Kitobni o'qish: «Америго. Человек, который дал свое имя Америке»

© Felipe Fernández-Armesto, 2019

© Издатель Ельков А., 2019

«Завораживающе-смелый текст, умело скомпонованный и основанный на энциклопедических познаниях автора. Чтение доставляет истинное удовольствие».

Guardian

«Фелипе Фернандес-Арместо – один из наиболее блестящих из ныне действующих историков. Его книги исполнены эрудиции и оригинальных идей, в них даже известные знания подаются в неожиданном ракурсе. Эта книга не исключение».

Independent

«Фелипе Фернандес-Арместо сочетает оригинальный ум с живым карандашом, в книге он обращается к сложной теме с точностью и сдержанностью».

The Times

«Для любого, желающего понять колониальные истоки современной Америки, начинать нужно с этого места».

History Today

«Фелипе Фернандес-Арместо умеет поставить с ног на голову устоявшееся мнение и показать читателю сочную изнанку истории… детали проводимого доказательства захватывают воображение».

Literary Review

 
А тот глупец, что, глупый беспробудно,
Работает за так весь день деньской,
Поднимет парус и направит судно.
Он, увлечённый мыслию одной,
В себе объять мечтает мир земной
И к дальним странам с компасом стремится,
Чтоб описать их климат и границы.
 
 
Познать он жаждет мир наш поднебесный,
Пройти мечтает каждый регион,
Узреть места, что людям неизвестны,
Что Господом сокрыты испокон.
Глупцу неймётся – всюду рыщет он
И карты чертит… Да уж, честь большая:
Бродить кругом, казну опустошая.
 

* * *

 
Матросы да вельможи вдруг нашли
Далёкий брег, неведомый доселе.
Простор и недра чуждой нам земли
Они в наш век приблизить к нам сумели.
А их сыны, достигнув новой цели,
Найдут, что ныне скрытая страна,
Людьми, как мы, давно заселена!
 

Александр Барклай, «Корабль дураков» (1509)¹

Предисловие автора

Америго Веспуччи, давший свое имя целому континенту – Америке, был сутенером в молодости и магом в зрелые годы. Эта удивительная трансформация стала итогом нескончаемого процесса его перерождения, запустившего цепочку невероятных карьерных ходов и то, что сегодня глянцевые журналы именуют «сменой имиджа».

Ближе к 30-ти годам он начал переделывать свою идентичность с такой регулярностью, что это наводит на мысль о неудовлетворенности собой и сжигающей нутро потребности постоянно находиться «в бегах». Вначале он оставил службу у властителя Флоренции, своего родного города, и перешел в подчинение к его сопернику. Через несколько лет в 1491 году он покинул Флоренцию и отправился в Севилью, но и там бросил свой бизнес, состоявший в посреднических услугах при купле-продаже, прежде всего ювелирных изделий, чтобы заняться подготовкой и снаряжением путешествия Колумба в Новый Свет.

В 1499 году в возрасте 45-ти лет или около того он нашел себе новое занятие, отправившись в океанское плавание самостоятельно, и через несколько лет уже считался знатоком навигации и космографии. В процессе этой последней трансформации Америго переходил с испанской службы на португальскую и наоборот. Несмотря на недостаток квалификации и профессиональных навыков, он был настолько убедителен в своей новой роли, что стал кем-то вроде официального космографа, получив монополию от кастильской короны на подготовку штурманов дальнего плавания и морских карт. Некоторые эксперты даже называли его новым Птолемеем, реинкарнацией величайшего, или, во всяком случае, наиболее влиятельного географа античных времен. В эпоху Ренессанса не было большей похвалы, чем быть поставленным на один уровень с учеными древности.

Даже если не брать во внимание чрезвычайный случай или ошибку, из-за которой его именем было названо Западное полушарие, биография нашего героя интригующа сама по себе – по причине изумительной легкости и безупречности переформатирования своей судьбы. Он одолевал все препятствия, которые встречались ему на жизненном пути, приспосабливаясь и переприспосабливаясь к чему угодно, словно сам состоял из ртути, и всё же ни один современный ученый с репутацией не рискнул написать его биографию. Ближе всех подошел к осуществлению этой задачи Лучано Формисано, чье аккуратное и на надежной источниковой базе биографическое эссе включено в сборник, изданный в 1991 году в честь 500-летней годовщины первого пересечения Колумбом Атлантики². Другие же попытки представить его обстоятельную биографию являются гимнами обожателей с вкраплением реальных фактов или не имеющие ценности вульгаризации, в основе которых романтика, прославление героя и пространные рассуждения, служащие для заполнения пустой формы³. Но такие подходы совсем не вынуждены. Факты биографии Веспуччи поразительны по своей сути и без всякого украшательства. И всё же явная скудность посвященных ему исследований привела к тому, что большинство фактов, включая и те, что представляют величайший интерес и способны ошеломить читателя, остались непроясненными. Я отобрал два из них для первого предложения этого предисловия, и не только потому, что они впечатляют сами по себе, но также из-за того, что они не упоминаются в существующих биографиях и практически не обсуждались, во всяком случае в печати, специалистами, занимающимися этой и смежными темами.

Ученые предубеждения понять нетрудно. Специфические серьезные проблемы, связанные с источниками, касающимися жизни Веспуччи, не позволяют судить с уверенностью ни о чем. Легко привести множество примеров. И в самом деле, мы знаем о Веспуччи больше, чем о любом другом мореплавателе его времени, за исключением Колумба. Но и сравнение с Колумбом показательно. Последний изливал свою душу на бумагу всякий раз, когда обмакивал перо в чернила. Из написанного Веспуччи мало что сохранилось; и хотя большая часть из дошедшего до нас носит в широком смысле автобиографический характер, он никогда не допускал саморазоблачающих излияний, столь характерных для трудов Колумба. Критики оспаривают или, наоборот, принимают как аутентичные все письма, приписываемые Веспуччи или опубликованные под его именем и при его жизни. Дебаты ведутся жаркие, но точных ответов не предвидится. По общему согласию письма от руки признаются подлинными⁴. Один из крупнейших знатоков Веспуччи, Альберто Маньяги, доказал это в 1920-х годах⁵, и последующие исследования подтвердили его выводы. Однако вопрос о том, входят или нет – одно или оба – два опубликованных письма (Mundus Novus и Письмо к Содерини) в этот признанный аутентичным корпус писем, остался нерешенным. Некоторые исследователи отказывают им обоим безоговорочно⁶, поддерживая мнение ученого 19-го века Висконде де Сантарема, что они «каждой своей строчкой вопиют о подделке»⁷. Другие, еще более безрассудно, решительно принимают их на веру⁸. Третьи, включая всех ведущих ученых, занятых сегодня разработкой этой темы, полагают, что среди писем, приписываемых Веспуччи, есть и подлинные и поддельные, но отличаются в оценке того, в какой пропорции они относятся друг к другу. Сомнения парализуют научную мысль, ибо важные решения сильно зависят от содержания этих писем: был ли Веспуччи правдив, а если признать его закоренелым лжецом – каковы пределы его лживости; обоснованы ли его притязания на важные открытия; заслуженно ли его именем названо целое полушарие?

Я уверен, что мы сумеем развеять сомнения. Неоспоримые документы обеспечивают нас достоверным набором его литературных «отпечатков пальцев»: любимые художественные образы, предпочитаемые темы, способ мышления и типичные «заскоки». Из спорного материала мы «выжмем» надежную часть и посмотрим, как много принадлежит перу Веспуччи и какова доля ответственности редакторов в тех публикациях, автором которых он числится. С помощью других источников – в частности, сохранившихся писем к Веспуччи, открывающих мир, в котором он вращался, и ценности, лежавшие в основе этого мира – возможно реконструировать фазы его жизни с разумной степенью достоверности и даже проникнуть в его сознание: увидеть мир его глазами, прояснить его амбиции и мотивацию, пролить свет на причины – хотя бы некоторые из них – его постоянной смены имиджа. Его жизнь можно разложить на карте с нерегулярной координатной сеткой, смазанными деталями и искажениями шкал, типичными для того времени. Есть и сводящие с ума лакуны. Я не старался их незаметно залатать подобно средневековому картографу, заполняющему пустые места изображениями гиппогрифов⁹.¹⁰

Хотя эта книга задумывалась как биография Веспуччи и исследование его разума, не обойтись без описания великих исторических реалий того времени. Я пытаюсь дать о них представление, хотя и отводя на задний план, ибо ничто из того, что делалось героем, нельзя понять до конца вне контекста эпохи. Поэтому книга следует за ним по самым разным местам, с которыми была так или иначе связана его жизнь: Флоренция Лоренцо де Медичи; Севилья Фердинанда и Изабеллы; океан Колумба; новый континент, прочесанный мародерами всех мастей, шедшими вслед за Колумбом; земной шар, в резонансе с которым фамилия Веспуччи слышалась то громко, то слабо. Кому-то из читателей такой подход может показаться скучным, им захочется интимных подробностей из жизни субъекта, которого легче себе представить, изучая с близкого расстояния. Но общая картина необходима, и мне кажется, она многое проясняет. Ибо хотя Веспуччи не сделал значительного вклада ни в один вид искусства, ни в одну отрасль науки – как мы увидим, его космография была любительской, навигационное мастерство переоценено, пером он владел плохо – он стал важной фигурой в мировой истории, потому что был одним из последних в цепочке искателей приключений из Средиземноморья, кто помог завоевать Атлантику и распространить через океан силовые линии той культуры, которую мы сегодня называем западной цивилизацией.

Я глубоко обязан моим предшественникам, на исторических «раскопках» которых базируется эта книга, прежде всего, Илиане Луччане Карачи¹¹, Луизе д’Ариенсо¹², Лучано Формисано¹³, Марко Поцци¹⁴ и Консуэло Варела¹⁵. Они просеяли все нужные архивы настолько тщательно, что мы можем быть более или менее уверены, что никаких новых важных находок не будет в них обнаружено. Так что за этот участок мы можем быть спокойны. Не все проблемы известных источников решены, но они теперь достаточно раскрыты, чтобы можно было проследить большинство нитей до самых их корней. Благодаря этим же ученым почти все документы, прямо касающиеся жизни Америго, теперь представлены в печатном виде и в хорошем качестве. Единственное исключение – архивы посольской миссии дяди Америго в Париже, к которой примкнул юный Веспуччи, и школьная тетрадь, находящаяся в библиотеке Риккардиана¹⁶. Касательно первых я полагался на микрофильмы из коллекции Библиотеки Йельского университета; относительно второй – мне удалось изучить документ благодаря любезности профессора Тони Мольо, пригласившего меня в Европейский центр по вопросам образования. Блестящие и гостеприимные участники семинара профессора сделали много полезных замечаний, задали немало наводящих вопросов и снабдили пищей для размышлений. Я благодарен за безупречную помощь сотрудникам Библиотеки Риккардиана.

Огромную признательность я выражаю моим коллегам в Queen Mary – в лондонском университете, где я начал работу над этой книгой, и в Университете Тафтса, где я ее заканчивал. Поскольку я писал настоящую работу в Лондоне, Бостоне, Флоренции и Мадриде, то должен был пользоваться теми книгами, которые были под рукой, поэтому примечания иногда включают отсылки к более чем одному изданию конкретного текста; я не стандартизировал эти отсылки, кроме тех случаев, когда какое-либо издание было особенно надежным. Когда мне были доступны качественные переводы на английском, я их без колебания цитировал, иногда с исправлениями. Если переводы не были сделаны, то я решал эту задачу сам.

1
Воспитание Мага
Флоренция, 1450–1491: в погоне за «славой и честью»

Героизм и злодейство незаметно и плавно перетекают друг в друга. Так же умение продавать и торговаться соотносится с магией и волшебством. Америго Веспуччи был и героем и злодеем – полагаю, что для читателей книги это не новость. Моя же цель – показать, что он также был одновременно и торговцем и волшебником. Это был коммерсант, обратившийся в мага.

Книга рассказывает об этом странном превращении; в ней делается попытка объяснить читателю, почему и как это случилось. Присвоение его имени Америке – побочный продукт всей истории: оно – мерило успеха Америго в умении продавать самого себя, результат чарующей природы его волшебства. Умение торговать и демонстрация фокусов требуют схожих качеств: острого языка, легких, как перышко, пальцев, заразительной веры в себя. Веспуччи обрел эти качества в городе, где он родился и получил образование. Во Флоренции в эпоху Ренессанса, где жизнь била ключом, была вульгарно-яркой, пропитанной духом конкуренции и жестокости – ловкости пальцев престидижитатора учатся быстро. И ловкость была необходима просто для того, чтобы выжить.

Колдовской город

Этот город с населением в 40 тыс. человек был не богаче других городов Европы. Флоренция процветала вопреки выпавшим на ее долю испытаниям, – классический ответ на неблагоприятные внешние обстоятельства. Город стал крупной, раскинувшейся по берегам реки мануфактурой, занятой производством тонкой шерсти и шелка, чему не мешала ненадежность реки, которая летом обычно пересыхала. Флоренция превратилась в своего рода государство, занятое международной торговлей, с собственным флотом, хотя он и располагался в 50-ти милях от моря, и неприятель мог легко взять под контроль все выходы и подходы к нему. Флорентийцы 15-го века гордились своей обособленностью; они сохраняли республиканскую конституцию в эпоху наступающих монархий. Элита не сторонилась олигархата, больше ценившего деньги, чем знатность рода. Во Флоренции принц мог заниматься торговлей без «репутационных потерь».

В веке, боготворившем античность, Флоренция не могла похвастать исторической родословной, но большинство горожан крепили свою идентичность мифами: их Флоренция была сестрой Рима, основанного троянцами. Ближе к истине оригинальная версия, предложенная флорентийскими историками: Флоренция была «дочерью» Рима, основанного римлянами, – «той же закваски», но более верная республиканским традициям¹⁷. Флорентийцы утверждали свое превосходство над более древними и более знатными (по их же убеждениям) соседями посредством инвестирования в городскую культуру: более объемный, чем у соперников, купол главного собора, больше общественных скульптур, выше башни, дороже живопись, щедрее благотворительность, роскошнее церкви, пышнее дворцы и самые велеречивые поэты. Они считали Петрарку своим на том основании, что его родители были флорентийцами, хотя сам он вряд ли хотя бы раз посетил город.

Как следствие, Флоренция ценила гениев и была готова за них платить. Подобно классическим Афинам, или Вене конца 19-го века, или Эдинбургу эпохи Просвещения, или Парижу философов, город как будто заботливо вынашивал таланты, пестовал гениев и заслуживал за это награду. Пик расцвета уже остался в прошлом, в середине 15-го века; примерно в это время и родился Америго Веспуччи.

Представители поколения Брунеллески (умер 1446), Гиберти (умер 1455), Фра Анджелико (умер 1455), Донателло (умер 1466), Альберти (1472) и Микелоццо (1472) постепенно старели, готовились к смерти или уже ушли в мир иной. Республиканские институты подпали под контроль династии Медичи. Но традиции превосходства в изящных искусствах и учености сохранялись. Скульптор Андреа Верроккьо арендовал дом у одного из кузенов Веспуччи. Сандро Боттичелли жил по соседству с домом, в котором родился Америго. В приходской церкви Америго по заказу его семьи работали Боттичелли и Гирландайо. Макиавелли в свои двадцать с небольшим лет еще никому не был известен. Соперник Макиавелли в качестве историка и дипломата Франческо Гвиччардини еще бегал в коротких штанишках. Флорентийский конвейер по производству гениев, казалось, никогда не остановится. В 1491 году, когда Америго покидал город, Леонардо да Винчи уже направился в Милан, и революция, которая в 1494 году сокрушит владычество Медичи, привела к временному кризису в системе патронажа. Но карьера следующей генерации гениев – включая и Микеланджело, ученика Гирландайо – уже набирала обороты.

Мог ли отблеск величия, окружавшего Америго, бросить на него свою благотворную тень? Все шансы на это у него имелись. Его тьютором был родной дядя Джорджио Антонио Веспуччи, ученый муж с широкими связями в городе¹⁸. По меньшей мере с 1470-х годов Джорджио Антонио принадлежал к группе ученых и покровителей наук, называвших себя «семьей Платона». Они создали определенный культ памяти философа, заново разыгрывая его философские беседы и поддерживая негасимое пламя перед его бюстом. В эту группу входил фактический правитель Флоренции, сам Лоренцо Великолепный. Лидером группы – «главой семьи» – был Марсилио Фичино, одновременно священник и личный врач Медичи. Он называл Джорджио Антонио «дражайшим из друзей» и в письмах к нему использовал язык «божественной любви», к которому были приобщены члены кружка¹⁹. Среди его членов были также Луиджи Пульчи, самый знаменитый поэт Флоренции того времени; Анджело Полициано, передовой ученый и версификатор²⁰ не из последних; Пико делла Мирандола, знаток всего эзотерического и даже оккультного; и Паоло дель Поццо Тосканелли, географ, один из вдохновителей Колумба.

Эта атмосфера, очевидно, влияла, хотя и незначительно, на Америго. Темой одного из черновых набросков в его школьной тетради является письмо, в котором сообщается о покупке учеником текста Платона за 10 флоринов в качестве подарка для тьютора; автор извиняется за эти расходы, так как книга стоила всего три флорина²¹. Идеи Платона вряд ли захватили юный ум Америго, который, как мы позже увидим, не очень-то был пригоден для научной работы. И запись в тетради вставлена в общий текст, который скорее является упражнением, нежели отчетом о реальном случае. Слишком смело было бы заключить, что Веспуччи прочел хотя бы строчку из Платона для собственного удовольствия, но эта запись располагает его образование в контекст интеллектуальных интересов, общих кругу знакомых его дяди.

Из-за грандиозного созвездия талантов, оказавших сильнейшее влияние на мысли человечества об окружающем мире, Флоренция эпохи Ренессанса вызывает большую симпатию – и, как следствие, широкий спектр ложных представлений у тех, кто сегодня думает о том времени. Город считался оплотом просвещенности, где соседствовали античность и новизна, где властвовали классический вкус и мирские приоритеты, разум был настроен гуманистически, а науки занимали высокое место в системе ценностей. Но каждое поколение любит противопоставлять собственную «современность» отсталости прошлого. Мы ищем в прошлом признаки пробуждения Европы и ее ухода от «мрачных веков» к прогрессу, процветанию и тем ценностям, которые сегодня мы можем признать своими. И мы отвечаем на то волнение, с которым западные авторы на рубеже 15–16 веков предчувствовали зарю нового «золотого века». Как результат, если вы являетесь продуктом мейнстрима западного образования, почти все ваши представления об эпохе Ренессанса окажутся ложными.

«Наступили новые времена». Нет: у каждого поколения собственный «модерн», каждое вырастает из всего прошлого в целом. «Переход был революционным». Нет: ученые обнаружили полдюжины предшествующих эпох ренессанса. «Это был переход к светскости» или «к язычеству». Совершенно не так: Церковь оставалась покровителем большинства искусств и ученых школ. «Переход к искусству ради искусства». Нет: им манипулировали плутократы и политики. «Искусство стало беспрецедентно реалистичным». И это не так: перспектива стала новой техникой, но можно найти эмоциональный и анатомический реализм во многих образцах пред-ренессансного искусства. «Ренессанс возвысил художника». Нет: и средневековые художники достигали статуса святости; на этом фоне богатство и титулы выглядят достаточно убого. «Эпоха сбросила с пьедестала схоластику и возвеличила гуманизм». Нет: последний вырос из средневекового «схоластического гуманизма». «Расцвела эпоха платонизма и эллинизма». Нет: элементы платонизма присутствовали, как это случалось и прежде, но лишь несколько ученых умели больше, чем что-то промямлить по-гречески. «Она вновь открыла утраченную античность». Не соответствует действительности: античность никогда не утрачивалась, и классическое вдохновение никуда не исчезало (а в 15-м веке был даже всплеск интереса к ней). «Она открыла природу». Едва ли: в Европе чистой школы пейзажа в рисовании прежде не было, но природа достигла культового статуса в 13-м веке, когда святой Франциск Ассизский открыл Бога в природе. «Она была научной». Нет: ибо каждый ученый был и кудесником.

Даже во Флоренции Ренессанс определял вкус меньшинства. Выполненные Брунеллески проекты дверей в Баптистерий – проект, многими считающийся инаугурацией в 1400 году эпохи Ренессанса – были отвергнуты как слишком «продвинутые». Мазаччо – революционный художник, который ввел перспективу и скульптурный реализм в свою работу для часовни в церкви Санта Мария дель Кармине в 1430-х годах, был только помощником в общем проекте, которым руководил традиционный мастер. Самыми популярными художниками того времени были наиболее консервативные: Пинтуриккио, Бальдовинетти и Гоццоли, чьи работы напоминали великолепие средневековых миниатюристов – блеск сусального золота и яркие, «богатые» краски. Набросок Микеланджело для главной площади города, который забирал пространство в классическую колоннаду, так и не был реализован. Значительная часть предположительно классического искусства, вдохновлявшего флорентийцев 15-го века, была поддельной; Баптистерий был, по сути, строением 6 или 7-го века. Церковь в Сан Миниато, которую «знатоки» принимали за римский храм, была построена не ранее 11-го века.

Итак, Флоренция не была по-настоящему городом классицизма. Кое-кто из читателей может посчитать такой подход упрощенным. С помощью схожей логики, в конце концов, можно заключить, что классические Афины не были классическими, поскольку у большинства людей были иные ценности: они обожествляли орфические мистерии, крепко держались иррациональных мифов, подвергали остракизму и даже проклинали некоторых из своих самых прогрессивных мыслителей и писателей. Социальные институты и политические направления, которые они поддерживали, напоминали те, что в чести и у современного «молчаливого большинства»: в их основе лежат пуританские, чопорные «семейные ценности». Пьесы Аристофана с их злой сатирой на дурные аристократические обычаи и привычки являются лучшим путеводителем по греческой морали, чем «Этика» Аристотеля²². И во Флоренции имелось свое молчаливое большинство; примерно в то время, когда Веспуччи покидал город, голос этих людей был слышен и в кроваво-мелодраматических проповедях нищенствующего монаха и реформатора Савонаролы, и в диком, заставлявшем стыть в жилах кровь оре уличных революционеров, который его слова возбудили несколькими годами позже. Эти проповеди бросили в костер божков мирского тщеславия, которым поклонялся Медичи, и поставили вне закона языческую чувственность классического вкуса. После революции даже Боттичелли перестал рисовать заказную эротику и вернулся к старомодной набожности.

Флоренция Савонаролы была не классической, но средневековой. Флоренция Америго – не классической, но магической. Я употребляю это слово обдуманно, имея в виду, что в городе практиковалась магия. Она была двух типов. Во-первых, Флоренция, как и весь остальной мир в те времена, была, насколько нам известно, пропитана расхожими суевериями и предрассудками. За три дня до смерти Лоренцо Великолепного в собор ударила молния, сбившая с купола несколько камней, упавших на мостовую. Прошел слушок, что в кольце у Лоренцо был замкнут демон, и он выпустил на свободу, ощутив приближение смерти. В 1478 году, когда Якопо Пацци был повешен за участие в заговоре против Медичи, сильнейшие ливни грозили уничтожить урожай зерна. Народная молва приписала это проискам Якопо: его захоронение в святой земле оскорбило Бога и повлияло на природу. Труп заговорщика выкопали из могилы и протащили зловонные останки по улицам, где толпа изрубила их на мелкие куски, прежде чем выбросить в воды реки Арно²³.

Но суеверия не являлись просто вульгарным заблуждением. Процветала и ученая магия. Мнение, что человек способен контролировать природу, было безупречно рациональным. Перспективные подходы заключались в методах, которые мы сегодня классифицируем как строго научные: наблюдение, эксперимент и логические построения. Астрология, алхимия, заклинания и магия еще не выказали себя ложными направлениями. Как полагали флорентийские оккультисты эпохи Ренессанса, расстояние между магией и наукой у́же, чем полагает ныне большинство людей. Обе пытаются объяснить и, следовательно, взять под контроль природу. Западная наука 16 и 17-го веков выросла в том числе и из магии. Сферы интересов ученых и практиковавших магию частично пересекались – вторые придумывали магические методы и способы контроля над природой. В тех кругах, где вращался молодой Америго, магия была общим увлечением.

Ренессанс вернул к жизни одно из давно оставленных или дремавших под спудом мнений, что древние люди обладали действенными магическими формулами. В фараонском Египте священнослужители будто бы могли оживлять статуи посредством тайных заклинаний. На заре возникновения Греции Орфей записал магические формулы, способные исцелять больных. Древние евреи с помощью Каббалы – системы тайных знаков – могли вызывать силы, обычно доступные только Богу. Исследования древних документов в эпоху Ренессанса оживили эти чаяния после извлечения из глубин античности магических текстов, которые набожные Средние века объявили абсурдными и демоническими. Марсилио Фичино доказывал, что в магии не было ничего дурного, если она использовалась для излечения больных или получения знаний о природе. Некоторые древние магические тексты, утверждал он, можно рекомендовать для чтения христианам.

Сильнее других текстов подействовала на умы работа, написанная предположительно древним египтянином, известным под именем Гермеса Трисмегистоса («Триждывеличайший»), но на самом деле – фальшивка, изготовленная неизвестным византийцем. Книга попала во Флоренцию около 1460 года вместе с партией книг, купленных в Македонии для библиотеки Медичи. И стала сенсацией. Переводчик, ярый поклонник Платона, даже отдал приоритет именно книге Гермеса²⁴, отложив на время перевод работ Платона. Маги Ренессанса ощутили позыв следовать по стопам «египетской» мудрости в поисках альтернативы строгому рационализму классического учения – источника более древнего и, вероятно, более чистого знания, чем то, что можно было получить от греков или римлян. Различие между магией и наукой, посредством которых можно взять под контроль природу, почти исчезало в гермесовской тени.

Не менее, чем в астрологию, флорентийские маги верили в астральную магию и практиковали ее, пытаясь взять под контроль звезды и тем самым манипулировать астрологическими влияниями. Они также занимались алхимией и нумерологией. Пико делла Мирандола привлек технику, основанную на Каббале, призывая на помощь божественные силы с помощью нумерологических заклинаний. Астрология и астрономия воспринимались нераздельными дисциплинами настолько, что их часто путали; когда в 1495 году Пико выступил против астрологии, то должен был сначала указать на различия между «чтением грядущих событий по звездам» и «математическим исчислением размеров звезд и их траекторий»²⁵. Письма к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, школьному другу Америго и его будущему патрону, полны звездных образов. Фичино послал ему характерно сентиментальные, слегка гомоэротичные уверения в любви, усеянные аллюзиями на гороскоп молодого человека. «Для того, кто созерцает небеса, ничто не кажется огромным, кроме самих небес»²⁶.

Фичино написал «письмо вдогонку» на ту же тему Джорджио Антонио Веспуччи с желанием доказать, что воздействие звезд следует по направляющим свободной воли – «звезды внутри нас»²⁷. Астролябия – инструмент, который использовал впоследствии Америго Веспуччи, или которым он по меньшей мере бравировал, будучи навигатором – виден на заднем плане картины Святого Августина, которую Джорджио Антонио заказал Боттичелли²⁸. Паоло дель Поццо Тосканелли, сильно повлиявший на географические идеи Веспуччи, верил в астрологию²⁹. Изучение секретов мира, математический порядок во Вселенной, взаимоотношение между Землей и звездами: вот что было общим знаменателем у космографии и магии. Магическое мышление и магические практики окружали юного Америго Веспуччи. Его образование оформили в некотором смысле именно маги.

Среди почитателей Гермеса Трисмегистоса был сам Лоренцо Великолепный – фактический правитель Флоренции с 1469 года до самой своей смерти, последовавшей в 1492 году. Лоренцо перевел два из пантеистических гимнов Гермеса на итальянский³⁰. Медичи были особенно чувствительны к эзотерическим утверждениям ученых, которых они патронировали, поскольку семья отождествляла себя с волхвами из Евангелия. Медичи принадлежали во Флоренции к братству, ответственному за поддержание культа королей-астрологов, последовавших за звездой Христа в Вифлеем. Беноццо Гоццоли и Фра Анджелико изобразили главных членов семьи в этой роли: первая фреска покрывала стены небольшой частной часовни во дворце Медичи; вторая находилась в спальне Лоренцо. Когда он умер, Братство волхвов с большой помпой организовало его похороны.

Большая семья

Семья Веспуччи во время детства и юности Америго находилась под патронажем Лоренцо Великолепного. Связи с Медичи имели жизненно важное значение, ибо хотя Флоренция представляет собой клубок улиц, жестко сцепленных друг с другом, в 15-м веке спутанную топографию формировали снедаемые духом соперничества кварталы, в которых хозяйничали семьи, борющиеся между собой за власть в республике. И в наши дни, если отправиться побродить по городу, всё еще можно увидеть символы верности, высеченные на углах улиц и на фасадах палаццо.

Клан Веспуччи представлял собой типичную большую итальянскую семью, состоявшую из разных кластеров кузенов, дядьев, а также младших сыновей. Последние становились иждивенцами – одними из многих, – или отправлялись на поиски шансов во внешнем мире. Во Флоренции семья проживала в квартале Санта Мария Новелла, который когда-то обустраивала и где доминировала династия Ручеллаи, чье влияние ко времени Америго уже почти исчезло. Дома Веспуччи концентрировались вдоль одной из улиц в приходе Огниссанти – в скромном районе Флоренции на периферии центральной части города. Поначалу в этом районе жил рабочий люд, занятый обработкой шерсти, – в этом занятии не было ничего недостойного, ибо шерстяная отрасль была одной из важнейших составляющих процветания города. Веспуччи, вероятно, начинали именно с торговли шерстью, когда они в 13-м веке прибыли во Флоренцию из расположенной всего в трех-четырех милях от города деревни Перетола. Они всё еще проявляли (или делали вид) некоторый интерес к пошиву одежды, хотя их основным бизнесом являлся шелк.

Хотя некоторые ветви клана процветали, семья Америго представляла собой классическую «бедную родственницу», зависевшую от патронажа и займов со стороны более богатых сородичей. Налоговая декларация, подготовленная дедом (и тезкой) Америго в 1451 году, показывает упадок дома, в лучшем случае – финансовый застой. Они продали часть собственности или отдали ее в качестве приданого с момента последней оценки. В документе указаны дом в Огниссанти и маленький дом в деревне Перетола, который занимал старший брат Америго Джованни вместе со своей семьей, «проживавшей там по причине бедности». Дом был частью приданого жены Джованни, поэтому стал собственностью Америго, вероятно, из-за задолженности Джованни. Другой брат Никколо жил в той же деревне. В дополнение к этому Америго-старший купил виноградник у монастыря Перетолы, который давал десять бочек вина в год³¹.

Год подачи этой декларации был важным в истории семьи, поскольку именно тогда – вероятно, в результате патронажа Медичи – Веспуччи были отобраны в качестве одного из кланов, из которого выдвигался кандидат на коммунальный пост гонфалоньера (gonfaloniere), или хранителя стандартов. Медичи контролировали совет, отбиравший семьи в эту группу. Это не являлось путем к власти, ибо не подразумевало должностных гарантий, да и в любом случае роль тех, кто удостаивался этой чести, была чисто номинальной; но это было публичное отличие, укреплявшее престиж и производившее впечатление на сограждан³². Двое членов клана Веспуччи получили должность гонфалоньера. Еще один прямо написал Лоренцо Великолепному, что очень хотел бы занять эту должность. «Вам известно, что я стремился стать гонфалоньером… Все выборщики – ваши приверженцы и благодаря вашему авторитету никто не пойдет против вашей воли»³³.

Клан Веспуччи имел контакты с двором. Симонетта Веспуччи, признанная красавица, стала объектом показного, возможно, аффектированного восхищения со стороны Джулиано де Медичи, любимого брата властелина. Быть знакомой с la bella Simonetta означало любить ее, и Флоренция объединилась в своем обожании. Она предположительно и изображена на знаменитом, но, к несчастью, анонимном портрете – одном из наиболее чарующих и чувственных портретов, оставшихся нам от флорентийского Ренессанса. На портрете – совершенный профиль девушки с обнаженной грудью и змеей, обернувшейся кольцом вокруг ее шеи и кусающей собственный хвост. Сочетание чувственности и таинственности действует неотразимо. Что хотел показать художник? Хрупкость красоты? Вечность любви? Картина предлагает больше, чем просто эротическое возбуждение; она заставляет задуматься о ее внутреннем символизме. Она возбуждает физическое влечение и интеллектуальную интригу. Кто может желать большего от женщины?

Неудивительно, что история Симонетты стала причиной появления большого количества романтической чепухи. Было в ней что-то, заставлявшее историков таращить глаза, а их прозу становиться вязко-сентиментальной. Расхожее мнение о том, что она была моделью Боттичелли для портретов всех его самых знаменитых красавиц, похоже, основано всего лишь на том соображении, что самая красивая девушка того времени должна была стать моделью для самого чувственного художника.

Джулиано де Медичи носил ее цвета, когда сражался на рыцарском турнире; и Анджело Полициано, один из любимых поэтов клана Медичи, в своих стихах, посвященных турниру («Стансы на турнир»), с кокетливой скромностью описал свои чувства к прекрасной девушке. Хотя тому и нет прямых доказательств, многое говорит за то, что она была любовницей Джулиано. Говорят, что когда она умерла молодой, он был безутешен. Ее муж и отчим отдали Джулиано в качестве подарка «все ее одеянья и портрет»³⁴. Это нечто большее, чем простая вежливость. Но может ли это помочь в объяснении жизненного пути Америго? Лучше смотреть на связь между Симонеттой и Джулиано как еще на одно свидетельство переплетения судеб кланов Веспуччи и Медичи. Более важными, чем красота Симонетты – понятно, для продвижения интересов той ветви семьи, к которой принадлежал Америго – были ученые занятия Джорджио Антонио. Благодаря ему семья Веспуччи получила доступ к самому Великолепному. От чумы они спасались на его вилле в Муджелло.

Америго-старший, умерший в 1468 году, наказал церкви прихода Огниссанти выплачивать из наследства 12 динариев в год для чтения молитв за упокой души его и жены³⁵. Здесь в начале 1470-х Веспуччи построили часовню и украсили ее картиной Доменико Гирландайо, еще не ставшего знаменитым. Деньги поступили от более процветающих членов клана, а не от семьи Америго. Предположение, что Гирландайо изобразил Америго среди членов семьи, представленных под плащом Мадонны, покоится на утверждении, которое хроникер флорентийских художников Джорджио Вазари сделал через три четверти века. К тому моменту слава Америго была достаточной, чтобы создать почву для такой идеи. Но объективных оснований у этой гипотезы не имеется; у нас нет, увы, ни прижизненных портретов Веспуччи (во всяком случае таких, в чьей аутентичности не приходилось бы сомневаться), ни даже точного описания того, как он выглядел.

Родители Америго жили в доме деда на момент его рождения. Но когда точно он появился на свет? «Америго Веспуччи родился…» Биографы привычно оканчивают такие фразы датой и местом. В случае с Америго местом безоговорочно является Флоренция, а вот с датой нет полной определенности. Два младенца с одним и тем же именем от одних и тех же родителей появились на свет с промежутком в два года, что и было отмечено в церковной книге. Первый умер, вероятно, почти сразу, что неудивительно при тогдашней высокой детской смертности – маленькое привидение из бесконечного числа неоплаканных младенцев, ибо души их считались невинными (а оплакивание было покаянием, помогавшим душе быстрее достичь неба). Психология предлагает более глубокое или альтернативное объяснение: дети умирали так часто, что родители во избежание душевной боли стремились напрочь забыть о них, и как можно быстрее. Имя Америго требовалось сохранить в семье, ибо так звали патриарха родового гнезда. Поэтому оно перешло к следующему сыну. На его свидетельстве о крещении стоит дата – середина марта 1453; но официальные документы Флоренции того времени, как и во многих других частях Европы, следовали календарю, который начинался с праздника Благовещения 25 марта. Что логично, поскольку это было датой непорочного зачатия Христа, и мода на языческую дату – 1 января – имитирующую практику древнего Рима, еще не возобладала. Итак, по сегодняшним представлениям этот Америго родился в 1454 году.

Но был ли он нашим Америго? Основания это утверждать имеются, поскольку четырьмя годами позже его отец указывает в документе возраст ребенка – четыре года. Хотя родители той эпохи были поразительно равнодушны к дням рождения, всё же вряд ли они потеряли счет его годам на столь ранней стадии жизни. Самого Америго, как и других в то время, мало заботила дата рождения, и в позднейших документах в этом отношении царит неразбериха. Так что вовсе не исключено, что он не прибыл в этот мир в 1454 году, а был третьим, нигде не записанным Америго, рожденным той же парой. Если бы меня не сдерживало отсутствие прямых свидетельств, я бы поддержал именно это мнение, поскольку на всех последующих стадиях своей жизни Америго кажется слишком молодым для своих «официальных» лет. Его образование, если придерживаться версии с 1454 годом, продолжалось, когда Америго уже перевалило за двадцать, – причем, хотя оно находилось в наиболее интенсивной фазе, он остался всего лишь средне образованным школяром. Возможно, он поздно начал или задержался с развитием, или принадлежал к категории «вечных студентов»; но это одно из наиболее смущающих обстоятельств в хронологии жизни Америго.

Как бы там ни было, наш Америго родился в семье, где смерть оставила свои знаки. Предыдущий ребенок уже умер. И, похоже, что у младенца, прибывшего в этот мир в 1454 году, имелся близнец: в сертификате крещения записано «Америго и Маттео». Если оба имени не относились к одному ребенку, то Маттео Веспуччи был другим младенцем, не пережившим детства. Сестру Аньолетту занесли в налоговую декларацию в качестве «едока» – флорентийские чиновники на всё смотрели под практическим углом зрения, – когда ей был один год. Затем она исчезает из записей.

Если считать только выживших детей, то у Америго было два старших брата: Антонио, чьей судьбой станет юриспруденция, и Джироламо, который после некоторого «порхания» в юности в итоге придет в лоно церкви. Если судить по некоторым горьким замечаниям, предназначенным для Америго в сохранившемся письме Джироламо, Антонио был любимчиком матери Лизы, забравшим себе всю ее любовь. «Ты пишешь, – подытоживал Джироламо, – что мона Лиза чувствует себя хорошо и посвятила всю себя воспитанию Антонио и проявляет мало интереса к нам обоим»³⁶. Но никаких выводов касательно психического развития Америго, впрочем, сделать из этого нельзя. Если Америго и чувствовал некоторую обиду, то ни разу более не говорил о ней ни в одном из дошедших до нас документов. Но очевидно желание Америго оправдаться, почему Джироламо не следует рассчитывать на получение того, что он, очевидно, неоднократно у него просил: денег и помощи в церковной карьере. Вполне нормально для старшего брата требовать к себе максимального внимания, поскольку его готовили и к наибольшей ответственности; и хотя поклонники Фрейда могут держаться иного мнения, я полагаю, что нормальное детство в привычной культурной среде вряд ли может иметь деформирующий эффект. И всё же перспективы младших сыновей были, безусловно, ограничены выбором старших братьев. Раз Антонио избрал закон, а Джироламо – церковную стезю, то выбор у Америго и его младшего брата Бернардо сужался. Можно было пойти на государеву службу или в богатый дом; привлекательной могла показаться военная карьера. Наиболее вероятным выходом был отъезд за границу, возможно, в качестве торговца. Как мы увидим, оба молодых человека пытались избрать этот путь на разных этапах своей жизни.

Есть еще один пассаж, намекающий – как бы сейчас на это посмотрели – на обычную форму психологической травмы. В школьном упражнении, не поддающемся датировке, Америго нужно было описать себя. «Меня зовут Антонио, – писал он, – по прозвищу “Великий”, не меньше. Но я сам себе кажусь маленьким, ничем не выдающимся и малообразованным»³⁷. Это всего лишь упражнение; Америго, вероятно, даже не был автором этих слов, но лишь переводчиком с оригинала, составленного, например, его старшим братом. Но той же рукой на форзаце намалеваны пробы подписи «Антонио» и «Антониус». Является ли это свидетельством юношеского соперничества, зависти или даже потенциальной ненависти? В Вене конца 19-го века такой вывод сделали бы с неизбежностью, но не в кватроченто – эпоху итальянского Возрождения во Флоренции.

Образование Мага

Америго не был избалован серьезным образованием. Семья была обеспеченной и с хорошими связями, но не богатой. Его отец Настажио оказался щедр только к старшему сыну, который должен был наследовать ему в профессии нотариуса. Будущему главе семьи было важно получить хорошее образование, ибо впоследствии именно ему предстояло нести всё бремя ответственности за нее, включая поддержку менее успешных родственников. Для семьи было большой удачей наличие такого высококвалифицированного тьютора, как Джорджио Антонио, ибо брат Настажио являлся одним из наиболее уважаемых ученых мужей города. Он унаследовал виноградник в Перетола, но продал его своему брату в 1464 году. Эта связь обеспечила юному Америго доступ в круг «золотой» молодежи и современное образование – он изучал не только поэзию, риторику, историю и философию гуманистического направления, но также космографию, астрономию и астрологию, что особенно ценилось в мире Джорджио Антонио.

Связь между Америго и его тьютором, похоже, была близкой. Сохранившиеся выражения преданности и благодарности, очевидно, адресованы Джорджио Антонио: «Вы направляли и учили меня, словно добрый и мудрый наставник, и поэтому я всегда буду слушать и почитать вас и ценить намного больше, чем любого другого учителя»³⁸. Он оставался в близких отношениях со своим дядей; по крайней мере, так считала вся Флоренция, и заключительные строки многих частных писем, адресованных Америго, выражают уважение к этому мудрому человеку. Когда Джорджио Антонио тяжело заболел в результате несчастного случая, Америго не было в городе, и друзья поспешили сообщить ему об этом. Но мы, учителя, дружим с учениками по совершенно разным причинам, а порою и вовсе без причин – и не всегда такая дружба является следствием их особых успехов в классных комнатах. Насколько прилежным студентом был Америго?

По его собственному признанию, он с небрежением относился к педагогическим усилиям дяди – но это может быть слегка наигранным благочестивым сожалением, которое люди нередко испытывают, окидывая взглядом свой жизненный путь и перебирая в уме упущенные возможности. Его единственная сохранившаяся попытка свободного сочинения в стиле Цицерона выглядит неуверенной и неуклюжей, хотя в аккуратности ей не откажешь. «Я едва смею писать на латыни, – писал он на латыни, – но если бы я стал писать на родном языке, то мои щеки покраснели бы от стыда»³⁹. Профессиональные ученые испытывают шок от того факта, что Америго при письменном обращении к патрону однажды приписал Плинию самоуничижительную ремарку, которая на самом деле принадлежала Катуллу («вы слишком ценили мои пустяки»), и недоуменно поднимают брови, когда он путает стоицизм и эпикурейство. Но на мой взгляд, эти ошибки – не от недостатка образования; они вполне извинительны и лишь позволяют предположить чрезмерную уверенность писателя в своем знании классических аллюзий. Из известных нам талантов Америго, которые он обнаружил позднее, ловчее всего он проявлял себя в математике, с письмами у него получалось хуже.

Хотя Америго так и не освоил толком латынь, его отношения с Джорджио Антонио позволили ему познакомиться с некоторыми известными покровителями литературы и авторами, писавшими на родном языке. Когда Пьеро Веспуччи был в Пизе, то обратился к Америго с просьбой найти ему Ливия в переводе и Данте, а также просил «взаймы» поэтические сборники Луиджи Пульчи и дель Франко. Америго воображал себя поэтом и поэтому писал стихи – они не сохранились – потенциальным покровителям. И, подобно всем флорентийцам, он хорошо знал народную литературу своего города. Как мы увидим позднее, цитаты из Петрарки и Данте легко приходили ему на память в течение всей его жизни, даже посреди океана.

Можно сделать уверенный (насколько это вообще возможно в подобных случаях) вывод, что неформальный курс обучения, который он прошел под руководством своего дяди, включал в себя и начатки космографии. Согласно более поздним воспоминаниям самого Веспуччи, Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, у которого был тот же тьютор, понимал «кое-что в космографии»⁴⁰. Предмет этот был модным во Флоренции по меньшей мере с 1397 года, когда Мануил Хрисолор приехал в город, чтобы учить греческому, и привез с собой «Географию» Птолемея⁴¹. Когда ее перевод на латынь был завершен, каждый уважающий себя человек прочитал эту книгу. У Джорджио Антонио Веспуччи имелся свой экземпляр, вероятно, переписанный им собственноручно⁴². В текстах Америго есть по меньшей мере дюжина отсылок к книге⁴³. Птолемей заложил в голову Америго некоторые из ключевых идей, помогавших ему впоследствии постигать мир, который он исследовал: его предположительно идеальную сферичность, размеры (24 тыс. миль по экватору)⁴⁴; возможность представления на карте с помощью сетки из линий, разделяемых на широты и долготы.

Изучение географии было частью гуманитарного образования. Новое открытие древних текстов подогрело к ней интерес. Особую значимость во Флоренции имела «География» Страбона, которая вызвала новые споры относительно размера Земли и существования неведомых прежде континентов. Идеи Страбона получили широкое распространение со времени Церковного Собора, состоявшегося во Флоренции в 1439 году, на котором ученые мужи встретились для того, чтобы обменяться последними открытиями в космографии и обсудить новые трактаты по истории церкви. Полный перевод «Географии» на латынь стал доступен с 1458 года, а напечатан был в 1469 году. Джорджио Антонио имел свой экземпляр⁴⁵. «Не исключено, – размышлял Страбон, – что в зоне умеренного климата существуют два обитаемых мира, а может быть и больше, особенно на широте Афин в сторону Атлантического океана». В контексте общего направления мыслей Страбона это замечание звучит иронично, но иронию очень трудно уловить, и многие читатели 15-го века воспринимали пассаж буквально. Атлантика казалась достойной того, чтобы искать там новые миры и неизвестные континенты. Классическая география тоже не исключала, что если мореплаватели сумеют пересечь необозримую Атлантику, то «мы сможем пройти морем от Иберии до Индии вдоль одной параллели». Паоло дель Поццо Тосканелли, «брат» Джорджио Антонио по флорентийской «семье Платона», был известным поборником – возможно, что и автором – теории, согласно которой достичь Азии можно было по западному маршруту (стр. 105). Идеи, подвигнувшие Колумба на пересечение Атлантики, обсуждались в кругах, где Америго вращался в молодости. Знакомство с Тосканелли стало первой из общих у него с Колумбом связей. Еще при жизни мореплавателей эти ниточки будут множиться и уже после смерти сплетут их репутации в единый клубок.

Этическое образование Америго оставило некоторые свидетельства – не столько в его поведении, которое бывало неприятным или даже мерзким, что могло диктоваться жизненными обстоятельствами, – но в виде записной книжки (хранится в библиотеке Флоренции), бо́льшая часть записей в которой, очевидно, сделана его собственной рукой⁴⁶. Можно, конечно, сомневаться в авторстве, хотя заключительная запись, сделанная тем же почерком, гласит: «Америго, сын Настажио Веспуччи, пишет эту маленькую книжку». Будучи молодым человеком, Америго заносит в нее принципы поведения, меткие изречения и советы: «книга сентенций», каковое название этот жанр имел в то время. В единственном сохранившемся письме времен его молодости, адресованном отцу, Америго пишет о ней, как о собрании его советов: «Я заношу в нее, – пишет он – правила поведения [regula] – на латыни, с вашего позволения (скромно добавляет он в скобках), чтобы по моем возвращении я мог показать вам эту книжицу, в которой эти правила собраны “с вами сказанного”»⁴⁷.

Манускрипт, в котором почти всё написано на тосканском диалекте, за исключением нескольких упражнений на латыни, не выглядит «авторским». Вставки на латыни (всегда с переводом на тосканский) написаны более зрелой, свободной и умелой рукой. Похоже, что тьютор писал на латыни для Веспуччи, чтобы тот уже переводил на родной язык. Хотя сочинение на латыни было в то время важнейшей частью любого курса обучения, но и такие упражнения были обычной практикой.

Некоторые биографы называют этот манускрипт «книгой для упражнений» и связывают его с формальным обучением Америго силами самого Джорджио Антонио. Однако он мог быть использован в течение долгого времени; в нем нет дат, но рука главного автора, которому принадлежат записи почти на всех 170-ти страницах формата фолио⁴⁸, становится смелее, более свободной и зрелой по мере продвижения от страницы к странице. Все документы в манускрипте – это черновики писем, написанные в самых общих выражениях, пригодных для различных семейных или деловых надобностей. Какие-то тексты дают четкое представление о характере образования, полученного Веспуччи, а некоторые явно резонируют с событиями его биографии.

Упражнения открывают добродетели, которым учили юного Веспуччи. «С крайней настоятельностью, – пишет он, – мой отец желает, чтобы я учил и понимал все вещи, посредством которых я могу завоевать славу и честь»⁴⁹. Стремление к этой цели и будет всю последующую жизнь определять изгибы его карьеры. Многие упражнения так или иначе направлены на искоренение лени, невнимательности и неблагодарности. Если верить учителям, это обычные студенческие грехи, и наставления подобного рода они нередко посылали своим ученикам. Однако в книжке Веспуччи таких записей подозрительно много. Он очень часто решает рано вставать, меньше спать, вовремя приходить в класс, быть внимательным и неусыпно следовать предписаниям учителя⁵⁰. Его терпение постоянно испытывали наказами брать пример со своего отца. «Тот, кто жил достойно, как твой отец, умрет достойной смертью»⁵¹. Страстная риторика обязательств перед семьей слышна на страницах: «Не было у меня брата, столь же любимого, как ты»⁵².

Дошедшие до нас упражнения являются ключом к пониманию той религии, в которой воспитывался юный Веспуччи. Некоторые тексты говорят о настроениях, подобающих сезонам христианского года: великопостная епитимья, рождественская радость. Он впитывал в себя набожность, характерную для монахов разных нищенствующих орденов позднего средневековья с акцентом на спасение, даруемое верой – доктрина, еще не считавшаяся еретической. Сам Савонарола подписался бы под словами, которыми начиналась одна из книг с упражнениями. «Я верю не столько в свои собственные достоинства, сколько в величие Бога». Но автор продолжает легкомысленно, иронично, проводя почти еретическую аналогию между милостью божьей и благосклонностью учителя: «Я словно избранный и почитаемый в вашем обществе… но всем этим я обязан не столько собственным заслугам, сколько вашему великодушию»⁵³.

Религия, возможно, никогда не занимала высокого места в шкале ценностей общества, где воспитывался Веспуччи. То малое, что он узнал о Боге в детстве, в последующей жизни благополучно забылось. И в самом деле, свидетельства его антипатии к религии достаточно многочисленны в книге упражнений. Ближе к концу он неожиданно признается, что «в конечном счете, я невысоко ставил божественные проявления и был близок к тому, чтобы их отрицать». А вот любой из приятелей наводил на ум образ, «более похожий на грубого зверя, чем на всемогущее божество»⁵⁴. Ему еще предстояло увидеть в похожем ракурсе аборигенов Нового Света. Во взрослой жизни он почти не упоминал Господа в общепринятых терминах, в то время как Колумб едва ли не каждым словом ссылался на Всемогущего и подчеркивал свои личные с Ним отношения.

Парижская интерлюдия

Из отроческого возраста Америго вышел хорошо образованным молодым человеком с неопределенными перспективами. В конце 1460-х, когда он приближался к возрасту зрелости, после смерти старшего Америго и его брата Джованни дети последнего всё еще жили в скромном доме в Перетола в атмосфере бедности. Дом Настажио, напротив, продолжал процветать, но так и не достиг уровня, достаточного для обеспечения независимости следующего поколения. Настажио был нотариусом, специализирующимся на обмене валюты, и профессия обеспечивала ему комфортную жизнь. Упражнение в школьной тетради юного Америго реконструирует (если это не плод его воображения) роскошные блюда за столом Настажио: «Мы обедали вчера в доме нашего отца, где было приготовлено множество блюд из голубей, маленьких певчих птиц, каплунов и другой птицы, с которыми наши желудки с легкостью справились… Не могу даже сказать, сколько блюд было выставлено на стол и сколько сладостей мы съели»⁵⁵.

К следующему сохранившемуся документу о состоянии налогов в 1470 году ситуация мало изменилась. Семья всё еще проживала в доме в Огниссанти. Семья Джованни, по-прежнему «очень бедная», продолжала занимать собственность в Перетола. Однако производительность виноградников Веспуччи выросла до 14-ти баррелей в год, и появился новый виноградник в деревне в окрестностях Санто Мартино. В 1470-м семья приобрела ферму под названием Кампо Гретти в деревне Сан Феличе с отдельным домом для собственника и жилым домом при ферме для арендатора или работника. В 1474 году была прикуплена прилежащая недвижимость, которую стали сдавать внаем за неплохие деньги; ровно во столько же обходился дом, который семья снимала во Флоренции с невыясненной целью⁵⁶. В 1477 году были приобретены несколько пшеничных полей и небольшой виноградник в Сан-Моро, одновременно был продан виноградник в Перетола. К тому времени Антонио уже закончил обучение, стал нотариусом и работал в здании, где располагалось городское правительство. Он мог позволить себе жениться и не преминул это сделать. Что касается Америго, ему светила работа в одном из больших коммерческих домов или при дворе правителя.

Первый шанс, по крайней мере из известных нам, выпал ему в 1478 году, когда дядя (или, если выразиться точнее, кузен из старшего поколения) получил вакансию служащего республики ввиду смерти верного кандидата на роль флорентийского посла во Франции. Гидо Антонио Веспуччи временно занял его должность. Он предложил Америго сопровождать его во Францию, что, вероятно, было лучшим доказательством способностей последнего, или, скорее, веры в него как ученого мужа. Впрочем, сведений о том, почему выбор дяди пал именно на молодого племянника, мы не имеем. Хотя биографы Веспуччи склонны называть Америго «секретарем» дяди, отсутствуют надежные свидетельства того, в каком качестве он последовал во Францию и чем занимался по прибытии. Напрашивается мысль, что вряд ли Америго выпал бы шанс отправиться в эту поездку, если бы его тьютор был о нем невысокого мнения. А шанс выпал редкий; не будь его, Америго мог бы разделить со своими младшими братьями горечь вынужденного безделья. В налоговых декларациях 1480 года отмечено, что Джироламо и Бернардо, торговцы шерстью, – временно безработные, в то время как Америго находится «во Франции с мессиром Гидантонио Веспуччи – послом»⁵⁷.

Америго не выгадал ничего или почти ничего из этой поездки. Два факта бросаются в глаза: во-первых, посольство целей не достигло, и во-вторых, Америго более никогда не получал официальных назначений. Дальнейшие успехи Гидо Антонио на дипломатическом поприще загладили неудачи парижского посольства: его следующая миссия в Рим удостоилась немалых похвал. Макиавелли, чей труд «История Флоренции» заслужил высокую оценку у будущих историков, отметил его исключительные профессиональные качества⁵⁸. Но та поездка, в которой его сопровождал Америго, обернулась полным разочарованием. Ее целью было обеспечить участие Франции на стороне Флоренции в войне с Неаполем; речь не шла о создании нового альянса с Францией, требовалось просто добиться от Луи XI исполнения ранее принятых обязательств. Но у короля оказались более важные для его царствующего дома дела; он занимался поглощением владений герцога Бургундского, которому он только что нанес поражение (и убил его), и переводом их под свое управление.

Луи сделал множество эффектных жестов. Он запретил въезд в свое королевство врагам Лоренцо Великолепного. Он побуждал правителя Милана к конкретным акциям – что вряд ли представляло какой-то риск для самого Луи, ибо Милан и так уже глубоко увяз в войне на стороне Флоренции. Доказывая необходимость поддержать Флоренцию, он стремился уменьшить влияние Папы и его доходы во Франции. Он угрожал вторгнуться в Италию; возможно, и вправду подумывал об этом. «Если вы откажетесь от соблюдения мира, – писал он Ферранте, королю Неаполя, – мы позаботимся об этом силами наших людей с оружием… и добьемся мира военными средствами»⁵⁹.

Флорентийцы уполномочили Гидо Антонио использовать любые нестандартные аргументы, способные побудить короля к конкретным действиям. «Флорентийцы в вашем распоряжении, – уверяли его, – и будут впредь, пока стоят стены нашего города»⁶⁰. Но Луи не сделал ничего. Лоренцо вскоре отчаялся получить хоть какую-то реальную помощь от французского короля⁶¹. Посольство, впрочем, не достигло успеха и в двух более мелких задачах: не удалось получить компенсацию для флорентийских купцов, которых грабили французские пираты, и не допустить вхождения Венеции в Святую Лигу – религиозный пост-военный альянс, который составили Франция, Флоренция, Неаполь, Милан и Ватикан с декларативной, и оставшейся неисполненной целью осуществления нового крестового похода. Когда Гидо Антонио был отозван из Франции и вернулся во Флоренцию летом 1480 года, то сообщил, что при французском дворе ему не удалось достичь заметного прогресса ни по одному пункту.

Америго с тех пор ни разу не принял участия в дипломатической жизни и никогда не занимал никакую оплачиваемую государственную должность. Для роли «секретаря» посольства, если он и выполнял соответствующие функции, Америго был иначе скроен. Он ни разу не вспомнил Париж в сохранившихся записках. Биографы просто попусту тратят время, рассуждая о том, кого он мог встретить в столице Франции: брат Колумба Бартоломео – наиболее примечательная фантазия, хотя его почти наверняка не было в Париже, когда там находился Америго. Подобные натяжки не имеют смысла. Он не встретил там никого из тех, кто сыграл какую-либо значимую роль в его жизни. Выглядит так, словно Америго получил свой шанс… и упустил его.

В последующие несколько лет, однако, он не нуждался в средствах. В 1482 году, незадолго до своей смерти, Настажио поручил сыну вести дела от его имени. Когда отец умер, позиции Америго казались относительно прочными как в отношении дел семьи, так и в смысле перспектив стать ее главой. В феврале следующего года Америго получил письмо от одного из наиболее выдающихся членов клана Симоне Веспуччи. Тон письма был доверительным; очевидно, Симоне поручал Америго покупать и продавать драгоценности от его имени, прежде всего сапфиры – хотя это оказалось не тем, на что рассчитывал Америго. Симоне просил передать нижайшие поклоны Джорджио Антонио и, что более интересно, «Лоренцо Великолепному»⁶². Здесь есть риск запутаться, ибо кузен Лоренцо, Лоренцо ди Пьерфранческо, также был прозван «Великолепным»; в одаривании этим эпитетом флорентийцы не всегда проявляли разборчивость. Но в данном контексте и в виду того факта, что Гидо Антонио ввел Америго в орбиту властителя города, скорее всего имелся в виду именно Лоренцо Великолепный. Если это так, то письмо является первым свидетельством личной близости Америго к великому владыке Флоренции. Но также и последним. Как Америго сумел подобраться к Лоренцо так близко? Почему эти отношения не продлились? Чтобы понять случившееся, нужно совершить экскурс в политическую жизнь Флоренции и прежде всего в уникальный мир Лоренцо.

В тени «Великолепного»

«Я не владыка Флоренции, – написал Лоренцо в 1481 году, – просто гражданин, обладающий некоторой властью»⁶³. И формально не погрешил против истины. Стать Владыкой нельзя было там, где прочно укоренилась республиканская добродетель. Другие флорентийские общины перешли под власть владык во время позднего Средневековья, но не Флоренция – если флорентийцы не пали жертвой самообмана. Леонардо Бруни, великий идеолог города начала 15-го века, гордился тем, что когда везде торжествовали тираны, его город оставался верен своему наследию, фундамент которого заложили – так утверждал миф – древние римские республиканцы. Флорентийцы, замыслившие убить Лоренцо во время заговора семейства Пацци в 1478 году, полагали себя воплощением добродетелей Брута, пожертвовавшего Цезарем ради сохранения чистоты республики. Лозунгом восставших был клич «Popolo e liberta!», хотя эти слова не стоит понимать слишком буквально, ибо большинство мятежей представляло собой борьбу отодвинутых от власти семей с теми, к кому Медичи благоволили. Малая часть заговорщиков хотела ликвидировать блага олигархата; они просто хотели их получить в свое безраздельное пользование. Аламанно Ринуччини, один из наиболее думающих сторонников Пацци, осудил Лоренцо в неопубликованном «Диалоге о Свободе», но главной мишенью его ненависти были выскочки, которых Медичи через выборность продвигал на городские должности⁶⁴.

Но «некоторая власть», которую Лоренцо признавал за собой, возвышала его над всеми гражданами города. Он никогда не занимал официального политического поста. Он не был даже членом исполнительного совета Флоренции, не говоря уже о должности главы города-государства – но всё это не имело принципиального значения. Конституция Флоренции была скроена по стальным лекалам республиканских принципов и забрана решеткой защиты от возникновения тирании. Как следствие, формальная бюрократия не могла никоим образом узурпировать власть. Ее представители менялись каждые два месяца и определялись путем непрямых выборов и лотереи из менявшихся списков достаточно богатых или аристократических семей. Ключ к постоянной власти лежал не в попадании в государственные структуры, но в подчинении себе всей системы. Лоренцо действовал хитростью.

Первым элементом в его системе управления была ловкая манипуляция институтами и группировками. Он присоединялся ко всем, обрабатывал каждого. В отличие от ранних правителей Медичи, он болтал с простыми гражданами в соборах и на площадях. Он принадлежал к гораздо большему числу всевозможных содружеств, гильдий и комитетов, чем мог посещать регулярно; но они позволяли ему расширять собственную сеть из граждан, связанных взаимными обязательствами, и получать полную информацию о происходящем в городе. Формальные решения всех организаций, членом которых он являлся, Лоренцо, разумеется, получал по статусу. Более важным было то, что всё сказанное на встречах и собраниях доносилось до него посредством обратной связи. Управление республикой было своего рода кибернетической задачей. Входные коды передавались шепотом – паролями обменивались на частном языке конкретной семьи или арго элиты. Власть заключалась в манипулировании системой непрямых выборов и отбором по жребию, определявшим членство в руководящем совете города и других влиятельных комитетах. Например, Ринальдо Альбицци, сумевший на короткое время выдавить отца Лоренцо из властных структур и отправить его в изгнание, с небрежением отнесся к получению нужных итогов выборов. В результате его сторонники были вытеснены, а враг вернулся. Уверенность давало только следование принципу «все средства хороши». Лоренцо использовал подкуп и запугивание для подстройки правил выборности под свои нужды, продвижения своих креатур, и добивался в итоге «правильных» результатов финальной лотереи назначений.

В конечном счете, хотя формально он не имел судебных полномочий, что в те времена считалось главным атрибутом верховной власти – Лоренцо вершил правосудие, согласуясь лишь со своими капризами. На получившем дурную славу разбирательстве 1489 года он потребовал публичной казни обвиняемых, приказав отхлестать плетью тех из присутствовавших, которые имели безрассудство возражать. Единственным оправданием, которое можно было предположить, заключалось в том, что подагра, мучившая его постоянно, разыгралась в тот день не на шутку⁶⁵. Медичи являлись по сути монархами. Лоренцо был четвертым в этой наследственной цепочке правителей. Когда он умер, самые достойные граждане города в один голос просили его сына взять бразды правления в свои руки.

Во-вторых, Лоренцо полагался на богатство. Щедрость сделала его великолепным. Толпа выступила в его поддержку, когда он едва выжил после покушения в 1478 году, выкрикивая: «Лоренцо дает нам хлеб». Он «доил» государство (это нельзя назвать доказанным, но очень похоже на правду) и вытягивал деньги у своих кузенов. Он незаконно тратил чужие деньги, чтобы получить и удержать власть. Он так и не решил проблему баланса доходов и расходов. Известно его высказывание: «Во Флоренции нет спокойствия без контроля». Но контроль стоил больших денег, и Лоренцо, как и его предшественники, слишком дорого за него платил. По его собственным оценкам, он унаследовал состояние величиной более чем в 230.000 флоринов. Крупнейшее состояние во Флоренции, хотя уже заметно уменьшившееся со времен его деда. «Оно таяло благодаря жульническим операциям». Новое предприятие, экспорт квасцов, оказалось разорительным. Личная экстравагантность Лоренцо только усугубила ситуацию⁶⁶.

В-третьих, Лоренцо, хотя и был простым гражданином неблагородного происхождения, имитировал сакральность, словно являлся настоящим королем. Его любовные поэмы получили заслуженную известность, а религиозная поэзия имела большое политическое значение. (И не сказать, что она была неискренной; чтобы стать великим святым, не так уж плохо для начала сильно нагрешить. И в самом деле, есть что-то убедительное в строфах Лоренцо, в его страстном желании «упокоиться» с Богом и «утешения» для «смиренного разума» – понятные стремления сердца, пораненного бизнесом, и сознания, подточенного ответственностью, налагаемой властью.) Братства, к которым он принадлежал, повторяли его призывы к покаянию или распевали их – как часто поют святые слова – на мирские мотивы⁶⁷. Он давал большие деньги на украшение религиозных построек, пожертвованных его семьей, и работал на укрепление их престижа. В частности, он опекал доминиканский монастырь Сан-Марко, питомник величия, где рисовал Фра Анджелико и гремел Джироламо Савонарола, яростный реформатор, повлиявший на Лютера и помогший придать новую форму флорентийскому государству после смерти Лоренцо. Сан-Марко боролся за финансовое выживание и привлечение послушников, пока Лоренцо не пролил над ним золотой дождь. Но заботило его не только божественное. Лоренцо видел Сан-Марко местом сбора тех, кто его поддерживал; монастырь располагался в центре той части города, которая имела наиболее длительные связи с семьей Медичи. Он хотел сделать его главным домом для доминиканцев Тосканы и центром, из которого можно было шире влиять на дела Церкви. Он также пытался, хотя и безуспешно, канонизировать архиепископа Антонина Флорентийского, любимого священника Медичи во времена его отца⁶⁸. Когда Лоренцо умер, сторонники стали изображать его святым.

В конечном счете, и едва ли в согласии с его божественными устремлениями, самоё запугивание он возвел в ранг искусства. Богатство дало ему власть в ее самой жестокой форме: политика кнута и пряника, чтобы запугивать своих сограждан в городе, наемники и зарубежные союзники для устрашения извне. Лоренцо всегда заботливо обихаживал и взращивал союзников – иногда ими были папы, иногда короли Неаполя, всегда герцог Милана. Часть сделки заключалась в том, что они должны были присылать войска ему на помощь в случае попытки переворота или революции в городе. Каждому было известно, что при желании он мог подавить оппозицию с помощью наемников или иностранных войск. Он применял политику террора для обуздания оппозиции. Город «флорентийского просвещения» был жестоким, диким и кровавым местом, где частями тел казненных преступников усеивались улицы, а мстители имитировали ритуальный каннибализм в завершение акта вендетты.

Лоренцо подавил волю своих врагов устрашающими актами террора и безжалостными кампаниями мести. Участники заговора Пацци пострадали от жесточайшего (хотя и не являвшегося чем-то из ряда вон выходящим) насилия, которое когда-либо совершал Лоренцо. Обычно преступники умирали на виселицах, расположенных прямо за городскими стенами, чтобы зловоние от гниющих трупов не портило воздух, но Лоренцо приказал выкинуть вопящих заговорщиков из окон дворца правительства. Толпа на площади видела, как подвешенные жертвы дергались в смертных конвульсиях, прежде чем она смогла удовлетворить свою жажду мести – добраться до тел, разбившихся при падении на землю, чтобы порвать их на части. Лоренцо сделал месть политикой, пуская по миру родственников и последователей своих жертв. Какое-то время правительство Флоренции считало преступлением женитьбу на ком-то из сирот Пацци или обездоленных девушек его рода, что было равнозначно для этих женщин голодной смерти.

Лоренцо был, конечно, Великолепным в искусствах, так же как и во власти. В роли покровителей искусств члены правящей ветви клана Медичи не отличались тонким вкусом. Для них искусством были власть и богатство. Лоренцо не был, однако, совсем уж невеждой, каким его представила современная школа. Он был искренним и пылким эстетом. Одна его поэзия является достаточным свидетельством полноты чувств и понимания оттенков. Глаз у него был не столь совершенен. Лоренцо собирал редкости, отличавшиеся внешним эффектом. Внутренний двор резиденции Медичи был испещрен древними надписями, демонстрировавшими не столько нечто поучительное или старинное, сколько стильность и роскошь. Больше всего денег было вложено в работы золотых дел мастеров, ювелирные изделия и маленькие, изящные древности – богатство, которое можно пощупать, получая удовольствие, и быстро вывезти при изменении политической обстановки: потенциальное утешение в изгнании, какое выпало на долю отца и сына Лоренцо.

Хотя Лоренцо не был строителем того масштаба, которым отличались его предшественники из семьи Медичи – вероятно, политика отнимала много сил – он живо интересовался всеми общественными проектами и, не привлекая к тому внимания, выделял деньги на украшение многих больших зданий и спонсировал религиозные институты, которые его семья традиционно патронировала⁶⁹. Но был заметен привкус вульгарности и вычурности в той архитектуре, которая ему нравилась. Он состоял в комитете, который решил увенчать купол собора шаром из золота – главным символом герба Медичи. Живопись, которой он отдавал предпочтение (черта, очевидно, передававшаяся по наследству в правящей ветви клана Медичи), соответствовала старомодным стандартам Ренессанса: холодные, как у драгоценных камней, и яркие цвета и насыщенные краски – позолота, лазурит и кармин – вот что мы видим на картинах Гоццоли, Уччелло и Пинтуриккио, которые сияют в знаменитой коллекции шедевров, собранных Лоренцо. Пристрастие к батальной живописи исходило из свойственного ему культа рыцарства. Рыцарские турниры относились к его любимым развлечениям – и он подобрал комплект эффектных ритуальных доспехов, в которых выходил на арену⁷⁰.

Похоже на то, что в юности у Америго был шанс найти работу – если не на государственной службе, то по меньшей мере в семье властителя. Впрочем, после февраля 1483 года свидетельства близости к Лоренцо исчезают. Царственное расположение всегда было опасной милостью. Темой одного из черновиков в книге упражнений Америго был человек, поставленный «под руководство и милость известного властителя», который «всегда ему вредил, как только и в чем только мог»⁷¹. К схожему мнению в итоге пришел и Америго по отношению к Лоренцо. Чтобы понять случившееся, нужно глубже погрузиться в мир Медичи.

Флорентийский Фигаро

Бедность и борьба за лучшую долю объединяют семьи. Богатство и успех способствуют расколу. Две ветви семьи Медичи проживали в одном доме до 1459 года; их бизнес-интересы оставались неразрывно связаны еще долгое время. Однако зерна взаимного недовольства уже начали прорастать. Козимо, старший кузен и фактический руководитель города, злоупотребил своим положением в роли главы семьи в период, когда Пьерфранческо находился в меньшинстве, и использовал всё состояние семьи к своей выгоде. В 1451 году, когда Козимо ушел в отставку и Пьерфранческо вернул себе большинство, состоялось судебное разбирательство, в результате которого состояние было поделено поровну между двумя ветвями семьи. Лоренцо жаловался, что его дядя получил «половину всех активов, что дало ему огромное преимущество перед нами, и все самые лакомые куски… и в то же время как партнер он владел третью долей во всех компаниях, из которых извлекал больше нашего, так как нес минимальные издержки»⁷². Вот так делили ответственность и убытки. Лоренцо при его хищной натуре нес основное бремя расходов, необходимых для удержания Флоренции под властью семьи, в то время как Пьерфранческо, имевший репутацию толстеющего ленивца, проводил время в охоте и скачках и только наблюдал, как прибывают деньги.

На публике они держали единый фронт до 1466 года, когда Пьеро де Медичи был в городе реальной властью, а его кузен Пьерфранческо подписал протестную петицию, превозносящую, при очевидном осуждении методов правителя, «справедливое народное правление привычными средствами». Один из приемов правления Медичи состоял в удалении старых, политически ненадежных семей из списка тех, кто мог быть выбран на высокие посты; это делалось ради консолидации своих позиций. Цель петиции 1466 года состояла в восстановлении в этих списках тех, кто был из них вычищен. Так возник серьезный кризис, поставивший Флоренцию на грань гражданской войны. В результате «подписанты», включая Никколо Содерини, бывшего сторонника Медичи, были отправлены в изгнание и приговорены, по сути, к нищете. Пьерфранческо вернул себе благорасположение кузена тем, что ссудил ему 10.000 флоринов, но более не занимал при жизни Пьеро никаких постов в правительстве. Когда тот умер, Пьерфранческо вернулся на старые позиции и начал поддерживать тех кандидатов в правительство, которых Лоренцо, сменивший Пьеро, находил неприемлемыми. Он пытался уберечь своего сына Лоренцо ди Пьерфранческо от влияния Лоренцо, не позволив своему отпрыску провести каникулы с кузеном⁷³.

В 1477 году Лоренцо сделал примирительные шаги в сторону своих кузенов. Он обручил только что родившуюся дочку (одну из многих, умерших еще в младенчестве) с Джованни ди Пьерфранческо. Не исключено, что картина Боттичелли Primavera была заказана по этому случаю⁷⁴. На следующий год, однако, заговор Пацци потребовал крупных непредвиденных расходов, вынудивших Лоренцо к некоторым сомнительным в моральном отношении тратам, включая, как утверждали его современники, привлечение средств из государственной казны для укрепления личной власти. Также он не погнушался и деньгами своих кузенов. С мая по сентябрь он перевел на свой счет 53.643 дуката, принадлежавших сыновьям Пьерфранческо⁷⁵. Последние утверждали, что их «принудили» к этим займам⁷⁶. Лоренцо ди Пьерфранческо и его брат по достижении совершеннолетия потребовали вернуть им деньги с процентами, всего 105.880 флоринов. Лоренцо вернул лишь немногим больше 60.000 флоринов. Враждебность между двумя ветвями семьи теперь можно было измерить в звонкой монете. Она переходила в ненависть. Ненависть сочится между строк множества частных писем, в которых члены этих двух ветвей отзываются друг о друге. В 1489 году Лоренцо публично и с презрением отверг просьбы своих кузенов помиловать осужденного преступника. Взаимное отвращение нарастало и достигло своего предела в 1494 году, когда младшая ветвь отказалась от фамилии Медичи и назвалась Пополани, что звучало эхом к плачам восставших.

Тем временем семья Веспуччи, или по крайней мере та ее ветвь, к которой принадлежал Америго, оставила службу у Лоренцо и присоединилась к лагерю Лоренцо ди Пьерфранческо. События, сопровождавшие этот переход, начались с одного из самых драматичных случаев в жизни Лоренцо. В начале 1478 года на него в соборе напали убийцы – во время или чуть позже мессы. Его брат Джулиано был убит жестокими ударами кинжалов; на трупе насчитали более дюжины колотых ран. Лоренцо удалось спастись. Нападение было частью широкого заговора, имевшего целью вырвать правительство Флоренции из мертвой хватки семьи Медичи. Главные мятежники принадлежали к семейству Пацци – защитников старых традиций, представителей олигархии, которая была известна и влиятельна во Флоренции за сотни лет до того, как кто-либо услышал фамилию Медичи. В заговоре участвовали и другие недовольные представители элиты; в его центре находился архиепископ Пизы. Мутили воду и иностранные силы, надеявшиеся вывести Флоренцию из политического союза с Миланом. Папа, с одной стороны выступавший за бескровный переворот, с другой – подстрекал заговорщиков, обещая послать войска. Король Неаполя делал то же самое. Но заговорщики сработали неумело. Убить Лоренцо им не удалось. Не смогли они взять под свой контроль и государственные учреждения. И когда дуайен семьи Пацци, старый Якопо, вывел своих сторонников на улицы с криком «Popolo e liberta», народ шарахался от него или хватался за оружие, чтобы защитить статус-кво.

Веспуччи ничего не могли выиграть от заговора, а потерять рисковали всё. Своему недавнему возвышению, каким бы оно ни было, они были обязаны благосклонности Медичи. Но республиканские ценности настолько глубоко укоренились в умах образованных флорентийцев, что заговор против квази-монарха находил почти автоматический отклик. Среди упражнений в прозе, выполненных юным Америго, мы находим высокую оценку главы заговора, приведшего к гибели Юлия Цезаря, убитого под тем же предлогом, что послужил основным мотивом покушения на Лоренцо: его амбиция стать единственным лидером низвергнутой республики.

Большинство Веспуччи были слишком осторожны, чтобы идти по стопам Брута. Впрочем, один из них нарушил единство рядов. Пьеро Веспуччи, так называемый дядя Америго или скорее старший кузен, был ближе всех из членов семейства к тому, что можно назвать образец рыцарства. Он прославился победами в рыцарских турнирах – этим талантом и приглянулся Лоренцо, ценившему рыцарскую мишуру. Он не считал себя заговорщиком и настаивал на том, что действовал из благородных побуждений; тем не менее он помог одному из заговорщиков ускользнуть. Наполеон Францези был его старым другом, и Пьеро заявлял, что помогал ему, не зная о его участии в заговоре. Но каждый во Флоренции, похоже, считал вину Пьеро не требующей доказательств. Пьеро признался, что возмущался «достаточно, чтобы выйти из себя из-за скаредности, проявляемой Лоренцо в отношении патронажа»⁷⁷. Он таил злобу на Лоренцо, потому что чувствовал себя недостаточно вознагражденным за услуги, оказанные им правящему дому; это были опасные, «грязные» услуги, связанные в том числе со шпионскими поручениями против Неаполя и в Милане. Убитый Джулиано, вероятно, наставил рога сыну Пьеро (стр. 28).

Пьеро пытали в течение двадцати дней. Семья отреклась от него. Дочь молила пощадить его, напоминая Лоренцо «о милосердии, которые вы являли мне, называя меня сестрой»⁷⁸. Лоренцо в конечном счете освободил его под надзор и на милость герцога Милана. В 1490 году Пьеро был убит в Алессандрии, выполняя задание нового хозяина; убийцы подвесили его на балконе правительственного здания – тот же способ, который использовали при казни заговорщиков Пацци – а затем, сброшенного на мостовую, прикончили ударами кинжалов⁷⁹.

Маловероятно, однако, что опрометчивые действия Пьеро скомпрометировали всю семью Веспуччи в глазах Лоренцо. Пьеро всегда вел себя независимо и находился в постоянном разладе со своими кузенами. Он пытался вбить клин между Медичи и Гидо Антонио, которого обвинил (что совсем уж неправдоподобно) в участии в более раннем заговоре⁸⁰. И всё же защитник семейного герба на рыцарском ристалище запятнал семейную честь. Со смертью же Джулиано утратило политическое значение и слабое эхо прелестей Симонетты Веспуччи, – если они когда-нибудь его имели.

Новые обстоятельства поначалу не повлияли на перспективы Америго. Напротив, война, ставшая следствием заговора Пацци, обернулась для него счастливым шансом. Она стимулировала активность флорентийской дипломатии, обеспечила важные назначения для Гидо Антонио, в результате чего Америго отправился в Париж. Итог миссии вряд ли способствовал укреплению его положения в обществе. К тому времени, когда Симоне просил его передать «нижайшие поклоны» (стр. 43), Америго уже миновал пик своего влияния в семье.

Как бы то ни было, на покровительство со стороны Великолепного надеяться уже не приходилось. Лоренцо выходил из коммерции. Следуя тенденции, становившейся общей для флорентийской знати, он всё больше смотрел за городские стены, выбрав в 1485 году, как отметил Полициано, деревенскую виллу «для отдохновения от городских забот и обязанностей»⁸¹. Он работал над увеличением доходности своих ферм, чтобы компенсировать риски банкирского дела. Всё это не могло устроить Америго – городского жителя с мозгами, заточенными на коммерцию.

Неясно, что именно пошло не так в отношениях Америго с Великолепным. Но что-то случилось, и именно с этим «что-то» связано охлаждение Лоренцо ко всей семье Веспуччи. Согласно Лоренцо ди Пьерфранческо, Лоренцо умышленно начал «придерживать» Веспуччи к крайнему неудовольствию Джорджио Антонио. Письмо без точной даты передает нам суть события без прикрас. Америго посетил его, сообщает Лоренцо ди Пьерфранческо, чтобы обсудить семейные дела. «Полагаю, дела сейчас идут плохо, – пишет Лоренцо ди Пьерфранческо, – поскольку, по-моему, Лоренцо не имеет желания помогать». После еще нескольких фраз с целью успокоить Джорджио Антонио Лоренцо ди Пьерфранческо пишет: «Узнай, что ему нужно, и предложи ему всю возможную помощь с нашей стороны, что бы это ни было, и скажи ему, что пока мы владеем чем-то, он не будет ни в чем нуждаться, и что, благодарение Богу, у нас всего так много, что у него всего будет в достатке, против желания того, кто хочет обратного»⁸². Недоброжелателем был, конечно, Лоренцо Великолепный. Отчасти, похоже, желая досадить кузену, но также и оказать уважение Джорджио Антонио, Лоренцо ди Пьерфранческо начал поддерживать Веспуччи. Когда Америго потребовалась хорошая работа, он нашел ее через младшую ветвь Медичи. Чего Америго не добился, так это надежности положения – и, очевидно, «чести и славы», искать которые наказывал ему отец.

Трудно не задаться вопросом, насколько Веспуччи был надежен в деловом отношении. Покинув ближний круг Лоренцо Великолепного, он обнаружил, как мы увидим, свою спекулятивную, авантюрную жилку, получая небольшой профит из работ по благоустройству города, – в «хитрых» сделках и мутных компаниях. Фальшь и лицемерие, свойственные Веспуччи, идут иногда рука об руку с другими формами бесчестья. В одном из писем-черновиков в его книге упражнений предвидится спор с работодателем относительно недостачи в бухгалтерии: «Я никогда, – протестует пишущий, – не куплю и не продам ничего ценного от вашего имени, но только в соответствии с вашими четкими инструкциями и ожиданиями»⁸³. Было ли это просто упражнение или описание потенциально неприятной ситуации, подобно тому, как мы обычно репетируем неприятный разговор в уме? Мы можем заключить из этого лишь то, что обвинения в воровстве денег были рутиной в деловой сфере, где вращались Веспуччи. Но нет свидетельств, что Лоренцо отдалил его за какой-то серьезный проступок. Разрыв Великолепного с Веспуччи был всего лишь эпизодом в процессе постепенного отчуждения.

Биографы Веспуччи зачастую проецируют его последующее величие на молодые годы, до неприличия превознося его значимость в делах Лоренцо ди Пьерфранческо. Но он не был главным менеджером или куратором бизнеса этого суперолигарха и не руководил банком семьи Медичи. Он не принадлежал, что называется, к числу молодых да ранних руководителей крупных корпораций. И если Америго и вправду родился в начале 1450-х, то не являл собой случай необычно раннего взросления. Во-первых, если судить по скромности проходивших через его руки товаров, упоминавшихся в его письмах, он был скорее мажордомом, ответственным за наличие всего необходимого в доме и своевременное пополнение запасов⁸⁴. Подобные работы до недавнего времени возлагались на дворецкого, а сейчас (во всяком случае, с учетом нынешней социальной разборчивости и требований политической корректности) таких исполнителей называют домашними менеджерами. Но Америго, похоже, хорошо справлялся со своей работой, так как его обязанности постепенно расширялись, и в 1488 году, когда Лоренцо ди Пьерфранческо обрел достаточно опыта, чтобы вести все дела самостоятельно, он стал использовать Америго для поручений самого разного рода. В сентябре того года Лоренцо ди Пьерфранческо доверил «дорогому Америго» продажу вина и взыскание долгов.

Постепенно Америго обрел широкий круг собственных клиентов. Он продолжал решать бизнес-вопросы для членов семей Веспуччи и Медичи, выступая посредником между Лоренцо ди Пьерфранческо и его не всегда сговорчивыми компаньонами. Он покупал безделушки для жены Лоренцо и подбирал ему деловых партнеров. Он выступал гарантом по долговым обязательствам и собирал долги по поручению кредиторов. Заключенные в долговые тюрьмы обращались к нему за помощью из своих смердящих камер. Он вошел в сговор с одним из тюремщиков, который попросил у него пару женских туфель, «потому что мы готовим маскарад… Простите, если просьба вам покажется дерзкой»⁸⁵. Подобный язык обычно используют шантажисты мелкого пошиба. Он контролировал счета агентов семейства Медичи. Некоторые туманные отсылки в его письмах к женщинам, чьи личности невозможно или сложно установить, заставляют нас подозревать, что он выступал и сутенером, – это слово я употребил в первом предложении предисловия к книге. Или «сводник», если выразиться деликатнее. Он явно выступал в качестве посредника для коллеги, который просил его передать кольцо для «леди»⁸⁶, и для своего кузена, просившего его связаться с некоей «Моной В»⁸⁷. Тот же самый клиент просил его доставить ему кое-какие книги.

Все доверяли ему, особенно полусвет, однако уважение, которое к нему испытывали, было криминального свойства, хотя совсем не к этому с юных лет призывал его стремиться отец. Америго обладал качеством, которое, согласно Артуру Миллеру, должно быть присуще успешному торговцу: он умел «нравиться». Он расточал притягательную любезность – необходимый дар для обретения друзей на период успеха; излучал надежность и мог убедить кого угодно в искренности своей дружбы – скорее, впрочем, в стиле американского комедийного актера, однажды сказавшего: «Будь искренен, сынок, даже если думаешь иначе». Просители искали его поддержки, а патроны ценили его суждения. Он становился мистером «решателем проблем», флорентийским Фигаро, способным уладить всё и вся в городе. Америго участвовал в торговле вином и, возможно, драгоценными камнями или ювелирными изделиями, на свой страх и риск: эти товары время от времени упоминаются в письмах от компаньонов и покупателей. В основном же роль его состояла в посредничестве при купле-продаже ювелирных изделий для своих клиентов. Он, похоже, скопил некоторый капитал, но не слишком значительный. Единственное свидетельство, которым мы располагаем, состоит в том, что, покидая Флоренцию, он оставил младшему брату Бернардо на хранение рубины и жемчуг. О них он вспомнил на смертном ложе двадцать лет спустя и попросил Бернардо продать их, если они у него сохранились, а вырученное потратить на помин его души⁸⁸.

В молодости, если подытожить, его интересовали не наука или государственные дела, а бизнес. Как раз этот арифметический талант к подсчетам прибылей и убытков, хитрость и изворотливость, льстивость и пронырливость помогли Америго на более позднем этапе его карьеры, когда смена вида деятельности превратила его в лоцмана, навигатора, исследователя и космографа, нуждающегося в вычислениях иного сорта. Такой жизненный вираж, как превращение сугубо делового человека в мечтателя-авантюриста, всегда ставил в тупик ученых мужей; но две фазы жизни Веспуччи смыкались в одну в силу верности навыкам «низкой» жизни и следования своей ментальности. Человек с «бухгалтерскими» мозгами, привыкший терпеливо сидеть над счетами, способен перестроиться на кропотливое наблюдение за звездами по ночам.

Он обзавелся любовницей и дочерью; это было рутинным грехом младшего сына, ибо содержать собственную семью он был не в состоянии, а его финансовое положение не могло привлечь внимания богатой невесты. Книга упражнений юного Веспуччи показывает, что отец предупредил его об этом и убеждал вступить в законный союз с «добропорядочной девушкой, как, например, поступил я»⁸⁹. Мы знаем, что Америго ослушался совета, только по ремарке из недатированного письма, присланного ему компаньоном по испанскому бизнесу, который просил напомнить о себе дочери Америго и делал отсылку к тому, что, похоже, являлось его неудачной интрижкой: «Сообщи пожалуйста, всё ли в порядке у Лессандры – не то, чтобы я за нее переживаю, просто хочу знать, жива она или нет»⁹⁰. Кто такая была эта Лессандра? Еще одна «деловая» женщина из числа подружек Америго?

И кто такая не менее таинственная Франческа, которую двое из корреспондентов Америго называют по имени? Она не была матерью ребенка Америго, поскольку тот же самый корреспондент, который передавал привет его дочери, отдельно просил быть рекомендованным «той, кого зовут Франческа», и как будто с любовными намерениями; с другой стороны, второе и последнее упоминание о ней намекает на интимные и, возможно, распутные отношения с ней нашего героя. Всё это выглядит крайне некрасиво. Письмо коллеги Америго, датированное февралем 1491 года, добавляет интригующие детали. Общий тон письма панибратский, язык уличный и саркастичный. Автор провалил миссию, возложенную на него кем-то из семейства Медичи; он убрался из города в спешке и не знал, как оправдаться, да еще остался должен. Письмо полно двусмысленностей и темных мест. Нам интересен пассаж, касающийся неудавшейся попытки автора письма согласовать с Америго и еще одним приятелем свое стремительное бегство. «И счастье было не на моей стороне, – объяснялся он, – и если бы не мое к нему уважение и обязательства, которые твое доброе ко мне отношение накладывает на меня, и тот факт, что она такая красивая, я бы проклял Франческу и всех, кто живет на этой улице, такой темной, что мужчины, отправляющиеся туда, теряются в ее глубинах, и надеюсь, она послужит еще для вас источником наслаждений etcetera».

Грубый, дразнящий тон выдерживается до финального «etcetera». Насколько серьезно мы должны воспринимать подобные низкопробные шутки? Впечатление таково, что когда одному из ближайших друзей Америго потребовалось быстро его найти, то ему пришлось отправиться на темную улицу в дом с сомнительной репутацией. Америго, похоже, не испытывал никаких привязанностей и не сохранил никаких связей с друзьями, которых он покинул на темных улочках. Оставив Флоренцию навсегда, он ни разу не вспомнил о своей неофициальной семье и ни разу, насколько нам известно, не послал ей денег.

2
Новые горизонты
Севилья, 1491–1499: Отправляясь в море

Джироламо и Бернардо продолжали оставаться балластом для семейного корабля. Как многие из не ладивших с законом, с одной стороны, и из круга тех, кого относили к сливкам общества – с другой, они отдали на откуп Америго ведение своих дел, поиски доходов и устройство их судеб. Джироламо оставил семейный очаг приблизительно в 1480 году, стал священником и присоединился к общине на острове Родос. Трудно назвать точную дату этого события, но оно произошло не позднее сентября 1488 года. Это было равносильно признанию себя неудачником, раз он не сумел найти себе приличное место во Флоренции. Живя вдали от дома, он надоедал семье просьбами дать ему денег или найти выгодную должность, и жаловался Америго на то, что его письма остаются без ответа. Бернардо тем временем искал свое счастье в Венгрии, где многочисленные флорентийцы, объединив усилия, пытались извлечь выгоду из преклонения правителя перед искусством и ученостью Ренессанса.

Матьяш Корвин, король Венгрии, видел себя новым Геркулесом. Он начал строить дворец в Вышеграде в готическом стиле, но затем в поисках вдохновения стал всё более обращаться к античности, и как следствие – к Италии. В 1476 году он женился на итальянской принцессе. Венгрия стала страной возможностей для итальянцев, мало востребованных на родине. В особенной чести были художники и инженеры, способные придать королевским дворцовым постройкам стиль – и вдохнуть ауру – эпохи Ренессанса. Придворный поэт и гуманист Антонио Бонфини подробно описал дворец – точнее, предложил литературный эталон, в котором отшелушено всё лишнее, настолько точно он соответствовал классическим представлениям об идеальном загородном доме. Он вел читателей через лоджии, пространства с высокими сводами и ванные, оборудованные подземными печами для отопления. В «золотых покоях» с кроватями и серебряными стульями, где ничто не нарушает тишину – ни слуги, ни шепот моря, ни рев штормов, ни всполохи молний, – интерьеры были настолько хорошо защищены от внешнего мира, что искавшие там отдохновение «увидеть солнце могли лишь через не закрытые ставнями окна». Оптические иллюзии только усиливали воображение. «На потолке библиотеки можно было видеть нарисованное небо». Книги, впрочем, были настоящими, их количество – вполне королевским, более двух с половиной тысяч томов.

Матьяш Корвин претендовал на славу не менее продолжительную, чем у римской империи. Бонфини писал, что «когда читаешь о гигантских сооружениях римской империи, воплощавших ее величие, то думаешь не о том, о непобедимый король, превосходят или нет эти сооружения те, что возведены вами, но о том, что вы даете вторую жизнь архитектуре древних». Матьяш Корвин использовал все имевшиеся у него ресурсы эпохи Ренессанса, чтобы увековечить свой собственный имидж. «Его триумфы над врагом, – утверждал Бонфини, – не пропадут втуне благодаря его добродетелям, бронзе, мрамору и письменным свидетельствам»⁹¹.

Матьяш считал, что Флоренция превосходила всех в искусствах и стиле, добиться совершенства в которых он так стремился. Ему написал Фичино, обещая посетить Венгрию, но так никогда этого и не сделал. Франческо Бандини, сопровождавший первую жену Матьяша на ее пути из Италии, был флорентийцем, коллегой Фичино.

Бернардо Веспуччи, однако, так и не прижился в Венгрии; он не попал в фавор не только к королю, но и, похоже, к иному сколь-нибудь значимому лицу. Женитьба короля на дочери миланского герцога на короткое время оживила надежды Бернардо, но его жалобы в письмах к Америго открывают правду о том, что дела его шли «совсем плохо… приходится спать в лесу или в повозке для сена». Он завшивел, хотя принимал ванну дважды в неделю. Кое-какие деньги он стал зарабатывать, став хранителем книг для итальянского торговца по годовому контракту, в конце которого он решил «вернуться в Италию».

Его причитания слишком многочисленны и напористы до той степени, что превращаются в саморазоблачение. При дворе, по его утверждению, всем заправляют немцы, флорентийцы же не в фаворе (добавляя без всякой логики, что их в то же время недолюбливают за обладание «большей властью, чем сам король»). Все итальянцы при дворе опасались за свою жизнь. Взгляды короля на справедливость выдавали в нем, по косвенным признакам, тирана, осуждавшего преступников на смерть посредством гарроты, сжигания на костре, повешения, утопления и дробления костей на колесе. Страницы писем пропитаны оправданиями собственных неудач⁹². Бернардо, подобно Джироламо, был, похоже, безнадежным лузером, неспособным за себя постоять. В поколении Америго представители Веспуччи в целом разочаровывали, выглядели неспособными стяжать себе «славу и честь», чего от них ожидал отец.

Нет никаких свидетельств того, что Америго принял хоть какое-то участие в делах своих братьев. Его щепетильность проявляла себя, и в полную силу, лишь когда служила его интересам. Несмотря на обещания брата, Джироламо оставался без работы, а Бернардо – без назначения. Однако по отношению к Антонио, относительно богатому и успешному старшему брату, Америго был, как мы увидим, внимателен и участлив. Привычке заботиться о своей выгоде он не изменял до смертного одра. Тем временем стремление разбогатеть, устремившее Бернардо на Восток, направило Америго на Запад.

Магнит, влекущий на Запад

«Отправляйся на Запад, молодой человек», – так звучал добрый совет в Италии 15-го века. Процветающие иберийские рынки не только были опорными пунктами на пути к Атлантике и северной Европе, но и предлагали собственные заманчивые коммерческие возможности. Для флорентийцев испанская шерсть была важным ресурсом в их ткацкой индустрии, в которой семья Веспуччи имела свои интересы. Семья Пацци, величайшие враги Медичи на политическом поле Флоренции, в 1420-х годах открыла представительство в Барселоне, что помогло ей восстановиться после спада, грозившего оставить ее за пределами элиты флорентийских династий. Начиная с этого десятилетия и впредь Медичи имели в Испании своих агентов, а у себя во Флоренции нанимали на работу испанцев, включая Фрея Франциско де Арагона, консультировавшего Лоренцо де Медичи по вопросам королевского этикета⁹³. Испания же поставляла флорентийцам породистых лошадей и собак⁹⁴.

Веспуччи направился в Севилью. Это было одно из лучших мест в Испании для иностранца, решившего заняться бизнесом в годы позднего Средневековья. Город издавна привлекал иммигрантов из Италии. Одними из первых в Севилью начали прибывать генуэзцы – сразу после того, как король Фердинад III Кастильский присоединил Севилью и ее окрестности к своему королевству в 1248 году, отвоевав территорию у мавров. Во времена Веспуччи генуэзцы всё еще доминировали в иностранной общине и составляли самую большую группу иностранных резидентов во всей Испании. Две из самых богатых и родовитых семей города, Эстунига и Боканегра, прибыли из Генуи за несколько поколений до Веспуччи. Среди многочисленных новоприбывших во второй половине 15-го века было немало людей с серьезными капиталами, готовых вложить их в рискованные предприятия, способные принести в случае успеха большую прибыль. По свидетельству современников, в 1474 году в Севилье проживало более сотни генуэзских торговцев⁹⁵. Они выплачивали более половины всех налогов в казну города. Не менее тридцати из них, представлявшие одиннадцать торговых домов, обладали правами граждан.

Не только община генуэзцев, но и иностранное сообщество в целом росло и развивалось. В городе проживал по меньшей мере еще двадцать один итальянец, около полудюжины из них – венецианцы. В искусствах доминировали бургундский и французский вкусы, а большинство художников-иммигрантов прибыли с севера Европы. В 1470-х из Бретани приехал Лоренцо Меркаданте, а выдающийся мастер Энрике Алеман – из Германии. В 1478-м Энрике установил новые витражи и алтари в часовнях собора. К тому времени, впрочем, репутация Италии как колыбели искусств достигла севильских патронов, и они стали всячески привечать итальянских художников. Печатное дело, процветавшее в Севилье, привлекало флорентийских ремесленников. Коммерческие возможности в городе оказались даже более заманчивыми, чем сфера искусства. Среди бизнесменов, которые в 1469 году привезли морем зерно – в тот год город испытывал его нехватку – было пятеро флорентийцев⁹⁶. Но флорентийские торговцы осваивались в Севилье не так быстро, как генуэзцы. На момент прибытия в город Веспуччи нам известно только о четырех таких торговцах в Севилье с правами гражданства. Число иностранных переселенцев резко возросло, когда началась торговля с Новым Светом, но Веспуччи оказался в городе незадолго до возникновения этого феномена. Его присутствие нельзя объяснить только следствием возросшей миграции. Мы попробуем определить или по крайней мере сделать предположение о его личных мотивах.

Севилью отличала безусловная притягательность. Непостижимый город, один из тех подобных Флоренции городов, которые, несмотря на свое «неправильное» расположение, достигают могущества и становятся крупными торговыми центрами вопреки географии. Город расположен вдали от моря – в 56-ти милях вверх по реке. Песчаная отмель делает Гвадалквивир труднодоступным. Поэтому Севилья в течение большей части своей истории представляла собой скорее город-крепость или региональный рынок, нежели центр океанской торговли. Вы и сейчас можете увидеть Севилью такой, какой ее видел Веспуччи (или какой она представлялась гражданам), если посмотрите на модель города, сделанную примерно в то время и установленную на высокий алтарь собора. Это каскад отливающих золотом крыш. Собор на модели является доминантой со своим минаретом Алмохад, оставшимся от прежней мечети, и он до сих пор служит в качестве колокольни; ниже – дворцы со сводчатыми галереями опускаются к двойной линии мощных зубчатых стен и воротам, выходящим к берегу реки. Другой «пережиток» мавританских времен – Золотая башня, вынесенная на первый план, которую узнает любой турист, видевший ее «вживую». Вскоре после прибытия Веспуччи нюрнбергский космограф Иеронимус Мюнцер, обозревая город с башни собора, отметил плодородные окрестности, немалые размеры города (вдвое больше его родного Нюрнберга), обильный приток воды и пышность многочисленных религиозных построек⁹⁷. Флорентийский земляк Веспуччи историк Франческо Гвиччардини, путешествуя по стране несколько лет спустя, посчитал нужным отдельно похвалить Севилью и еще несколько испанских городов.

Кастильские города были частью королевства. Ни один из них не имел республиканского прошлого или традиций независимости. Одними руководила аристократия, имевшая прежде всего сельскохозяйственные интересы, другими – назначенные королем чиновники. Меркантильные интересы редко выступали в качестве доминанты их существования. Та гордость, что испытывали флорентийцы за свой город, гражданам Севильи в принципе не могла быть свойственна, но Севилья вызывала у них иное чувство – исключительной глубины. Это был древний город с подлинно римскими корнями. Здесь располагались резиденции королей – вначале во времена вестготов, затем при правлении собственной мавританской династии, и уже после реконкисты⁹⁸ город время от времени становился центром кастильского двора. Его аристократия торговли не чуралась, духовенство щедро патронировало искусства, возможности для развития которых росли одновременно с общим процветанием. Городские власти занимались мощением улиц. Рьяные аристократические и религиозные общины покупали дома лишь для того, чтобы снести их до основания, освобождая место для общественных площадей⁹⁹. И всё же свободного пространства городу не хватало: в 1490 году рыцарский турнир, устроенный в честь свадьбы принцессы, пришлось проводить за его стенами¹⁰⁰.

Севилья была крупнейшим городом королевства Испании, когда туда прибыл Америго, и по своим размерам не уступала Флоренции. Население города примерно удвоилось в течение 15-го века, причем в окрестных городках и деревнях оно прирастало даже быстрее, достигая местами троекратной величины. По мере того как увеличивалось число городских жителей, а с ним – и потребление, росли и горы мусора рядом с воротами; причем во время наводнений они оказывались полезными, на вершинах этих «гор» спасалось население¹⁰¹. Но Севилья оставалась по сути региональным центром, зависящим от развития сельского хозяйства на прилегающих территориях. Никакая другая земля, соизмеримая с Севильским королевством, не могла сравниться с ним по богатству и процветанию. Доля Севильи в налоговых сборах Кастилии в 15-м веке составляла от 15 до 20-ти процентов¹⁰².

Оливковое масло, текстиль и грубая шерсть с севера Андалусии шли по Гвадалквивиру к морю. Более всего иностранных торговцев интересовало оливковое масло, но страна также поставляла вино, зерновые и рогатый скот. Особенно ценились шкурки диких кошек и кроликов. Пользовались популярностью также свиньи и свинина из лесистых внутренних земель. Важную роль играл городской рыбный рынок. Но внешняя торговля еще не была высоко развита. В 1480-х годах только 26 граждан были упомянуты в налоговых книгах как торговцы.

Неплохо шло развитие промышленности. В 1489 году около 42 % активного населения было занято ремесленничеством и розничной торговлей¹⁰³. Местная индустрия переросла уровень кустарных мастерских; работали крупные мыловаренные фабрики, верфи, производились высокого качества изделия из железа. Гончарные мастерские освоили выпуск сосудов большой емкости для хранения оливкового масла. Севильское мыло пользовалось высоким спросом и экспортировалось даже в Германию и Англию. Одно время считалось, что английских торговцев в Севилье привлекали прежде всего вино и сахар с Канарских островов; сейчас мнение таково, что главным соблазном было мыло¹⁰⁴. Монетный двор Севильи долгое время был крупнейшим в Испании. И задолго до открытия Америки в городе уже имели хождение в значительном количестве золотые и серебряные монеты.

Севилья собрала воедино все нити, что связывали порты в бассейне от Гвадалквивира до Гуадианы, от Уэльвы до Кадиса. Бонанса, Санлукар-де-Баррамеда, Могер, Палос, Лепе, Пуэрто де Санта Мария, Портал де Херес, Гибралеон, Картая и Аямонте – все эти населенные пункты зависели от финансовых институтов Севильи: банков, страховых компаний, рынков. Рыбная промышленность была движущей силой растущего вовлечения города в Атлантику. Необходимость всё более дальних морских вояжей в поисках богатых рыбой районов заставляла моряков изучать дальнюю навигацию. Потребности во фрахтовых перевозках и ведении военных действий стимулировали судостроительную индустрию. Возрастали объемы торговли всеми ключевыми и традиционными для Севильи товарами: золото и рабы из транс-сахарского мира, магрибские кожи и сахар из Суса, финики, индиго и янтарь.

Тем не менее, несмотря на долгую историю успеха, положение дел в Севилье, когда в город прибыл Веспуччи, было неопределенным. Восьмидесятые и начало девяностых 15-го века были сложным периодом из-за пандемии чумы и последовавшего голода. В 1484-5 годах монарх не позволял севильцам присоединяться к войскам, ведшим осаду Гранады, опасаясь распространения в армии чумы¹⁰⁵. В 1494-м по той же причине городской совет проводил свои летние собрания вне города. Половина граждан была слишком бедна, чтобы платить налоги¹⁰⁶. Впрочем, эти проблемы были рутинными для городов позднего средневековья. Проблемы самой Севильи были рукотворными и частично спровоцированы самими горожанами: религиозная нетерпимость, социальные конфликты и война.

Примечательно, однако, что все эти бедствия не только несли разрушения, но в некоторых отношениях оборачивались к пользе тех, кто их пережил. Возьмем, для примера, Инквизицию, способную своим ледяным дыханием заморозить любую отрасль экономики. Никогда она не была столь активной, как в момент своего зарождения. Хроникеры оставили противоречивые свидетельства относительно числа жертв в архинабожной Севилье: от трех до пяти тысяч подпавших под подозрение, многие из которых предпочли пуститься в бега, и от трех до семи сотен «отлученных», переданных светским властям для наказания – хотя не все они (а возможно, даже и не большинство) были казнены. Жертвы часто выбирались по коррупционным мотивам. В 1487 году, например, в число жертв попали converso – новообращенные, перешедшие из иудаизма в христианство – которым задолжала огромные деньги соборная коллегия, а также группа бывших иудеев, близких к одному из наиболее конфликтных боссов города, герцогу Медине Сидониа. К фракционным политикам в Севилье всегда относились с недоверием.

Уже в 1483 году, почти за десять лет до того, как та же политика возобладала на территории всей Испании, из города под страхом смерти были изгнаны евреи, а также те, кто исповедовал схожие религии. Текст декрета не дошел до наших дней, не сохранились аргументы, приводившиеся в оправдание этого решения; но королевство только что начало войну против мавров Гранады, и страх перед теми, кого ныне называют пятой колонной, вероятно, сыграл свою роль. Более того, Инквизиция подтвердила широко распространенную причину беспокойства: присутствие евреев подвергало опасности души обращенных из иудаизма, вводя в соблазн отступничества или замыкая их в пределах культуры прежней веры. Между 1495 и 1497 годами 2000 еврейских семей, проживавших в городе, в сущности, купили себе иммунитет от дальнейших преследований¹⁰⁷. Так что экономические выгоды от присутствия богатых предприимчивых новообращенных также не были потеряны. Многие укрылись на ближайших землях, принадлежавших гостеприимным аристократам, которые были рады заполучить столь удобных для эксплуатации съемщиков. Иными словами, Инквизиция перезапустила процесс получения золотых яиц без убиения несущих их кур.

Само по себе изгнание евреев редко приносило финансовые выгоды: терялось экономически продуктивное меньшинство, которое можно эксплуатировать с целью обогащения. В случае Севильи, однако, это привело к увеличению возможностей для новоприбывших и сделало жилье относительно дешевым. Спекулянты недвижимостью нацелились на еврейские дома еще до их изгнания, что видно из королевского декрета 1478 года, защищавшего евреев от такого рода посягательств. Последствия изгнания обнаружились сразу. Работы по возведению одного из наиболее знаменитых аристократических дворцов – Каса де Пилатос, или Дома Пилата, принадлежавшего семье Энрике де Рибера (которая имела отдаленных еврейских предков), начались в 1483 году на освободившейся после высылки евреев территории. Таким образом, исход евреев косвенно стал одной из причин наплыва иммигрантов, одним из которых оказался Веспуччи.

Более того, Севилья уже несколько десятилетий находилась – до прибытия Веспуччи в город – в состоянии перманентной войны: вначале разрушительная для деловой сферы гражданская война 1460-х, приведшая не только к уменьшению темпов роста налоговых сборов, но даже к их сокращению в абсолютном исчислении; затем война с Португалией в 1470-х со схожими последствиями. Многие судовладельцы в регионе воспользовались шансом сделать себе состояние и обрести опыт, нападая на португальские торговые суда на их пути в Африку и обратно. Флорентиец Франческо Бонагизи был одним из тех, кто в 1478 году отплыл к берегам Гвинеи с идеей пограбить те источники в Западной Африке, из которых португальцы черпали свое золото¹⁰⁸. Португальцы вернули всё золото в ответном рейде, но экспедиция показала, что шансы на успех есть, и немалые. В том же самом году, частично учитывая итоги португальской войны, корона уже всерьез решила прибрать Канарские острова к своим рукам после долгого периода безуспешных попыток авантюристов и дельцов разного толка, действовавших от ее имени. Севилья оказалась в центре усилий по организации рекрутирования, снаряжения судов и финансирования походов. Наконец, в 1480-х началась война с королевством Гранада, открывшая торговцам с приличным свободным капиталом широкие возможности разбогатеть на военных поставках. В 1487 году в результате захвата Испанией Малаги, главного порта Гранады, бизнес в значительной мере переориентировался на Севилью. Контракты на фрахт судов для перевозки зерна, которые ранее базировались в порту Малаги, теперь начали обогащать севильцев.

В целом нужно отметить, что Веспуччи прибыл в Севилью в удачный момент. За последние почти сто лет спекулянты и авантюристы вложили большие деньги в исследования Атлантики к западу от Иберии. Отдача была в лучшем случае достаточно скромной. Наибольший доход приносила торговля африканскими рабами или похищение людей. Умеренно продуктивны были Мадейра и Азорские острова; после того, как на Мадейре в 1450-е годы начала расцветать сахарная промышленность, там возникло то, что можно назвать средневековым Wirtschaftswunder (экономическое чудо). Но в целом Атлантика продолжала пользоваться у инвесторов плохой репутацией. Конкиста Канарских островов приводила к пролитию большой крови и истощению состояния всех, кто в ней участвовал.

Но в 1480-х экономические показатели несколько неожиданно начали улучшаться. Португальцы открыли торговую станцию (крепость) в Сан-Жоржи-да-Мина на южной оконечности западноафриканского выступа недалеко от устья рек Пра и Бенуэ. Место, вообще-то, было скромное; местный вождь заявил о своем разочаровании бедностью португальских резидентов. Но поселение быстро приобрело высокую репутацию в Европе, где картографы изображали многобашенный город, нечто вроде замка Камелота (замок короля Артура), населенного чернокожими людьми. Основой такого успеха Сан-Жоржи было дешевое золото. Вблизи от крепости не существовало каких-либо значимых источников драгоценного металла, но торговцы из внутренних районов приносили – по португальским стандартам – достаточно золота, чтобы на него в обмен получить оловянную посуду и шерстяную одежду, которые предлагали португальцы. Этот форпост стал прорывом для европейских предпринимателей в африканскую Атлантику, золото которой издавна было главной целью всех исследовательских попыток. Канары стали прибыльными после запуска сахарного завода на острове Гран-Канария (третий по величине остров архипрелага) в 1486 году.