правителем, виден по его реакции на учреждение в 1511 г. первой аудиенсии (audiencia) – судебной палаты – в Санто-Доминго. В отличие от испанских аудиенсий, которые были чисто судебными учреждениями, многие из судей, назначенных в новый орган на Эспаньоле, считали себя уполномоченными принимать участие и в коммерческих сделках, и в управлении новыми территориями. Если Колона и возмущало это потенциальное посягательство на его губернаторский авторитет¹⁸⁵, коммерческие интересы новых судей беспокоили его меньше, и он относился к ним с холодным реализмом. Вскоре эти новые судьи зарекомендовали себя как наиболее предприимчивые торговцы жемчугом и туземными рабами.

Эта беспрецедентная практика вовлеченности судей в коммерческие дела не шла на пользу репутации испанской правовой системы. Вся эта история пришлась на период нарастания на Эспаньоле напряженности, вызванной резкой критикой работы администрации. Эта критика исходила от нескольких доминиканских проповедников, осуждавших с кафедры жестокое обращение с индейцами. Одна такая проповедь, в частности, ужаснула многих поселенцев до глубины души. В четвертое воскресенье Рождественского поста (21 декабря) 1511 г. брат Антонио де Монтесинос прочел ее толпе прихожан, которые как раз начали ценить доминиканцев за их пастырский дар. Меньше всего они ожидали, что красноречивый монах обвинит их в том, что они погрязли в смертных грехах. Но, по словам Бартоломе де Лас Касаса, именно это и сделал брат Антонио.

Глава 4
Вопрос справедливости

В то воскресное утро поселенцы, облаченные в свои лучшие наряды, с нетерпением вошли в церковь и с должным почтением заняли свои места. Некоторые из них, возможно, отметили для себя тот парадоксальный факт, что в городе под названием Санто-Доминго (в честь святого Доминика, основателя ордена братьев-проповедников) доминиканская проповедь была пока в новинку. Тем не менее пятнадцать монахов, недавно прибывших из Испании, оказались прекрасными ораторами. Их предводитель, брат Педро де Кордова, был человеком образованным и праведным; вскоре после того, как доминиканцев тепло встретил сам Диего Колон, он произнес замечательную проповедь – «вдохновленную небесами», по словам Бартоломе де Лас Касаса, – перед поселенцами в Консепсьон-де-ла-Вега. Едва закончив, Педро попросил своих слушателей отправить в церковь всех служащих у них туземцев. Колонисты выполнили его просьбу, прислав, по словам Лас Касаса, «мужчин и женщин, старых и молодых», и монах с помощью переводчиков рассказал им о Священной истории «от Сотворения мира до распятия Господа нашего Иисуса Христа» в манере «настолько вдохновляющей, что никто из присутствующих никогда не слышал подобного»¹⁸⁶.

Занимая свои места в церкви в то четвертое воскресенье Рождественского поста, поселенцы предполагали, что услышат от монаха, присланного испанской короной содействовать должному обращению таино в христианство, слова пастырского одобрения. Да и как могло быть иначе? Как гласили многочисленные королевские инструкции, изданные с тех пор, как в Испанию пришли первые новости об открытии Эспаньолы, туземец, должным образом обращенный в христианство, по определению был в должной мере цивилизованным. Монахи прибыли на остров, чтобы помочь поселенцам указать таино на положенное им место верных подданных короны и подчиненных членов иерархически упорядоченной общины. Все конфликты и обиды, которые разделяли различные группы поселенцев – от видавших виды ветеранов, приплывших на Эспаньолу с Колумбом, до тех, кто прибыл с Овандо или совсем недавно с Диего Колоном, – меркли на фоне столь высоких соображений. По крайней мере, таковы были ожидания.

«Ego vox clamantis in deserto, – начал доминиканец Антонио де Монтесинос. – Я глас вопиющего в пустыне». Это слова пророка Исаии, которые в то конкретное воскресенье были цитатой из Евангелия от Матфея (3:3), и прихожане Санто-Доминго, разумеется, слышали их не в первый раз. Но в то утро брат Антонио, дабы избавить свою паству от любого возможного самоуспокоения, решил прибегнуть к тому, что Лас Касас позже назовет его «гневным» стилем»¹⁸⁷. Брат Антонио объявил себя гласом, вопиющим в пустыне Эспаньолы, и был полон решимости заставить поселенцев «внимать» ему «не как-нибудь, а всем своим существом и всем сердцем». «Сей глас – продолжил он, – будет вам внове; и будет он вам в укор, и в порицание, и в осуждение, и в устрашение, и доселе вы ничего подобного не слышали, да и не чаяли слышать». После драматической паузы, от которой, как пишет Лас Касас, «всех присутствующих дрожь пробирала и им казалось, что они уже на Страшном суде», монах с праведным гневом провозгласил: «Сей глас вещает, что все вы обретаетесь в смертном грехе и в грехе том живете и умираете, обращаясь столь жестоко и беззаконно с этими ни в чем неповинными людьми». Затем он потребовал объяснения, на каком праве или на основании какого ложного понимания справедливости поселенцы держат своих подопечных в таком «жестоком и чудовищном рабстве». На какой авторитет они могут сослаться, чтобы оправдать «столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей»? Почему они смеют «так угнетать и терзать» коренных жителей острова, держа их без должного питания и отдыха, не говоря уже о наставлениях в вере? «Разве они не люди?» – подытожил монах эту череду вопросов, призванных достучаться до совести прихожан. «Разве нет у них души и разума? Разве не должны вы любить их, как самих себя? Ужели вам это невдомек? Ужели вам это непонятно? Ужели ваши души, – гремел его голос, – погрузились в непробудный сон?»¹⁸⁸.

Единственный имеющийся у нас источник, повествующий об этом прославленном эпизоде, – книга Бартоломе де Лас Касаса, в чьем изложении проповедь Антонио де Монтесиноса напоминает его собственную «Кратчайшую реляцию о разрушении Индий», написанную многими годами позже в стремлении шокировать членов Королевского верховного совета по делам Индий и заставить их провести реформы¹⁸⁹. Несмотря на склонность Лас Касаса к преувеличениям, невозможно отрицать то подлинное чувство негодования, которое вызвала эта проповедь¹⁹⁰. Не успела служба закончиться, как губернатор Диего Колон и королевский казначей Мигель де Пасамонте в гневе бросились к начальнику брата Антонио, Педро де Кордове, и потребовали от него привести в чувство «монаха, который наговорил в своей проповеди столько несуразностей». Ответ отца Педро был спокойным и одновременно ошеломительным для этих двоих: в проповеди брата Антонио не было сказано ничего, кроме евангельской истины – «вещи, необходимой для спасения всех испанцев этого острова и всех индейцев»¹⁹¹. Чтобы яснее донести это до паствы, в следующее воскресенье Монтесинос прочел еще одну проповедь, в которой те же мысли были высказаны в еще более бескомпромиссных выражениях.

Разъяренные тем, что их просьбы были проигнорированы, Колон и Пасамонте написали прямо королю, обвинив монаха в том, что он сеет на острове смуту и раздор. Преисполненные гнева, они решили по-своему истолковать проповедь Монтесиноса, текст которой они приложили к своим письмам. Они утверждали, что атака брата Антонио на них представляла собой непростительный вызов авторитету самого короля: «Монахи-доминиканцы покушаются не более и не менее как на королевскую власть и доходы в этих краях»¹⁹².

Король был до глубины души оскорблен предполагаемой неблагодарностью монахов, посланных на остров его же властью. В своем ответном письме Колону в апреле 1512 г., примерно через четыре месяца после первой проповеди Монтесиноса, Фердинанд упомянул «скандальные» слова монаха, которые его «очень удивили», не в последнюю очередь потому, что они, казалось, не были основаны ни на богословских текстах, ни на законах¹⁹³. Король имел веские основания для такого мнения: несколькими неделями ранее глава доминиканского ордена брат Алонсо де Лоайса прислал Монтесиносу письмо с суровым выговором за то, что он осмелился проповедовать возмутительные «новшества», которые явно расходились с позицией бесчисленных «прелатов науки и веры», а также самого папы. Такие воззрения, продолжал Лоайса, Монтесиносу мог внушить только сам дьявол, чтобы поставить под угрозу все добрые дела, совершенные от имени короны. «Из-за ваших слов, – заключал он, – все это могло быть потеряно» и «все Индии могли взбунтоваться, так что ни вы, ни другие христиане не смогли бы там оставаться»¹⁹⁴.

Горячая дискуссия между Лоайсой и Монтесиносом указывает на трения в среде братьев-проповедников, которые возникли еще на излете Средневековья в контексте реформаторского движения, берущего свое начало в поразительном наследии блестящей молодой женщины по имени Катерина Бенинкаса. Она родилась в Сиене в 1347 г., и на момент ее смерти в Риме ей было всего 33 года, но ее влияние оказалось таким, что уже в 1461 г. папа Пий II (который и сам был гордым уроженцем Сиены и прославленным интеллектуалом) объявил ее святой. К этому времени жизнь и труды святой Екатерины Сиенской, как ее теперь называли, обрели огромное влияние в христианском мире, и в особенности – в ордене братьев-проповедников, терциаркой (послушницей-мирянкой) которого она была. Учение святой Екатерины само по себе было достаточно традиционным. Новой была та страстная энергия, с которой она рассуждала о тайне Вочеловечения, благодаря которому в Иисусе Христе соединились божественная и человеческая природы.

Глубокую личную важность для святой Екатерины имело то, что Бог таким образом проявил Свою безграничную любовь. В ее письмах, а также в откровенном и искреннем общении с многочисленными друзьями эта идея превратилась в яркое утверждение об уделе человека. В первую очередь Екатерина пыталась выразить свою глубокую веру в абсолютную благость всего сущего, как оно есть само по себе. Поскольку оно включало и человеческую природу, с точки зрения святой Екатерины, можно было сделать вывод, что зло проявляется только как отсутствие бытия или как беспорядок человеческих соблазнов. Следовательно, ключевая роль самопознания человека заключалась именно в том, чтобы разоблачить этот вероломный беспорядок, спрятанный в сердцевине чего-то неоспоримо благого.

Екатерина не пыталась добиться этого с помощью сложных психологических рекомендаций. Скорее, она уделяла внимание центральной роли любви в творении, что находило выражение в ее непоколебимой убежденности в том, что человеческое существо любимо еще до того, как появилось на свет. Это, в свою очередь, означало, что Бог воспылал «пламенем горячей любви» к своему будущему созданию – идея, в которой Екатерина была настолько уверена, что часто прибегала к образам, которые в противном случае могли бы показаться скандальными, вроде рассуждений о Боге, «опьяненном» любовью к человеку¹⁹⁵. Божественная любовь, настаивала она, не ограничивалась актом творения или даже поддержанием сотворенного создания в его «бытии»: Его любовь была такова, что – как Екатерина трактовала непостижимую тайну Искупления – Он воссоздал своих созданий даже после того, как они злоупотребили данной им от рождения свободой и отказались от участия в божественной жизни. С этой точки зрения Вочеловечение действительно было союзом Бога и человечества, вдохновленным «самой безумной», «самой пьянящей» формой любви, какую только можно вообразить. В лице Христа Бог приобщил человечество к вечности, сделав человеческую природу божественной. Те, чьи грехи были искуплены, выражаясь поразительными словами, которые Екатерина вложила в уста Самого Христа, «также стали мною, потому что они потеряли и потопили собственную волю, слившись и соединившись с моей»¹⁹⁶.

Это были отчаянно смелые слова. На первый взгляд, трудно понять, почему их с такой готовностью приняли современники Екатерины, привыкшие к тому пониманию творения, которое неизбежно подразумевало непреодолимую пропасть между Создателем и Его созданиями. Екатерина также явно не забывала про эту пропасть, но та чистосердечная энергия, с которой она выражала свои мысли, стала глотком свежего воздуха для уже пережившей «черную смерть» Европы, устало смирившейся с высоким уровнем мздоимства, особенно в церковных кругах, да и для самой Церкви, все еще страдавшей от последствий катастрофического Великого западного раскола: в 1378–1417 гг. на папскую тиару всегда было два, а в какой-то момент даже три претендента. С искренностью, вызвавшей огромную волну энтузиазма и все еще вдохновлявшей проповеди Монтесиноса на Эспаньоле в декабре 1511 г., Екатерина напомнила своим современникам, что люди в самом деле могут подражать в любви друг к другу абсолютно безусловной божественной любви¹⁹⁷.

Связь братьев-проповедников со святой Екатериной наличествовала с самого начала. Ее духовником и биографом был доминиканец Раймонд Капуанский. Хотя он годился ей по возрасту в отцы и уже имел значительный вес в ордене, он называл свою юную подопечную «матерью», признавая тем самым ее духовный авторитет. В 1380 г., в год смерти Екатерины, он стал магистром ордена и вскоре обнаружил себя во главе движения духовного обновления, или «реформы». Однако из-за кипучей энергии этого движения им было трудно управлять, так что вскоре оно стало угрожать единству ордена. Хотя Раймонд, несомненно, поощрял реформу, его преемники считали его меры слишком робкими, чтобы соответствовать требованиям времени. Поэтому они начали назначать на места новых должностных лиц, «генерал-викариев», задача которых заключалась в том, чтобы подрывать влияние более консервативных «провинциалов» – высших чинов ордена в каждой провинции¹⁹⁸. Неизбежно нарастали разногласия между реформированными и нереформированными общинами. В Италии многие реформированные монастыри стремились разорвать все связи со своими лишившимися всякого авторитета провинциалами путем создания независимых конгрегаций, к примеру Ломбардской конгрегации на севере Италии, которая находилась в подчинении лишь у магистра ордена¹⁹⁹. Такие же настроения получили распространение и в Испании, где эстафету реформ принял кардинал-доминиканец Хуан де Торквемада, который на своем опыте испытал царившее в Италии реформаторское рвение и обладал огромным интеллектуальным авторитетом. Ему удалось уговорить папу Пия II даровать его собственному монастырю в Вальядолиде привилегии, аналогичные привилегиям Ломбардской конгрегации²⁰⁰.

К концу XV в., когда Изабелла и Фердинанд начали безоговорочно поддерживать религиозную реформу, многие доминиканские монастыри в Испании уже преуспели в том, чтобы избавиться от влияния своих провинциалов, перейдя под юрисдикцию генерал-викариев, назначенных непосредственно пребывавшим в Риме магистром ордена. Это была довольно деликатная ситуация, однако к концу 1480-х гг. движение религиозного возрождения, опиравшееся на поддержку королевской власти, находилось на подъеме²⁰¹. Как и следовало ожидать, растущая популярность реформистской партии привела к конфликту монархов с более консервативными членами ордена. Когда после своего возвращения из Неаполя в 1507 г. король Фердинанд заинтересовался идеей отправки на Эспаньолу группы доминиканских монахов-реформистов, ему пришлось полагаться на прямое вмешательство магистра ордена, выдающегося теолога Томмазо де Вио, по месту своего рождения в Гаэте более известного как Фома Каэтан. Тот отправил письмо своему генерал-викарию в Испании Томасу де Матьенсо, недвусмысленно приказав ему под страхом одного из самых суровых наказаний, предусмотренных уставом ордена, помочь королю набрать группу доминиканцев реформистского толка, которые должны были отправиться на Эспаньолу. Магистр тем самым намекал, что Матьенсо был чересчур близок к более консервативным членам ордена, которые воспринимали любой фаворитизм по отношению к своим поддерживающим реформы собратьям как прямое оскорбление. Одновременно Каэтан, стремясь помочь Фердинанду, сам без каких-либо проволочек искал доминиканских монахов-реформистов, которые должны были отправиться в Испанию, чтобы оттуда отплыть в «Индии»²⁰².

На фоне этих напряженных переговоров случилось одно довольно странное событие, приобретшее, однако, символическую важность. Это был долгий суд над неграмотной крестьянкой по имени Мария де Санто-Доминго. Она родилась в городке Альдеануэва, в центральной части Кастилии, примерно в 1485 г. и в юном возрасте попала под влияние реформистского доминиканского монастыря Санто-Доминго в городе Пьедраита. Где-то между 1502 и 1504 гг., следуя примеру святой Екатерины Сиенской, Мария стала терциаркой ордена, после чего якобы начала предрекать будущее, впадать в мистические трансы и переживать экстатические судороги. Все это вскоре вызвало подозрения у Каэтана, который в 1507 г. получил от папы Юлия II разрешение на проведение расследования. В ходе последовавших за этим четырех процессов, состоявшихся между 1508 и 1510 гг., доминиканские судьи сняли с Марии – теперь широко известной как «блаженная (beata) из Пьедраиты» – все обвинения в притворной святости и заявили, что ее учение и жизнь были «образцовыми» и ее следует «ставить всем в пример». После этого она стала настоятельницей великолепного монастыря, построенного специально для нее в ее родной Альдеануэве могущественным герцогом Альбой, ее главным покровителем²⁰³.

Альба рассказал о блаженной самому Фердинанду, и в 1507 г. король вызвал ее и кардинала Хименеса де Сиснероса к своему двору в Бургос. В этот момент политическое положение Фердинанда в Кастилии было шатким: законный наследник престола Филипп I умер годом ранее; жена Филиппа, Хуана, рассматривалась многими как следующая законная наследница, и споры по поводу ее предполагаемого безумия еще не полностью стихли. Кроме того, огромная часть кастильской знати не скрывала своего недовольства неуместным вмешательством Фердинанда, который являлся королем одного лишь Арагона, в дела Кастилии. Эти обстоятельства являются ключом к пониманию того, почему Фердинанд так охотно заинтересовался духовным миром этой неграмотной женщины, многие заявления которой четко укладывались в мистические традиции, которые так умело использовал тот же Колумб. В одном из своих многочисленных пророчеств блаженная провозгласила, что Фердинанд не умрет до тех пор, пока не завоюет Иерусалим²⁰⁴. Она старательно вплетала в свой язык образы духовного возрождения, и это во многом помогло убедить могущественного кардинала Хименеса де Сиснероса – влиятельного пропагандиста культа святой Екатерины Сиенской – в том, что Мария де Санто-Доминго была не просто образцом праведности, но и благоприятным предзнаменованием в тревожную эпоху политической нестабильности в Кастилии²⁰⁵. Сам Сиснерос давно принял обет крестоносца: после падения Гранады в январе 1492 г. он планировал большой крестовый поход, направленный на завоевание и крещение мавров, и был полон решимости пожертвовать ради этого собственной жизнью, мечтая умереть мучеником²⁰⁶. В своей неколебимой вере Сиснерос заходил дальше Фердинанда: в 1509 г. он на собственные средства собрал и переправил в Северную Африку целую армию, чтобы осадить порт Оран. Фердинанд отказал ему в финансовых гарантиях, поэтому всю эту экспедицию окружала тревожная атмосфера, и лишь уверенный голос блаженной из Пьедраиты звучал без каких-либо колебаний. Известие об успехе предприятия самым благоприятным образом сказалось на ее репутации. В ней стали видеть идеал подлинного религиозного возрождения: не просто святую и провидицу, но и несгибаемую сторонницу властей предержащих²⁰⁷.

Несмотря на свой малодушный скепсис по поводу североафриканского крестового похода Сиснероса, король Фердинанд проявил схожий настрой, оказав горячую поддержку 15 доминиканцам-реформистам, которые первыми отплыли на Эспаньолу. Своим решительным одобрением организованного кардиналом похода блаженная из Пьедраиты хотела показать, что религиозное возрождение – начинание не только желательное, но и полезное как политический инструмент. Большинство поддерживавших реформы доминиканцев стали ее пламенными защитниками, видя в ней образцовую представительницу своего движения, для которого были в равной мере характерны ревностное благочестие и послушание властям. Ободренный ее энтузиазмом, 11 февраля 1509 г., за несколько месяцев до известия о победе Сиснероса под Ораном, Фердинанд подписал указ, разрешающий 15 монахам-реформистам доминиканского ордена отплыть на Эспаньолу. И если уже тогда его, видимо, не особо смущали распространенные среди более консервативных доминиканцев сомнения по поводу этой инициативы, то, узнав о победе Сиснероса, он почувствовал себя подлинным триумфатором²⁰⁸.

Именно в этом контексте мы можем лучше всего понять ощущение ошеломительного предательства, которое охватило двор, едва жалобы на проповеди Монтесиноса дошли до Испании в начале 1512 г. Меньше всего король ожидал, что та самая группа доминиканцев-реформистов, которых он так горячо поддерживал, поставит под сомнение права короны в Новом Свете. Фердинанд, скорее всего, страшился предсказуемой реакции, немедленно последовавшей со стороны консервативных доминиканцев. Но они ничего не поняли. Монтесинос ни в чем не был виноват: он просто воззвал к совести испанских поселенцев на Эспаньоле, напомнив им о завете святой Екатерины подражать безусловной любви Бога к человеку, и подчеркнул, что единственный способ делать это – демонстрировать эту любовь по отношению к своим собратьям, включая, конечно, эксплуатируемых и подвергавшихся жестокому обращению таино. Нигде в своей проповеди Монтесинос не подвергал сомнению власть короля или права короны в Новом Свете. Он также не оспаривал изданные папой Александром VI буллы о разделе мира, на основании которых в 1504 г. юристы и богословы пришли к выводу, что туземцы могут быть переданы во владение испанцам без нарушения земных или небесных законов²⁰⁹. Изрядная доля иронии заключалась в том, что как раз та уловка, к которой Диего Колон и Пасамонте решили прибегнуть в борьбе с Монтесиносом, выдвинув провокационное предположение, что проповеди монаха содержат в себе атаку на права короны, в конечном итоге и открыла дорогу ко вполне реальному обсуждению вопроса о правомочности этих булл.

Кастильская корона никогда не была уверена в своем праве порабощать коренные народы Нового Света. Как мы уже видели, едва Колумб прислал в Испанию нескольких карибских пленных для продажи в Севилье в качестве рабов, Изабелла тут же обратилась к богословам и юристам за советом по этому поводу;²¹⁰ год спустя, следуя их рекомендациям, она приказала отправить всех туземцев туда, откуда их привезли²¹¹. Конечно, ни у Изабеллы, ни у кого-либо из ее современников не было сомнений в том, что рабство являлось законным институтом. Но если все остальные рабы, продаваемые в Испании, прибывали с территорий вне юрисдикции испанских властей, туземцы Нового Света обитали в регионах, которые, по мнению короны, принадлежали ей на законных основаниях. Следовательно, поскольку туземцы являлись подданными короны, с ними надлежало «обращаться так же, как с нашими подданными и вассалами», о чем Изабелла и писала Николасу де Овандо в 1501 г.²¹² Это было фундаментальное отличие, и его нельзя было игнорировать.

Колон и Пасамонте, судя по всему, не чувствовали этого отличия. Они упорствовали в своих жалобах на проповеди Монтесиноса, убедив главу францисканцев на Эспаньоле – монаха Алонсо де Эспинару – вернуться в Испанию, чтобы продвигать при дворе их интересы. В ответ на этот шаг доминиканцы Эспаньолы собрали средства, чтобы отправить домой и Монтесиноса, который должен был лично отстаивать свою невиновность. После неких интриг при дворе – где, по словам Лас Касаса, Монтесиноса встретили довольно прохладно, поскольку оговоры Колона возымели свой эффект, – доминиканцу удалось попасть к Фердинанду, когда кто-то случайно оставил открытой дверь в королевские покои. Представ перед изумленным королем, монах произнес страстную речь в защиту таино. Его слова настолько впечатлили Фердинанда, что он созвал в Бургосе совещание знатоков гражданского и канонического права, а также теологов, приказав им рассмотреть эту проблему. Наконец 27 декабря 1512 г. эксперты – довольно предсказуемо – приняли сторону Колона и Пасамонте, подготовив документ, известный как ордонансы, или законы, Бургоса. К тому времени, однако, брат Педро де Кордова также добрался до Испании и мгновенно разоблачил сомнительные мотивы составителей этого документа, указав, что ключевую роль в его разработке играл старый соперник Колумба Хуан Родригес де Фонсека, а также несколько должностных лиц, явно заинтересованных в огромных доходах от энкомьенд. Несмотря на то что его советники уже пришли ко вполне конкретным выводам, Фердинанд внимательно выслушал брата Педро.

Возмущение брата Педро по поводу законов Бургоса было неудивительным, поскольку в их основе лежало предположение, что неспособность колонистов обеспечить туземцам достойную жизнь была вызвана врожденными пороками самих туземцев. В документе говорилось, что они «по природе своей склонны к праздности и многим порокам» и не питают любви к испанцам или их «святой вере». В других отношениях, однако, решения, предложенные в документе, указывают на то, что испанские законодатели начали осознавать различные осложняющие ситуацию обстоятельства. Они предлагали перемещать туземцев ближе к испанским поселениям, тем самым приближая их к церквям, в которых их было бы легче учить и где их младенцев можно было бы крестить как можно скорее после рождения. Кроме того, в таком случае было бы намного проще бороться с болезнями и избегать множества смертей, вызываемых долгими переходами до рудников, которые в то время приходилось совершать местным жителям. Была предусмотрена система штрафов для испанцев, которые не стремились приобщать туземцев к христианской вере, и даны четкие инструкции строить церкви возле рудников, чтобы свести к минимуму повсеместное тогда пренебрежение духовным благополучием местных работников. Содержание других рекомендаций позволяло предположить, что жалобы доминиканцев не были полностью проигнорированы. Туземцы должны были работать на рудниках в течение пяти месяцев, после чего им полагался сорокадневный отпуск. Их нельзя было заставлять работать по воскресеньям или в праздничные дни, когда им должны были выдавать мясо и разрешать участвовать в традиционных для их культуры обрядах. Работникам на рудниках должны были выдавать по фунту (450 г) мяса в день, а по пятницам – столько же рыбы. Женщинам запрещалось работать на рудниках после пятого месяца беременности и позволялось кормить грудью в течение первых трех лет жизни младенца. Всем индейцам полагалось выдавать гамаки. Основным же признаком того, что корона начала осознавать всю глубину проблемы, было то, что законы Бургоса предписывали следить за рождениями и смертями туземцев для определения масштабов сокращения их численности²¹³.

Брат Педро убедил Фердинанда, что эти законы даже близко не решали наиболее насущных вопросов. Поэтому король сформировал новую хунту (junta – дословно «собрание» или «совет»), которой поручил пересмотреть предложенные нормы. 28 июля 1513 г. Фердинанд утвердил «разъяснения», которые были должным образом оглашены в городе Вальядолид, хотя потом их все равно именовали «законами Бургоса»²¹⁴. Кроме того, король попросил двух членов бургосской хунты подготовить более подробные мнения по этому вопросу: этими людьми оказались знаток канонического – то есть церковного – права Матиас де Пас и гражданский юрист Хуан Лопес де Паласиос Рубиос. Пас анализировал проблему с точки зрения теории справедливой войны, мирского авторитета папства и суверенных прав языческих народов; он ограничился подтверждением законности булл папы Александра. Паласиос Рубиос также затронул эти вечные темы, но, не теряя из виду интересы поселенцев на Эспаньоле, начал с рассмотрения того, что он назвал «надежными свидетельствами». Это должно было помочь ему установить, были ли туземцы в самом деле варварами, то есть, как выразился Аристотель в известном пассаже из «Политики», «рабами по своей природе»¹¹ ²¹⁵. Большинство этих свидетельств описывали таино в терминах, предполагающих, что они являлись «разумными, мягкими, миролюбивыми» людьми, полностью способными усвоить христианскую веру. Они не проявляли скупости или стремления к обогащению и по всем данным никогда не пленяли противников: Паласиос Рубиос полагал, что оба эти факта показывают, что «естественный закон», в соответствии с которым человек рождался свободным, сохранился в «Индиях» в полной мере²¹⁶. Однако дальше Паласиос Рубиос начал находить те доказательства, которых искал. Он утверждал, что нагота туземцев является не признаком невинности, но явным соблазном к распущенности. Неудивительно, что туземцы прослеживали родство исключительно по женской линии, ведь только женщина могла знать, кто был отцом ее ребенка²¹⁷. Это было свидетельством того, что туземцы пребывали в состоянии невежества, которое делало их умственно неполноценными, «настолько глупыми и неумелыми, что они не знают, как управлять собой». Таким образом, по мнению Паласиоса Рубиоса, их можно охарактеризовать как «почти рожденных для рабства»²¹⁸.

Слово «почти» тут очень показательно. Паласиос Рубиос пытался не противоречить своему собственному заявлению о том, что туземцы свободны и независимы; в то же время, однако, он утверждал, что после вступления в контакт с цивилизованными европейцами они больше не могли считаться способными рационально вести свои дела. Этот аргумент привел в ярость Лас Касаса, который не смог удержаться от гневной пометки на полях отчета Паласиоса Рубиоса: «Ложное мнение, подло состряпанное для поощрения тирании»²¹⁹. Однако сам Паласиос Рубиос находился в затруднительном положении. Верный подданный Фердинанда, он был в той или иной степени обязан прийти к юридическому заключению, защищавшему права короны в Новом Свете в тот момент, когда ее финансовые потребности в Старом Свете неуклонно росли. Однако в его оценках сквозила двусмысленность в форме принципиальной обеспокоенности по поводу аристотелевской идеи рабства по природе – идеи, которая отрицала наличие у коренных народов Америки какой-либо способности к самосовершенствованию. В конце концов, восприятие их как «рабов по своей природе» фактически не позволяло им достичь той конечной цели, которая теперь в первую очередь и оправдывала испанское присутствие в Новом Свете: обращения их в христианство²²⁰.

Паласиос Рубиос, зарекомендовавший себя полезным выразителем интересов испанской короны, был, по всей вероятности, и автором одного из самых порицаемых документов той эпохи: печально знаменитого Рекеримьенто (Requerimiento – буквально «требование») – длинного и довольно путанного манифеста, который, начиная с 1513 г., должен был по приказу короны трижды зачитываться нотариусом перед туземцами, прежде чем испанцы могли на законных основаниях начать против них военные действия. В документе, сочетавшем религиозный идеализм и неприкрытую корысть, имелись реверансы общечеловеческим ценностям: «Бог ‹…› сотворил ‹…› мужчину и женщину, от коих произошли мы и вы, и все сущие в мире этом»¹². Однако пять тысячелетий истории разделили человечество на разные народы, и некоторые из этих народов были в большей мере приближены к истине, чем другие. Святой Петр наделил своих преемников-пап властью надо «всеми людьми – христианами, маврами, иудеями, язычниками и иными, какую бы веру они ни исповедовали и к какой бы секте они ни принадлежали». Случилось так, что один из преемников святого Петра «дал в дар эти острова и материки Моря-океана со всем тем, что на них есть» королю Фердинанду, королеве Хуане и их наследникам, «и дар сей засвидетельствован в должной форме особыми грамотами, каковые вы можете увидеть, если того пожелаете».

Далее в документе объяснялось, что почти все туземцы, которым уже было сообщено об этой истине, «признали, что их высочества действительно являются королями и господами здешних земель, и стали служить их высочествам» испанским монархам «покорно и без сопротивления». Если те, кому было адресовано данное обращение, предпочли бы сделать то же самое и добровольно стали бы христианами, тогда монархи были бы обязаны относиться к ним как к своим «подданным и вассалам», а поселенцы – как представители короны – принять их «с любовью и лаской» и не обращать в христианство принудительно. Однако за всем этим неизбежно следовало «но». Если туземцы откажутся признавать монархов своими властителями, то испанцы «с помощью Божьей пойдут во всеоружии» на них и объявят им «войну и будут вести ее повсеместно и любыми способами», пока не подчинят их «деснице их высочеств и церкви», а также «причинят наивозможнейшее зло и ущерб», причем туземцам объявлялось: «Все смертоносные бедствия, что от этого произойдут, лягут на вашу совесть, и вы будете в них виновными, а не их высочества, и ни я, и не эти рыцари, что пришли со мной»²²¹.

1.Перевод В. Е. Резниченко. – Здесь и далее примечания редактора.

1.Цит. по: Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), p. 458.

2.Critical and Historical Essays contributed to the Edinburgh Review, 3 vols (London, 1843), vol. iii, p. 109.

3.Об этой традиции, которой часто пренебрегают, см. в: Gesa Mackenthun, Metaphors of Dispossession: American Beginnings and the Translation of Empire, 1492–1637 (Norman, OK, 1997), p. 66: Маккентун пишет, что до начала XVII в. Испания была не столько конкурентом, сколько «предшественником и образцом для английских колониальных предприятий и идеологии».

2.Перевод В. С. Муравьева.

4.Tales of the Alhambra, ed. W. T. Lenehan and A. B. Myers (Boston, MA, 1983), p. 8.

5.См. классические работы Прескотта: The History of the Conquest of Mexico (1843) и A History of the Conquest of Peru (1847).

6.Спустя почти тридцать лет Шеклтон писал Фермору: «Весьма слабовольные издатели, с которыми я тогда работал, не приняли ваше предложение. Тем хуже для них, потому что книга, я уверен, вышла бы чудесной». Я очень благодарен Адаму Сисману за то, что он предоставил мне свою расшифровку этого письма, недавно найденного им среди бумаг Патрика Ли Фермора в Национальной библиотеке Шотландии.

7.W. Wasink, ed., The Apologie of Prince William of Orange against the Proclamation of the King of Spaine, edited after the English edition of 1581 (Leiden, 1969), p. 44. Подобные обвинения в будущем предоставят множество подробностей поколениям драматургов и композиторов и в первую очередь станут основой для драмы Фридриха Шиллера «Дон Карлос» (1787), на сюжет которой Джузеппе Верди сочинил свою знаменитую оперу. В тот же год, когда в Париже была впервые поставлена опера Верди «Дон Карлос» (1867), американский историк Нидерландов Дж. Л. Мотли уверенно утверждал, что если Филипп и «обладал единственной добродетелью», то она «ускользнула» от его «добросовестного исследования». «Если и есть в мире пороки, – продолжал он, – которых он был лишен, то это лишь потому, что человеческая природа не позволяет достичь совершенства даже во зле». См. его History of the United Netherlands, 4 vols (New York, 1868), vol. iii, p. 535.

8.J. H. Elliott, Spain and Its World, 1500–1700 (New Haven, CT, 1989), pp. 217–61.

9.В последние десятилетия историки в значительной степени развеяли образ фанатичной и преисполненной мракобесия Испании раннего Нового времени. Даже наиболее оклеветанный и непонятый из институтов той эпохи, испанская инквизиция, в недавних работах начала выглядеть как сравнительно благонамеренный орган, относительно умеренный на фоне других судебных институтов того времени. Среди недавних исследований см.: Francisco Bethencourt, The Inquisition: A Global History (Cambridge, 2009); Henry Kamen, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1998); John Edwards, The Spanish Inquisition (Stroud, 1999); Helen Rawlings, The Spanish Inquisition (Oxford, 2008); Richard Kagan and Abigail Dyer, eds, Inquisitorial Inquiries: Brief Lives of Secret Jews and Other Heretics (Baltimore, MD, 2011); и Lu Ann Homza, The Spanish Inquisition 1478–1614: An Anthology of Sources (Indianapolis, IN, 2006). О Новом Свете см.: Solange Alberro, Inquisición y Sociedad en México, 1571–1700 (Mexico City, 1988). Несмотря на все эти усилия, крайне негативное восприятие инквизиции вряд ли исчезнет вовсе. Нет недостатка и в современных монографиях, основанных на безудержных обобщениях и нападках на ученых, отстаивающих противоположную точку зрения. См., например: (а) точку зрения, что из-за обстоятельств, при которых инквизиция получала информацию, имеющиеся доказательства полезны только для анализа антиеврейских предубеждений самих инквизиторов: Benzion Netanyahu, The Origins of the Inquisition in Fifteenth-Century Spain (New York, 1995) и Norman Roth, Conversion, Inquisition and the Expulsion of the Jews from Spain (Madison, WI, 1995), и (б) противоположную точку зрения, что, учитывая тот факт, что сведения инквизиции показывают глубокую религиозную и социальную близость между иудеями и евреями, обращенными в христианство, инквизиторы были правы в своих предположениях, что большинство новообращенных были на самом деле «иудействующими»: Yitzhak Baer, A History of the Jews in Christian Spain, 2 vols (Philadelphia, PA, 1992), и Haim Beinart, Conversos on Trial: The Inquisition in Ciudad Real (Jerusalem, 1981).

10.J. H. Elliott, Imperial Spain (Aylesbury, 1970), p. 65.

11.Maurice Lombard, 'Caffa et la fin de la route mongole', Annales, 5e année, no. 1 (1950), pp. 100–103.

12.О развитии мореходства в Португалии см., например, великолепный труд Виторино Магальяеша Годиньо A economia dos descobrimentos henriquinos (Lisbon, 1962). О контактах с Бристолем см.: Evan T. Jones and Margaret M. Condon, Cabot and Bristol's Age of Discovery (Bristol, 2016), pp. 4–8.

13.Классическое исследование вопроса: P. E. Russell, Prince Henry 'the Navigator': A Life (New Haven, CT, 2000).

14.О легендарном острове Бразил см.: T. J. Westropp, 'Brasil and the Legendary Islands of the North Atlantic: Their History and Fable. A Contribution to the "Atlantis" Problem', Proceedings of the Royal Irish Academy, 30 (1912), pp. 223–60; и Barbara Freitag, Hy Brasil: The Metamorphosis of an Island: From Cartographic Error to Celtic Elysium (Amsterdam, 2013).

15.Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, Textos y documentos completos (Madrid, 1982), pp. 219, 357.

16.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 306.

17.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 363, 167. Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. i, pp. 66–9.

3.Испано-португальская морская лига составляет около 5,5 км.

18.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. xxxiv–xl, 1–2, 167. Правдивость заявления Колумба о том, что он бывал в Исландии, горячо оспаривается. Подробное обсуждение см. в: Alwyn A. Ruddock, 'Columbus and Iceland: New Light on an Old Problem', Geographical Journal, 136:2 (June 1970), pp. 177–89. Я благодарю моего коллегу Эвана Джонса за то, что он сообщил мне о данной публикации.

19.См.: John Day, 'The Great Bullion Famine in the Fifteenth Century', Past & Present, 79 (May 1978), pp. 3–54.

4.Перевод И. П. Минаева.

20.John Larner, Marco Polo and the Discovery of the World (New Haven, CT, 1999), pp. 152–6.

21.Cesare de Lollis et al., eds, Raccolta di documenti e studi pubblicati della Reale Commissione Colombiana, 14 vols (Rome, 1892–6), vol. i, p. iii, pl. CI.

22.Felipe Fernández-Armesto, Columbus (Oxford, 1991), p. 41.

23.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 268, 277, 329, 357.

24.Miguel Ángel Ladero Quesada, 'Los genoveses en Sevilla y su región (siglos XIII–XVI): elementos de permanencia y arraigo', in idem, Los mudéjares de Castilla y otros estudios de historia medieval andaluza (Granada, 1989), pp. 293–312.

25.Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), pp. 142–3.

26.A. Muro Orejón et al., eds, Pleitos colombinos, 4 vols (Seville, 1964–89), vol. iii, p. 390.

27.См.: Joaquim Carreras i Artau, Relaciones de Arnau de Vilanova con los reyes de la casa de Aragón (Barcelona, 1955), pp. 43–50.

28.Alain Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983), pp. 361–400. См. также: Carol Delaney, Columbus and the Quest for Jerusalem (New York, 2011), passim.

29.Ронду описывали как расположившуюся «на отдельно стоящей скале, увенчанной мощной цитаделью с тройными стенами и башнями». См.: Washington Irving, ed., A Chronicle of the Conquest of Granada, from the Manuscript of Antonio Agapida (London, 1829), pp. 269–70.

30.'Epístola que Mosén Diego de Valera enbió al rey don Fernando Nuestro Señor, después que ovo tomado la cibdad de Ronda', in Prosistas castellanos del siglo xv, ed. M. Penna, Biblioteca de Autores Españoles, vol. 116 (Madrid, 1959), p. 31.

31.Fernández-Armesto, Columbus, p. 50.

32.Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1953), vol. ix, p. 91.

33.См.: William Prescott, History of the Reign of Ferdinand and Isabella the Catholic, ed. John Foster Kirk (London, n. d.), pp. 205, 210, 224–9. Описывая похороны Понсе де Леона (pp. 302–3), Прескотт пишет: «Те знамена давно истлели в пыль; да и сама могила, в которой покоился его прах, была кощунственно уничтожена; но слава героя будет жить, пока в Испании можно будет встретить нечто вроде уважения к доблести, галантности, безупречной чести или любому другому рыцарскому качеству».

34.Epistolario, vol. xi, p. 120.

35.J. H. Elliott, Imperial Spain (Aylesbury, 1970), p. 46.

5.Перевод Н. М. Любимова.

36.Don Quixote, [i, 6], ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998), vol. i, p. 83.

37.David Crouch, The English Aristocracy, 1070–1272: A Social Transformation (New Haven, CT, 2011), pp. 248–9.

38.Christopher Dawson, Religion and the Rise of Western Culture (London, 1950), pp. 168–9.

39.См., например: Nigel Saul, For Honour and Fame: Chivalry in England, 1066–1500 (London, 2011), pp. 337–8.

40.См.: St Thomas Aquinas, Summa Theologiae, IIa–IIae, 161, 1 resp.; 162, 3 ad. 2; 161, 1 resp. 3.

41.The Works of Geoffrey Chaucer, ed. F. N. Robinson, 2nd edn (Oxford, 1957), pp. 167–88. Работа Буонаккорсо называется De Nobilitate. Написанная в 1420-х гг., она стала очень популярной по всей Европе. См.: Arsenio Dacosta Martínez and Carlos Mota Placencia, 'Un tratado inédito sobre la idea de nobleza atribuido a Francisco de Rades y Andrada', Studia Aurea, 8 (2014), pp. 417–54, at p. 436.

42.Books of the Brave, being an account of books and of men in the Spanish Conquest and settlement of the sixteenth-century New World, with a new introduction by Rolena Adorno (Berkeley, CA, 1992), p. 13.

43.Fernández-Armesto, Columbus, p. 17.

44.Gil Vicente, Obras Completas, ed. Álvaro Júlio da Costa Pimpão (Barcelos, 1956), p. 55. Важным произведением Диеса де Гамеса является El Vitorial. Я использовал издание Рафаэля Бельтрана Льявадора (Salamanca, 1997).

45.Точное число установить невозможно, но общепризнанная оценка предполагает, что евреи составляли от 3 до 5 % населения, то есть от 200 000 до 400 000 человек.

46.Luis Suárez Fernández, Les juifs espagnols au Moyen Âge (Paris, 1983), p. 113.

47.Philippe Wolff, 'The 1391 Pogrom in Spain: Social Crisis or Not?', Past & Present, 50 (February 1971), pp. 4–18.

48.David Abulafia, The Discovery of Mankind: Atlantic Encounters in the Age of Columbus (New Haven, CT, 2008), pp. 22–3.

49.Angus MacKay, 'The Hispanic-Converso Predicament', Transactions of the Royal Historical Society, ser. 5, xxxv (1985), pp. 159–79; John Edwards, 'Religious Belief and Social Conformity: The converso Problem in Late Medieval Córdoba', Transactions of the Royal Historical Society, ser. 5, xxxi (1981).

50.David Abulafia, Spain and 1492 (Dorchester, 1992), p. 38.

51.Henry Kamen, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1997), pp. 28–65.

52.Эта точка зрения была ключевой для францисканских и доминиканских миссионерских предприятий XIII в. в Монголии и все еще доминировала в литературе хилиастов, столь привлекавшей Колумба. О монгольской миссии см.: Christopher Dawson, ed., The Mission to Asia: Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, translated by a nun of Stanbrook Abbey (London, 1955).

53.Антифеодальная политика Изабеллы и Фердинанда подробно проанализирована Стивеном Халицером в его работе The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution, 1475–1521 (Madison, WI, 1981), pp. 31–65.

6.Здесь и далее – перевод Я. М. Света.

54.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 15.

55.Francisco López de Gómara, Primera y segunda parte de la Historia General de las Indias con todo el descubrimiento y cosas notables que han acaecido desde que se ganaron hasta el año de 1551. Con la Conquista de Méjico de la Nueva España (Zaragoza, 1552), unpaginated introduction.

56.Felipe Fernández-Armesto, Columbus (Oxford, 1991), pp. 72–3.

57.Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón: Textos y documentos completos (Madrid, 1982), pp. 17–19.

58.Rolando Laguarda Trías, El enigma de las latitudes de Colón (Valladolid, 1974), pp. 13–28.

59.См. обсуждение в: Laguarda Trías, El enigma, pp. 24–7.

60.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 23–4.

61.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 22, 27. См. также: Francisco Morales Padrón, 'Las relaciones entre Colón y Martín Alonso Pinzón', Revista de Indias, 21 (1961), pp. 95–105.

62.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 27–30.

63.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 31–2.

64.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 33–4.

65.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 35–44, 50–53.

66.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 118–19, 141; Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas de particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), p. 260.

67.См.: Arthur Davies, 'The Loss of the Santa Maria Christmas Day, 1492', The American Historical Review, 58:4 (July 1953), pp. 854–65.

68.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 97–101; Rinaldo Caddeo, ed., Le historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo, per D. Fernando Colombo suo figlio, 2 vols (Milan, 1958), vol. i, pp. 136–7; Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carlo, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. i, pp. 270–85.

69.Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 313.

70.Memorias del reinado de los reyes católicos, ed. Juan de Mata Carriazo y Arroquia (Madrid, 1962), pp. 308–10.

71.Pedro Mártir de Anglería, Décadas, ed. Edmundo O'Gorman, 2 vols (Mexico City, 1964), vol. i, 1; Martín Fernández de Navarrete, Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, pp. 361–2.

72.Происхождение его имени имеет явно фонетический характер. Sant Iacob, что на латыни обозначает «святой Иаков», превратилось в Сантьяго, сокращенное до Тьяго, что в итоге дало Диего.

73.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, p. 183.

74.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 159–60.

75.Valera Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 144; Andrés Bernáldez, Memorias del reinado de los reyes católicos, ed. Juan de Mata Carriazo y Arroquia (Madrid, 1962), p. 295; Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 358–9.

76.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 154. О порабощении каннибалов см.: Antonio Rumeu de Armas, La política indigenista de Isabel la Católica (Valladolid, 1969); Felipe Fernández-Armesto, Before Columbus: Exploration and Colonization from the Mediterranean to the Atlantic, 1229–1492 (Philadelphia, PA, 1987), pp. 232–3.

77.Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 358; Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 150.

7.Здесь и далее – перевод Я. М. Света.

78.Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 358–9.

79.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 147–62.

80.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 217–23.

81.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 264–5.

82.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, p. 258.

83.Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 416–20. Это характерное для Лас Касаса преувеличение, но даже его враг Гонсало Фернандес де Овьедо говорил о «бесчисленных жертвах»; см.: Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cvii–cxxi] (Madrid, 1959), vol. i, pp. 64–8.

84.Consuelo Varela Bueno, La caída de Cristóbal Colón: El juicio de Bobadilla, ed. and trans. Isabel Aguirre (Madrid, 2006), pp. 28–9.

85.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 408.

86.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, pp. 399–401. Указ подписан 10 апреля 1495 г.

87.По этому поводу см.: Juan Pérez de Tudela y Bueso, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de colonización (Madrid, 1956), p. 103.

88.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 406.

89.'Instructions to Columbus and Antonio de Torres, 15 June 1497', in Christopher Columbus, Libro de los privilegios del almirante don Cristóbal Colón (1498), ed. and trans. Ciriaco Pérez Bustamante (Madrid, 1951), doc. 8.

90.'Instruction of 22 July 1497', in Columbus, Libro de los privilegios, doc. 22.

91.Helen Nader, Liberty in Absolutist Spain: The Habsburg Sale of Towns, 1516–1700 (Baltimore, MD, 1990), p. 93. Источником Надер является: Demetrio Ramos, 'Colón y el enfrentamiento de los caballeros: Un serio problema del segundo viaje, que nuevos documentos ponen al descubierto', Revista de Indias, 39 (1979), pp. 9–88.

92.См., например: Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 90.

93.Pérez de Tudela, Las armadas, p. 259.

94.См. великолепное исследование Nader, Liberty in Absolutist Spain, p. 92.

95.Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos, vol. ix, p. 316.

96.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 204.

97.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 179–85.

98.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 203.

99.Я использовал «перевод короля Якова» (1611).

100.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 267–9.

101.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 215–17.

102.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 218. Сложно передать обаяние испанского выражения andando más, más se sabe.

103.Antonio Rumeu de Armas, Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516 (Madrid, 1974), pp. 235–6.

104.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 222.

105.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 190–99.

106.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 221; Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 498.

107.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 222.

108.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 9.

109.Fernández-Armesto, Columbus, p. 126.

110.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 208.

111.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 238.

112.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 216.

113.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 212–16.

114.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 69.

115.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 70.

116.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 271–6.

117.Varela Bueno, Caída de Colón, p. 39. Эта версия событий восходит к Пьетро Мартире д'Ангьере, см.: Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 95–8.

118.Цит. по: Varela Bueno, Caída de Colón, p. 40.

119.Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 278–9.

120.Varela Bueno, Caída de Colón, pp. 41, 45.

121.Varela Bueno, Caída de Colón, p. 45.

122.Duquesa de Berwick y Alba, Autógrafos de Cristóbal Colón y papeles de América (Madrid, 1892), pp. 25–38.

123.Varela Bueno, Caída de Colón, p. 48.

124.Полный текст этого документа отредактирован Иcабель Агирре и опубликован под названием Pesquisia del Comendador Francisco de Bobadilla в Varela Bueno, Caída de Colón, pp. 181–257.

125.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 263, 270.

126.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 244.

127.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 265.

128.Andrés Bernáldez, Memorias, p. 335. Об антигенуэзских настроениях см.: Felipe Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest: The Making of a Colonial Society in the Early Sixteenth Century (Oxford, 1981), pp. 23–30.

129.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 443. Та же точка зрения представлена в Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 176.

130.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 222.

131.The 'Book of Prophecies' edited by Christopher Columbus (Los Angeles, CA, 1997), pp. 66, 68, 70.

132.Psalterium Hebraeum, Graecum, Arabicum, et Chaldaeum, cum Tribus Latinis interpretationibus et glossis (Genoa, 1516), примечание D. Сам псалом 19.4–5 звучит так: 'Non sunt loquelæ, neque sermones, quorum non audiantur voces eorum. In omnem terram exivit sonus eorum, et in fines orbis terræ verba eorum' – «Нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их». См. также: J. S. Cummins, 'Christopher Columbus: Crusader, Visionary and Servus Dei', in Medieval Hispanic Studies Presented to R. Hamilton, ed. A. D. Deyermond (London, 1976), p. 45.

133.Фрагменты Библии, связанные с этими ассоциациями, – это Бытие 10: 4 и Исаия 23:12. См.: Felipe Fernández-Armesto, ed., Columbus on Himself (Indianapolis, IN, 2010), p. 266, fn. 210.

134.Fernández-Armesto, ed., Columbus on Himself, pp. 159–60.

135.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 308–15.

136.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 224.

137.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 298.

138.Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, pp. 223–5.

139.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 317; Fernández de Oviedo, Historia General, vol. i, p. 72.

140.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 324–5.

141.Caddeo, ed., Le historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo, vol. ii, p. 93.

142.Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos, vol. ix, pp. 261, 307.

143.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 320.

144.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 323–4.

145.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 329.

146.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 320, 327.

147.Об этом хорошо рассказано у Fernández-Armesto, Columbus, p. 191.

148.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 319–20.

149.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 341.

150.Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 358.

151.Angus MacKay, Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500 (London, 1977), p. 32.

152.J. H. Elliott, Imperial Spain, 1469–1716 (Aylesbury, 1990), p. 32; Teófilo F. Ruiz, Spanish Society, 1400–1600 (Harlow, 2001), pp. 79–81. См. также: Jesús D. Rodríguez Velasco, El debate sobre la caballería en el siglo XV: la tratadística caballeresca castellana en su marco europeo (Salamanca, 1996), и Martín de Riquer, Caballeros andantes españoles (Madrid, 1967).

153.Stephen Haliczer, The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution, 1475–1521 (Madison, WI, 1981), p. 31.

154.Эти события необходимо воспринимать в контексте вызванной «черной смертью» резкой депопуляции сельских районов, которые в XV в. превратились в желанный актив. Это в значительной степени было итогом косвенных, долгосрочных последствий, которые таможенная политика средневековой Англии в отношении необработанной шерсти имела в Кастилии. Когда английские торговцы шерстью пришли к выводу, что производство ткани экономически более выгодно, чем продажа облагаемой высокими пошлинами необработанной шерсти, Фландрия и Франция начали обращать внимание на Кастилию как производителя необработанной шерсти. Это в огромной степени способствовало росту старых кастильских городов, таких как Бургос, Сеговия и Сория, и стимулировало медленное, но неуклонное развитие текстильной промышленности, производящей дорогостоящие ткани, в андалузских городах вроде Севильи и Кордовы. Классический труд об английской шерстяной промышленности – Eileen Power, The Wool Trade in English Medieval History (Oxford, 1941); о влиянии пошлин на английскую шерсть на испанскую экономику см.: Hilario Casado Alonso and Flávio Miranda, 'The Iberian Economy and Commercial Exchange with North-Western Europe in the Later Middle Ages', in Evan T. Jones and Richard Stone, The World of the Newport Medieval Ship (Cardiff, 2018), pp. 214–21. Об общих тенденциях конца XV века см. Haliczer, Comuneros, pp. 12–23.

155.Haliczer, Comuneros, pp. 24–7.

156.Elliott, Imperial Spain, pp. 86–99; Haliczer, Comuneros, pp. 36–8.

157.Одного взгляда на великолепную алебастровую гробницу кардинала Хуана де Сервантеса (1382–1453) – единственную в своем роде в Севильском соборе, сохранившуюся в часовне Святой Герменехильды, – достаточно, чтобы вспомнить о рыцарском духе, в котором кодекс чести неотделим от идеи служения. Его обезоруживающе простой герб, состоящий из двух графичных оленей (cervus на латыни, от чего и произошло семейное имя), демонстрирует настрой, в котором военные обязанности находили свое естественное воплощение в служении. Соответственно, любое чрезмерное накопление богатства рассматривалось как позорное посягательство на права бедных. О предках дона Диего см.: Rodrigo Méndez Silva, Ascendencia ilustre, gloriosos hechos y posteridad noble del famoso Nuño Alfonso, Alcaide de la imperial ciudad de Toledo, Príncipe de su milicia, Ricohome de Castilla (Madrid, 1648) и Luis Astrana Marín, Vida ejemplar y heroica de Miguel de Cervantes Saavedra, 7 vols (Madrid, 1948–58), vol. i, ch. 4.

8.Здесь и далее – перевод Н. М. Любимова и Ю. Б. Корнеева.

158.Cervantes, Don Quijote [ii, 36], ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998), vol. i, p. 935. На иностранном языке невозможно передать обезоруживающее очарование оригинала: «…los extraordinariamente afligidos y desconsolados, en casos grandes y en desdichas enormes, no van a buscar su remedio a las casas de los letrados… ni al caballero que nunca ha acertado a salir de los términos de su lugar, ni al perezoso cortesano que antes busca nuevas para referirlas y contarlas que procura hacer obras y hazañas para que otros las cuenten y las escriban…».

159.Cervantes, Don Quijote [ii, 1], vol. i, pp. 633–4.

160.О quinto real см. Martín Fernández de Navarrete, Colección de viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, p. 546.

161.Первое официальное учреждение францисканцев на острове – основанная в 1505 г. провинция Святого Креста с центром в Санто-Доминго. Впоследствии были открыты пять монастырей: Санто-Доминго, Консепсьон-де-ла-Вега, Вера-Пас-де-Харагуа, Вилья-де-Буэнавентура и Ла-Мехорада в Котуи; см.: Antonine S. Tibesar, 'The Franciscan Province of the Holy Cross of Española, 1509–1559', The Americas, 13:4 (April 1957), pp. 377–89; José Torrubia, Crónica de la Provincia Franciscana de Santa Cruz de la Española y Caracas (Caracas, 1972), p. 319.

162.Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxxi, pp. 13–25.

163.По этому поводу см.: Juan Pérez de Tudela y Bueso, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de colonización (Madrid, 1956), passim.

164.Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), p. 36. Как заметил Кристиан Дюверже (Hernán Cortés: Más allá de la leyenda [Madrid, 2013], p. 81), эта история может отчасти быть вымыслом, потому что много лет спустя сам Кортес был заинтересован в продвижении таких представлений о себе. Как бы то ни было, подобный поступок был вполне в его духе.

165.Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. ii, p. 215.

166.По этому поводу см. мнение спутника Колумба, Микеле де Кунео, в: Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), p. 257.

9.Здесь и далее – перевод Д. П. Прицкера, А. М. Косса, З. И. Плавскина и Р. А. Заубер.

167.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 249.

168.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 226.

169.Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), pp. 190–91.

170.Cándido Ruiz Martínez, Gobierno de Frey Nicolás de Ovando en la Española (Madrid, 1892), pp. 14–15; Ursula Lamb, Frey Nicolás de Ovando (Madrid, 1956), p. 130.

171.Bartolomé de Las Casas, Brevísima Relación de la destrucción de las Indias, различные издания. Английский текст – A Short Account of the Destruction of the Indies (Harmondsworth, 1992), see pp. 11, 129.

172.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 214.

173.Earl J. Hamilton, American Treasure and the Price Revolution in Spain (Cambridge, MA, 1934), p. 123. Мараведи был самой распространенной медной монетой в Кастилии. Его ценность в XVI в. колебалась так сильно, что любые пересчеты часто вводят в заблуждение. Тем не менее, если учесть, что годовой доход Овандо составлял 360 000 мараведи, эти цифры весьма существенны.

10.Перевод Я. М. Света.

174.Antonio Rumeu de Armas, Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516 (Madrid, 1974), pp. 157–64, 179–83.

175.Пребыванию Филиппа и Хуаны в Англии посвящена захватывающая реконструкция в книге: Thomas Penn, Winter King: The Dawn of Tudor England (London, 2012), pp. 213–26.

176.Была ли Хуана на самом деле сумасшедшей – вопрос сложный. Генрих VII Английский считал ее совершенно вменяемой, несмотря на слухи об обратном; см.: Penn, Winter King, p. 223. Ее глубокая убежденность в своих правах на престол и их ключевой роли в обеспечении легитимности правления сначала ее отца Фердинанда, а затем ее сына Карла является темой работы: Bethany Aram, Juana the Mad: Sovereignty and Dynasty in Renaissance Europe (Baltimore, MD, 2005).

177.José Enrique Ruiz-Domènech, El Gran Capitán (Barcelona, 2002), pp. 401–16.

178.Penn, Winter King, p. 220.

179.Manuel Fernández Álvarez, Corpus documental de Carlos V, 5 vols (Salamanca, 1973), vol. i, p. 139.

180.The Prince, ch. xxi.

181.Thomas, Rivers of Gold, pp. 226–8.

182.Martín Fernández de Navarrete, Colección de viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, pp. 498–504.

183.Thomas, Rivers of Gold, p. 256.

184.Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón: Textos y documentos completos (Madrid, 1982), p. 18, fn. 4.

185.C. H. Haring, The Spanish Empire in America (New York, 1947), p. 16.

186.Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. ii, p. 440.

187.Las Casas, Historia de las Indias, цит. по Daniel Ulloa, Los predicadores divididos: los Dominicos en Nueva España, siglo XVI (Mexico City, 1977), p. 54, fn. 23.

188.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 441.

189.См. выше, глава 3.

190.Lewis Hanke, Bartolomé de Las Casas: An Interpretation of his Life and Writings (The Hague, 1951), p. 18. Монтесинос, как заметил Ханке, «был близок к тому, чтобы убедить своих слушателей… так же близок, как современный студент-богослов, который посреди Уолл-стрит произнес с деревянного ящика проповедь на тему библейской максимы "Все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах"».

191.Las Casas, Historia de las Indias, quoted in Ulloa, Los predicadores, p. 54.

192.Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 443.

193.León Lopetegui and Félix Zubillaga, Historia de la Iglesia en América Española, 2 vols (Madrid, 1965), vol. i, p. 257, fn. 41.

194.José María Chacón y Calvo, ed., Cedulario Cubano (Los Orígenes de la Colonización) (Madrid, 1929), pp. 444–7. См. также Manuel Serrano y Sanz, Orígenes de la dominación española en América, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxv (Madrid, 1918), p. 348.

195.См., например, Le Orazioni di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1978), IV, ll. 95–117.

196.Il Dialogo della Divina Providenzia di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1968), Prologue. Об «обожествлении» человечества см.: Orazioni, XXI, ll. 90–95, 104–9, 117–20. Я опираюсь на введение Кенелма Фостера к книге St Catherine of Siena, edited and translated by Kenelm Foster OP and Mary John Ronayne OP (London, 1980), pp. 30–39.

197.Dialogo, LXIV; Orazioni, XXI, ll. 80–89; I Catherine, pp. 172, 196.

198.Thomas Ripoll and Antonin Bremond, Bullarium Ordinis Fratrum Praedicatorum, 8 vols (Rome, 1729–40), vol. ii, p. 415.

199.Ripoll and Bremond, Bullarium, vol. ii, p. 445.

200.Archivum Fratrum Praedicatorum, vol. 7 (Rome, 1937), pp. 227, 230.

201.Ripoll and Bremond, Bullarium, vol. iv, p. 44.

202.Каэтан использовал формулу gravioris culpae. См.: Albertus de Meyer, ed., Registrum Litterarum Fr Thomae de Vio Caietano OP Mag. Ordinis (1508–1513), in Monumenta Ordinis Praedicatorum Historica, 29 vols (Rome, 1896–2005), vol. xvii (Rome 1935), p. 7, n. 29.

203.Vicente Beltrán de Heredia, Historia de la Reforma de la Provinicia de España (1450–1550), in Dissertationes Historicae. Instituto Storico Domenicano, 74 vols (Rome 1931–2007), vol. xi (Rome, 1939), pp. 108–23.

204.См.: Alain Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983), pp. 349–449.

205.По этому поводу см.: Marcel Bataillon, Erasmo y España: Estudios sobre la historia espiritual del siglo xvi, trans. Antonio Alatorre (Mexico City, 1950), pp. 67–71.

206.Juan de Vallejo, Memorial de la vida de fray Francisco Jiménez de Cisneros, ed. Antonio de la Torre y del Cerro (Madrid, 1913), pp. 73–85.

207.Jodi Bilinkoff, 'A Spanish Prophetess and Her Patrons: The Case of María de Santo Domingo', Sixteenth Century Journal, 23:1 (Spring 1992), pp. 21–34.

208.Beltrán de Heredia, Historia de la Reforma, p. 38.

209.Речь о следующих буллах Александра VI (все от 1493 г.): Inter cаetera и Eximie devotionis (3 мая), Piis fildelium (23 июня), Inter cаetera (конец июня) и Dudum siquidem; см.: Manuel Giménez Fernández, 'Nuevas consideraciones sobre la historia, sentido y valor de las bulas alejandrinas de 1493 referentes a las Indias', Anuario de estudios americanos, I (1944), pp. 173–429. О заявлении 1504 г. см.: Chacón y Calvo, ed., Cedulario, p. 429.

210.Chacón y Calvo, ed., Cedulario, p. 447.

211.Cédula, April 1495, Richard Konetzke, ed., Colección de documentos para la historia de la formación social de Hispanoamérica, 1493–1810, 5 vols (Madrid, 1953/63), vol. i, p. 2.

212.Instrucción, September 1501, Konetzke, ed., Colección, vol. i, p. 5. Это мнение было знаменитым образом поддержано в 1530-е гг. великим доминиканским теологом Франсиско де Виторией, когда он писал Мигелю де Аркосу, что воевать с коренными жителями Америки – все равно что вести войну с жителями Севильи. См.: Francisco de Vitoria, Relectio 'De Indis', ed. L. Pereña and J. M. Pérez Prendes (Madrid, 1967), pp. 136–9.

213.Ronald D. Hussey, 'Text of the Laws of Burgos (1512–1513) Concerning the Treatment of the Indians', The Hispanic American Historical Review, 12:3 (August 1932), pp. 306–21.

214.Наш единственный источник здесь – Лас Касас. Я воспользовался изложением в: Hussey, 'Text of the Laws of Burgos', pp. 301–26, at pp. 303–5.

11.Перевод С. А. Жебелева.

215.'Libellus de insulanis oceanis quas vulgus Indias apelat per Ioannem Lopez de Palacios Ruvios decretorum doctorem regiumque consiliarum editus', Biblioteca Nacional de Madrid, MS 17641 (1513), fol. 4r.

216.'Libellus de insulanis', fols 13r, 4r.

217.'Libellus de insulanis', fols 4r–v. Это мнение почти наверняка было основано на работе под названием Mundo novi (1505), приписываемой Америго Веспуччи; см.: Luigi Firpo, ed., Colombo, Vespucci, Verazzano (Turin, 1966), p. 88.

218.'Libellus de insulanis', fols 5r – 7r, 15v. Трудно передать всю энергию оригинала: «… eorum ita sunt inepti et imbeciles, qui se nullo modo gubernare sciunt; quapropter largo modo Possunt dici servi, quasi nati ad serviendum…» [курсив мой].

219.'Libellus de insulanis', fol. 15v.

220.Anthony Pagden, The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology (Cambridge, 1982), pp. 55–6.

12.Здесь и далее перевод Я. М. Света.

221.'El Requerimo q se ha de hazer a los indios de terra firme', Archivo General de Indias, Seville, Panamá 233, lib. I, fols 49r-50v. См. также: Manuel Orozco y Berra, Historia antigua y de la conquista de México, 4 vols (Mexico City, 1880), vol. iv, pp. 85–6.

Bepul matn qismi tugad.