Kitobni o'qish: «Комментарий на «Сновидение Сципиона» Марка Туллия Цицерона»

Эпохи. Античность. Тексты

Перевод

Витольда Т. Звиревича

© Звиревич В.Т., сост., перевод, предисловие, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

В.Т. Звиревич

О Макробии Феодосии, авторе «Комментария на “Сновидение Сципиона”» известно не так уж много. В исследовании Μ. С. Петровой суммированы все данные о нем и его сочинениях в виде краткой биографии ¹. Сам «Комментарий» представляет собой рассуждения по поводу одного сюжета, завершающего диалог Цицерона «О государстве», – сна Сципиона, известного римского государственного деятеля II в. до н. э.

Тема этого сновидения не вполне типична для Цицерона-философа, так как в нем рассказывается об устройстве мироздания и посмертной судьбе души человека. Эти вопросы он рассматривает с позиций пифагорейско-платоновского учения в переработке, как полагают, Посидония, представителя так называемой Средней Стои, философскую школу которого Цицерон посещал некоторое время (это известный факт его биографии). Посидоний развивал идеи стоического платонизма, которые и перенял Цицерон ².

Данное обстоятельство сделало воззрения Посидония и Цицерона, представленные последним в придуманном им сновидении Сципиона, прекрасным объектом для комментирования и средством выражения своих философских взглядов со стороны Макробия, потому что он сам придерживался учения Платона и философии неоплатоников, сформировавшейся к этому времени. Тут кстати отметить, что жанр сочинения Макробия – комментарий – был весьма популярен у неоплатоников, занимавшихся толкованием различных диалогов Платона. Подобная оценка позиции Макробия как философа и его роли в пропаганде неоплатонизма на латинском Западе уже давно стала locus communis в историко-философской литературе ³. Нюансы касаются того, кому из неоплатоников Макробий отдавал предпочтение, да ещё того, какие дополнительно учения он использовал. Например, есть мнение, что Макробий опирался преимущественно на труды Порфирия ⁴; некоторые полагают, что в его комментарии наряду с неоплатонизмом в неменьшей мере предствален неопифагореизм ⁵.

Комментирование текста Цицерона на основе сочинений философов-неоплатоников создаёт интересный историко-философский эффект: благодаря Макробию Посидоний и Цицерон в связке предстают отдалёнными предшественниками неоплатонизма, «протонеоплатониками», так сказать, что определённым образом отмечается в литературе. Так, У.Х. Шталь в своём уже упомянутом выше переводе «Комментария» пишет, что Цицерон был в высшей степени привлекателен для Макробия в его намерении приспособить к нему неоплатоническую доктрину, и еще замечает, что «в глазах Макробия платонизирующий Цицерон есть вполне оперившийся неоплатоник» ⁶.

С точки зрения содержания «Комментарий» Макробия является научно-философским произведением, что отмечают разные авторы ⁷. Поскольку он следует тексту сновидения, основу его составляет космологическая и антропологическая тематика, включающая в себя вопросы этики и учение о душе. Но, разумеется, Макробий весьма расширяет рассматриваемые вопросы и дополняет их новыми темами. Он трактует астрономические и географические вопросы; пифагорейскую философию чисел и музыки, касаясь их роли в мире и в жизни человека; рассматривает свойства человека, животных и растений; даёт теорию добродетелей; затрагивает самые разнообразные моменты, касающиеся души: природу, движение, бессмертие души; её отношение с телом; спуск и подъём по небесным сферам и многое, многое другое ⁸.

Подобное богатство содержания «Комментария» породило высокие оценки творчества Макробия. Уже современники хвалили Макробия за его Graeca eruditio, и современные учёные присоединяются к этому ⁹. Его называют хранителем классической античной философии и науки, эрудитом и энциклопедистом ¹⁰.

Ещё меньше данных сохранилось о другом комментаторе сновидения – Фавонии Евлогии. В издании Каспара Орелли тексту «Рассуждения о сновидении Сципиона» Фавония Евлогия предшествует письмо Андрея Шотта (And. Schottus) из Антверпена, иезуита (de societate Iesu) (годы жизни 1552–1629), адресованное некоему Гаспару Тайю (Gasp. Taio), по-видимому, высокопоставленному колониальному чиновнику, наместнику или губернатору (toparcho) ¹¹. А прежде этого письма, так сказать, как бы на титульном листе «Рассуждения» (р. 397), помещена справка Иоганна Байтера, помощника Орелли по изданию. Из этих материалов следует, что Фавоний Евлогий был учеником Августина (р. 397). Его сочинение, найденное в старинном гембляценском кодексе (codex Gemblacesis), то есть в книге из аббатства г. Жамблу (Gembloux) в Бельгии, первым издал Андрей Шотт в Антверпене в 1613 г. Сам Шотт пишет об этом так: «И ещё очень пространно разглагольствует об этом числе [лет], предопределённых Публию Сципиону ¹², карфагенский ритор Фавоний Евлогий, [сочинение] которого (quem) мы ныне впервые отыскали и вызволили на свет из старинного кодекса древнейшей Гембляценской библиотеки собратьев бенедиктинцев в Бельгии» (р. 399). В заключительной части письма Андрей Шотт высказывает сомнение относительно истинности имени Фавоний, о котором, пишет он, не помнит, чтобы читал где-либо в другом месте. Он предполагает, что оно возникло как искажение имени Фабий, Флавиан или Флавий, как, например, подобным образом был назван ровесник Евлогия Флавий Вегетий, писатель о военных делах (р. 400).

В данной публикации «Комментария» предлагается его полный перевод, выполненный с латинского по изданию: Macrobius. Vol. II. Leipzig, 1970. Само «Сновидение Сципиона» дается в переводе В. О. Горенштейна (Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. Μ., 1966. С. 81–88). Был использован также английский перевод: Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio / Translated by W. H. Stahl. N. Y., 1952 и перевод той части трактата, которая опубликована в указанной выше монографии Μ. С. Петровой (с. 177–277).

При переводе трактата Макробия в отличие от других переводчиков мы не стали выделять графически, то есть большими буквами, основную триаду неоплатонических ипостасей. Читатель, знакомый с философией неоплатоников даже в самом общем виде, легко поймёт, где речь идёт именно об этой триаде ипостасей: Единое (Бог), Ум, Душа.

Перевод сочинения Фавония Евлогия выполнен по изданию: Favonii Eulogii Disputatio de somnio Scipionis / Edidit Alfred Holder. Lipsiae: B. G. Teubner, MCMI. По этому изданию указываются номера страниц и номера строк на страницах. Было использовано также издание: Favonii Eulogii Disputatio de somnio Scipionis / Edition et traduction de Roger-E. Van Weddingen. Bruxelles, 1957. Мы обращались ещё и к старому изданию: Cicero Μ. Т. Opera quae supersunt omnia / Edidit Io. Casp. Orellius. Turici (Zürich), 1833. Vol. 5. P. 1.

Марк Туллий Цицерон
Сновидение Сципиона. Из «О государстве». Книга шестая

В переводе В.О. Горенштейна

(IX, 9) СЦИПИОН. – Когда я прибыл в Африку под начало консула Мания Манилия, в четвёртый легион, как вы знаете, в качестве военного трибуна, ничего я так не хотел, как встретиться с царём Масиниссой, который с полным на то основанием был лучшим другом нашей ветви рода. Как только я к нему явился, старец, обняв меня, прослезился; затем он обратил свой взор к небу и сказал: «Благодарю тебя, Высокое Солнце, и вас, другие небожители, за то, что мне, прежде чем я уйду из этой жизни, дано увидеть в своём царстве и под этим кровом Публия Корнелия Сципиона, чьё одно уже имя возвращает мне силы. Ведь в моей душе всегда живы воспоминания о том наилучшем и совершенно непобедимом муже». Затем я расспросил его о его царстве, а он меня – о наших государственных делах, и весь этот день прошёл у нас в оживлённой беседе.

(X, 10) После этого, когда я был принят с царской пышностью, мы продолжили беседу до глубокой ночи, причём старец говорил только о Публии Африканском и, как казалось, помнил все его не только деяния, но и высказывания. Потом, едва мы расстались и легли спать, я, и утомлённый дорогой, и бодрствовавший до глубокой ночи, заснул более глубоким сном, чем обычно. В нём мне – думаю, в связи с тем, о чём мы беседовали (ведь вообще бывает, что наши помышления и разговоры порождают во сне нечто такое, о чём Энний пишет относительно Гомера, о котором он, по-видимому, часто размышлял и говорил наяву), – явился Публий Африканский в том виде, в каком он, по своему восковому изображению, мне знаком больше, чем по его живому облику. Как только я узнал его, я содрогнулся, но он молвил: «Будь твёрд, Сципион, и отбрось страх, а то, что я тебе скажу, передай потомкам.

(XI, 11) Видишь ли ты вон тот город, который, хотя я и заставил его покориться римскому народу, снова вступает на путь войн и не может оставаться мирным?» При этом он с какого-то высоко находящегося и полного звёзд, светлого и издалека видного места указал мне на Карфаген. «Осаждать этот город ты теперь явился сюда чуть ли не как простой солдат. Ты как консул разрушишь его через два года, и у тебя будет тобой самим заслуженное прозвание, которое ты пока ещё носишь как унаследованное от меня. А после того, как ты разрушишь Карфаген, справишь триумф, будешь цензором, как посол отправишься в Египет, в Сирию, в Азию, в Грецию, ты будешь вторично избран в консулы заочно, завершишь величайшую войну и разрушишь Нуманцию. Но когда ты на колеснице въедешь на Капитолий, ты застанешь государство потрясённым замыслами моего внука.

(XII, 12) Здесь именно ты, Публий Африканский, должен будешь явить отечеству свет своего мужества, ума и мудрости. Но я вижу как бы двоякий путь, определённый роком на это время. Ибо, когда твой возраст совершит восемью семь оборотов и возвращений солнца, а эти два числа, из которых одно по одной, другое по другой причине считается полным, в своём естественном обороте завершат число лет, назначенное тебе роком, то к тебе одному и к твоему имени обратятся все граждане, на тебя будет смотреть сенат, на тебя – все честные люди, на тебя – союзники, на тебя – латиняне; ты будешь единственным человеком, от которого будет зависеть благополучие государства, и – буду краток – ты должен будешь как диктатор установить в государстве порядок, если только тебе удастся спастись от нечестивых рук своих близких». Тут у Лелия вырвался возглас, а остальные глубоко вздохнули, на что Сципион заметил с ласковой улыбкой: «Пожалуйста, соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите. Немного внимания, дослушайте до конца».

(XIII, 13) «Но знай, Публий Африканский, дабы тем решительнее защищать дело государства, всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы, назначено определённое место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство. Ибо ничто так не угодно высшему божеству, правящему всем миром, – во всяком случае, всем происходящим на земле, – как собрания и объединения людей, связанные правом и называемые государствами; их правители и охранители, отсюда отправившись, сюда же и возвращаются».

(XIV, 14) Здесь я, хотя и был охвачен ужасом – не столько перед смертью, сколько перед кознями родных, все же спросил, живы ли он сам, отец мой Павел и другие, которых мы считаем умершими. «Разумеется, – сказал он, – они живы; ведь они освободились от оков своего тела, словно это была тюрьма, а ваша жизнь, как её называют, есть смерть. Почему ты не взглянешь на отца своего Павла, который приближается к тебе?» Как только я увидел его, я залился слезами, но он, обняв и целуя меня, не давал мне плакать.

(XV, 15) Когда я, сдержав лившиеся слёзы, снова смог говорить, я спросил его: «Скажи мне, отец, хранимый богами и лучший из всех: так как именно это есть жизнь, как я узнал от Публия Африканского, то почему же я и долее нахожусь на земле? Почему мне не поспешить сюда к вам?» – «О нет, – ответил он, – только в том случае, если божество, которому принадлежит весь этот вот храм, что ты видишь, освободит тебя из этой тюрьмы, твоего тела, для тебя может быть открыт доступ сюда. Ведь люди рождены для того, чтобы не покидать вон того называемого Землёй шара, который ты видишь посреди этого храма, и им дана душа из тех вечных огней, которые вы называете светилами и звёздами; огни эти, шаровидные и круглые, наделённые душами и божественным умом, совершают с изумительной скоростью свои обороты и описывают круги. Поэтому и ты, Публий, и все люди, верные своему долгу, должны держать душу в тюрьме своего тела, и вам – без дозволения того, кто вам эту душу дал, – уйти из человеческой жизни нельзя, дабы не уклониться от обязанности человека, возложенной на вас божеством.

(XVI, 16) Но, подобно присутствующему здесь деду твоему, Сципион, подобно мне, породившему тебя, блюди и ты справедливость и исполни свой долг, а этот долг великий по отношению к родителям и близким, по отношению к отечеству величайший. Такая жизнь – путь на небо и к сонму людей, которые уже закончили свою жизнь и, освободившись от своего тела, обитают в том месте, которое ты видишь (это был круг с ярчайшим блеском, светивший среди звёзд) и которое вы, следуя примеру греков, называете Млечным кругом». Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом. Звёздные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на её поверхности.

(XVII, 17) В то время как я продолжал пристально смотреть на Землю, Публий Африканский сказал: «Доколе же помыслы твои будут обращены вниз, к Земле? Неужели ты не видишь, в какие храмы ты пришёл? Все связано девятью кругами, вернее, шарами, один из которых – небесный внешний; он объемлет все остальные; это – само высшее божество, удерживающее и заключающее в себе остальные шары. В нем укреплены вращающиеся круги, вечные пути звёзд; под ним расположены семь кругов, вращающихся вспять, в направлении, противоположном вращению неба; одним из этих кругов владеет звезда, которую на Земле называют Сатурновой. Далее следует светило, приносящее человеку счастье и благополучие; его называют Юпитером. Затем – красное светило, наводящее на Землю ужас; его вы зовёте Марсом. Далее внизу, можно сказать, среднюю область занимает Солнце, вождь, глава и правитель остальных светил, разум и мерило Вселенной; оно столь велико, что светом своим освещает и заполняет все. За Солнцем следуют как спутники по одному пути Венера, по другому Меркурий, а по низшему кругу обращается Луна, зажжённая лучами Солнца. Но ниже уже нет ничего, кроме смертного и тленного, за исключением душ, милостью богов данных человеческому роду; выше Луны всё вечно. Ибо девятое светило, находящееся в середине, – Земля – недвижимо и находится ниже всех прочих, и всё весомое несётся к ней в силу своей тяжести».

(XVIII, 18) С изумлением глядя на все это, я, едва придя в себя, спросил: «А что это за звук, такой громкий и такой приятный, который наполняет мои уши?» – «Звук этот, – сказал он, – разделённый промежутками неравными, но всё же разумно расположенными в определённых соотношениях, возникает от стремительного движения самих кругов и, смешивая высокое с низким, создаёт различные уравновешенные созвучия. Ведь в безмолвии такие движения возбуждаться не могут, и природа делает так, что всё, находящееся в крайних точках, даёт на одной стороне низкие, на другой высокие звуки. По этой причине вон тот наивысший небесный круг, несущий на себе звёзды и вращающийся более быстро, движется, издавая высокий и резкий звук; с самым низким звуком движется этот вот лунный и низший круг; ведь Земля, девятая по счёту, всегда находится в одном и том же месте, держась посреди мира. Но восемь путей, два из которых обладают одинаковой силой, издают семь звуков, разделённых промежутками, каковое число, можно сказать, есть узел всех вещей. Воспроизведя это на струнах и посредством пения, учёные люди открыли себе путь для возвращения в это место – подобно другим людям, которые благодаря своему выдающемуся дарованию в земной жизни посвятили себя наукам, внушённым богами.

(19) Люди, чьи уши наполнены этими звуками, оглохли. Ведь у нас нет чувства более слабого, чем слух. И вот там, где Нил низвергается с высочайших гор к так называемым Катадупам, народ, живущий вблизи этого места, ввиду громкости возникающего там звука лишён слуха. Но звук, о котором говорилось выше, производимый необычайно быстрым круговращением всего мира, столь силён, что человеческое ухо не может его воспринять, – подобно тому, как вы не можете смотреть прямо на Солнце, когда острота вашего зрения побеждается его лучами».

(XIX, 20) Изумляясь всему этому, я всё же то и дело переводил взор на Землю. Тогда Публий Африканский сказал: «Я вижу, ты даже и теперь созерцаешь обитель и жилище людей. Если жилище это кажется тебе малым, каково оно и в действительности, то на эти небесные края всегда смотри, а те земные презирай. В самом деле, какой известности можешь ты достигнуть благодаря людской молве, вернее, какой славы, достойной того, чтобы её стоило добиваться? Ты видишь – на Земле люди живут на редко расположенных и тесных участках, и в эти, так сказать, пятна, где они живут, вкраплены обширные пустыни, причём люди, населяющие Землю, не только разделены настолько, что совершенно не могут общаться друг с другом, но и находятся одни в косом, другие в поперечном положении по отношению к вам, а третьи даже с противоположной стороны. Ожидать от них славы, вы, конечно, не можете.

(XX, 21) Но ты видишь, что эта же Земля охвачена и окружена как бы поясами, два из которых, наиболее удалённые один от другого и с обеих сторон упирающиеся в вершины неба, скованы льдами; средний же и наибольший пояс высушивается жаром Солнца. Два пояса обитаемы; из них южный, жители которого, ступая, обращены к вам подошвами ног, не имеет отношения к вашему народу; что касается другого пояса, обращённого к северу, то смотри, какой узкой полосой он соприкасается с вами. Ведь вся та земля, которую вы населяете, суженная с севера на юг и более широкая в стороны, есть, так сказать, небольшой остров, омываемый морем, которое вы на Земле называете Атлантическим, Большим морем, Океаном; но как он, при своём столь значительном имени, всё же мал, ты видишь.

(22) Разве слава твоя или слава, принадлежащая кому-либо из нас, могла из этих населённых и известных людям земель либо перелететь через этот вот Кавказ, который ты видишь, либо переплыть через вон тот Ганг? Кто в остальных странах восходящего или заходящего солнца или в странах севера и юга услышит твоё имя? Если отсечь их, то сколь тесны, как ты, конечно, видишь, будут пределы, в которых ваша слава сможет распространяться! А что касается даже тех, кто о нас говорит теперь, то сколько времени они ещё будут говорить?

(XXI, 23) Но что я говорю! Если отдалённые поколения пожелают передать своим потомкам славу, полученную каждым из нас от отцов, то всё-таки вследствие потопов и сгорания земли (а это неминуемо происходит в определённое время) мы не можем достигнуть, не говорю уже – вечной, нет – даже продолжительной славы. Какое имеет значение, если те, кто родится впоследствии, будут о тебе говорить, когда о тебе ничего не сказали те, кто родился в твоё время?

(XXII, 24) А ведь они были и не менее многочисленными и, конечно, лучшими мужами – тем более, что ни один из тех самых мужей, которые могли услышать наше имя, не смог добиться памяти о себе хотя бы в течение года. Ведь люди обыкновенно измеряют год по возвращению одного только Солнца, то есть одного светила; но в действительности только тогда, когда все светила возвратятся в то место, откуда они некогда вышли в путь, и по истечении большого промежутка времени принесут с собой тот же распорядок на всём небе, только тогда это можно будет по справедливости назвать сменой года. Сколько поколений людей приходится на такой год, я не решаюсь и говорить. Ведь Солнце некогда, как показалось людям, померкло и погасло, когда душа Ромула переселилась именно в эти храмы; когда оно вторично померкнет с той же стороны и в то же самое время, вот тогда и следует считать, что, по возвращении всех созвездий и светил в их исходное положение, истёк год. Но – знай это – ещё не прошло даже и двадцатой части этого года.

(XXIII, 25) Поэтому, если ты утратишь надежду возвратиться в это место, где всё предназначено для великих и выдающихся мужей, то какую же ценность представляет собой ваша человеческая слава, которая едва может сохраниться на протяжении ничтожной части одного года? Итак, если ты захочешь смотреть ввысь и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей; сама доблесть, достоинствами своими, должна тебя увлекать на путь истинной славы; что говорят о тебе другие, о том пусть думают они сами; говорить они во всяком случае будут. Однако все их толки ограничены тесными пределами тех стран, которые ты видишь, и никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут».

(XXIV, 26) После того, как он произнёс эти слова, я сказал: «Да, Публий Африканский, раз для людей с заслугами перед отечеством как бы открыта тропа для доступа на небо, то – хотя я, с детства пойдя по стопам отца и твоим, не изменял вашей славе – теперь, когда меня ждёт столь великая награда, я буду ещё более неусыпен в своих стремлениях». Он ответил: «Да, дерзай и запомни: не ты смертен, а твоё тело. Ибо ты не то, что передаёт твой образ; нет, разум каждого – это и есть человек, а не тот внешний вид его, на который возможно указать пальцем. Знай же, ты – бог, коль скоро бог – тот, кто живёт, кто чувствует, кто помнит, кто предвидит, кто повелевает, управляет и движет телом, которое ему дано, так же, как этим вот миром движет высшее божество. И подобно тому, как миром, в некотором смысле смертным, движет само высшее божество, так бренным телом движет извечный дух.

(XXV, 27) Ибо то, что всегда движется, вечно; но то, что сообщает движение другому, а само получает толчок откуда-нибудь, неминуемо перестаёт жить, когда перестаёт двигаться. Только одно то, что само движет себя, никогда не перестаёт двигаться, так как никогда не изменяет себе; более того, даже для прочих тел, которые движутся, оно – источник, оно – первоначало движения. Но само первоначало ни из чего не возникает; ведь из первоначала возникает всё, но само оно не может возникнуть ни из чего другого; ибо не было бы началом то, что было бы порождено чем-либо другим. И если оно никогда не возникает, то оно и никогда не исчезает. Ведь с уничтожением начала оно и само не возродится из другого, и из себя не создаст никакого другого начала, если только необходимо, чтобы всё возникало из начала. Таким образом, движение начинается из того, что движется само собой, а это не может ни рождаться, ни умирать. В противном случае неминуемо погибнет всё небо, и остановится вся природа, и они уже больше не обретут силы, которая с самого начала дала бы им толчок к движению.

(XXVI, 28) Итак, коль скоро явствует, что вечно лишь то, что движется само собой, то кто станет отрицать, что такие свойства дарованы духу? Ведь духа лишено всё то, что приводится в движение толчком извне: но то, что обладает духом, возбуждается движением внутренним и своим собственным; ибо такова собственная природа и сила духа. Если она – единственная из всех, которая сама себя движет, то она, конечно, не порождена, а вечна.

(29) Упражняй её в наилучших делах! Самые благородные помышления – о благе отечества; ими побуждаемый и ими испытанный дух быстрее перенесётся в эту обитель и в своё жилище. И он совершит это быстрее, если он ещё тогда, когда будет заключён в теле, вырвется наружу и, созерцая всё находящееся вне его, возможно больше отделится от тела. Ибо дух тех, кто предавался чувственным наслаждениям, предоставил себя в их распоряжение как бы в качестве слуги и, по побуждению страстей, повинующихся наслаждению, оскорбил права богов и людей, носится, выйдя из их тел, вокруг самой Земли и возвращается в это место только после блужданий в течение многих веков». Он удалился, а я пробудился от сна.

Макробий Феодосий
Комментарий на «Сновидение Сципиона»

Книга первая

Глава 1

1. Между книгами Платона и Цицерона, которые тот и другой составили о государстве, мы усмотрели, сын [мой] Евстахий, радость жизни моей (mihi) и равно слава есть то различие на первый взгляд, что тот рассказал о [возможном] государственном строе (rem publicam ordinavit), этот [просто] воспроизвёл [существующий]; один рассуждал [о том], каким [он] должен быть, другой – [о том], каким [он] был установлен предками.

2. Всё же [его] подражание [Платону] больше всего, пожалуй, сохранило сходство [его] сочинения [с предыдущим] в том, что, так как в заключение свитка [о государстве] ¹³ Платон поступает [так], что кто-то, возвратившийся к жизни, которую, казалось, он [уже] покинул, показывает, каким является состояние душ, лишённых тел, прибавив некоторое небесполезное описание [небесных] сфер или звёзд, [также и] туллиев Сципион рассказывает под видом дарованного ему сна об облике Вселенной, показывающем [нечто] очень похожее [на сказанное у Платона].

3. Но почему (quid) или у того в такой выдумке, или у этого в таком сновидении была бы сильнейшая (potissimum) надобность в тех книгах, в которых они говорили о состоянии государства, или зачем [им] было бы нужно среди установлений [по] управлению городами описывать [небесные] окружности, круговороты и тела (globos), рассуждать о движении звёзд, об обращении неба, [всё это] и мне показалось достойным исследовать, и другим, возможно, [тоже] показалось бы, чтобы мы не подозревали, будто мужи, выделяющиеся [своей] мудростью и не имевшие обыкновения в исследовании истины размышлять ни о чём, кроме божественного, прибавили что-то лишнее к [своему] строгому [по содержанию] труду. Итак, немногое об этом следует сказать заранее, чтобы ясно был понят замысел [того] труда, о котором мы говорим.

4. Платон, основательно обозревающий природу всех вещей и действий, во всей беседе о предложенном устройстве государства поворачивает [читателя к тому], что в души [людей] должна быть внедрена любовь к справедливости, без которой не будет устойчивым не только государство, но и небольшое собрание людей [и] даже маленькая семья (domus).

5. Далее, он не увидел ничего [другого], равным образом заслуживающего покровительства (patrocinaturum) сравнительно с (ad) этим привитием сердцам страсти к справедливости, которая, даже если бы её плод не был виден, граничит с жизнью человека. Но [то], что он, присутствующий, продолжает существование после [смерти] человека, как могло быть показано, если бы прежде [уже] не было известно о бессмертии души? Когда же была внушена вера в вечность душ, следует (consequens esse), обращает он внимание, [то], что им, отрешившимся от связи с телом, были отведены определённые места в зависимости от рассмотрения [их] доброго или недоброго поступка (meriti).

6. Так, в «Федоне» ¹⁴, когда душа в блеске неодолимых рассуждений [уже] была утверждена в истинном достоинстве принадлежащего [ей] бессмертия, следует разделение мест, которые причитаются по этому закону [воздаяния] оставляющим эту жизнь, которую они, каждый себе, определили [своим] житием. Так [и] в «Горгии» ¹⁵, после проведённого обсуждения в защиту справедливости, нам напоминают о положении душ после [смерти] тела [со всей] нравственной основательностью прелестной (dulcedinis) сократовской [речи].

7. Итак, тому же он старательно следовал [и] в тех особенно свитках, в которых он взялся (recepit) образовать (formandum) устройства государства. Ибо, после того как он отдал первенство справедливости и научил, что душа не исчезает после [смерти] живого существа, он посредством той именно сказки в конце [своего] труда – ведь так некоторые [её] называют – объявил, куда бы душа после [смерти] тела уходила или откуда бы она к телу приходила, чтобы научить [тому], что соблюдается либо вознаграждение за почитание (cultae) справедливости, либо наказание за пренебрежение (spretae) [ею] для душ, разумеется, бессмертных и подвергающихся (subituris) [некоему] суду.

8. Туллий оказался сохраняющим этот порядок [изложения] с не меньшей рассудительностью, чем с изобретательностью. После того как в ходе рассуждения он отдал преимущество справедливости во всякого рода спокойном и неспокойном состоянии государства, в самом завершении (fastigio) [своего] доведённого до совершенства труда он поместил [рассказ о] священных местах пребывания (sedes) бессмертных душ и тайнах небесных областей, показывая, куда неизбежно было бы прийти или, лучше [сказать], возвратиться тем, кто управлял государством с благоразумием, справедливостью, решительностью и сдержанностью.

9. Но тот платоновский рассказчик о тайнах [суда над душами] был некто по имени Эр, по народности памфилиец (Pamphylus), по занятию воин, который, получив раны в сражении, когда казалось (visus), что жизнь [уже] утекла (effudisse), на двенадцатый только день должен был бы наконец почтён [погребальным] костром (igne) среди других убитых в одно время, после того как [ему] вдруг или была возвращена, или сохранена душа, возвестил [о том], что бы ни делал он или видел за дни, прошедшие между той и другой жизнью, словно попросивший слова для общезначимого (publicum) заявления [всему] человеческому роду. Хотя сам Цицерон, как (quasi) знающий истину, печалится, что эта сказка [была] осмеяна неучёными [людьми], всё же, стараясь избежать (vitans) [этого] предыдущего случая (exemplum) глупого отрицания, предпочёл, чтобы будущий рассказчик (narraturum) [скорее] был разбужен (excitari), чем воскрешён.

Глава 2

1. Но прежде чем мы задумаемся о словах [самого] сновидения, нам следует разъяснить, в отношении какого рода людей Туллий упомянул бы, [что они] не тревожатся ни (vel) [о том, что ими была] осмеяна сказка Платона, ни [о том], что с ними (sibi) произойдёт то же [самое] ¹⁶. И конечно, он хочет, чтобы [под] этими словами [о хулителях] подразумевался не неопытный народ, но род людей, под видимостью [своей] опытности несведущий в истине, которые, ведь [это] было известно, и прочитывали такое, и воодушевлялись на (ad) [его] опровержение.

2. Итак, мы будем говорить и [о тех], которые, сообщил бы он, упражняли на таком философе [свой] какой-то легковесный (levitatem) разбор [его воззрений], и [о том], кто ещё и сохранил их записанное обвинение, и, наконец, [о том], что подобало бы ответить противникам (obiectis) в защиту той, по крайней мере, части [учения философа], которая необходима для этого сочинения. Обессилив их, что легко сделать, уже будет опровергнуто всё, что даже против мнения Цицерона, также и против [именно] сновидения Сципиона или когда-либо [раньше] обрушила завистливая насмешка, или, возможно, [ещё] обрушит.

3. Всё целиком содружество эпикурейцев, вечно отклоняющееся от истины вследствие равного [у него] заблуждения и считающее нужным осмеивать то, чего оно [совершенно] не знало бы, осмеяло священный свиток ¹⁷ и [изображённые в нём] величественнейшие явления природы. Действительно, Колот, весьма известный [своей] говорливостью среди слушателей Эпикура, также внёс в [свою] книгу то, над чем он подшутил особенно колко. Но то прочее несправедливое, что он пометил [в книге] – если оно притом не касается сновидения, о котором здесь идёт разговор, – нам в этом месте следует отпустить. Мы станем преследовать ту [его] клевету, которая, если она не будет растоптана, останется общей для Цицерона с Платоном.

4. Он бает, что философ не должен сочинять сказок, так как никакой род вымысла не подобает вещателям истины. «Почему же, – говорит он, – если [ты ¹⁸ хотел научить нас] пониманию небесных вещей, если ты хотел научить нас положению душ [на небе], это не было обеспечено путём простого и безусловного разъяснения [вопроса], но [какое-нибудь] приисканное [тобой] лицо, и придуманное необычайное происшествие [с ним], и сочинённое действо (scaena) [с] привлечением (advocati) вымысла [совокупно] осквернили обманом сам подход [к] исследованию истины?»

5. Так как, в то время как набрасываются на (de) платоновского Эра, тем (haec) [самым уже] порицают также и отдых нашего видящего сон Африканского [Младшего] – ибо то и другое лицо, которое сочли бы подходящим для того, что должно быть высказано (enunciandis), было избрано под соответствующее содержание [высказываемого] – давайте сопротивляться напирающему [противнику], и [тогда] ошибочно обличающий [Платона] был бы опровергнут, чтобы после разрушения клеветы на одного (unа) дело того и другого сохранило невредимым, как [это и] дозволено, [своё] достоинство.

6. И не со всякими сказками философия сражается, и не со всякими соглашается. И чтобы легко могло быть отличаемым [то], что [она] из них прогоняла бы от себя и как лишённое святости удаляла бы из самой передней рассуждения [о] священном (sacrae), a (vero) также [то], что [она из них] часто и охотно принимала бы, нужно изложить [это] по ступеням [их] разделения.

7. Сказки, [само] имя которых указывает на изъявление ложного, были придуманы или только ради снискания слушателями удовольствия, или [только ради снискания] также поощрения на хорошее дело (frugem).

8. Слух ласкают или комедии, какие издали [для] исполнения (agendas) Менандр ¹⁹ либо его подражатели, или повести, набитые вымышленными приключениями любовников, в которых много упражнялся Арбитр ²⁰, либо, мы с удивлением видим, иногда обыгрывал [и] Апулей ²¹. Весь целиком этот род сказок, который сулит одни только забавы [для] ушей, мудрое соображение (sapientiae tractatus) изгоняет из своего святилища в колыбель [младенцев около] кормилиц.

9. Из тех же [сказок], которые поощряют ум читающего к какому-нибудь виду добродетелей, образуется [их] второе подразделение. Ведь в некоторых [из них] повествование заимствуется (locatur) из выдумки, и посредством вымысла сплетается сам порядок изложения, как, [например, таковы] суть известные басни Эзопа, блистающие изяществом выдумки; а (at) в других [из них] повествование обосновывается прочностью истины, однако сама эта истина преподносится посредством чего-то сочинённого и придуманного, и это называется уже сказочный рассказ, [а] не сказка, как, [например, таковы] суть таинства священнодействий, как, [например, то у] Гесиода и Орфея, что рассказывается [ими] о поколениях или деятельности богов, [то], как, [например], передаются загадочные (mystica) мысли пифагорейцев.

10. Итак, из этого второго подразделения [сказок], о котором мы [только что] сказали, первый [их] вид, который передаёт (narratur) воспринятое от ложного посредством ложного, является далёким от философских книг. Следующий [вид сказок] опять разделяется в соответствии с (in) другим [уже] разделением, будучи расчленяемым (scissa) [на таком основании]: ведь когда внутри повествования находится истина и сказочным бывает один только [сам] рассказ, открывается не один только способ передачи истинного через вымысел.

11. Ибо или ткань (contextio) рассказа образуется через посредство [чего-нибудь] постыдного и недостойного божеств, а также подобного небылице, как, [например], боги-прелюбодеи; [как, например], Сатурн ²², отрезающий срамные части [у] отца Неба ²³, и сам, с другой стороны, брошенный в темницу ²⁴ сыном ²⁵, завладевшим царской властью, – этот (quod) весь целиком род [рассказов] философы вовсе не желают знать – или [в ткани рассказа] представление о священных вещах выражается под благочестивой завесой вымыслов, и защищённое достойными делами, и украшенное (vestita) [достойными] именами; и это есть один лишь [тот] род вымысла, который допускает осмотрительность философствующего о божественных вещах.

12. Так как, следовательно, ни (vel) вестник Эр, ни видящий сон Африканский [Младший] не порождают никакого препятствия (iniuriam) для обсуждения [вопроса], но, [напротив], изложение священных дел во [всём] своём полном достоинстве было бы защищено этими именами, пусть успокаивается, наконец, [их] обвинитель, обученный отделять сказочные [рассказы] (fabulosa) от сказок.

13. Следует всё же знать, что не во всякое рассуждение философы допускают сказочные [рассказы], даже дозволенные. Но они имеют обыкновение пользоваться ими [только тогда], когда говорят или о душе, или о воздушных либо эфирных силах, или о прочих богах.

14. Впрочем, когда [их] рассуждение осмеливается подняться к высшему и первому из всех [богов] богу, который именуется у греков τἀγαθόν ²⁶, который [именуется] πρῶτον αἴτιον ²⁷, или к уму, который греки называют νοῦν, содержащему первоначальные виды вещей, которые были названы [греками] ἰδέαι, рождённому и возникшему из высшего бога, когда, я повторяю, они говорят о них, высшем боге и уме, они совершенно не касаются ничего сказочного, но если они пытаются обозначить что-нибудь в отношении этого, которое превышает не только лишь [человеческую] речь, но также и человеческое мышление, то [тогда] они прибегают к [некоторого рода] уподоблениям и примерам.

15. Так, Платон, когда он воодушевился рассказать о τἀγαθῷ, не дерзнул сказать, чем оно было бы, зная о нём одно лишь то, что не могло бы быть познано человеком [то], каким бы оно было, но отыскал из видимых [вещей] одно лишь подобное ему солнце, и через посредство [данного] уподобления его [солнцу] он открыл своей речи путь подняться (attollendi se) к непостигаемому.

16. Поэтому и никакого изображения ему не изваяла древность, хотя другим богам они устанавливались, потому что высший бог и рождённый из него ум пребывают как за пределами души, так и выше природы, куда не дозволено приходить ничему из сказок.

17. Касательно же прочих богов {как я [уже] сказал} и касательно души они не напрасно и не [для того], чтобы [себя] позабавить, обращаются к сказочным [рассказам] (fabulosa), но потому что они знают, что недружественным природе является её (sui) прямое и простое описание, которая как отняла у обычных чувств людей уразумение себя [под] разнообразным покровом и укрытием вещей, так и пожелала, чтобы её (sua) тайны извлекались умными [людьми] через посредство сказочных [рассказов].

18. [Вот и] сами тайные верования (mysteria) так скрываются [в] укромных норах (cuniculis) образов, что даже обретавшим их природа таких вещей не показывает себя в подлинном виде (nudam), но [показывает себя таким образом] только превосходным (summatibus) мужам, знающим сокровенную истину благодаря мудрости при [их] толковании; остальные [же], пожалуй, довольствуются для [их] почитания образами, защищающими тайну [верования] от пошлости.

19. Даже у Нумения ²⁸, очень пытливого среди философов [в отношении] таинственных божеств, сны оставили неприятное переживание (offensam), будто он разгласил Элевсинские священнодействия ²⁹ [своим] толкованием, так как ему привиделось, что он зрит самих элевсинских богинь блудливой наружности, стоящих перед раскрытым притоном. И [ему], дивящемуся [этому] и просящему разъяснения о причинах [такого] не соответствующего божествам бесстыдства, разгневанные [богини] ответили, что они насильно удалены им самим из храма их невинности и выставлены на позор [перед всеми] отовсюду (passim) приходящими.

20. К тому же божества весьма желали, чтобы их всегда представляли и почитали так, как [о них] для народа рассказывала древность, которая приписала и изображения и изваяния [божествам], совершенно чуждым таких обличий; и возраст – не знающим как (tam) возрастания, так (quam) и уничтожения; и разнообразные наряды и украшения – не имеющим тела.

21. В соответствии с этим о богах рассказывали [и] сам Пифагор, а также Эмпедокл, также Парменид и Гераклит; и именно так [рассказывал и] Тимей ³⁰, который следовал их творениям, как [это] было [ему] передано.

Глава 3

1. Коснувшись этого, давайте, до того как мы стали бы разбирать сами [непосредственно] слова сновидения [Сципиона], прежде изложим, сколько родов сновидений открыло [их] исследование (observatio), – так как [наша] старина [уже] подводила под определение и правило [весь] беспорядок образов, которые вперемешку приносятся спящим, – чтобы стало понятно, к какому их роду нужно присоединить [то] сновидение, о котором мы говорим.

2. Суть пять первоначальных и подразделений и наименований [из] всего [того], что, кажется, видят [для] себя спящие. Ибо, согласно грекам, [это] есть или ὄνειρος, что латиняне зовут сновидением (somnium); или есть ὅραµα, что правильно называется провидением (visio); или есть χρηµατισµός, что нарекается прорицанием (oraculum); или есть ἐνύπνιον, что зовётся наваждением (insomnium); или есть φάντασµα, что Цицерон, сколько раз возникала [у него] нужда в этом имени, звал призраком (visum).

3. Два последние из них [рода снов], когда [их] видят, недостойны заботы [для] толкования, потому что не доставляют ничего [для] предвидения [событий]; я говорю об ἐνύπνιον и φάντασµα.

4. Ведь ἐνύπνιον бывает всякий раз, как озабоченность подавленного духа или тела, либо [человека своей] судьбой (fortunae), какая мучила [его] бодрствующего, такую [же] приносит себя [ему] спящему. [Ἐνύπνιον] духа [бывает], если бы любовник увидел себя [во сне] или наслаждающимся своими утехами, или лишённым [их]; если бы привиделось [во сне], что кто-то, опасающийся личности, угрожающей ему либо кознями, либо насилием, или встретил её, или избежал сообразно образу своих мыслей. [Ἐνύπνιον] тела [бывает], если бы упившийся хмельным напитком или перегруженный пищей думал [во сне], что он либо задыхается [от] обилия [выпитого], либо избавляется [от] тяжести [в желудке]; или, напротив, [ἐνύπνιον тела бывает], если бы [кому-нибудь во сне] казалось, что он, взыскующий пищи или жаждущий питья, томится, ищет [их] или даже уже нашёл. [Ἐνύπνιον] судьбы [бывает тогда], когда кто-нибудь думает [во сне], что он либо с (pro) желанием наделяется или властью, или должностью, либо со страхом лишается [их].

5. Эти и им подобные [наваждения], потому что [они] как предваряли, так и нарушали покой спящего вследствие состояния [его] ума, отлетают и равным образом исчезают вместе со сном. Отсюда есть и имя наваждению (insomnio), не потому что [его] видят в течение сна (per somnium) – ведь [это] является для этого рода [сновидений] общим с прочими, – но потому что считают, что [оно] имеет место только лишь (tantum modo) в самом сновидении, пока его видят; после [же] сновидения [оно] не оставляет никакой своей собственной (sui) пользы или значения [для жизни].

6. [О том], что есть ложные наваждения, не умолчал и Марон: «Маны ³¹, однако, из них к небу лживые сны высылают» ³², называя здесь небом область живых, потому что как боги по отношению к нам, так мы по отношению к почившим считаемся вышерасположенными. Описывая также любовь, заботу о которой всегда сопровождают наваждения, он бает:

«…лицо и слова ей врезались в сердце,

И благодатный покой от неё прогоняет забота» ³³, —

и после этого [продолжает]:

«О Анна, меня сновиденья пугают!» ³⁴

7. Φάντασµα же – это есть призрак – [бывает тогда], когда [кто-нибудь] между бодрствованием и полным (adultam) покоем в каком-то, как бают, первом тумане сна считающий, что он до сих пор бодрствует, [он], который едва начинает засыпать, кажется, усматривает бросающиеся на него повсюду бродящие образы, отличающиеся от [вещей] природы или [своей] огромностью, или видом, и разнообразное множество вещей или приятных, или беспокоящих. В этом [же] роде [сновидений] есть ἐπιάλτης ³⁵, который, мнит общее убеждение, охватывает спящих и угнетает [их], подавленных его (suo) тяжестью и чувствующих [это].

8. Так как эти два вида [сновидений] не допущены ни к какому делу (opem) познания будущего, в способности [его] предвидения (divinationis) нас наставляют три других [вида сновидений]. И вот прорицание имеет место [тогда], когда в сновидениях родитель или другое почитаемое или значительное лицо, либо жрец, или даже [сам] бог открыто возвещают [о том], что намеревается произойти или не намеревается произойти, [что] должно совершать или избегать.

9. Провидение же имеет место [тогда], когда кто-[нибудь] видит то, что [затем] произойдёт тем же самым образом, каким оно являлось [ему в сновидении. Например], ему привиделось [во сне], что он видит друга, пребывающего вне страны, возвратившимся, о котором он не помышлял [ничего подобного], и [после этого к нему], выходящему [из дома], пришёл в объятия идущий навстречу [тот], кого он видел [накануне во сне. Или, например], во сне он взял вещь на хранение, и утром (matutinus) к нему прибегает проситель, доверивший [ему] сохранение денег и поручивший сберегаемое (celanda) [его] надёжному надзору.

10. Сновидением собственно зовётся [то сновидение], которое скрывает [за] образами и прячет [за] неясностями (ambagibus) понимаемое (intellegendam) только посредством толкования значение вещи, которая показывается [во сне]; которое ³⁶, каким [оно] было бы, нами не должно излагаться, потому что его, чем бы [оно] было бы, каждый знает из [своего] опыта. Его суть [ещё] пять видов. Ибо оно является [по своему содержанию] или личным (proprium), или про другого (alienum), или общим [для них] (commune), или общественным (publicum), или вселенским (generale).

11. Личным [сон] является [тогда], когда кто-[нибудь] видит в сновидении себя что-то делающим или испытывающим; [сон] про другого [есть тогда], когда [кто-нибудь видит в сновидении] другого [что-то делающим или испытывающим]; общим [сон является тогда], когда [кто-нибудь видит в сновидении] себя вместе с другим [что-то делающим или испытывающим]; общественным [сон] является [тогда], когда [кто-нибудь во сне] думает, что случилось что-[то] прискорбное или благоприятное для города или для площади, или для театра, или для каких-либо общественных зданий и дел; вселенским [сон] является [тогда], когда [кто-нибудь] видит в сновидении что-нибудь изменившимся касательно круга солнца или лунного шара, либо других звёзд или неба, или всей земли.

12. Следовательно, то, о чём Сципион [Младший] сообщил, что он видел, и охватывает те три превосходных (principalitatis) рода [снов] ³⁷, которые одни только являются достойными одобрения, и также касается всех видов самого сновидения. Ибо [в его сообщении] имеет место прорицание, потому что Павл и Африканский [Старший], тот и другой – предок, оба почитаемые и значительные [лица] и не чуждые жреческого сана, [о том] они возвестили, что намеревалось бы произойти; есть [также и] провидение, потому что он высмотрел [и те] самые места, в которых [он намеревался бы быть] после [смерти] тела, [и] даже [то], каким он намеревался бы [там] стать; есть [и] сновидение, потому что величие вещей, о которых ему было рассказано, скрытое [в] глубине мудрости, не может быть открыто нами кроме как посредством науки истолкования.

13. Относится [его сообщение] также ко всем видам [собственно] сновидения. Есть [в нём] личный [сон], потому что он сам был приведён к высшему, и [сам] узнал будущее касательно себя; есть [сон] про другого, потому что он постиг, какое положение получали бы по жребию души других [людей; есть сон] общий, потому что он узнал [то], что эти самые места уготованы как другим, так [и] ему [за] одни и те же заслуги; общественный [сон есть], потому что он познал победу отечества, и гибель Карфагена, и Капитолийский триумф, а также тревогу [о] будущем [гражданском] раздоре; [есть] вселенский [сон], потому что он, смотря вверх или смотря вниз, постиг небо, и небесные круги, и созвучие [их] обращения, [нечто] для живого ещё человека необычное и неведомое, а также движения звёзд и светил и [неподвижное] положение (situm) всей земли.

14. И не может быть сказано [так], что сновидение, которое было бы и вселенским, и общественным, было неподходящим [для] личности Сципиона [Младшего], потому что ему ещё не доставалась важнейшая [государственная] должность, так как он, напротив, считался [тогда] ещё, как он сам говорит, почти [что просто] воином. Бают ведь, что не должно принимать в качестве истинных сновидения о состоянии государства, если бы их не видел его правитель или должностное лицо, или [если бы] нечто (quae) подобное не один, но многие из народа [не] видели бы во сне.

15. Поэтому, когда у Гомера на совещании греков Агамемнон объявлял о [своём] сновидении, которое он видел относительно проведения сражения, Нестор, который сам помог [греческому] войску [своей] мудростью не меньше, чем любой юноша [своими] силами, советуя верить (fidem) доложенному, говорит: «Относительно положения государства (publico) нужно доверять царскому сновидению, которое, если бы [его] видел [кто-нибудь] другой, мы бы отвергли как бесполезное» ³⁸.

16. Но не было бесполезно [то], что Сципион, даже если он ещё не получил тогда консульства и не был руководителем войска, увидел во сне гибель Карфагена, виновником которой он будет [позже], и услышал о [своей] общественной награде (victoriam) ³⁹ за своё благодеяние [государству], также увидел тайны природы, будучи мужем, выдающимся в философии не меньше, чем в добродетели.

17. Когда [всё] это объявлено, если бы кто-нибудь, потому что мы, приводя выше Вергилия свидетелем ложности наваждений ⁴⁰, сделали упоминание стиха с (de) описанием двойных ворот исторгнутого сновидения, случайно захотел спросить, почему ворота из слоновой кости были бы предназначены для ложных [снов], a (et) [ворота] из рога – для истинных, то он будет наставлен [в соответствии со] знатоком Порфирием ⁴¹, который в своих заметках говорит об этом по отношению к тому же самому месту, описанному Гомером при том же самом разделении [ворот].

18. «Скрывается, – говорит он, – всякая истина. Однако душа, когда она немножечко свободна от служения телу [во время] его сна, изредка её усматривает; иногда она устремляет [к ней] взор, и всё же [её] не достигает; и [даже] когда она [её] всё-таки усматривает, видит не [в] ясном (libero) и прямом свете, но [видит её в] наброшенном покрове, который затемняет связи затенённой (caligantis) природы».

19. И что это имеет место в природе, заявляет также Вергилий, говоря:

«[Сын мой], взгляни: я рассею туман, что сейчас омрачает Взор твоих смертных очей и плотной влажной завесой

Всё застилает вокруг» ⁴².

20. Когда этот покров пропускает взор смотрящей в покое души вплотную (usque) к истине, думают о роге, природа которого есть та, что он, истончённый, является проходимым для взгляда; когда же он ослабляет и отклоняет [её] взгляд (optutum) от истины, предполагается (putatur) слоновая кость, вещество которой природа так уплотнила, что она, [даже] соскобленная до какой угодно тонкости, не пронизывается (penetretur) никаким взором, стремящимся к находящемуся по ту [её] сторону.

Глава 4

1. Изложив роды и разряды (modis) [снов], к которым относится сновидение Сципиона, давайте теперь объявим сам замысел (mentem) этого самого (eiusdem) сновидения ⁴³ и саму [его] цель, которую греки называют σκοπόν ⁴⁴, [и ещё], прежде чем рассматривались бы [собственно его] слова, давайте попытаемся открыть и тем достигнуть цели настоящего труда, так как уже в начале этой беседы мы доказали, что [оно] ⁴⁵ учит нас [тому], что души хорошо послуживших государству после [смерти] тела возвращаются на небо и там наслаждаются непрерывным блаженством.

2. Ведь самого Сципиона к рассказу сновидения, о котором он [сам] свидетельствовал, что он долгое время хранил [его] в тайне (silentio), побудил такой случай. Когда Лелий ⁴⁶ жаловался, что в общественных местах не [было] размещено ни одного изваяния Назики ⁴⁷ в вознаграждение за уничтоженного тирана, Сципион после этого (post alia) ответил в таких словах: «Но хотя для мудрых наиболее полной наградой добродетели является само сознание выдающихся свершений, при всём том эта божественная добродетель жаждет не изваяний, укрепляющихся свинцом, и не триумфов [с их] высыхающими лаврами (laureis), но неких [никогда] непреходящих и вечно сохраняющихся (viridiora) видов наград». «Каковы же суть эти твои [виды наград]?» – сказал Лелий.

3. Тогда Сципион, [сказавший это]: «Позвольте мне, так как мы празднуем уже третий день…» ⁴⁸ – и другое [прочее], посредством чего перешёл к рассказу о сновидении, поучая [слушателей], что те виды наград являются [никогда] непреходящими и вечно сохраняющимися, которые он сам видел на небе сберегаемыми (servata) для хороших правителей государств. Так как [это] показывается такими его словами:

4. «Но знай, Публий Африканский, дабы тем решительнее защищать дело государства: всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы, назначено определённое место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство» ⁴⁹. И немного позже об этом определённом месте он, чтобы [его] обозначить (sit designans), бает: «“Но, подобно присутствующему здесь деду твоему, Сципион, подобно мне, породившему тебя, блюди и ты справедливость и исполни свой долг, а этот долг, великий по отношению к родителям и близким, по отношению к отечеству величайший. Такая жизнь – путь на небо и к сонму людей, которые уже закончили свою жизнь и, освободившись от своего тела, обитают в той месте, которое ты видишь”» ⁵⁰, обозначая [этим] γαλαξίαν ⁵¹.

5. Должно ведь знать, что [то] место, в котором, ему кажется, Сципион находится во время сна, есть Млечный круг, который зовётся γαλαξίας, если именно вначале он пользуется этими [вот] словами: «При этом он с какого-то высоко находящегося и полного звёзд, светлого и издалека видного места указал мне на Карфаген» ⁵². И немного после, он говорит [об этом] более ясно: «”(Это был круг с ярчайшим блеском, светивший среди звёзд) и которое ⁵³вы, следуя примеру греков, называете Млечным кругом». Когда я с того места, где я находился, созерцал всё это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным» ⁵⁴. И об этом именно γαλαξία мы порассуждаем более пространно, когда будем говорить о [небесных] кругах.

Глава 5

1. Но так как мы уже обрисовали [то], какое различие, какое сходство имеется между [теми] книгами о государстве, которые [написал] Цицерон и которые ещё раньше [него] написал Платон, и [то], почему как Платон для своего сочинения избрал (adsciverit) свидетельство (indicium) Эра, так Цицерон – сновидение Сципиона, также и [то], что эпикурейцами было поставлено в упрёк Платону, и [то], каким образом опровергается [их] бессильная клевета [на Платона], мы сравнили [то], к каким рассуждениям (tractatibus) философы примешивают [нечто] сказочное (fabulosa) и из каких они [его] полностью исключают, и прибавили после этого по необходимости [относительно] видов (genera) всех образов, которые ложно и которые истинно видят в сновидениях, и выделили [те] самые виды сновидений, к которым, [как] установлено, относится сновидение [Сципиона] Африканского, и [в случае], если бы Сципиону пришлось (convenerit) видеть такие сны, мы [отметили] и [место] о двойных воротах [приходящего] сновидения, каковая сентенция была выражена [ещё] древними, сверх всего этого обозначили смысл и содержание (propositum) самого сна, о котором мы говорим, и ясно изобразили [ту] часть неба, в которой Сципион, [как] ему показалось во время отдыха, увидел и услышал то, о чём [и] сообщил ⁵⁵. Теперь же нам нужно обсудить слова [из рассказа о] самом сновидении, не все, но [те], какие только (ut) ни покажутся достойными исследования.

2. Итак (ас), навязывает себя нам, что [её] нужно обсудить, та первая часть [сновидения], в которой так он говорит о числах: «Ибо когда твой возраст совершит восемью семь оборотов и возвращений солнца, а эти два числа, из которых одно по одной, другое по другой причине считается полным, в своём естественном обороте завершит число лет, назначенное тебе роком, то к тебе одному и к твоему имени обратятся все граждане, на тебя будет смотреть сенат, на тебя – все честные люди, на тебя – союзники, на тебя – латиняне; ты будешь единственным человеком, от которого будет зависеть благополучие государства, и – буду краток – ты должен будешь как диктатор установить в государстве порядок, если только тебе удастся спастись от нечестивых рук своих близких» ⁵⁶.

3. Полноту (plenitudinem) [этим] числам он приписывает здесь не без основания, ведь полнота в собственном смысле не встречается [ни в чём], кроме божественного и небесного (divinis rebus supemisque). Ведь и ты бы не сказал, что [земное] тело [является] полным, потому что оно при истечении из себя становилось бы уступающим (impatiens), при поглощении другого [тела] становится домогающимся (appetens). [Ибо], даже если каковые (quae) [истечения и поглощения] по обыкновению (usu) не происходят с металлическими телами, всё же их следует называть не полными, но опустошаемыми (vasta) ⁵⁷.

4. Итак, эта полнота является общей [для] всех чисел, потому что согласно размышлению, движущемуся от нас к небесным богам, первое завершение бестелесности представляется в числах. Однако среди [них] самих собственно полными называются [числа] сообразно тем предписаниям (modos), которые являются важными (necessarii) для настоящего рассуждения, [а именно те числа], которые либо обладают силой связующих начал (vinculorum) [в телах], либо, наоборот, [сами] делаются телами, либо создают тело, но тело, которое ты воспринял бы мышлением (intelligendo), [а] не чувством (sentiendo). Всё это нужно раскрыть немного глубже, добившись ясности [в этих] вещах (rerum), чтобы отвратить обвинение (offensam) [в] темноте (obscuritatis) [изложения].

5. Все тела ограничиваются поверхностью, и на ней заканчивается их крайняя часть. Эти же границы, хотя они всегда существуют вокруг тел, границами которых они являются, мыслятся, однако, бестелесными. Ведь до каких пор будут говорить [собственно о] существовании тела (corpus esse), до тех пор не (necdum) мыслят [о его] границе. [И в самом деле], мысль, чтобы охватить [его] границу, оставляет [без внимания] (reliquit) [само по себе] тело.

6. Следовательно, первый переход от тел к бестелесному натыкается на границы тел, и это есть первая бестелесная сущность (natura) после тел. Впрочем, [она] не начисто и не всецело (ad integrum) лишена тела: ведь хотя [она], согласно её природе (natura eins), вне тела, однако обнаруживается только вокруг тела. Затем, когда ты называешь по имени тело в целом, этим названием охватывается также и [его] поверхность. Хотя [ничего в] действительности (res) не [отделяет] её от тел, однако отделяет представление (intellectus).

7. Эта поверхность, каким образом (sicut) [она] является границей тел, таким же образом (ita) [сама, в свою очередь,] ограничивается линиями, которые Греция наименовала своим именем γραµµάς [черты]. Линии оканчиваются точками. И это [всё] суть тела, которые называются математическими [и] о которых рассуждают благодаря плодотворным стараниям геометрии.

8. Таким образом, эта поверхность (superficies), когда она рассматривается (cogitatur) в соотношении с (ех) какой-либо частью тела, принимает [некоторое] число линий соответственно очертанию принятого за основу (subiecti) тела. Ведь [сколько] ни есть (sit) [у неё] углов, или три, как у треугольника, или четыре, как у четырёхугольника, или больше, столько же линий, соприкасающихся с ней (sese) по краям (ad extrema), ограничивают (includitur) её плоскость (planities).

9. [В] этом месте мы должны напомнить, что всякое тело состоит из [трёх] измерений: длины, ширины и высоты. [У каждой] из них троих при проведении [их в качестве] линии есть [только] одно измерение – ведь длина существует без ширины, но плоскость, которую греки называют επιφάνειαν, простирается [уже] в длину и в ширину, [однако измерения] в высоту лишена; и эта плоскость, [как] мы вообразили, может содержать (contineatur) сколько угодно линий (lineis). Объём (soliditas) же тел получается (constat) [тогда], когда [к] этим двум [измерениям, длине и ширине], добавляется высота; ведь [только] когда соединены (impetis) [все] три измерения, возникает объёмное (solidum) тело, которое [греки] называют στερεόν, [такого свойства], какого свойства [та] игральная кость, которая называется κύβος.

10. Если же ты хотел бы поразмышлять о поверхности не одной [какой-нибудь] части [тела], но [о поверхности] всего тела, которое, предположим, является [состоящим из] четырёхугольников (esse quadratum), чего [для] примера будет достаточно, чтобы о [нём] одном порассуждать, то набираются уже не четыре, но восемь углов. Это (quod) ты наблюдаешь, если кроме одного четырёхугольника, о каком раньше мы [уже] говорили, ты созерцал бы умом (mente) такой [же] другой, расположенный выше [того так], что [к нему] прибавлялась бы [ещё и] высота, которая отсутствовала [у] него, плоского, и [тогда], после того как сложены [вместе все] три измерения, возникло бы объёмное (solidum) тело, которое называют στερεόν в подражание игральной кости, которая зовётся κύβος ⁵⁸.

11. Из этого становится ясным, что восьмеричное число и является, и считается объёмным телом. Если вот (quidem) [число] один (unum) занимает у геометров место точки, [число] два создаёт начертание линии, которая, как мы выше сказали, ограничивается двумя точками; четыре же точки, расположенные напротив друг друга (se) в двух рядах по две в (per) [каждом] ряду, выражают изображение четырёхугольника, [когда] от [каждой] отдельной точки к противолежащей точке проведена (eiecta) линия. Эти четыре [точки], как мы сказали, удвоенные и ставшие восьмью, очерчивают два подобных четырёхугольника, которые, когда [к] ним приложена и прибавлена высота, создают очертание куба (formam cybi), который является [уже] объёмным телом.

12. Из этого явствует, что число является более значительным, чем поверхность и чем линии, из которых она состоит, [о чём] мы упоминали, и чем всякие очертания (formis) [тел]. Ведь от линий восходят к числу как вышестоящему (priorem), чтобы понять из различного числа (numeris) линий [то], какие [им] описываются геометрические фигуры (formae geometricae).

13. Сама же поверхность вместе с её (suis) линиями есть первая после тел, [как] мы сказали, бестелесная природа, и однако она не должна быть отделяемой [от них] вследствие непрерываемой (perpetuam) связи с телами. Следовательно, [всё], что от неё назад отступает, является уже чисто бестелесным. Но числа расположены выше неё, [как] показало предыдущее обсуждение (sermo); таким образом, первая совершенная бестелесность (perfectio incoporalitatis) находится (est) в числах. И она, как мы сказали, является полнотой (plenitude) всех чисел.

14. Особо эта полнота, как мы выше упомянули, есть у тех [чисел], которые или тела создавали бы, или обладали бы силой связующих начал (vinculorum) [в телах]. Хотя я не сомневаюсь, что есть также другие причины, вследствие которых (quibus) числа делаются полными.

15. Каким же образом состоящее из восьми [единиц] число создавало бы объёмное тело, было [уже] показано, когда [об этом] сообщалось раньше. Итак, единственно также оно по праву будет называться полным благодаря осуществлению телесной объёмности (soliditatis), но и для самой гармонии неба, то есть [к его] стройному звучанию (concinentiam), это число, без сомнения, является весьма (magis) пригодным (aptum), так как самих сфер [неба], которые движутся, суть восемь. Последующий разговор пойдёт о них (quibus).

16. Притом (quoque) все части, из которых состоит это число, таковы суть, что из их соединения рождается полнота. Ибо [она] бывает (est) или от тех [частей], которые и [сами] не производятся и не производят, [то есть] от монады и семи, какими (quae) были бы [их] свойства (qualia), [это] будет изложено полнее в своём месте; или [она бывает] от того удвоенного [числа], которое и производится и производит, то есть [от] четырёх, ибо это число четыре и рождается от двух, и восемь порождает; или [она] складывается из трёх и пяти, из которых одно (quorum alter) явилось первым нечётным [числом среди] всех чисел; силы (potentiam) же состоящего из пяти [единиц числа] коснётся последующее изложение.

17. Пифагорейцы же назвали это число ⁵⁹ справедливостью (iustitiam), потому что оно, первое из всех [чисел], разделяется (solvitur) на числа одинаково равные, то есть на дважды по четыре, что само деление [при этом] тоже завершается ничуть не менее точно так же на одинаково равные числа, то есть на дважды по два. Благодаря также этому же самому свойству [деления оно] составляется [в итоге из одинаково равных чисел], то есть [из] дважды по два дважды.

18. Следовательно, так как и составление [его] самого происходит (procedat) при равной одинаковости [частей], и разложение [его] равномерно доходит вплоть до монады, которая [уже] не принимает разделения посредством арифметического (arithmetica) исчисления, [оно] заслуженно, вследствие равномерного разделения, принимает имя справедливости, и оно, потому что [оно, а это] явствует из всего вышесказанного, основывается на столь великой и [полноте] своих частей, и, особенно, своей собственной полноте, по праву называется полным.

Глава 6

1. Остаётся [сказать], что разум, назначенный быть общим достоянием (in medio constituta), убеждает, что состоящее из семи [единиц] число тоже по праву должно быть названо полным. И, во‑первых, мы не можем без удивления обойти то [обстоятельство], что два числа ⁶⁰, которые, умноженные, заключали бы в себе протяжённость жизни (vitale spatium) отважного мужа ⁶¹, состояли из чётного (pari) и нечётного (impari). Ибо поистине совершенным является то, что рождается из смешения этих чисел. Ведь нечётное число называется мужчиной, а чётное – женщиной; арифметики тоже почитают нечётное [число] названием отца, а чётное – матери.

2. Отсюда и Тимей у Платона ⁶² упомянул, что бог-изготовитель (fabricatorem… deum) мировой души соткал её части из чётного и нечётного [числа], то есть из двойного и тройного числа; [соткал] так, что от двойного [числа] вплоть до восьми, [и] от тройного [числа] вплоть до двадцати семи находилось [их] взаимное чередование (alternation mutuandi).

3. Ведь те первые кубы (cybi) рождаются со стороны того и другого (utrimque) [числа]. Если притом [они рождаются] от чётных [чисел] дважды по два, которые суть [число] четыре, то образуют [сначала] поверхность (superficiem). [Если затем – от] дважды по два дважды, которые суть [число] восемь, то создают [уже] объёмное тело. [Если] же – от нечётного [числа] трижды по три, которые суть [число] девять, то воссоздают поверхность. А [если – от] трижды по три трижды, то есть трижды по девять, которые суть [число] двадцать семь, то равным образом производят новый (primum) куб с другой стороной ⁶³. Откуда можно понять, что эти два числа, я говорю о восьми и семи, которые сошлись для составления (multiplicationem) [числа] лет [жизни] выдающегося (perfecti) в [своём] государстве мужа, единственно пригодные, [единственно] для произведения души мира предназначенные (indicates), [в сравнении с] которой не может быть ничего более совершенного после [её] творца.

4. Нужно также отметить то, что мы, утверждая выше общее значение всех чисел, выставляем их более первичными (antiquiores), чем поверхность и её линии и все тела; продолжающееся же изложение открывает, что числа были и раньше души мира, [и то, что из] них (quibus) она [была] сплетена, изобразил знающий величайший разум «Тимея», свидетель самой природы.

5. Отсюда следует (est) [то], почему (quod) мудрые [люди] не поколебались возвестить, что душа есть [само] себя движущее число. Теперь давайте рассмотрим, почему состоящее из семи [единиц] число считается, в особенности [в согласии со] своим значением, полным. Чтобы более отчётливо познать его полноту, давайте исследуем, во‑первых, значения частей, из которых оно состоит, затем (tum) только [то], что оно само может.

6. Состоящее из семи [единиц] число состоит или из одного и шести, или из двух и пяти, или из трёх и четырёх. Давайте обсудим составляющие (membra) каждого сочетания (compagum) в отдельности, посредством которых покажем, что никакое другое число не является столь обильным по разнообразию [своего] влияния (maiestate).

7. Первое сочетание складывается из одного и шести. Одно же, которое называется µονάς, то есть единством (unitas), является также мужчиной и женщиной, также чётным и нечётным, не самим [по себе] числом, но источником и началом [всех] чисел.

8. Эта монада (monas) – начало и конец всего (omnium), сама не знающая ни (que) начала, ни (aut) конца, относится к высшему богу, и [в то же время] отделяет понятие (intellectum) о нём от множества (numero) следующих [за ним] вещей и сил, и ты не опрометчиво искал бы (desideraveris) её [также] на более низкой ступени после бога. [Ибо] она есть [ещё и] тот ум (mens), из высшего бога возникший, который, не зная чередований времён, остаётся в одном, всегда настоящем (quod adest) времени, и хотя, как единый (una) сам не является исчисляемым, однако и творит из себя и содержит внутри себя бесчисленные образцы родов (generum species) [всего существующего].

9. Затем, направляя [свой] мысленный (cogitationis) взор немножечко вниз [от ума], ты также откроешь, что эта монада относится к душе. Ведь душа, далёкая от прикосновения грубого вещества, вверяющая (debens) себя только [своему] творцу и себе [самой], получившая простую природу, хотя расширяет (infundat) себя до неизмеримой области (immensitati) одушевляемой (animandae) вселенной, однако не входит ни в какой разлад со своим единством. Ты видишь, что эта монада, возникшая от первой причины вещей, вплоть до души удерживает непрерывность [своего] действия, везде нерушимая и всегда неделимая.

10. Это [вот] о монаде – более сжато, чем [была] возможность её преподнести (se copia suggerebat). И пусть тебя не тревожит [то], что, хотя считается, что она начальствует над всяким числом, она прославляется преимущественно в соединении с состоящим из семи [единиц числом]: ведь ни с чем более подходяще не сочетается непорочная монада, чем с девушкой.

11. K этому же числу, то есть к состоящему из семи [единиц], настолько приросло мнение о [его] девичестве, что оно даже провозглашется [Минервой ⁶⁴] Палладой. Ибо оно считается девушкой, потому что, будучи удвоенным, не рождает из себя никакое [другое] число, которое укладывалось бы внутри состоящего из десяти [единиц числа], которое, известно, является первой границей чисел ⁶⁵. Палладой [оно назвается] потому, что оно вышло из плода и увеличения одной лишь монады, подобно тому, как, признают, только одна Минерва [была] рождена от одного родителя ⁶⁶.

12. Состоящее же из шести [единиц число], которое, соединённое с [числом] один (uno), производит состоящее из семи [единиц число], есть [число] различных и многих отличий (religionis) и возможностей (potentiae). Во-первых, потому что [оно] – единственное [число] из всех чисел, которые находятся внутри [числа] десять, состоит из своих частей. Ибо оно имеет половину, и третью часть, и шестую часть, и половина [его] есть три, третья часть – два, шестая часть – один, что всё вместе образует шесть.

13. Имеет оно и другие признаки своего достоинства, но чтобы очень долгая речь [о нём] не вызвала отвращения, мы исследуем одно его назначение из всех [имеющихся], которое мы предпочли потому, что, после того как о нём упомянуто, укрепится достоинство не только состоящего из шести [единиц числа], но равным образом и состоящего из семи [единиц числа].

14. Природа установила согласно определённой размеренности (modulamine) чисел, [что] для человеческого рождения обыкновенно нужно (frequentiorem usum) девять месяцев, но счёт, нарастающий при увеличении привлечённого, состоящего из шести [единиц] числа, принудил, чтобы [для человеческого рождения] использовались также семь месяцев.

15. О нём (quam) ⁶⁷ мы скажем кратко и исчерпывающе (absolute). Что из всех чисел два являются первыми кубами, то есть восемь – от чётного [числа], двадцать семь – от нечётного, и что нечётное [число] является мужчиной, чётное – женщиной, [это] выше мы уже выразили. То и другое из этих [чисел], если бы умножалось на состоящее из шести [единиц] число, производят число дней, которые приходятся (explicantur) на семь месяцев.

16. Пусть же сходятся [эти] числа, мужчина тот, который упоминается, и женщина, восемь, разумеется, и двадцать семь, [и] рождают из себя тридцать пять. Это [число], умноженное шесть раз, производит двести десять, каковое число дней заканчивает седьмой месяц. Так, следовательно, по [своей] природе плодовито это число, что оно заканчивает первое завершение человеческого плода, как бы некий распорядитель (arbiter) [его] зрелости.

17. Различение же пола будущего [ребёнка], как сообщает Гиппократ, распознаётся по матке таким образом. Ведь зачатый [плод] шевелится или на семидесятый, или на девяностый день. Следовательно, всякий день выхода [плода] будет от [этих] двух [дней, каждый из которых], три раза умноженный, приходится или на седьмой, или на девятый месяц.

18. Положим что это извлечено из первого образования (copulatione) состоящего из семи [единиц числа] ⁶⁸. Второе является [образованием] из двух и пяти. Из них диада, потому что она после монады является первой, есть первое число. Она первая истекла из того [известного] одного-единственного (solitaria) всемогущества ⁶⁹ в линию чувственно воспринимаемого (intellegibilis) тела, потому она и к блуждающим кругам (sphaeras) звёзд и светил относится, так как они также в [некотором] числе [были] отделены (scissae) от того [круга звёзд], который называется ἀπλανής ⁷⁰, и были обращены в противоположное состояние (in… contrarietatem) разного движения. Итак, это число самым подходящим образом соединяется с состоящим из пяти [единиц числом], потому что это [число], как мы сказали, [относится] к блуждающим [звёздам, а] то [число] относится к небесным (caeli) поясам ⁷¹; но то [относится] на основании отделения (scissionis), это [же] согласно числу [поясов].

19. То также (vero) состоящему из пяти [единиц] числу достаётся исключительное (excepta) обладание могуществом, возвышающимся над (ultra) [всеми] прочими [силами], потому что оно единственное охватило всё, и [то], что есть, и [то], что, [только] кажется, есть. Есть же, мы говорим, умопостигаемое (intellegibilia); кажется, что есть (videri esse) [– это] телесное (corporalia), всё, [что] имело бы тело, либо божественное, либо тленное. Следовательно, это число обозначает вместе всё и высшее (supera), и лежащее внизу (subiecta).

20. Ибо и (aut) высший бог [оно] есть, и (aut) рождённый из него разум (mens), в котором содержатся образы (species) вещей, и душа мира, которая является источником всех душ, и небесное суть [оно] вплоть до нас, и земная природа [оно] есть, и таким образом наполняется состоящее из пяти [единиц] число всех вещей.

21. Этого, сказанного о втором образовании состоящего из семи [единиц] числа по необходимости [с] допустимой (affectatae) краткостью, пожалуй, достаточно. Третьим является [его образование] из трёх и четырёх, к которым давайте обратимся, насколько было бы в [наших] силах.

22. Первая плоскость (planifies) геометрического тела от нечётного [числа] состоит из (in) трёх линий, ибо ими ограждается очертание (forma) треугольника (trigonalis); первая же [плоскость тела] от чётного [числа] находится в четырёх [линиях].

23. Также мы знаем, согласно Платону, то есть согласно самой сокровенной (arcanum) истине ⁷², что то крепко связывается между собой, чему вставленная [в него] середина придаёт прочную связь (vinculi firmitatem). Когда же сама середина удваивается, те, которые являются крайними, не только крепко, но даже нерасторжимо связываются. Итак, состоящему из трёх (temario) [единиц] числу первому досталось [то], что между двумя концами [оно] получило середину, которой связывается; состоящее же из четырёх (quaternaries) [единиц число] первым из всех [чисел] приобрело две середины.

24. Заимствовав эти [середины] от данного (hoc) числа, бог, творец мировой громады и [её] устроитель, связал между собой начала (elementa) [мира] нерасторжимой связью, как заявлено в «Тимее» Платона, чтобы не могло иначе смешаться столь противоположное себе и противодействующее, и отвергающее общение (communionem) [своей] природы, – я говорю о земле и огне, – и объединиться посредством тяготеющего к соединению сочетания, если бы не связывалось двумя промежуточными соединениями воздуха и воды.

25. Таким вот образом творец, [он] же бог, сплёл самые несхожие между собой начала согласно соразмерному (opportunitate) порядку, что они [очень] легко сопрягались. Ибо, так как каждое [из них] в отдельности было двоякого качества, он придал каждому одно из двух такое [качество], что в том [начале], к которому [другое] прикреплялось, оно открывало родстенное себе и подобное [качество].

26. [Так], земля является сухой и холодной, вода же является холодной и влажной. Эти два начала, хотя они являются противоположными себе по сухому и влажному, всё же сопрягаются [в] общность (commune) через холодное. Воздух является влажным и тёплым, и хотя он является противоположным холодной воде по теплу, однако соединяется [с ней] склонностью совместной влаги. Выше его [расположенный] огонь, так как является горячим и сухим, именно влагу воздуха отторгает [своей] сухостью, но скрепляется [с ним] посредством общности тепла.

27. И получается так, что каждое из начал отдельно обхватывает, как бы некими руками, два соседние себе [начала] с той и другой стороны посредством отдельных качеств: вода [обвивает] землю холодом; воздух она привязывает к себе посредством влаги; воздух [приобщается] к воде сходством по влажности, к огню приобщается теплом; огонь примешивается к воздуху как тёплому, к земле присоединяется посредством сухости; земля огонь, благодаря сухому, допускает, воду, благодаря холодному, не отторгает.

28. Наконец, эта разнообразная (varietas) связь, если бы было два начала, не имела бы между [ними] самими (ipsa) никакой крепости; если [бы было] три [начала, то она переплетала бы их] именно менее крепким [соединением], но всё же переплетала бы связываемые (vincienda) [начала] каким-нибудь соединением; между же четырьмя [началами] есть нерушимая связь [тогда], когда две оконечности соединяются двумя промежутками, что будет более ясным, если мы выставим на обозрение саму суть понимания [этого], извлеченную из «Тимея» Платона ⁷³.

29. Он говорит: «Божественной красоты разум пожелал сделать такой мир, который открывался бы и взору и осязанию. Он постановил также, что ни видимым быть что-либо не может без помощи огня, ни быть осязаемым без твёрдого, а ничто не является твёрдым без земли.

30. Отсюда создатель, начиная строить тело мира из огня и земли, видит, что [эти] два [начала] не могут сойтись без среднего связующего, и [видит], что наилучшая связь есть та, которая и себя и ею (a se) связываемое вместе объединяет. Верно, одной вставки может быть достаточно тогда, когда должна быть связана плоскость без глубины ⁷⁴, но [там], где должно быть стянуто связями [ещё и] измерение глубины (alta dimensio) ⁷⁵, узел завязывается только двойной вставкой.

31. Поэтому воздух и воду он поместил между огнём и землёй, и таким образом через всё протянулось (cucurrit) одно и то же и последовательное (sibi conveniens), способное к соединению (iugabilis), сочетание, самой [своей] равномерностью объединяя несходные (diversitatem) начала».

32. Ибо насколько различаются между [собой] вода и воздух по плотности и тяжести, настолько же различаются (est) между [собой] воздух и огонь; и снова, какое есть различие между воздухом и водой по лёгкости и разрежённости, такое [же] различие есть между водой и землёй; какое есть различие между землёй и водой по плотности и тяжести, такое [же] различие есть между водой и воздухом; и какое [различие] между водой и воздухом, такое [же различие] между воздухом и огнём; и, наоборот, какое различие есть между огнём и воздухом по тонкости и лёгкости, такое [же] есть между воздухом и водой; и какое [различие] есть между воздухом и водой, такое [же] подразумевается [и] между водой и землёй.

33. И сочетаются не только соседние себе и примыкающие [начала], но та же самая соразмерность соблюдается [и] при поочерёдных перескоках [через соседнее начало]. Ведь чем является земля по отношению к воздуху, тем является вода по отношению к огню, и сколько раз ты обращаешься [к началам, столько раз] ты найдёшь ту же самую соединительную связь. Таким образом, они сочетаются вследствие [того] самого, [вследствие] чего между ними находятся равномерно различные [начала].

34. Это сказано для того, чтобы, показав итог (ratione), установить, что ни плоскость не может быть скреплённой без [числа] три, ни объём (soliditatem) – без [числа] четыре. Следовательно, состоящее из семи [единиц] число обладает двойной силой связи, потому что обе его части получили [самые] первые связи: состоящее из трёх [единиц число получило связь] с одной серединой, состоящее из четырёх [единиц] – с двумя. Отсюда в другом месте этого самого сновидения Цицерон говорит о состоящем из семи [единиц числе]: «Каковое число, можно сказать, есть узел всех вещей» ⁷⁶.

35. Также и все тела суть или математические, питомцы геометрии, или такие, которые допускают [их] видение либо осязание. Первые из них состоят из трёх ступеней возрастания. Ибо и (aut) линия выводится из точки, и плоскость (superficies) – из линии, и объём – из плоскости (planitie). Другие же тела укрепляются посредством согласного сплочения четырёх начал, так как непрестанное движение (tenore) направлено на упрочение (robur) телесной основы (substantiae).

36. И также у всех тел есть три измерения: длина, ширина, глубина. [И у всех тел есть] четыре предела, если сосчитано последнее завершение ⁷⁷: точка, линия, поверхность и сам объём. И также, хотя существуют четыре начала, из которых состоят тела: земля, вода, воздух и огонь, они, без сомнения, отделяются тремя промежутками. Один из них есть [промежуток] от земли вплоть до воды; следующий – от воды вплоть до воздуха; третий – от воздуха вплоть до огня.

37. И пространство именно от земли вплоть до воды называется фюсиками Необходимостью, потому что верят, что она скрепляет (vincire) и уплотняет (solidare) [то], что является в телах илистым, откуда гомеровский нравоучитель ⁷⁸, когда взывал к грекам, говорил: «Погибните вы, и рассыпетесь водою и прахом» ⁷⁹, в то [вы рассыпьтесь], говорящий, что в человеческой природе является мутью (turbidum), чем было завершено первое сгущение у человека.

38. А то [пространство], которое находится между водой и воздухом, называется Гармонией, то есть надлежащей и согласованной связью, потому что это пространство является [таким], которое сближает низшее с высшим и делает [то], что несогласное сходится.

39. [Пространство] же между воздухом и огнём называется Повиновением, потому что как илистое и тяжёлое связывается с высшим необходимостью, так высшее скрепляется с илистым повиновением, тогда как посредничающая гармония даёт соединение того и другого.

40. Итак, очевидно, что завершённые (absolutionem) тела состоят из четырёх начал и из трёх их промежутков. Следовательно, эти два числа, я говорю о трёх и четырёх, объединённых между собой столь многообразным необходимым (necessitate) сродством, при согласии союзного сотрудничества (ministri foederis) отдаются созданию тех и других тел ⁸⁰.

41. И эти два числа не только проявляют совместное благоволение к устроению тел, но состоящее именно из четырёх [единиц число] пифагорейцы, которое они называют τετρακτύν ⁸¹, до того почитают среди таинств, как бы имеющее отношение к совершенству души, что сотворили для себя из него притом и благоговейную (religionem) клятву:

οὐ µὰ τὸν ἁµετέρᾳ ψυχᾷ παραδόντα τετρακτύν ⁸².

«[Тем] клянусь, который сам дал нашей душе четверное (quatemum) число» ⁸³.

42. Состоящее же из трёх [единиц число] обозначает душу, завершённую [в] трёх своих частях, из которых первая есть разум (ratio), который они называют λογιστικόν ⁸⁴, вторая – страстность (animositas), которую они зовут θυµικόν ⁸⁵, третья – вожделение (cupiditas), которая нарекается [ими] ἐπιθυµητικόν ⁸⁶.

43. И ещё, ни один из мудрецов не сомневался [в том], что душа состояла также из музыкальных созвучий. Среди них есть [то созвучие] немалой силы, которое называется διὰ πασῶν ⁸⁷. Оно состоит из двух [созвучий], то есть из διὰ τεσσάρων ⁸⁸ и διὰ πέντε ⁸⁹; получается же διὰ πέντε πέντε из полуторного [числа] ⁹⁰, и διά τεσσάρων получается из целого [числа] и одной трети ⁹¹, и, [таким образом], первое полуторное [число] есть три, и первое целое [число] с одной третью [есть] четыре. Какого свойства это [всё] было бы, мы изложим более ясно в своём месте.

44. Итак, из этих двух чисел состоит [созвучие] διὰ τεσσάρων и [созвучие] διά πέντε, из которых рождается созвучие διὰ πασῶν. Откуда Вергилий, ни в одной науке не вполне несведущий и желающий изобразить во всём счастливых [людей], бает:

«Трижды, четырежды тот блажен…» ⁹².

45. Это мы сказали о частях состоящего из семи [единиц] числа, преследуя краткость [изложения]. [И] о самом [числе семь] мы также скажем немногое. Это число ныне называется [греками] ἑπτάς, так как было отвергнуто употребление [прежней] первой буквы, ибо у древних [оно] именовалось σεπτάς, что свидетельствовало, согласно греческому имени, о должном уважении к [этому] числу ⁹³. Ведь первым этим числом [из] всех была рождена мировая душа, как учил «Тимей» Платона ⁹⁴.

46. Действительно, так как монада была помещена на вершине [всех чисел], от неё же самой проистекли с той и другой стороны по три числа; с одной [стороны] – чётные, с другой – нечётные, то есть после монады [проистекли] с одной стороны два, затем четыре, наконец, восемь, с другой же стороны – три, потом девять, затем двадцать семь, и сплетение, образованное из этих чисел, произвело по повелению творца рождение души.

47. Следовательно, отсюда открывается немалое могущество этого числа, потому что возникновение мировой души поддерживается семью пределами ⁹⁵. Также и ряд [из] семи блуждающих сфер присоединила к ней, звездоносной и всё содержащей, искусная предусмотрительность [её] изготовителя, чтобы они и быстрым движениям расположенного выше противились, и находящимся ниже управляли.

48. Также и луну, так сказать, седьмую из них, движет состоящее из семи [единиц] число и само распоряжается её бегом. Это, хотя и показывается многими способами, пусть начинает открываться с этого [вот примера].

49. Луна приблизительно за двадцать восемь дней совершает обход всего зодиака. Ведь даже если она возвращается к солнцу, от которого отправилась, через тридцать дней, всё же только примерно двадцать восемь [дней] затрачивает на круг всего зодиака, в остальные [дни] настигает солнце, которое пришло с [того] места, на котором она его оставила.

50. Ибо солнце каждое (unum) из двенадцати созвездий [зодиака] проходит в течение целого месяца. Итак, давайте предположим, что, когда солнце размещалось а первой части [созвездия] Овна, луна отходила (emersisse) от самого, пусть я так скажу, [его] круга, о чём мы говорим, что она рождается. [И вот] после двадцати семи дней и почти восьми часов она возвращается к первой части [созвездия] Овна. Но не находит здесь солнца. Между тем же и оно само по закону своего продвижения шло дольше, и потому, считают, что она сама ещё не возвратилась туда, откуда отправлялась, потому что наши глаза замечали, что она продвигалась тогда не от первой части [созвездия] Овна, но от солнца. Стало быть, она сопровождает (consequitur) его в оставшиеся дни, то есть приблизительно в течение двух [дней]. И тогда говорят, что она, снова подходящая к его кругу и снова от него (inde) опять отходящая, рождается.

51. И затем она почти никогда дважды без перерыва не рождается в одном и том же созвездии, кроме как в [созвездии] Близнецов, где это всегда происходит, потому что солнце затрачивает на него два дня сверх тридцати из-за задерживающей [его подъём] высоты созвездия. В других [созвездиях это происходит] крайне редко, в случае если бы она отступала (procedat) от солнца вблизи первой части созвездия.

52. Итак, началом этого числа [из] двадцати восьми дней является состоящее из семи [единиц число]. Ибо, если столько [дней], сколько выражают отдельные числа от одного вплоть до семи, ты получил бы (procedas) прибавлением к предшествующим [числам последующих], то ты найдёшь, что двадцать восемь рождены от семи.

53. Это также число [дней], которое в равной доле разделяется на четырежды по семи, она затрачивает на прохождение и переход всей протяжённости зодиака. Ведь за семь дней она наклонным движением через пространство (latum) приходит от края северной области [неба] к середине [его] протяжённости, каковое место называется подверженным затмениям. За последующие семь [дней] она спускается от середины к южному краю. За другие семь [дней] она, склонившись, восходит опять к середине. За последние семь [дней] она возвращается к северной вершине [неба]. Так равным образом она за четырежды по семи дней пробегает вокруг и по всей и длине и ширине зодиака.

54. Также согласно подобным разделениям [по] гебдомадам ⁹⁶ она в соответствии с вечным законом распределяет посредством чередования изменения своего свечения. Ибо в первые семь [дней] она возрастает вплоть до половины [своего] как бы разделённого круга, и тогда она называется διχότοµος ⁹⁷. В следующие [семь дней] она при [новом] уже расположении (colligendo) наполняет весь [свой] круг нарождающимися огнями, и тогда называется полной [луной]. В третьи [семь дней] она опять делается διχότοµος, когда при убывании [вновь] сужается до половины [своего круга]. За четвёртые [семь дней] она истощается последним уменьшением своего свечения.

55. В течение всего месяца она различается также по семи переменам [своего облика], которые называют φάσεις, [то есть состояниями], когда она рождается, когда делается διχότοµος, и когда делается ἀµφίκυρτος ⁹⁸, когда [делается] полной, и [когда] – опять ἀµφίκυρτος, и [когда] – снова διχότοµος, и когда вообще (universitate) перестаёт светить (luminis… privatif) для нас.

56. Ἀµφίκυρτος же она бывает потому, что округляется (cingatur) по концу сверх поперечника прежде половинного круга ⁹⁹, или [потому, что], уже уменьшаясь в отношении [своего светлого] круга ¹⁰⁰, она сверх того изгибает среднее сияние (eminentiam) света ¹⁰¹ в промежутке времени между половиной ¹⁰² и полнотой [круга] ¹⁰³.

57. Также само солнце, от которого всё заимствует жизнь, в седьмом созвездии сменяет свои обязанности. Ведь от зимнего солнцестояния к летнему солнцестоянию оно приходит в седьмое созвездие, от весеннего солнцеворота к осеннему оно приводится прохождением седьмого созвездия.

58. Также три обращения эфирного (aetheriae) света сохраняются через посредство этого числа. Является же первое [обращение] самым большим, второе – средним, самым маленьким является третье. И самое большое [обращение] есть годовое, в согласии с солнцем; среднее – месячное, в согласии с луной; самое маленькое – дневное, в соответствии с восходом и закатом [солнца].

59. Является же каждое [это] обращение [ещё и] разделённым на четыре части, и таким вот образом [из них] складывается (constat) состоящее из семи [единиц] число, то есть [складывается] из трёх родов обращений и из четырёх способов, которыми каждое [из них] обращается. Эти же четыре способа суть: сначала (prima) [обращение] делается влажным, затем – тёплым, потом – сухим и, наконец, – холодным.

60. И самое большое обращение, то есть годовое, является влажным в весеннее время, тёплым – в летнее, сухим – в осеннее, холодным – на протяжении зимы. Среднее же обращение через посредство луны, месячное, бывает таким образом, что первая гебдомада является влажной, потому что рождающаяся луна обыкновенно приводит в движение влагу; вторая – тёплой вследствие возрастания [луны] в том самом свете при появлении солнца; третья – сухой, как более отдалённая от восхода [солнца]; четвёртая – холодной, когда свечение [луны] уже убывает. Третье же обращение, которое является дневным в соответствии с восходом и заходом [солнца], так распределяется, что является влажным на протяжении (usque ad) первой части из четырёх частей дня; тёплым – в продолжении второй; сухим – в течение третьей; четвёртая [часть дня] – уже холодная.

61. Океан тоже в своём подъёме (incremento) придерживается этого числа. Ведь в первый день рождающейся луны он обыкновенно делается более обильным; немного уменьшается во второй; и ещё меньшим, чем во второй (secundus), его встречает (videt) третий [день]; и таким образом, убывая, он приходит к седьмому дню ¹⁰⁴. Восьмой день остаётся снова равным седьмому [в отношении уровня океана], и девятый делается подобным шестому [в этом же отношении]; десятый – пятому, и одиннадцатый делается равным четвёртому, и третьему – двенадцатый, и тринадцатый делается подобным второму; четырнадцатый – первому ¹⁰⁵. Третья же гебдомада делает то же самое, что и первая; четвёртая – то же самое, что и вторая.

62. Это число является, наконец, [тем], которое обусловливает [то], что человек зачинается, образуется, рождается, живёт, вскармливается и через все переходы возрастов передаётся старости, а также вообще устраивается. Но пусть даже мы умалчиваем о том, что природа установила как бы [своим] решением, чтобы матка, не захваченная никакой силой семени, очищалась в соответствии с этим числом дней [каждый раз], когда вновь приходит [как бы] месяц подати с небеременной (exonerandae) женщины, однако же это не должно оставаться незамеченным, потому что семя, которое после своего извержения в течение семи часов не вытекло при излиянии, считается (pronuntiatur), сохранило жизнь (haesisse in vitam).

63. Но когда семя однажды помещено [как бы] внутрь монетного двора для чеканки (formandi) человека, [тогда] его сперва обрабатывает мастер-природа (artifex natura), так что на седьмой день создаёт вокруг [него] зародышевый (genuitum) пузырь ¹⁰⁶ для влаги из оболочки такой тонкой, какая в яйце замыкается со стороны наружной скорлупы, и [сама] замыкает внутри себя жидкость.

64. Хотя это было постигнуто природоведами (physicis), также и Гиппократ, [тот] самый, который, верный опыту, не в состоянии как обманываться так и обманывать, утверждал, сообщая в книге, которая озаглавлена «О природе ребёнка», о таком вместилище семени, извергнутом из матки ¹⁰⁷ той [женщины], которую он обследовал (intellexerat) в седьмой день после зачатия. Ибо он велел, чтобы женщина, просящая [его о том], чтобы ей не остаться беременной, так как было излито семя, двигалась прыжками, и говорит [об этом], что в седьмой день седьмого прыжка было достаточно для извержения зачатого (conceptui) вместе с таким пузырём, о каком выше мы уже сообщили.

65. Это [говорит] Гиппократ. Перипатетик Стратон и Диокл Каристский ¹⁰⁸ [таким образом] распределяют по семи дням изготовление (fabricam) зачатого тела в соответствии с этим [вот своим] наставлением, что во вторую гебдомаду, думают, на поверхности пузыря, о котором мы сказали, появляются капли крови; в третью [гебдомаду] они опускаются внутрь к самой влаге принятого семени (conceptionis); в четвёртую [гебдомаду] сама влага сгущается, так что соответствует чему-то как бы [среднему] между мясом и кровью [некоей] ещё текучей плотности; в пятую же [гебдомаду] в самом существе (substantia) влаги образуется человеческий облик (figuram) величиной именно с пчелу, но [такой], что в этой [его] малости заключаются все части (membra) и [уже] обозначившиеся очертания целого тела.

66. Потому же мы прибавили между тем [это последнее], что установлено [то], что, всякий раз как (quotiens) в пятую гебдомаду образуется это вот обозначение членов [тела], в седьмой месяц созревает плод ¹⁰⁹. Когда же разрешение [от] бремени (absolutio) намеревается быть в девятый месяц, члены уже разделены в шестую гебдомаду, если образуется именно женщина; если – мужчина, то – в седьмую.

67. После же рождения [лишь] седьмой час [позволяет] распознать, будет ли жить то, что произведено, или [ещё] в матке оно [уже] настолько отмерло (praemortuum), что родилось чуть-чуть (tantum modo) дышащим. Ибо после этого числа часов то, что рождается отмирающим, не может вынести вдоха воздуха, который кто бы ни выдержал после семи часов, [тот], думают, создан для жизни, если бы [его] нечаянно не вырвал [из жизни] другой случай, который может совершиться.

68. Также после семи дней [новорождённый] отторгает остатки пуповины, и после дважды по семь [дней] его взор начинает обращаться к свету, и после семи раз по семь [дней родившийся] уже свободно поворачивает и зрачки и всё лицо к отдельным движениям рассматриваемого.

69. После же семи месяцев на челюстях начинают возникать зубы, и после дважды по семь [месяцев] он сидит без страха упасть; после трижды по семь [месяцев] его голос прорывается в слова, и после четырежды по семь [месяцев] он не только твёрдо стоит, но и ступает; после пяти раз по семь [месяцев] он начинает отвергать (horrescere) молоко кормилицы, если бы случайно не склонялся (protrahatur) к уступчивости непрерывной привычкой очень долгого употребления.

70. После семи лет зубы, которые вышли первыми, уступают [место] другим нарождающимся [зубам], более пригодным для плотной пищи; и в том же самом году, то есть в седьмом, полностью развивается (absolvitur) правильная (integritas) речь. Откуда, говорят, и изобретены природой семь гласных букв ¹¹⁰, хотя латынь предпочла удержать пять [гласных] ¹¹¹, произнося одни и те же [буквы] то как долгие, то как краткие, у них всё же сходным образом есть семь [гласных], если бы ты посчитал звуки гласных [букв], а не знаки долготы [над ними].

71. После же дважды по семи лет он созревает в силу самой закономерности (necessitate) возраста. Ведь тогда начинает обнаруживаться (moveri) сила порождения [потомства] у мужчин и очищение у женщин. Поэтому [подросток], словно уже окрепший дубок, освобождается и от отроческой опеки, от которой, однако, женщины освобождаются, согласно законам, двумя годами раньше [мужчин] вследствие нетерпеливого желания [замужества].

72. После трижды по семи лет молодость одевает щёки [мужчины] пушком, и тот же самый год кладёт (facit) предел [его] росту в высь (in longum). А завершённая четвёртая гебдомада уже ограничивает увеличение [его тела] сверх того также и в ширь (in latum).

73. Пятая [гебдомада лет] довершает всё умножение сил, сколько их может быть у каждого [отдельного человека], и [поэтому] никоим образом кто-либо уже не может сделаться сильнее себя. Даже среди кулачных бойцов наблюдается привыкание к тому (haec), чтобы те, кого уже увенчали победы, никоим образом больше не надеялись на возрастание своих (de se) сил, а те, которые вплоть до этого [числа лет] оставались лишёнными этой славы, отходили от занятий [кулачным боем].

74. [Возраст в] шесть же раз по семь лет сохраняет силы, прежде накопленные, и не допускает, чтобы происходило [их] уменьшение, кроме как по случайности. Но от шестой вплоть до седьмой седмицы [лет] происходит кое-какое уменьшение [сил], но скрытое и такое, которое свою убыль не обнаруживает явным недостатком [сил]. Поэтому в отношении некоторых общественных дел есть такой обычай, чтобы после шестой [седмицы лет] никого в войско не созывать, [а] после седьмой [уже и] в отношении многих [дел] даётся законное освобождение.

75. Должно быть также отмечено то, что, когда число семь умножает себя [на себя], оно создаёт возраст, который и считается собственно совершенным, и называется [таковым] настолько, что человек этого возраста – так как он уже и совершенства [возраста] достиг, и ещё не перешёл [его] – пригоден и для совета, и не считается далёким от упражнения [своих] сил.

76. Когда же декада, число, которое и само совершеннейшим является, соединяется с [другим] совершенным числом, то есть с ἑπτάδι ¹¹², так что годы считаются или [как] десять раз по семи, или [как] семь раз по десяти, она считается природоведами пределом жизни, и этим [самым] ограничивается протяжение человеческой жизни. Если бы только [он] это превзошёл, то, свободный от всяких обязанностей, он становится свободным исключительно (soli) для занятий мудростью, и всё применение себе находит (habet) в убеждении [людей], внушающий уважение освобождением от [всякой] иной службы. Ведь от седьмой вплоть до десятой седмицы [лет] обязанности разнообразятся сообразно с объёмом сил, которые до сих пор остаются у каждого в отдельности [человека].

77. То же самое число расставляет части (membra) всего тела. Ибо ведь внутри человека суть семь [частей], которые греками называются тёмными членами (nigra membra): язык, сердце, лёгкие, печень, селезёнка, две почки; [за] семь других [частей тела] вместе с жилами и путями, которые прилегают, каждый в отдельности, к [местам] принятия и выпускания пищи и воздуха, засчитаны [следующие]: горло, желудок, кишечник, мочевой пузырь и три главные кишки, из которых одна называется отделяющей (dissiptum) ¹¹³, потому что она разделяет живот и прочие кишки; другая [называется] средней, которую греки зовут µεσέντερον ¹¹⁴; третья [кишка], которую древние назвали тощей, и особенной из всех кишок считается, и отбросы пищи отводит.

78. Относительно же воздуха и пищи, для принятия и испускания которых, как уже было сообщено, служат члены, о которых мы [выше] сказали, вместе с прилегающими к ним (sibi) путями, было отслежено то, что после семи часов без вдыхания воздуха после стольких же дней без пищи жизнь не продолжается.

79. Суть в теле также семь уровней [плоти], которые наполняют [всё] измерение [её] толщины от глубины к поверхности, [это] – костный мозг, кости, жилистые волокна, подводящие сосуды, отводящие сосуды, мясо, кожа. Это – [всё] о внутренних [частях].

80. Снаружи у тела также семь частей: голова, грудь, руки и ноги и стыдное [место]. Также и те [из них], которые разделяются, соединены не иначе как (non nisi) семью сочленениями (compagibus), как, [например], в руках есть плечо, предплечье, локоть, ладонь (vola) и по три сустава у пальцев; в ногах же [есть] бедро, колено, голень, сама ступня, под которой находится подошва (vola), и, сходным образом, по три сустава у пальцев.

81. И потому что природа поместила чувства и их службы (ministerial) в голове, как бы в крепости, [эти] службы (officia) пользуются семью отверстиями чувств, то есть [отверстием] рта, и, затем [отверстиями], по два, глаз, ноздрей и ушей, откуда это число ¹¹⁵, управитель и господин всего [этого] устройства (fabricae) ¹¹⁶, по всей справедливости предписывает также больным телам гибель либо здоровье. Поэтому вот и [к] семи движениям побуждается всякое тело: ибо ведь есть или приближение, или отступление, или поворот (deflexio) налево или направо, или кто-нибудь движется вверх либо вниз или вращается вокруг (in orbem) [себя].

82. Отмеченное столь многими достоинствами состоящее из семи [единиц число], которые оно или от своих частей заимствует, или [само], целое, проявляет, по праву полным и считается, и называется. И [этим] законченным рассуждением, я думаю, уже установлено, почему, [хотя и] по разным основаниям, [числа] восемь и семь назывались бы полными.

83. Смысл же [всего этого, согласно Цицерону], такой: когда твой ¹¹⁷ возраст составит пятьдесят шесть лет, который будет для тебя роковым итогом, тебя будет испытывать именно упование на общественное благоденствие, и в качестве средства общего благосостояния всех добрых [граждан тебе], в соответствии с твоими доблестями, будет предназначена диктатура, но только в случае, если ты избежишь козней [своих] близких. Так вот, пятьдесят шесть лет он ¹¹⁸ обозначает через по семи восемь раз поворотов и возвращений солнца, называя год поворотом и возвращением солнца, поворотом – вследствие обхода зодиака, возвращением, – потому что оно через каждый в отдельности год согласно определённому закону проходит одни и те же созвездия.