Kitobni o'qish: «Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991»

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н., ведущий специалист Государственного архива Российской Федерации М.В. Монгуш,

д. и.н., ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН К-В. Орлова

Введение

Кочевничество¹ возникло в начале первого тысячелетия до н. э. в отдельных областях пустынно-степных областей Евразии. Где бы на земном шаре ни обитали кочевники, их жизнь и хозяйственная деятельность чрезвычайно схожи², что дает нам право говорить о существовании особой, непохожей на другие, кочевой цивилизации. Кочевание является и типом хозяйства, и образом жизни, при котором вместе со стадами между сезонными пастбищами регулярно мигрируют полные семьи скотоводов, включая неработоспособных маленьких детей и стариков³. Кроме того, есть кочевники, которые занимаются охотой и собирательством⁴.

К настоящему времени многие кочевые народы полностью или по большей части перешли на оседлость. Тем не менее часть населения земного шара продолжает вести кочевой образ жизни. Так, более чем полвека назад (в 1967 г.) кочевое население мира достигало 15 млн человек. В Саудовской Аравии кочевники составляли 60 %, в Ливии – 26 %, в Афганистане – 17 %, в Марокко – 15 %, в Иране – до 13 %, в Чаде – 12 % населения⁵. В 1982 г. в 30 странах мира проживало около 18–20 млн кочевников⁶. В 1985 г. неоседлые люди осваивали не менее 20 % суши. В Африке и Юго-Западной Азии численность неоседлых достигала около 6 %, в Южной Азии – более 1 % населения. В СССР проживали 200 тыс. кочевников⁷. В настоящее время численность кочевников и полукочевников в мире составляет оценочно более 20 млн человек.

На протяжении своей истории Советское государство взаимодействовало с кочевой цивилизацией. Процесс этих взаимоотношений очень важен и интересен, так как советская политика по отношению к кочевникам претерпела ряд изменений, колебаний, и в том числе привела к жесткому столкновению между государством и кочевой цивилизацией.

Советские историки оценивали политику СССР по отношению к кочевникам в целом положительно. Считалось, что она соответствовала нуждам развития кочевых народов, для которых в советских условиях стал возможным «непосредственный переход к социализму, минуя капитализм»⁸, причем без «игнорирования положительных национальных традиций»⁹.

Осуществленный при советской власти перевод кочевников на оседлость¹⁰ оценивался как положительное явление, возможное только при социализме¹¹. М.Х. Шаумян сделала вывод, что «кочевая форма хозяйства по своей природе несовместима с социализмом», из чего вытекала «историческая необходимость организованного оседания кочевников»¹², имеющего цель «покончить с системой ничем не оправданного и нерационального кочевого скотоводства»¹³. В.В. Грайворонский полагал, что для этого в социалистических странах – СССР и Монгольской Народной Республике (МНР) – произошли все необходимые изменения¹⁴. Однако в 1980-х гг. отечественные ученые стали высказывать сомнения в необходимости перевода кочевников на оседлость. Так, Б.В. Андрианов поставил вопрос, являются ли кочевники «только анахронизмом или могут быть активно использованы на новой технической основе, в новых социальных условиях? Всюду и всегда ли необходим… полный переход от круглогодичного кочевания отдельных групп населения к оседлости?»¹⁵.

Коллективизация кочевых хозяйств рассматривалась советскими учеными как «неизбежная закономерность»¹⁶ (хотя и «очень сложный процесс»¹⁷), которая в совокупности с оседанием кочевников «являлась единственным средством подъема сельскохозяйственного производства в ауле»¹⁸. Таким образом, «одновременно решались две исторические задачи»¹⁹. Однако В.В. Грайворонский сделал вывод, что коллективизация и оседание – «это не один, а два вполне самостоятельных процесса»²⁰. А. Зулхарнаев отмечал, что исходя из опыта советского

Севера и Монголии оседание кочевников может проводиться и после завершения коллективизации²¹.

Так же положительно оценивалась политика переселения, которая имела своей целью «перевод кочевников на оседлый образ жизни, приобщение их к социалистическим производственным отношениям и формам социалистического общежития»²². С.Б. Баишев представлял массовую миграцию населения в Казахстан в годы освоения целины как «миграцию нового, социалистического типа», которая «качественно отличалась» от «переселений, имевших место в дореволюционную эпоху», и «не имела ничего общего… с колонизацией так называемых свободных земель в США и Канаде»²³.

Итоги советской политики по отношению к кочевникам рассматривались как безусловно положительные²⁴ («огромный скачок», «избавление от эксплуатации и нищеты»²⁵). М.О. Могордоев даже описал эти результаты поэтически: «Унылая мелодия задавленного безысходной нуждой бедняка-кочевника, одиноко терявшаяся в степях сурового, необжитого края, сменилась бодрой, жизнерадостной песней возрожденного народа, поднявшегося на гребень великой стройки коммунизма»²⁶.

Советские историки пытались оправдать или объяснить ошибки, допущенные властями СССР в отношении кочевников. А. Зулхарнаев писал, что в программе перевода на оседлость «молодое Советское государство лишено было возможности… опереться на чей-либо опыт, так как подобных примеров в истории не существовало»²⁷. Т. Усубалиев подчеркивал, что хотя «были… отдельные периоды, когда забота о сохранении и развитии… [хозяйственных] традиций [коренного населения] не стояла на первом плане», тем не менее «большевики Киргизии бережно и вместе с тем экономически оправданно подходили» к ним²⁸.

В советской историографии отмечены попытки скрыть негативные последствия политики по отношению к кочевникам – в частности, голод в Казахстане. Н.И. Платунов писал, что в начале 1930-х гг. «большинство кочевников и полукочевников Казахстана предпочло осесть не в аулах, а в городах либо переселиться за пределы республики». Он утверждал, что 500 тыс. бывших кочевников переселились в города и 900 тыс. – выехали за пределы Казахстана²⁹, фактически замалчивая тот факт, что на самом деле многие из них погибли во время голода.

Советские ученые подчеркивали кардинальные преимущества политики СССР³⁰ в сравнении с зарубежной. По мнению И.Я. Златкина, в мире практиковались два варианта перевода кочевников на оседлость: «западный» – «насильственное вытеснение номадов, для которых “нет места” в мире, возглавляемом западной цивилизацией», и «марксистско-ленинский» – «революционная ломка архаических форм хозяйства, социального строя и домашнего быта, совершаемая самими массами трудящихся кочевников под руководством» коммунистической партии³¹. В.В. Грайворонский отмечал, что в капстранах «в первую очередь вынужденно переходит к оседлости беднота, разорившиеся скотоводы-кочевники», тогда как в условиях социализма оседание выступает как «результат целенаправленной и планомерной политики… направленной на всемерное улучшение… положения населения»³². И.С. Гарусов считал, что «оседание и концентрация малых народов советского Севера в корне отличны от такого же процесса на зарубежном Севере, где он проходил за счет хищнического разрушения традиционных отраслей хозяйства и привел к трагедии коренного населения»³³.

Кроме фактически однозначно положительной оценки политики СССР, у советских исследователей имелись другие спорные выводы. Во-первых, мнение о наличии «осознанной тяги кочевников к оседанию», которая якобы возникла при советской власти³⁴, особенно в ходе коллективизации³⁵ и индустриализации³⁶. (Реальное существование такой «тяги» весьма сомнительно.) Во-вторых, вывод о том, что советская власть отказалась от политики переселения, которую вела Российская империя, в том числе упразднив переселенческие учреждения³⁷. (Однако известно, что при советской власти были созданы новые аналогичные структуры, и переселение в малонаселенные и слабо освоенные районы страны было важным направлением политики СССР.) В-третьих, мнение о положении отдельных кочевых народов – например, что у цыган «сочетание… добровольности оседания и реального обеспечения оседлости определило прочность оседлости»³⁸. (Тем не менее ни о добровольности, ни о прочности оседания у цыган говорить нельзя.)

Современные оценки советской политики российскими и зарубежными учеными отличаются широкой палитрой мнений.

Так, С.Ш. Казиев сделал вывод, что, «несмотря на чрезмерную “цену” модернизации, коллективизация и оседание казахского аула создали возможности для интеграции народов республики, действительного выравнивания культурного и социального уровней развития», предоставили «беспрецедентно широкие возможности для развития образования, культуры, здравоохранения». Именно поэтому «казахи были одним из наиболее лояльных к Советскому государству этносов»³⁹.

Кроме того, ученые дают советской политике двойственную оценку. З.Е. Цыренова признает «величайшие достижения страны, а вместе с ней и коренных народов», однако при этом отмечает, что «этносы были подвергнуты историческому эксперименту, который способствовал утрате связи с традиционным укладом, образом жизни»⁴⁰. По мнению М. Пейна, в Казахстане были и «позитивные нововведения», и «насильственное обездоливание», которое привело к «разрушению казахского традиционного общества»⁴¹.

Наконец, многие исследователи жестко критикуют советскую политику перевода кочевников на оседлость, реализованную в 1930-х гг., считая, что она «стала настоящей катастрофой»⁴², привела к разрушению хозяйственных связей, массовому отрыву от традиционного хозяйства⁴³ и образа жизни⁴⁴, «насильственной декультурации»⁴⁵, потере «духовных корней»⁴⁶. А.М. Хазанов и К. Шапиро сделали вывод, что «в советский период казахские скотоводы рассматривались как морские свинки, сырье в погоне за тщетной утопией»⁴⁷. По мнению А.В. Головнева, «“успешные” опыты перевода на оседлость обернулись “драмой поселков” с их депрессивностью, маргинальностью, отсутствием занятости и полноценной самореализации (особенно мужчин) – в отличие от “здоровой тундры” или “здоровой степи”, по-прежнему дающей образцы культурной и экономической состоятельности, человеческого достоинства и успеха»⁴⁸.

В ученом сообществе имеются разные мнения о целях советской программы перевода кочевников на оседлость. Во-первых, считается, что она имела политические цели, в том числе ликвидацию власти «родовых авторитетов»⁴⁹. С.Ш. Казиев сделал вывод о негативных последствиях такой политики: по его мнению, аульная беднота не обладала такими же деловыми качествами, как «родовые авторитеты» (баи), которые были «наиболее умелыми скотоводами, обладавшими организаторским опытом и способными вывести сородичей из хаоса оседания»⁵⁰. Ученые также указывают на такие цели, как распространение «благ социалистической цивилизации» на все народы страны⁵¹, реализация «империалистических» планов⁵² и русификация «кочевых» регионов. И. Огайон видит такую цель у советской политики в Казахстане⁵³, а Р. Киндлер считает, что обоседление в основном воспринималось казахами как попытка русифицировать их и лишить идентичности⁵⁴. Ж.-Ж. Мари полагает, что и более поздняя политика государства – а именно освоение целины – «для Хрущева… было средством русификации Казахстана»⁵⁵.

Во-вторых, исследователи выделяют экономические цели: «выполнение планов мясозаготовок»⁵⁶, заселение пустующих территорий, распространение социалистического уклада экономики. В-третьих – административные цели, в том числе унификацию системы расселения населения, реализацию института прописки, пресечение неконтролируемого перемещения граждан⁵⁷. Наконец, говорится о том, что, переводя кочевников на оседлость, власти в целом решали очень широкие задачи, вытекавшие «из всей идеологии большевизма, из концепции тоталитарного государства»⁵⁸.

С одной стороны, исследователи указывают на изначальную абсурдность программы обоседления кочевников, которая «была лишена объективно обуславливающих предпосылок: естественно-природных и материально-технологических»⁵⁹. При этом власти СССР «не учли психологии кочевников»⁶⁰. Если бы эта программа не была реализована, то «трансформация [номадизма] могла произойти естественным путем без многочисленных жертв и последующих негативных последствий»⁶¹. С другой стороны, М. Гаммер отмечает, что аналогичные программы были реализованы во всех частях света, причем многие страны проявили в этом плане «беспрецедентные и удивительно успешные усилия». В то же время он указывает, что только «в Советском Союзе обоседление кочевников было частью большей… программы коллективизации»⁶².

В целом вся программа модернизации сельского хозяйства, осуществленная в СССР, получила у историков разные оценки – и положительные⁶³, и отрицательные⁶⁴. А. Томас отмечает, что модернизация «кочевых» регионов имела сходство с аналогичным процессом во всей стране и седентаризация кочевников «в значительной степени соседствовала с атакой государства на русское крестьянство»⁶⁵. (Действительно, массовую откочевку в период коллективизации в Казахстане, Киргизии и других регионах можно сравнить с уходом крестьян в города. Известно, что в период коллективизации из деревни бежали 18 млн человек⁶⁶.)

Многие ученые оценивают коллективизацию, осуществленную в «кочевых» регионах, отрицательно. По мнению Е.Н. Черных, колхозы в условиях кочевого образа жизни являются просто нелепостью⁶⁷. Р. Дэвис и С. Уиткрофт считают, что «коллективизация и раскулачивание противоречили традиционному образу жизни казахов еще резче, чем крестьянскому укладу других районов СССР»⁶⁸.

Одним из наиболее спорных вопросов является оценка советской политики обоседления и коллективизации кочевников как «акта геноцида». В. Михайлов пишет, что «в три года коллективизации [Ф.И.] Голощекин⁶⁹ сделал с Казахстаном примерно то же, что Пол Пот с Кампучией»⁷⁰ (как известно, в 1975–1979 гг. последний развернул в этой стране геноцид). Р. Киндлер сделал вывод, что эскалация коллективизации и обоседления «поставила местное общество на грань уничтожения», При этом, по его мнению, в период голода в Казахстане в 1932–1933 гг. «все попытки спасения со стороны большевиков имели целью главным образом не помощь голодающему населению, а поддержку слабеющей экономики и сохранение социального контроля»⁷¹. В то же время Р. Дэвис и С. Уиткрофт хотя «отнюдь не снимают со Сталина ответственности за голод», однако полагают, что «советское руководство боролось с кризисом, отчасти вызванным его ошибочными политическими решениями, но тем не менее неожиданным и нежеланным»⁷². С.Ш. Казиев сделал вывод, что «массовая гибель людей и откочевки сотен тысяч скотоводов за пределы страны в Центральной Азии были результатом ошибок и “перегибов” строителей нового общества, а не преднамеренным этноцидом “отсталых” народов. Советское государство никогда не планировало физического уничтожения этнических общностей»⁷³.

Спорным остается вопрос о наличии этнического фактора в советской политике по отношению к кочевникам. Есть мнение, что отношения между кочевыми этносами и властью были конфликтными по вине последней, а также что обоседление и коллективизация кочевников имели этнический аспект (лишение традиционной идентичности и пр.). Т. Мартин считает, что в период коллективизации «в Казахстане местные русские выместили свой гнев на казахах-кочевниках, в одночасье лишившихся защиты»⁷⁴. Т.К. Алланиязов сделал вывод, что во время восстания в Каракумах в 1931 г. туркмены и казахи «отстаивали свои законные права жить так, как жили их отцы, деды и прадеды»⁷⁵. Однако В.Г. Чеботарева пишет, что после Октябрьской революции именно «для русских и украинских крестьян, казаков наступило время расплаты за колониальную политику русского царизма»⁷⁶. А. Томас отмечает, что политика перевода кочевников была разработана не в Москве, а, «по-видимому… в казахской партийной организации», и такая политика «была результатом глубоко высокомерного отношения к кочевничеству, разделяемого многими русскими и казахскими (курсив мой. – Ф. С.) коммунистами с первых дней Советской власти»⁷⁷.

Не до конца проясненным вопросом остается связь депортаций народов, осуществленных в СССР в 1930—1940-х гг., и освоения территории «кочевых» регионов. В целом историки не пришли к единому мнению о причинах депортаций народов СССР во время Великой Отечественной войны: в основном указываются «устрашение», «возмездие» противнику и его союзникам в связи с началом войны, наказание за «пособничество» врагу во время оккупации, «превентивные меры» и освобождение стратегически важных областей страны от «потенциально нелояльного» населения, решение национального вопроса⁷⁸. Тем не менее отмечаются и экономические причины, что напрямую касается судьбы «кочевых» регионов, в которые были переселены депортированные люди. С.Ш. Казиев пишет, что с 1929 г. Казахстан оказался открыт не только для добровольного переселения, но и для массовых депортаций. Кроме того, после голода начала 1930-х гг. здесь возник острый дефицит трудовых ресурсов⁷⁹. Л.П. Белковец отмечает, что в предвоенный период «советское руководство намеревалось заселить малоосвоенные территории Сибири, Казахстана и Средней Азии, создав на них прочную тыловую базу для предстоящей войны»⁸⁰. И. Огайон сделала вывод об актуальности цели освоения этих регионов в годы Великой Отечественной войны⁸¹, а С.И. Асхаков говорит о том же относительно послевоенного периода, когда из этих регионов были реэвакуированы специалисты, отправленные туда в годы войны⁸². Р. Киндлер считает, что задачей заключенных и спецпоселенцев было в том числе освоение целины⁸³. Т.Е. Васильченко сделала вывод, что «депортации… соответствовали концепции принудительного труда, считавшегося экономически эффективным. Именно поэтому всех депортированных расселяли по богатым природными ресурсами, но малонаселенным районам страны»⁸⁴.

Преемственность политики Российской империи и СССР в отношении кочевых народов также остается дискуссионным вопросом. М. Ходарковски сделал вывод, что такая преемственность была: «Колониальное наследие Российской империи… было унаследовано советским режимом в 1917 г. В следующие 74 года советское правительство имело дело с такими же конфликтами, пусть даже с несколько другими целями и дилеммами»⁸⁵. А. Томас считает, что «кочевничество сформировалось в советском воображении во многом из старых инстинктивных предрассудков царской эпохи», и «коммунистическая мысль о кочевниках действительно напоминала размышления царских чиновников»⁸⁶. Современные казахские историки также полагают, что между колониальным и советским периодами не было разрыва: «захват» Россией казахских земель в течение XIX в. «неизбежно предвещал насильственную и гибельную оседлость в XX в.»⁸⁷. Однако другое мнение высказал М. Гаммер: «Большевики отвернулись от прошлого России и решительно отвергли его»⁸⁸. В. Коларц отмечал существенные различия в последствиях переселенческой политики Российской империи и СССР, так как «советская колонизационная политика пошла дальше» дореволюционной⁸⁹.

Спорным вопросом является сравнение политики России и европейских стран. Некоторые историки находят у них сходство. Э. Шатц полагает, что «быстрое завоевание царской Россией Средней Азии имеет много параллелей» с «лихорадочной борьбой за африканские колонии»⁹⁰. Н. Пьянчола сравнил опыт казахов и киргизов с историей «колонизации других территорий вне Европы, населенных неоседлым населением», – например, британской колонизации Австралии, где применялся принцип захвата «ничьей земли» (terra nullius)⁹¹.

Однако те же самые ученые находят и различия. Так, Э. Шатц пишет, что процесс присоединения «кочевых» регионов к Российской империи все-таки был уникальным, так как «даже в Африке редкими были случаи, когда население без государства так радикально и так быстро поддалось чужим государственным институтам»⁹². Н. Пьянчола отмечает, что в британской колониальной политике и царской политике в Центральной Азии имелись отличия: в России фактически не было местного самоуправления и вся земля принадлежала государству. Кроме того, в отличие от того, что происходило в колониях европейских стран, ни Российская империя, ни тем более советский режим, за исключением некоторых периодов, никогда не идентифицировались с колонистами⁹³, которые селились на окраинах страны сами по себе, без участия государства.

Следует отметить, что в XX в. процесс перевода кочевников на оседлость шел не только в СССР, но и во многих других странах мира (хотя ранее программы обоседления чаще всего имели очень ограниченный успех⁹⁴, современные технологии дали «оседлому» государству подавляющую силу для осуществления этой задачи⁹⁵). Оценка судьбы кочевой цивилизации в новейшее время и политика иностранных «оседлых» государств в отношении кочевников также вызывает среди ученых дискуссии.

Во-первых, исследователи делают вывод о неизбежности кризиса кочевой цивилизации. Ж.Б. Абылхожин считает, что одной из причин этого кризиса является то, что она «постепенно исчерпывает свой экологический и технологический потенциал»⁹⁶. Многие ученые констатируют, что под воздействием «оседлой» цивилизации номадизм «постепенно разлагается», «отмирает»⁹⁷, с перспективной угаснуть окончательно⁹⁸. Французский ученый Л. Леюро вообще призывал дать кочевничеству «хорошо умереть»⁹⁹. В начале XXI в. некоторые ученые на вопрос «Конец номадизма?» дают положительный ответ¹⁰⁰.

Кроме того, мнение об «отсталости» и других негативных чертах кочевой цивилизации было в определенной степени использовано в своих целях «оседлыми» государствами, которые разделяли идеологию «седентаризма» (представление о кочевниках как о диких, нецивилизованных грабителях, не способных что-либо производить самостоятельно)¹⁰¹. Некоторые ученые на Западе рассматривают «седентаризм» как «специфическую форму расизма, которая исходит из того, что оседлый образ жизни является нормой, а кочевание – аберрацией»¹⁰². В ряде стран мира эта идеология была использована, например, в пропаганде, направленной против арабов-кочевников¹⁰³, а в Великобритании местные номады иногда подвергаются уголовному преследованию даже «не за свои действия, а за само свое существование»¹⁰⁴.

Однако есть и другое мнение о перспективах кочевой цивилизации. Еще до революции в России писали о выгодности сохранения кочевничества, особенно при его усовершенствовании и достижении «наивыгоднейшей эксплуатации живого инвентаря»¹⁰⁵. Известный исследователь Сахары Р. Капот-Рей в 1940-х гг. отмечал, что по климатическим причинам кочевничество является лучшим способом использования этого региона¹⁰⁶. На современном этапе некоторые ученые придерживаются мнения, что кочевая цивилизация выжила, «устояла перед административными нажимами и соблазнами оседлости»¹⁰⁷ и в глобализующемся мире не утратила «свой продуктивный и адаптивный потенциал»¹⁰⁸. Поэтому данный тип хозяйства необходимо сохранять, поддерживать, включать как составную часть в политические и социально-экономические структуры «оседлых» государств¹⁰⁹, а также модернизировать с целью повышения рентабельности¹¹⁰ в условиях сосуществования с другими отраслями экономики.

Во-вторых, спорным вопросом является необходимость перевода кочевников на оседлость. Как известно, «оседлое» государство часто стремится перевести кочевников на оседлость¹¹¹, чтобы сделать их «понятными», подконтрольными и организовать «кочевые» земли так, как надо этому государству. В XX в. за седентаризацию кочевников выступали некоторые французские ученые, израильские теоретики, а также определенные политические круги в Турции, Ираке, Иране, Египте. Последние считали, что кочевание – это отсталость, оно мешает национальной консолидации, а племенная организация кочевников несет опасность для государства как фактор разъединения общества¹¹².

Однако Р. Капот-Рей полагал, что в Сахаре прекращение кочевого образа жизни всегда сопровождалось безработицей и праздностью, и поэтому перевод кочевников на оседлость для этого региона был бы социальным бедствием¹¹³. По мнению Н.Н. Крадина, «опыт трансформации животноводческих сообществ в Азии и Африке и их адаптация к рыночной экономике индустриальных государств в последние века (как и процессу приватизации в нашей стране) показывает, что последствия могут быть не только неожиданными, но и катастрофическими»¹¹⁴. Как отмечал Ш. Зарипов, перевод в оседлость в любом случае – «процесс, требующий для своего осуществления нередко многих десятилетий»¹¹⁵.

В-третьих, ученые считают, что в условиях тесного контакта с «оседлыми» государствами кочевники не способны адаптироваться к тем условиям, которые диктует «оседлое» индустриальное и урбанизированное общество¹¹⁶. Так, например, на Ближнем Востоке и в Северной Африке такими вызовами для кочевников стали продвижение оседлого населения в зону кочевий в связи с расширением посевов технических культур, земельные захваты пригодных в обработке пастбищ, введение арендной платы за пастбища и источники воды¹¹⁷. Посягательство земледелия на территорию, традиционно занимаемую скотоводами, вынуждает их перемещаться на все более маргинальные и непродуктивные земли. Во многих регионах отсутствие у кочевников письменных документов о праве собственности на землю позволяет фермерским и лесным хозяйствам беспрепятственно захватывать пастбищные земли¹¹⁸. Наступление «оседлых» государств на кочевую цивилизацию и привело к тому, что номадизм как цивилизационная целостность оказался под угрозой исчезновения¹¹⁹ (так, в арабском мире кризис кочевничества начался еще в середине XIX в.¹²⁰).

В то же время исследователи говорили и о возможности сохранения и возобновления кочевничества в условиях «оседлых» государств. Они констатировали положительные изменения во взаимоотношениях между оседлыми и кочевниками, новыми принципами которых стали «взаимная необходимость, доверие и добрая воля», выгодная обеим сторонам экономическая взаимозависимость, хотя при этом «каждый предпочитает свой образ жизни»¹²¹.

Таким образом, большинство вопросов, касающихся политики СССР по отношению к кочевым народам, до сих пор остается дискуссионными или не до конца проработанными. Кроме того, актуальным является сравнение советского и зарубежного опыта в этой сфере. Анализу этих проблем и посвящена книга.

Глава 1
«Кочевые» регионы СССР в 1920-х гг

Положение кочевой цивилизации

В начале 1920-х гг. основная часть населения «кочевых» территорий СССР сохраняла традиционный образ жизни. Так, в Казахстане, где проживало 70 % кочевников страны¹²², к 1926 г. большинство представителей «титульной нации» (по разным оценкам, от 55–60 до 90 %¹²³) вело кочевой или полукочевой образ жизни. 85–90 % населения республики были заняты в животноводстве¹²⁴, и такой же процент всей земли региона использовался скотоводческими хозяйствами¹²⁵.

Кочевание в Казахстане проходило в меридианном направлении (с севера на юг и обратно), а длина перегона составляла до 700 км. В Киргизии дальность кочевок составляла до 200–300 км¹²⁶. Здесь кочевали в основном «по вертикали» – в горы летом и с гор в долины зимой. На западе Туркмении кочевые пути были длиной от 150 до 400 км, в центре и на востоке – кочевье было коротким¹²⁷. В Калмыкии, Бурятии и других традиционно «кочевых» регионах так же сохранялось кочевание (например, в Агинском аймаке Бурятии вплоть до начала 1930-х гг. кочевниками или полукочевниками было большинство населения¹²⁸). Экономические интересы азербайджанских кочевников в значительной степени определили включение Нагорного Карабаха в состав Азербайджанской ССР¹²⁹.

Кочевники продолжали жить нормами обычного права, «прадедовскими обычаями»¹³⁰, у них сохранялась развитая идентичность, тесно связанная с кочевым пастбищным хозяйством¹³¹ и родовым строем под главенством властителей – баев¹³², манапов, аксакалов, нойонов, тайшей, зайсангов и др.

В Казахстане связь кочевников с сородичами поддерживалась даже на расстоянии 300 верст¹³³.

Советский статистик В.Г. Соколовский, изучив казахские кочевья в 1926 г., сделал вывод, что «родовые моменты не только сохранились, но и… остаются весьма крепкими и настолько жизненными, что рассчитывать на их самопроизвольное исчезновение в сколько-нибудь ближайшем будущем совершенно не приходится»¹³⁴. В «Военно-статистическом описании Ташаузского округа ТССР» (1926 г.) было дано интересное сравнение «в пользу» кочевников: что они не несли на себе «печать рабства, которой словно заклеймены» оседлые узбеки¹³⁵, долгое время жившие не свободной жизнью родовыми общинами, а оседло под деспотической властью хивинского хана.

Устойчивость родового образа жизни кочевников понимали местные власти. Начальник Охотско-якутской военной экспедиции В.А. Абрамов (он же исполнял обязанности уполномоченного Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) и Дальревкома¹³⁶ по Охотскому уезду) даже предлагал создавать у эвенков советы и исполкомы по родовому принципу, «ибо метод прикрепления… к волостным и сельским административным единицам положительного результата не дал»¹³⁷. Характерно, что такие родовые советы и исполкомы действительно были созданы.

Партийный руководитель Казахстана Ф.И. Голощекин (прибыл в республику из Москвы в сентябре 1925 г.) на пленуме крайкома ВКП(б) 30 апреля 1926 г. объявил, что в этом регионе «абсолютную роль играет бай»¹³⁸. Власти Киргизии рассматривали «родовую борьбу отдельных групп» как экономическую и общественную основу работы среди кочевого населения. Направленный в Туркмению партийный инструктор Кахелли в сентябре 1927 г. сделал вывод, что «единственная форма управления у кочующих скотоводов – это аксакальство». Родовая структура общества полностью сохраняла свою роль в Каракумах вплоть до начала 1930-х гг. Скот и источники воды здесь находились под контролем родовой знати¹³⁹.

Для кочевников было привычным «держаться за вождя как за защитника интересов своего племени, хотя и деспота». Вплоть до конца 1920-х гг. власти отмечали, что лидер рода «даже при наличии органов официальной советской власти… является до некоторой степени реальной силой, с которой приходится считаться». Высокий авторитет родовых старейшин проявлялся в том, что если бай своего батрака называл «родственником» или «братом», то сельский батрачный комитет не требовал заключения между ними договора¹⁴⁰, который по идее должен был гарантировать и защищать трудовые права батрака. В кочевых районах беднота часто выступала заодно со своими баями и «даже иногда в защиту их»¹⁴¹. Такое положение вещей было немыслимым для большевистской идеологии, которая строилась на непримиримой «классовой борьбе».

Кочевое население некоторых регионов отличалось высокой религиозностью. В Бурятии и Калмыкии буддизм категорически не сдавал позиции¹⁴². Жители Туркмении, по мнению властей, были подвержены агитации «фанатично настроенного мусульманского духовенства», которое являлось «политической силой в кочевьях»¹⁴³. В этом регионе у кочевого населения работали только мусульманские школы – мектебы¹⁴⁴. В середине 1920-х гг. религиозные школы открывались в Казахстане¹⁴⁵. Журналист Г.С. Тогжанов, посетив один из казахских аулов в Джетысуйском регионе (Семиречье), выяснил, что все шесть местных коммунистов посещают мечеть и молятся Аллаху, предпочитая быть исключенными за это из партии, чем «забыть Бога»¹⁴⁶. С другой стороны, среди казахов и каракалпаков Ташаузского округа Туркмении религиозность и влияние духовенства были слабее, чем среди местных узбеков и туркмен. Поэтому первые были «мало фанатичны и не подвержены агитации на религиозной почве»¹⁴⁷.

«Кочевые» регионы СССР фактически не были интегрированы в политическое и правовое поле страны. Власти констатировали, что для кочевников «никакие советские законы не писаны»¹⁴⁸. На самом высшем уровне – в ЦК РКП(б) – в 1924 г. было объявлено, «что советской власти в казахском ауле нет»¹⁴⁹. Об этом же заявил Ф.И. Голощекин на пленуме Казахского крайкома ВКП(б) 30 апреля 1926 г.¹⁵⁰ Да и позднее – в 1930 г. – председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев отмечал, что в республике «есть в буквальном смысле слова несоветизированные аулы»¹⁵¹. Действительно, например, в Адаевском округе советов долгое время не было совсем¹⁵².

В Киргизии значительная часть населения, откочевывавшего на летние пастбища, «находилась в атмосфере безвластия»¹⁵³. В 1931–1932 гг. – через 15 лет после революции – было выявлено, что огромная территория туркменской пустыни Каракумы «почти совершенно не советизирована», и ее «население почти не видело даже следов революции», В этом регионе не было членов ВКП(б), а советский аппарат был «слаб, беспомощен»¹⁵⁴.

В Казахстане и Киргизии функционировали фиктивные «советы», в которых председателями и их заместителями были баи и манапы. Эти «советы» кочевали вместе с хозяйствами баев¹⁵⁵. Места в волостных и аульных советах покупались за деньги или делились по договоренности между родами¹⁵⁶. Перевыборы советов в 1926 и 1927 гг. сопровождались родовой борьбой. Отличие Казахстана состояло в том, что в этом регионе отсутствовали «подлинные» советы, какими бы их хотели видеть власти (тогда как в Центральной России, например, советы были «подлинными», пусть даже часто и слабыми)¹⁵⁷.

Один казахский бай в разговоре с Г.С. Тогжановым назвал себя «настоящим советским человеком» и даже «коммунистом еще с николаевских (то есть дореволюционных. – Ф. С.) времен»¹⁵⁸. В то же время более низкие по своему социальному статусу кочевники часто не могли пробиться к власти. Когда в Загорной волости (Киргизия) вместо разогнанного властями «манапского» сельсовета был выбран новый, а его председателем назначен батрак, он жаловался, что «его никто не слушается, работа очень тяжело проходит»¹⁵⁹. Советские активисты в кочевьях подвергались изоляции и преследованиям¹⁶⁰. «Родовые авторитеты» также оказывали влияние на процесс организации артелей и колхозов¹⁶¹.

Кроме того, под их руководством сохранялась традиционная судебная система, о чем также писал Г. Тогжанов: «Аксакальский суд работает лучше наших, баи-аткамнеры… реагируют на все явления (начиная с мелочей и кончая крупными), происходящие в ауле, гораздо быстрее и более умело, чем наши низовые партийно-советские организации»¹⁶².

Начальник Бурят-Монгольского отдела ОГПУ В.А. Абрамов называл Бурятию «мало советизированной»¹⁶³. В республике имелись сельсоветы, которые не созывались с самого дня выборов. В Ойротии (Горный Алтай) в большинстве случаев сельсоветы фактически не существовали, а где были – их председателями избирали бывших дореволюционных старост. Население «кочевых» регионов проявляло политический абсентеизм – в Ойротии явка избирателей составляла 34 %, в Калмыкии – 23 %, в Бурятии – 21 %¹⁶⁴.

Большое недовольство кочевого населения вызывали административно-налоговые меры властей. У кочевников здесь было преимущество, так как «в кочевом состоянии легче укрыть те или иные объекты обложения, в любой горе, в любом ущелье легко ускользнуть от глаза финорганов»¹⁶⁵.

Определенные проблемы возникали в связи с призывом на военную службу, которая ассоциировалась у кочевника с «полным отрывом от родных степей, выбытием в неизвестное место с неизвестным будущим, проживанием среди чуждого по национальности народа, подчинением своей степной свободы воле других, чуждых ему людей»¹⁶⁶.

Кочевники-казахи на первых порах сопротивлялись строительству Туркестано-Сибирской железной дороги, которое велось в 1927–1930 гг. Американский историк М. Пейн считает, что у них были причины бояться этой стройки, так как «железные дороги не благоприятствовали кочевникам, которые вслед за сооружением Транссибирской магистрали лишились земли» (имеется в виду дореволюционная колонизация казахских степей. – Ф. С.) и, «кроме того, железнодорожная сеть сыграла [свою роль] в подавлении степного мятежа 1916 г. и разгроме движения антисоветских басмачей в годы Гражданской войны»¹⁶⁷.

Характерно, что до революции сопротивления строительству железных дорог в Средней Азии и Казахстане не отмечалось – даже советские историки не упоминали о таких фактах. Так, казахи массово хлынули на строительство железной дороги Оренбург – Ташкент (сооружена в 1901–1906 гг.). Они составляли не менее 30–40 % общей массы строителей (10–12 тыс. человек). Кроме того, среди строителей были каракалпаки¹⁶⁸. В сооружении железнодорожной линии Самарканд – Ташкент и ответвления на Андижан в 1895–1899 гг. также принимало участие местное население¹⁶⁹. Причина такого явления, очевидно, состояла в отсутствии существенных разногласий между властями Российской империи и «родовыми авторитетами», которые не только не препятствовали строительству железных дорог, но и получали от этого прибыль. При советской власти ситуация изменилась, и баи потеряли доходы от участия в государственных проектах.

Большая проблема в государственно-кочевнических отношениях состояла в недостатке у властей знаний о кочевниках. Такая ситуация наблюдалась и до революции – еще в 1903 г. русский экономист В. Бенкевич прямо говорил об «абсурдности степной статистики», так как казахи скрывали от государства данные о своем имущественном положении и пр.¹⁷⁰ Ученые из Среднеазиатского университета П. Погорельский и В. Батраков, изучавшие кочевников Киргизии уже в советское время – в конце 1920-х гг., – также сделали вывод, что кочевое население «не склонно… давать многих нужнейших сведений, а в определенной части… прямо заинтересовано в скрытии»¹⁷¹.

В.Г. Соколовский писал, что с точки зрения «оседлого» человека для него было удивительным столкнуться с тем, что на вопрос «Где находится казахское население?» уездные чиновники отвечали, делая широкий круг рукой над картой, на которой не был обозначен ни один населенный пункт: «Вот вообще везде»¹⁷². Даже местные чиновники отмечали «недостаточную изученность» Казахстана¹⁷³, а ученые – например, экономист А.Н. Донич – наличие противоречивых данных о численности кочующих казахов¹⁷⁴. П. Погорельский и В. Батраков говорили о «невероятной трудности изучения» кочевий в Киргизии¹⁷⁵.

Начальник Бурят-Монгольского отдела ОГПУ В.А. Абрамов в 1924 г. сигнализировал вышестоящему руководству, что буряты «в своей массе не изучены», а учет кочевников «весьма труден». В том же году на совещании в Москве представитель АО Коми (Зырян) В.П. Юркин сообщил, что «в условиях кочевья очень трудно учесть все самоедское¹⁷⁶ население и вообще кочевое население». В сведениях, имевшихся у Камчатского губревкома и Охотского статбюро, численность кочевого населения Охотского побережья в 1925 г. отличалась более чем в 2 раза (интересно, что разброс данных об оседлом «туземном» населении был еще существеннее – в 4,4 раза¹⁷⁷, что говорило о сложности учета в этом регионе «нерусского» населения вообще).

Даже в 1930-х гг., после проделанной работы по коллективизации и переводу кочевников на оседлость, отмечалось «почти полное отсутствие… учета количества кочевых и полукочевых бедняцко-середняцких хозяйств и кочевых колхозов»¹⁷⁸. В январе 1936 г. секретарь Совета национальностей ВЦИК А.И. Хацкевич сделал вывод, что «кочующее население не поддается точному учету»¹⁷⁹.

Полной ясности об абсолютном и относительном числе кочевников, проживавших в СССР в 1920-х гг., нет до сих пор. Еще в советское время Г.Ф. Дахшлейгер на основании архивных данных выявил, что степень оседлости населения в Казахстане была сильно преувеличена¹⁸⁰. В Калмыкии же, наоборот, количество оседлых могло быть больше, чем считалось, так как при сборе статистических данных не имелось четкого определения оседлого, кочевого и полукочевого хозяйства. В результате власти решили, что произошло «искусственное завышение числа полукочевых и кочевых». Например, в Чилгирском сельсовете Центрального улуса Калмыкии из 300 хозяйств только 35 не имели домов. Там были школа, медпункт, колхозный хоздвор. Тем не менее этот сельсовет был отнесен к полукочевым. В Туркмении было выявлено, что в кооперативных организациях «установить твердо, сколько членов-скотоводов, очень трудно, так как все имеют от одного и больше скота, и само правление не знает, кого считать скотоводом и кого – земледельцем»¹⁸¹.

Аналогичным образом отмечались трудности экономического учета и контроля – так, не получалось в достаточной степени изучить товарность кочевой экономики¹⁸². Поэтому власти априори решили, что «кочевые» регионы – «бедные», а «товарность [кочевого] скотоводства… чрезвычайно низка»¹⁸³. Впоследствии отсутствие достоверных знаний о «кочевых» регионах стало одной из причин трагических ошибок, связанных с построением «новой жизни» на этих территориях (наряду с общей поспешностью и непродуманностью действий советской власти в рамках реализации программы перевода кочевников на оседлость и коллективизации).

Характерно, что власти «кочевых» регионов не всегда были способны осуществлять контроль даже над членами партии. Местные партийцы были плоть от плоти представителями кочевого родового общества. Ф.И. Голощекин в 1926 г. возмущался, что «партийная родовая борьба… докатилась до губернских работников и в Уральск, и в Актюбинск, в Семипалатинск и в Сырдарью»¹⁸⁴. В июне 1929 г., в период партийной «чистки» в Киргизии, было дано указание «в кочевых и полукочевых районах произвести чистку там, где в наличии имеется более 50 % всех членов ячейки, не откочевавших на джайляу…¹⁸⁵ В случае невозможности проведения партчистки в данный момент откочевавших коммунистов… чистку провести не позднее начала сентября»¹⁸⁶. Таким образом, даже члены партии, ушедшие на летние пастбища вместе со своим родом, фактически выпадали из-под контроля властей.

Состояние систем образования, здравоохранения и другой социальной инфраструктуры в «кочевых» регионах либо отставало от «оседлых», либо не соответствовало советским представлениям. Еще раз упомянем о превалировании религиозной системы образования¹⁸⁷, которое сопровождалось неспособностью создаваемых в «кочевых» регионах советских школ обеспечить доступ к образованию всех желающих. Так, в Туркмении школы находились прямо в кибитках, без парт и другого оборудования. Грамотность среди скотоводов этой республики составляла 2 %. При этом грамотные никогда не читали газет или книг, кроме Корана¹⁸⁸, что с советской точки зрения было неприемлемым.

Медицина в кочевых регионах в основном была несоветской. В Казахстане кочевники обращались за медицинской помощью к традиционным целителям¹⁸⁹. В Туркмении практиковали местные лекари-табибы. Советские фельдшеры, которые выезжали в кочевья «один раз в год», не пользовались популярностью – кочевники считали их «грязными, грубыми»¹⁹⁰. В Калмыкии и Бурятии здравоохранение оставалось в руках лам-медиков, которые успешно конкурировали с государственными медицинскими учреждениями¹⁹¹.

С точки зрения «оседлого» государства сама территория «кочевых» регионов выглядела «неорганизованной». Как известно, у кочевников фактически отсутствовало право собственности на землю в понимании европейской системы права. Поэтому кочевое землепользование выглядело для властей как «запутанное и обезличенное». Советские специалисты отмечали, что «порядка занятия пастбищу скотоводов не существует, кто где захватил, там и пасут скот». Источники воды, которые имели критическое значение для скотоводческого хозяйства, также выглядели «неорганизованно». Например, в Туркмении количество колодцев, водохранилищ и арыков было настолько незначительным, «что пользование ими у скотоводов не раз приводило к племенной вражде». В 1927 г. в этом регионе использовать пастбища было вовсе невозможно вследствие засухи¹⁹². Причина неспособности противостоять засухе виделась властям как «недостаток» кочевой цивилизации. Тем не менее засухи и другие природные катаклизмы отнюдь не мешали кочевникам в течение многих веков выживать не хуже, чем оседлым.

С другой стороны, «неорганизованность» в земельном и водном вопросе была в том числе последствием проводившейся в дореволюционное время «европейской» колонизации «национальных» регионов (эта проблема была актуальной и до революции, и в годы Гражданской войны). В 1920-х гг. Калмыкия вела долгие споры по разграничению земель с Астраханской и Царицынской губерниями. В Бурятии отмечалась «запутанность и исключительная сложность земельных взаимоотношений между русским и бурятским населением». На Дальнем Востоке чересполосное расселение русского и «туземного» населения приводило «к земельным недоразумениям, искусственно вызывая и поддерживая национальную рознь». «Европейская» колонизация считалась одной из причин нехватки земель для потенциального оседания кочевников¹⁹³. Остро земельный вопрос стоял в северной части Казахстана, в казахском регионе Джетысу (Семиречье) и в Киргизии. Эту проблему власти пытались решить, организовав в начале 1920-х гг. передел земли в пользу «титульного» населения «кочевых» регионов.

С точки зрения властей изолированный образ жизни кочевников обуславливал их «виктимность», уязвимость к преступным посягательствам. Так, в Верхнеудинском уезде в марте 1922 г. банда численностью 15 человек совершила около пяти вооруженных нападений на бурятское население с целью грабежа. В том же году в Горном Алтае в районах селений Кош-Агач и Ар гут действовали банды Чегуракова и Алагызова (власти отмечали, что «Алагызов – инородец, отлично знает Горный Алтай»). С этой проблемой было связано и мнение о возможности участия самого кочевого населения в бандитизме: «Буряты, живя разбросанно, по одиночеству, легко подвергаются нападению грабителей. Проживающие… в отдаленных уголках поневоле делаются сторонниками их, преследуя материальные выгоды или же просто с целью… сохранения личного своего имущества»¹⁹⁴. Тем не менее уязвимость кочевников к бандитизму и их участие в нем имело место в основном в тяжелые исторические периоды – в частности, во время войн и безвластия, которые закономерно сопровождались ростом бандитизма (отметим, что, например, в период Великой Отечественной войны количество проявлений бандитизма в тылу СССР выросло в десятки и даже сотни раз).

Кочевники принимали участие в повстанческой деятельности. Так, представители кочевых народов Дальнего Востока были вовлечены в Тунгусское восстание 1924–1925 гг. Центральноазиатские регионы СССР в 1920-х и 1930-х гг. стали ареной вооруженного противостояния советской власти и басмачей. Басмачество выдвинуло политические и экономические лозунги, в том числе «борьбу за ислам» и «отбор у русских земли». Действовавший в Туркмении лидер басмачей (с точки зрения властей – «явный бандит») Дурды Клыч, игнорируя советскую власть, собирал с населения налоги, изгнал милиционеров и представителей райревкома и райкома, уничтожил телефонную линию и вел «агитацию за объединение иомудов¹⁹⁵ под его главенством для борьбы с советской] властью, подрывая ее авторитет в глазах дехканства»¹⁹⁶.

Следует отметить, что архивные документы содержат много сведений об откровенно уголовном характере многих басмаческих отрядов, а также о их разложении и самопроизвольном распаде. Частыми были налеты басмачей на населенные пункты, убийства и ограбление мирных жителей, в том числе кочевников. Так, в ноябре 1925 г. Дурды Клыч увел 3 тыс. голов скота у казахов в Челкарском уезде Актюбинской губернии¹⁹⁷.

В 1926 г. произошло не менее 190 боевых столкновений советских войск с басмачами. Часть басмачей была уничтожена, часть впоследствии легализовалась. В 1927 г. Джунаид-хан вновь поднял восстание, но был разбит. Власти Туркмении отмечали в том же году, что «общественная безопасность от нападения бандитов, грабежа и насилия обеспечена полностью»¹⁹⁸. Однако это оказалось не так – после начала массовой коллективизации, на рубеже 1920-х и 1930-х гг., басмаческое движение вновь активизировалось.

Кочевое население не только непосредственно находилось в гуще этих событий, но и сам термин «басмачи» имел непосредственное отношение к кочевникам. Оседлые жители Средней Азии так называли кочевников, которые совершали на них набеги¹⁹⁹. Практика кочевых набегов была ликвидирована российскими властями после вхождения Средней Азии в состав России, чему местные оседлые жители были рады. Однако в послереволюционных реалиях термин «басмачи» стал использоваться советскими властями в иной коннотации. Своих врагов они стали именовать «басмачами», чтобы наложить на них стигму в глазах оседлого населения Средней Азии²⁰⁰. Таким образом, вбивался клин не только между основной массой местного населения и повстанцами-басмачами, но и – вольно или невольно – между оседлым и кочевым населением.

Наряду с участием некоторой части кочевников в басмаческом движении, другая часть относилась к нему враждебно (такая ситуация была характерна и для оседлого населения). В апреле 1925 г. власти отмечали «частичный антибасмаческий перелом настроения населения». Летом 1926 г. командование 83-го кавполка Красной армии докладывало, что «население Ташаузского округа в массе своей по отношению к басмачеству настроено враждебно». В сентябре того же года советскими войсками был разбит отряд басмачей под командованием туркмена Якши Кельды. Власти выявили, что не только оседлое узбекское население «встретило смерть Якши Кельды с восторгом», но это событие «не вызвало никаких болезненных переживаний и эксцессов» со стороны кочевников-туркмен. Был сделан вывод «об общем падении влияния вождей и неспособности их поднять население с собой против советской власти»²⁰¹.

Ситуация в «кочевых» регионах в 1920-х гг. характеризовалась также тем, что потрясения, связанные с революцией и Гражданской войной, привели к изменениям в образе жизни кочевников. «Кочевые» регионы – особенно Казахстан и Калмыкия – как и многие другие территории страны, пережили тяжелый голод, который продолжался вплоть до 1922 г. Его последствия отразились и на демографии (убыль населения), и на экономике.

Тяжелое положение казахских полукочевых хозяйств привело часть их к оседанию и переходу к земледелию²⁰². Кроме того, возросла численность казахского населения в городах – с 1920 по 1923 г. на 23 %²⁰³. Всего к 1927 г. в Казахстане осело около 140 тыс. хозяйств²⁰⁴. Советский экономист Н.П. Ооновский считал, что казахи в основном стали вести полукочевой образ жизни, а киргизы «уже почти совсем осели»²⁰⁵.

В Туркмении часть кочевников – в частности, в Мервском регионе, – как полагали власти, «прочно осела на землю». В Бурятии происходило постепенное сокращение скотоводства и развитие земледелия – так, в Чикойском аймаке буряты, хотя и очень медленно, начали переходить к смешанному, земледельческо-скотоводческому хозяйству, многие из них стали заниматься хлебопашеством. В Калмыкии в 1920-х гг. процесс оседания шел стихийно²⁰⁶, но достаточно интенсивно. Повсеместно строились поселки для зимовий кочевников²⁰⁷. Некоторые калмыки ушли работать на рыбные промыслы Астраханской губернии, а в Яндыко-Мочажном улусе Калмыкии часть населения пыталась перейти к самостоятельному рыболовству и к оседлому образу жизни в рабочих поселках²⁰⁸.

У якутов кочевание было «сильно стеснено запасами собранного сена, потребностью в обширных хлевах для рогатого скота, в изгородях, в водопое». Кочевки происходили максимум два-три раза в год. Зиму якуты-кочевники проводили в усадьбах («зимниках»), а лето – в «летниках», которые отстояли не более 10–15 верст от зимовок²⁰⁹.

На наш взгляд, основная причина стихийного перехода части кочевников на оседлость состояла в том, что в «кочевых» регионах произошло колоссальное сокращение поголовья скота (проблема утраты земель, занятых «европейскими» поселенцами, после земельно-водной реформы начала 1920-х гг. уже не стояла так остро). Так, в Бурятии к 1921 г. численность скота снизилась на 51,2 % по сравнению с 1897 г., в Калмыкии в 1924 г. она составляла всего 30 % от уровня 1916 г.²¹⁰ Эти обстоятельства привели к обеднению кочевников и, как следствие, к их вынужденному оседанию, так как кочевать без скота не имело никакого смысла.

Власти сами признавали, что в послереволюционные годы процесс оседания был «вызван упадком животноводства, в особенности овец»²¹¹. В то же время наблюдалось постепенное – и достаточно быстрое – восстановление хозяйства и благосостояния кочевников²¹². Стихийный переход на оседлость в целом был «довольно условным», и, например, в казахском хозяйстве по-прежнему «скотоводческие элементы относительно преобладали над земледельческими». С «европейской» точки зрения все без исключения казахи оставались кочевниками²¹³. Временный переход на оседлость из-за обеднения был обычным явлением²¹⁴ для кочевой цивилизации в кризисные периоды.

Кроме того, в 1920-х гг. наблюдалось разлагающее, подрывающее кочевое общество явление – перерождение его традиционных институтов. Так, в Казахстане многие аткаминеры погрязли в коррупции, стяжательстве, превратились в посредников при даче взяток властям, львиную долю которых часто забирали себе²¹⁵. (Очевидно, такое явление наблюдалось уже до революции.)

Сохранялись такие отрицательные особенности кочевого общества, как экономическое расслоение, кабальный характер взаимоотношений внутри рода, укрывание преступников сородичами²¹⁶, барымта, конфликты с оседлыми народами, набеги на земледельческие аулы с целью кражи и грабежа скота²¹⁷. Так, туркмены Хорезмского оазиса, жившие в бедности, имели своим основным занятием «калтаманство» – грабеж своих соседей, оседлых узбеков²¹⁸. (Как известно, набеги и насильственные «изъятия» имущества – прежде всего скота – всегда составляли немаловажный элемент жизнеобеспечения кочевников²¹⁹.) Еще одной проблемой, связанной с общественной безопасностью в «кочевых» регионах, были столкновения между кочевниками на этнической почве. Так, положение на юге Адаевского округа Казахстана и севере Красноводского региона Туркмении характеризовалось долговременным вооруженным противоборством между казахами и туркменами²²⁰.

Племенная и родовая вражда, характерная для кочевников, проникла в местные органы власти. В некоторых «кочевых» районах руководящий состав советского аппарата состоял из представителей одного племени или рода, и лучшие земли и воду захватывало одно сильное племя или род²²¹. В Казахстане внутри краевой и местных организаций ВКП(б) шла родовая борьба. Интересно, что власти использовали ее в своих целях – например, рекрутируя активистов, ответственных за сбор налогов в аулах, из враждебных этому аулу родов²²².

Подытоживая вышесказанное, следует сделать вывод, что кочевые общества в СССР в 1920-х гг. сохраняли свою традиционную политическую структуру. «Родовые авторитеты» приспосабливались к новым политическим реалиям, либо получая контроль над низовыми органами советской власти, либо попросту игнорируя их. Кочевья фактически были «государством в государстве», огражденным от прямого воздействия советской власти. Несмотря на то что кочевая экономика переживала трудности, не произошло массового перехода кочевников на оседлость.

Конечно, кочевое общество 1920-х гг. нельзя идеализировать. В нем присутствовали политическое и имущественное расслоение, эксплуатация, межродовая и межэтническая вражда, коррупция среди «родовых авторитетов». Однако в целом кочевая цивилизация оставалась внутренне устойчивой – и политически, и экономически – и пыталась приспособиться к новым реалиям. В этом проявилась традиционная, присущая кочевникам гибкость.

Само по себе уклонение кочевников от участия в жизни государства не являлось главной проблемой для властей СССР, ведь, даже если кочевников было 3 млн человек, это составляло всего лишь 2 % от численности населения страны. Однако кочевники занимали огромные и стратегически значимые территории, что и было главной проблемой для власти. Контроль «оседлого» государства за кочевыми народами вообще затруднителен, а в России после событий революции и Гражданской войны стал еще менее достижимым. Если во многих частях страны советская власть была установлена с трудом, то на «кочевых» территориях она не была установлена вовсе, что позволяет говорить о совершенно особой ситуации, сложившейся в этих регионах.

Взаимоотношения Советского государства и кочевых обществ были еще более острыми, чем отношения обычного «оседлого государства» и кочевников. Так, власти Российской империи могли найти и находили общий язык с родовыми властителями кочевых обществ (хотя в конце XIX – начале XX в. ситуация осложнилась из-за переселенческой политики). Однако для советской власти родовые властители априори были «классовым врагом», причем врагом особо опасным из-за того влияния, которое они имели на массу кочевого населения. В таких условиях, усугубленных уверенностью советского руководства в наличии постоянной «внешней опасности» для страны, «кочевая цивилизация» была обречена на жесткий конфликт с государством, что и показали события 1930-х гг.

Советская власть и трансграничное кочевье: непримиримые противоречия

«Кочевые» регионы занимали в Советском Союзе важное стратегическое положение. С одной стороны, близость национальных регионов к границе была полезной для СССР. Так, например, Бурятия играла особую роль в отношениях с азиатскими странами – особенно с Монголией, которая, как осознавали власти, по «культурно-национальным признакам, и языку, и формам хозяйства близка бурятской народности». Для расширения соприкосновения границ Бурятии и Монголии в 1924 г. даже предлагалось присоединить к бурятскому эксклаву – Агинскому аймаку – часть Дальневосточной губернии с железнодорожной станцией Оловянная²²³. (Это предложение было отвергнуто.)

Тюркское и другое мусульманское население западной части Китая (провинция Синьцзян) «тяготело» к жителям сопредельных республик СССР. В 1924–1925 гг. в китайском Илийском округе, как выяснили советские дипломаты, «сам факт существования по соседству родственных по духу, языку, обычаям и религии национальных советских республик достаточно революционирует местное население, стонущее под игом и эксплуатацией». Секретарь советского консульства в Кульдже Д.К. Ступников в 1926 г. выяснил, что местные калмыки интересуются «об участи переходящих из Зап[адного] Китая в СССР, дают ли им землю, не отбирают ли скот, разрешают ли развивать хозяйство»²²⁴. В сентябре того же года НКИД сделал вывод, что в китайской Кашгарии «мусульманское население… во главе с авторитетными духовными лицами, ища… сближения [с Советским Союзом], относится к нам в высшей степени дружески и лояльно»²²⁵. Влиял здесь не только факт создания национально-территориальной государственности «мусульманских» народов в рамках СССР, но и давление со стороны Китая на некитайское население его западной провинции.

Однако, с другой стороны, примыкание «кочевых» регионов к сопредельным странам было проблемой для Советского государства. Кочевники традиционно не признавали государственных границ – особенно если они были проведены поперек территорий, где эти народы жили и кочевали веками. Особую тревогу могла вызывать опасность полной или частичной откочевки какого-либо народа за границу, которая была вполне реальной, если вспомнить прецеденты массовых откочевок из России в дореволюционное время.

В период Гражданской войны поднялась волна откочевок казахов²²⁶ и бурят в Китай²²⁷ и Монголию, где они спасались и от белых, и от красных. В 1922–1923 гг. в эмиграции находились от 15 тыс. до 20 тыс. бурят. В СССР полагали, что часть ушедших следовало считать прочно осевшей за границей, так как зарубежные власти стремились оставить бурят у себя, «как более культурных». В Монголии оказалась и «значительнейшая часть тунгусов» (эвенков), ушедшая туда из Забайкалья в период Гражданской войны²²⁸.

Даже в далеких от границы регионах трансграничное кочевье представляло потенциальную проблему. Так, в период голода 1923 г. Монгольское правительство предлагало российским калмыкам переселиться в Монголию²²⁹. Если бы это случилось, мог повториться прецедент массовой откочевки калмыков 1771 г., что ударило бы по престижу советской власти.

Продолжались откочевки и после Гражданской войны. В 1921–1924 гг. в Афганистан эмигрировали не менее 30 тыс. хозяйств – в том числе туркмены и казахи. В 1924 г. в Монголию только из Агинского аймака ушли 343 бурятских хозяйства, уведя с собой 26 569 голов скота²³⁰. Казахи и киргизы мигрировали в Китай, особенно в период хлебозаготовительного кризиса 1927–1928 гг.²³¹ Тогда же из Гасан-Кулийского и Атрекского районов Туркмении в Персию ушла значительная часть населения, уведя с собой 75 % всего имевшегося там скота²³².

Особенно тревожным для властей было то, что за границу массово мигрировали представители наиболее обеспеченных слоев населения, имевшие большое количество скота и другого имущества. Уводили они с собой и опору советской власти – бедняков: по мнению властей, «чтобы бесконтрольно эксплуатировать их труд… за границей»²³³.

Причины откочевок были и политическими, и экономическими. Во-первых, это недовольство советской политикой – особенно репрессиями по отношению к зажиточным слоям общества. Во-вторых, стремление избежать налогообложения, исполнения натуральных повинностей и службы в армии. Так, в Монголии перекочевавшие из СССР буряты не платили в течение трех лет никаких налогов, а воинской повинности в Монголии вовсе не было²³⁴.

Миграция за пределы Советского Союза происходила и в рамках традиционного скотоводческого кочевания. Так, в Туркмении часть населения уходила на зимовку в Персию в долину реки Горган²³⁵, так как зимой в Туркмении отсутствовал корм для скота. Однако иногда таким скотоводческим кочеванием прикрывалась эмиграция²³⁶.

Способствовало откочевкам то, что границы страны были проницаемыми. В Средней Азии басмачи многократно переходили границу в обоих направлениях. На Алтае в сентябре 1922 г. преследумая властями банда Алагызова ушла через границу в Монголию (всего 50 человек, вместе с семьями)²³⁷. Туда же перешли банды Тобокова и Булычева²³⁸. Через советскую границу на Дальнем Востоке проникали бандиты (в том числе хунхузы) и белоэмигранты²³⁹. Причину проницаемости границ власти видели в том числе в обширности территории страны и слабости пограничной охраны. Так, по состоянию на 1926 г. охрана советско-афганской границы отсутствовала как минимум на протяжении около 250 км – от реки Мургаб до колодца Ширам-Куль. С советской стороны этого участка границы (в Туркмении) свободно пасся афганский скот, «охраняемый басмаческими курбашами»²⁴⁰.

Разумеется, Советское государство негативно относилось к откочевкам за границу, признавая их недопустимыми – и с политической, и с экономической точки зрения, «а также в целях планомерного устройства бюджета, точного учета народного достояния». Власти выражали обеспокоенность тем, что эмиграция «может вылиться в стихийные формы»²⁴¹.

Кроме самого факта потери населения, опасность откочевок для властей заключалась в том, что граждане СССР, ушедшие за границу, попадали в сферу влияния антисоветской эмиграции. Так, эта проблема была весьма актуальной в случае Бурятии. На территории Китая, в регионе Барга, где в Шэнэхэнском хошуне еще с начала XX в. компактно проживали откочевавшие из России буряты, возник «центр бурятской эмиграции». В 1922 г. там проживали около 700, в 1933 г. – 3 тыс. эмигрантов.

Антиправительственно настроенная часть священнослужителей в Бурятии агитировала бурятское население к «уходу в Китай». Такая агитация имела определенный успех – в январе 1929 г. от 2,5 до 3 тыс. бурятских юрт поднялись с места и придвинулись к границе. Через месяц около 78 юрт (400–500 человек) перешли границу, уведя с собой 9280 голов скота. В Шэнэхэн переезжали и буряты-эмигранты, ранее осевшие в МНР, – в частности, в 1926 г. 10 бурятских семей из Ононгольского хошуна во главе с ламой Г. Дагбаевым. В июне 1929 г. многие бурятские эмигранты в восточных районах Монголии «нащупывали почву» для переселения в Шэнэхэн²⁴².

Власти считали опасной близость проживания кочевых народов к границе. Показательным примером здесь является опять-таки Бурятия. В 1922 г. некоторые представители властей возражали против объединения двух Бурят-Монгольских автономных областей²⁴³, сомневаясь, что объединенная Бурятия будет «служить проводником в деле революционирования монгольских масс… так как буряты, в случае давления извне, не окажутся настолько стойкими, как казаки, которым фактически и принадлежит вся пограничная с Монголией полоса». В 1924 г. ОГПУ отмечало необходимость особого внимания к Бурятии, с ее «кочевым населением… в условиях… соседства с Монголией, являющейся стратегическим пунктом для д[альне]в[осточных] империалистов» (имелись в виду Китай и Япония. – Ф. С.), а также из-за «исторически сложившегося взаимоотношения бурят с монголами»²⁴⁴ (то есть их этнокультурного родства).

Близость Монголии рассматривалась как фактор, негативно воздействующий на осуществление контроля над кочевниками. В 1924 г. руководство Борзинского уезда сделало вывод, что, «приблизив границы Агин[ского] аймака к Монголии, доходы не увеличишь, так как кочующие буряты будут больше, чем теперь, укрывать за границей свой скот»²⁴⁵.

Характерно, что «нежелательное» влияние, имевшее «внешнеполитический уклон», на кочевые народы власти видели и внутри страны. Прежде всего здесь следует отметить борьбу с распространением панмонгольской идеологии, которая проявлялась в том числе в планах объединения Бурятии и Монголии в одно государство. Проявления панмонголизма среди советских и партийных работников жестко пресекались. Впоследствии обвинения в поддержке панмонголизма стали одним из инструментов кампании массовых репрессий 1930-х гг. в Бурятии и Калмыкии. Негативному отношению к панмонголизму в СССР способствовало также военно-политическое противостояние с Японией. Особенно актуальным этот фактор стал после создания Японией на территории Китая марионеточного монгольского «государства Мэнцзян». Осенью 1937 г., с целью удержания МНР под контролем и предотвращения японской интервенции, в эту страну были введены советские войска²⁴⁶.

Другим аспектом трансграничной миграции были прикочевки в СССР. Во-первых, к ним относилось возвращение откочевников – советских граждан – из-за границы. Так, к 1919 г. часть бурят из китайской Барги вернулась в российское Забайкалье²⁴⁷. В 1923 г. власти отмечали, что часть бурят-эмигрантов «склонна возвратиться на старые места»²⁴⁸.

Весной 1921 г. началось массовое возвращение казахов и киргизов в Туркестанскую и Киргизскую АССР²⁴⁹ (имеются разные оценки их численности – Б. Байбулатов проводил сведения, что в 1917–1921 гг. из Китая вернулось 30 тыс. человек²⁵⁰, а Н.Н. Аблажей оценивает число вернувшихся в 64 тыс. человек только к маю 1917 г.²⁵¹).

Власти поощряли процесс возвращения. В ДВР в 1921 г. был принят закон, согласно которому люди, ушедшие за пределы страны в период Гражданской войны и объявленные «врагами народа», в случае возвращения к определенному сроку освобождались от ответственности²⁵².

Правительство Бурятии было озабочено вопросом переселения из Монголии 23 тыс. бурят, ушедших туда в годы Гражданской войны. (Интересно, что выдвигалась также идея переселить в Бурятию 20 тыс. бурят, проживавших в Иркутском регионе.) Для этого была создана специальная комиссия. Власти надеялись, что откочевники вернутся из Монголии в связи с заключением договора с правительством этой страны о взимании с откочевников налогов²⁵³.

СССР направлял своих представителей в Афганистан для переговоров о возвращении эмигрантов. Руководство Туркмении предлагало осуществить возвращение откочевников, «поставив эмигрантские стада в безвыходное положение, так как пастбища, пригодные для них, имеются только на нашей территории». Реакция со стороны эмигрантов последовала: в феврале 1927 г. в Керкинском округе Туркмении происходил «перегон стад эмигрантов-туркмен в Афганистан, ввиду распространившихся слухов о предполагаемой якобы конфискации… всех стад эмигрантов, пасущихся на… территории» СССР. Так, богатый и влиятельный туркмен-эмигрант Наубат Мирахур перегнал 12 тыс. каракулевых овец. Тем не менее в 1926–1928 гг. из Афганистана в Таджикистан возвратились около 7–8 тыс. хозяйств²⁵⁴ (процентное соотношение кочевых и оседлых в документе не указано).

Во-вторых, проблемой были прикочевки и иммиграция в Советский Союз иностранных граждан (хотя эта проблема была политически более благоприятной, чем откочевки из СССР). Приток кочевников особенно массовым был из Афганистана. С 15 по 20 ноября 1926 г. оттуда на территорию Туркмении пришли 700 кибиток белуджей, зури (чараймаков) и представителей других народов, которые привели с собой 13 770 голов скота. Власти отмечали, что «переход границы происходит почти повсюду». Всего за 1926 г. в республику прибыли не менее 2400 семей кочевников. Ожидался наплыв и в следующем году, тем более что посланцы хазарейцев²⁵⁵ от имени 4 тыс. кибиток заявили о своем желании переселиться в СССР. Действительно, в апреле 1927 г. в Туркмению прикочевали около 300 кибиток хазарейцев (намного меньше, чем планировалось). (Интересно, что с хазарейцами произошла история, которая ярко характеризует мобильность и непривязанность кочевников к «оседлому» государству. До 1922 г. представители этого народа кочевали на территории Туркмении в районе Кушки. Затем, под влиянием афганской пропаганды и междоусобиц с другим кочевым народом – джемшидами, хазарейцы постепенно ушли в Афганистан²⁵⁶, а потом опять вернулись в Туркмению.)

В начале марта 1930 г. в районе колодца Кара-Габа (90 км восточнее Тахта-Базар) на территорию СССР перешли до 4 тыс. скотоводов племени гильзаев (одно из пуштунских племен), из них более 1 тыс. – вооруженных. Причиной перехода была неудачная попытка овладения ими г. Меймене, в связи с чем они опасались преследования со стороны кугистанцев (еще одно афганское племя). Отмечалась также иммиграция в СССР представителей оседлых народов, в том числе из китайского Кашгара (рабочие-отходники) и таджиков из Афганистана²⁵⁷.

Причины иммиграции в СССР состояли примерно в том же, в чем причины откочевок из Советского Союза (но с точностью до наоборот): здесь и внутренняя политика Персии и Афганистана, которой были недовольны кочевники, и наличие на территории СССР богатых пастбищ – единственных на стыке границ Туркмении, Персии и Афганистана, по причине чего афганские скотоводы были к ним фактически «прикованы»²⁵⁸.

Местные власти сообщали «наверх» о проблематичности размещения прикочевников, всеми силами пытаясь «отбояриться» от них. В феврале 1927 г. власти Туркмении сообщали, что у них нет «реальной возможности хозяйственного] устройства эмигрантов…²⁵⁹ ввиду полного отсутствия земельно-водных ресурсов в ТССР и денежного фонда на первоначальную помощь». В августе 1927 г. власти Казахстана сообщали, что они считают «невозможным ставить вопрос о переселении перекочевавших» в этот регион «ввиду земельной неурядицы». (Неподготовленность к приему иммигрантов в СССР сохранялась и позднее – так, в 1932 г. власти отмечали плохое отношение и «искривления классовой линии» по отношению к уйгурам-отходникам, прибывшим из Синьцзяна в Киргизию и Узбекистан, в связи с чем дали указание улучшить их жилищно-бытовые условия, снабжение и питание.)²⁶⁰

С одной стороны, прикочевникам нельзя было отказать в приеме – в первую очередь по политическим причинам, ведь СССР называл себя «отечеством трудящихся всего мира». На Востоке была еще и своя специфика – власти сетовали на то, что отказ в убежище «создаст резкое расхождение нашей декларации о народах Востока с фактическими действиями»²⁶¹. (Очевидно, имелось в виду обращение советской власти «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» 1917 г.)

С другой стороны, власти считали массовые прикочевки нежелательными и поэтому прибывших из-за границы пытались отправить обратно. В феврале 1927 г. пограничным органам предписали всеми возможными мирными средствами не допускать перехода афганских и персидских племен на территорию Узбекистана и Туркмении. Было дано указание «не возражать против допущения официальных представителей Афганского правительства для переговоров с перешедшими об их возвращении». В мае 1927 г. советский 46-й погранотряд, дислоцированный в Каракумах, задержал четырнадцать вооруженных афганских скотоводов и выдворил их в Афганистан²⁶².

Власти пытались регулировать положение прикочевников, которые остались на территории СССР. Одним из решений было переселение их вглубь территории страны, в том числе для того, чтобы не оставлять их в пограничной полосе и предотвратить возможность возникновения территориальных и иных проблем с сопредельными странами. В феврале 1927 г. ЦК КП(б) Туркмении, предусматривая возможность таких осложнений, приказал, в случае невозможности предотвратить мирным путем переход границы, разоружать эмигрантов и эвакуировать их в районы, отдаленные от границы. В случае отказа племенных вождей эвакуироваться они подлежали аресту. Для устройства прикочевников было предписано выделить земельные участки и финансовые ресурсы²⁶³.

Однако к началу 1930-х гг. у властей (в частности, у Наркомата по иностранным делам) мнение о прикочевках несколько изменилось. Во-первых, по политическим причинам – иммиграция в СССР говорила об усилении влияния Советского Союза, укреплении его политического авторитета. Во-вторых, по экономическим – иммигранты давали приток рабочей силы, в котором была крайне заинтересована, например, Средняя Азия в связи с развитием скотоводства и решением «мясной, каракулевой и шерстяной проблем». Уполномоченный НКИД в Узбекистане М.М. Славуцкий отмечал, что, «если перешедшие к нам киргизы заняты производительным трудом и бежали от гонений китайцев, их возвращать ни в коем случае не следует»²⁶⁴.

Тем не менее власти СССР находились в непростом положении. С одной стороны, массовая иммиграция была нежелательной – из соображений «внешнеполитического (взаимоотношения с афганским правительством), внутриполитического (опасность создания враждебных военно-политических ячеек) и экономического (затруднительность устроения масс эмигрантов) характера». С другой стороны, нужно было поддерживать интерес и «тягу» народов северных провинций Афганистана к СССР. Для этого, «учитывая консерватизм и устойчивость патриархально-родовых отношений среди этих племен», НКИД предлагал «не форсировать полную советизацию» иммигрантов и дать «некоторые льготы их родовым старшинам»²⁶⁵.

Прикочевники часто и не желали возвращаться за границу. Например, главы хазарейских родов категорически отказались уйти обратно в Афганистан, вследствие чего были интернированы ОГПУ. Один из этих «родовых авторитетов» – Кафур-бек, из опасения быть выданным афганским властям, перешел на территории СССР на нелегальное положение²⁶⁶.

Советские власти считали, что прикочевники несут с собой угрозу отпадения приграничных территорий. В феврале 1927 г. ЦК КП(б) Туркмении сообщал об «опасности стремления афганцев к присоединению Пендинского оазиса (Кушка – Тахта-Базар) и возникновению поэтому поводов к плебисциту»²⁶⁷. Действительно, в 1920-х гг. плебисциты по поводу принадлежности территорий были распространенным явлением. В Европе был проведен ряд плебисцитов на спорных территориях – например, по разграничению территорий Мазурии и Силезии между Германией и Польшей.

Такие опасения были обоснованы и для реалий приграничных «кочевых» регионов СССР. Так, в феврале 1921 г. РСФСР подписала «Договор о дружбе» с Афганистаном, согласно статье IX которого Россия согласилась «передать Афганистану принадлежавшие ему в прошлом столетии земли пограничного района с соблюдением принципа справедливости и свободного волеизъявления народов, их населяющих». Фактически никаких территорий Афганистану передано не было, однако опасность их потери оставалась, принимая во внимание конфликт на Кушке 1885 г., когда афганские войска пытались захватить упомянутый выше Пендинский оазис.

В 1930 г. туркменский авторитетный лидер, эмигрант Абдул Хан Томач муссировал слухи о переходе к Персии «спорной зоны» в районе поселка Гасан-Кули и собирал для этого документальные подтверждения. Он созвал совещание влиятельных туркмен, которые официально подтвердили, что в 1895 г. русско-персидская граница проходила севернее Гасан-Кули. Абдул Хан Томач также провел соответствующие опросы приграничного населения²⁶⁸. (На самом деле граница до революции была установлена по реке Атрек южнее Гасан-Кули.)

Центральные власти СССР пытались решить проблему гражданской принадлежности прикочевавших, что могло бы снять опасность плебисцитов. Так, например, в 1930 г. в отношении прикочевавших из Афганистана белуджей ОГПУ в лице Г.Г. Ягоды издало приказ: «Во всей работе исходить из того, что для нас политически выгоден переход в союзное гражданство наибольшей массы белуджей». Тем белуджам, которые не приняли гражданство СССР, местные власти должны были «предложить добровольно вместе с семьями перейти на территорию Афганистана, обеспечив свободный переход»²⁶⁹.

Передвижение кочевников через границу провоцировало пограничные конфликты между СССР и сопредельными странами. 9 мая 1926 г. председатель СНК Туркменской ССР К.С. Атабаев сообщил командующему Туркестанским фронтом К.А. Авксентьевскому, что в приграничной с Афганистаном местности Эды-Кую и Ант-Кую действовал «отряд самоохраны эмигрантских стад», находившихся в Туркмении, в составе до трехсот вооруженных людей. Этот отряд стал базой для бандитских шаек, которые занимались грабежами в Керкинском и Ленинском округах Туркмении. К.С. Атабаев предложил снарядить карательную экспедицию. Однако К.А. Авксентьевский ответил отказом. Соглашаясь с вредом отрядов «самоохраны», он сомневался в успехе операции, так как эти отряды, даже если бы ушли за границу, потом вернулись бы снова. Он считал «более целесообразным принять меры к урегулированию вопроса выпаса стад с влиятельными лицами из среды эмигрантов»²⁷⁰.

На советско-афганской границе происходили вооруженные столкновения между басмачами и советскими пограничниками. Так, например, 11 мая 1926 г. банда под командой Чаян-Сер-дара напала на советский пограничный пост. В письме Наркомата по военным и морским делам и РВС СССР командующему войсками Среднеазиатского военного округа²⁷¹ от 22 июня 1926 г. содержатся данные о факте «допуска афганских кочевников на близкое расстояние и расстреле их почти в упор из пулеметов» советскими войсками в районе поселка Тахта-Базар. НКИД СССР считал, что такие действия «не вызывались действительной необходимостью»²⁷².

Однако очевидно, что советские войска сражались не с «кочевниками», а с басмачами. В еще одном письме Наркомата по военным и морским делам и РВС СССР от 23 июня 1926 г. сообщалось, что само афганское правительство называло их «бандами» и выражало готовность бороться с их вторжением на территорию СССР. От НКИД для этого требовалось предоставлять «самую точную и своевременную информацию… о всех возникающих конфликтах в погранполосе, для соответствующих дипломатических переговоров с афганским правительством»²⁷³.

На ухудшение отношения Советского государства к трансграничному кочевью повлияло осложнение международной обстановки в конце 1920-х гг., особенно после 1927 г. – года «военной тревоги», связанной с обострением отношений между СССР, с одной стороны, и Великобританией и Китаем, с другой стороны. В Туркмении весной 1927 г. ходили слухи, что «объявление войны со стороны Англии Советскому] Союзу – вопрос ближайших дней, а потому надо скотоводам скорее перекочевать в Персию, дабы… Советская] власть не могла реквизировать скот для Красной армии». (Впоследствии эти слухи рассеялись.)²⁷⁴ В том же году обозначилась тенденция к резкому сокращению въезда в СССР из Западного Китая и получению советского гражданства откочевниками и другими иммигрантами из Китая²⁷⁵.

В августе 1928 г. советская разведка докладывала, что «англичане усилили свою работу среди племен юга и юго-запада Персии». Эта работа включала в себя вооружение дружественных Великобритании племен, подкуп ханов, натравливание их друг на друга. Такая деятельность, по мнению советской разведки, велась не только для защиты близлежащих британских колоний (Индии и Ирака²⁷⁶), но и для создания «наступательного плацдарма»²⁷⁷ против СССР. В то же время советские власти видели возможность использования настроений части кочевников против интересов Великобритании. Так, туркменское население персидской провинции Астрабад считало, что британцы лишили его возможности традиционного грабежа соседнего населения (аламан). Поэтому в СССР считали «естественным ожидать, что в нашей борьбе с Англией в первое время они (астрабадские туркмены. – Ф. С.) будут с нами»²⁷⁸. В дальнейшем ситуация в приграничных с СССР регионах ухудшалась, о чем будет рассказано в следующей главе книги.

В сопредельных странах отношение к трансграничному кочевью было примерно таким же, как в СССР. До Октябрьской революции Китай расценивал приток откочевников из России как угрозу усиления российского влияния в Синьцзяне²⁷⁹, тем более что в этом регионе – например, в его юго-западной части (Кашгарии) – часть местных жителей еще до революции приняла российское подданство (правительство Российской империи предоставляло за это целый ряд весьма существенных льгот). Генеральный консул СССР в Кашгаре М.Ф. Думпис, прибывший туда в июле 1925 г., сообщал, что бывшие российские подданные очень обрадовались его приезду, так как они теперь считали себя гражданами Советского Союза. Он полагал, что этот настрой необходимо было поддержать²⁸⁰.

Власти Северо-Восточного Китая вели борьбу с советским пропагандистским воздействием на монгольское и бурятское население региона. В мае 1927 г. прошедший в Хайларе местный съезд принял решение «о предохранении молодежи от революционной заразы». Китайские власти Синьцзяна препятствовали трансграничной миграции – так, в 1930 г. они потребовали от СССР возвратить 47 семейств киргизов, бежавших в Советский Союз²⁸¹. Япония после оккупации ею Маньчжурии в 1931 г. установила жесткий режим охраны границы с Советским Союзом, не допуская миграций²⁸².

Острая борьба за кочевое население развернулась между СССР, Афганистаном и Персией. Афганские власти стремились вернуть своих откочевников, ушедших в СССР. В июле 1927 г. губернатор Гератской провинции отдал распоряжение о выделении отряда в составе 15 человек для содействия обратной перекочевке эмигрантов, перешедших в СССР в районе Кушки, на территорию Афганистана. Для «увещевания» откочевников к ним были направлены влиятельные духовные лица. В начале осени 1932 г. были отмечены попытки афганских властей «уговорами и оружием» задержать волну реэмиграции в СССР²⁸³. В начале 1930-х гг. Персия пыталась оставить себе население, откочевавшее из Советского Союза после начала форсированной коллективизации, а СССР этому препятствовал²⁸⁴.

Таким образом, ситуация в «кочевых» регионах СССР, сложившаяся в 1920-х гг., ярко показывает, что Советское государство стремилось к достижению статуса-кво на границе, заключавшегося в полном контроле за эмиграцией и иммиграцией, минимизации или полной ликвидации трансграничного кочевья. В СССР, где постулатом была жизнь в условиях «враждебного окружения», бесконтрольное пересечение границы стало категорически неприемлемым для властей.

До революции миграции кочевников происходили в основном в традиционном режиме с экономическими целями²⁸⁵. При советской власти откочевки стали приобретать политический контекст как форма бегства от государства. Причем для властей было сложно понять причину каждой конкретной миграции – была она совершена в рамках традиционного скотоводческого кочевья или с политическими целями.

Эмиграционные настроения среди кочевого населения были опасны для властей СССР, ввиду того что массовая эмиграция – особенно «трудового элемента» – наносила удар по имиджу страны. Особенно нежелательным это было ввиду того, что приграничные «кочевые» регионы играли для СССР важную внешнеполитическую роль: Бурятия была важным элементом отношений с Монголией и Тибетом, Казахстан и Киргизия – с мусульманским населением Синьцзяна, Туркмения – с Афганистаном и Персией, все «мусульманские» регионы – с Турцией и другими странами исламского мира. Поэтому власти СССР не могли допустить массовой эмиграции (откочевки) из этих регионов. Точно так же действовали сопредельные государства. В подходе СССР, Китая, Персии и Афганистана к трансграничной миграции проявилась и борьба за население (важнейший ресурс любого государства), и стремление сохранить контроль над ним.

«Не торопиться»: советские ученые о судьбе кочевой цивилизации

После прихода к власти большевики приступили к модернизации²⁸⁶ Советского государства. Этот процесс был неравномерным, неоднозначным и вызывал в 1920-х гг. многочисленные дискуссии. В тот период в СССР еще был возможен относительный идейный плюрализм – по крайней мере в сфере экономики. Изучение архивных документов и публицистики 1920-х гг. показывает, что разнообразие и борьба мнений были характерны и для дискуссий по поводу положения в «кочевых» регионах СССР, планирования их будущего, видения их места и роли в рамках большой страны.

В среде советских специалистов и чиновников, занимавшихся проблемами кочевого общества, четко проявились два основных подхода, сторонников которых условно можно обозначить так: «ученые» и «власть». Представители этих «партий» активно выступали в прессе, публиковали книги, материалы полевых исследований, многочисленные статьи в газетах и журналах (в особенности следует выделить журналы «Народное хозяйство Казахстана» и «Советская Киргизия»²⁸⁷).

Характерно, что многие представители «партии ученых» работали в органах власти (в основном в земельных и статистических ведомствах), а некоторые ученые примыкали к позиции «партии власти». Мнения представителей обеих «партий» могли совпадать по некоторым частным вопросам, иногда были сами по себе противоречивыми или колеблющимися. (Так, профессор Г.Н. Черданцев в одной и той же книге писал о «примитивных» трудовых навыках кочевников и их «первобытной отсталости», и тут же – что кочевники «выработали… специфические трудовые навыки и создали особый тип хозяйства»²⁸⁸.)

Однако ученые и власть четко расходились в главном, судьбоносном вопросе. Первые предлагали осторожное «переформатирование» кочевого общества – либо с полным сохранением его, либо с постепенным, эволюционным развитием во что-то другое. Вторые же выступали за принудительную модернизацию «кочевых» регионов с фактической ликвидацией кочевой цивилизации.

«Партия ученых» особенно ярко была представлена в крупнейшем «кочевом» регионе СССР – Казахстане, где сложился круг специалистов, которые придерживались взвешенного и научно обоснованного подхода к кочевой цивилизации (многие из них были фактически высланы «на периферию» из-за своей прошлой принадлежности к партии эсеров). Среди них были руководитель Статистическо-экономического отряда Казахстанской экспедиции АН СССР С.П. Швецов, член президиума Госплана Казанской АССР М.Г. Сириус, ученый, бывший деятель партии «Алаш» А.А. Ермеков.

Кроме того, идеи о необходимости взвешенного и научно обоснованного подхода к решению судьбы кочевой цивилизации разделяли известные московские ученые Н.П. Огановский и А.Н. Челинцев, экономист И.А. Рукавишников (жил и работал в Бурятии), заместитель председателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулов, некоторые руководящие работники Казахстана, Калмыкии, Бурятии и других регионов.

Ученые и их единомышленники считали, что кочевое хозяйство – единственно рациональное и целесообразное²⁸⁹, «идеально приспособленное»²⁹⁰ для природных, социально-экономических и иных условий тех регионов, где оно распространено. С.П. Швецов в ответ на предложения о переводе кочевников на оседлость предсказывал: «Устраните это периодическое передвижение скота по степи – и казаку²⁹¹ нечего в ней будет делать, так как никакое иное хозяйство здесь невозможно, и степь, кормящая теперь миллионы казакского населения, превратится в пустыню»²⁹². Т.Р. Рыскулов и И.А. Рукавишников говорили о «естественной приспособленности» Киргизии и Бурятии под животноводство²⁹³. Даже в разгар программы коллективизации и перевода кочевников на оседлость в № 3 за 1930 г. «Известий Бурят-Монгольского обкома ВКП(б)» появилась статья, в которой говорилось, что кочевой образ жизни обусловлен объективными географическими условиями²⁹⁴.

Одним из главных аргументов ученых была непригодность «кочевых» регионов к земледелию. Г.Н. Черданцев выявил, что в Казахстане и Каракалпакии всего 14,1 % территории подходило для земледелия, тогда как 54,4 % успешно использовалось под пастбища²⁹⁵. Земледелие в Казахстане не могло быть устойчивым²⁹⁶, прежде всего из-за проблем с водой. Зампредседателя Госплана Казахстана Е.А. Полочанский отмечал, что если перевести казахов на земледелие, даже в сочетании с животноводством, то пригодной для этого территории «не хватило бы всем»²⁹⁷. В мае 1927 г. на первом краевом совещании плановых органов о том же предупреждал представитель Наркомзема Казахстана К. Султанбеков²⁹⁸.

Для Киргизии была характерна «теснота земельной площади, пригодной для обработки»²⁹⁹. В Калмыкии хотя и пустовало 2,5 млн га земли, почти вся ее территория входила в зону комплексных почв и сыпучих песков и поэтому могла быть использована исключительно под крупнопромышленное экстенсивное скотоводство³⁰⁰ (равно как и в соседней Астраханской губернии, где кочевали калмыки и казахи).

По мнению ученых, кочевая экономика показывала наивысшую эффективность, ведь занятые кочевниками бесплодные территории «не могли быть улучшены… при данном состоянии нашей техники и наших знаний». Е.М. Тимофеев с уважением к труду и умениям кочевников подчеркивал, что казахи «ухитряются превратить в шерсть, мясо и шкуры кормовые ресурсы чернополынных степей или зарослей солянок и камышей»³⁰¹, то есть самых тяжелых для освоения земель.

Ученые были уверены в том, что кочевничество не исключает высокую культуру³⁰², ведь «дикость и кочевое хозяйство, равно как кочевое хозяйство и неустойчивость, вовсе не синонимы»³⁰³. Сотрудник Наркомзема Казахстана Д. Букинич отмечал, что кочевая экономика – самоценна и это не какая-то «пережиточная» стадия, через которую якобы «проходили все малокультурные народы»³⁰⁴.

Общий вывод, который делало большинство ученых относительно судьбы кочевой цивилизации, был таким – она прочна, у нее есть будущее³⁰⁵ и она сохранится, «по-видимому… навсегда»³⁰⁶. С.П. Швецов прогнозировал, что кочевание даже упрочится, ведь с повышением численности населения «нужда в обладании сухими степями… будет все возрастать»³⁰⁷. Ученые не сомневались во временном характере перехода части кочевников к оседлости в начале 1920-х гг., которое произошло в результате колоссального сокращения поголовья скота³⁰⁸ в тяжелое время революции и Гражданской войны.

Сторонники взвешенного подхода к кочевой цивилизации были уверены во вредности ускоренного или принудительного перевода кочевников на оседлость. Некоторые ученые высказывались о наличии «“кочевых инстинктов”, которые никогда не приведут кочевника к оседлости»³⁰⁹. Даже те специалисты, которые были уверены в обратном и выступали за коренное «переформатирование» кочевой экономики, говорили о вредности оседания. Сотрудники Среднеазиатского госуниверситета П. Погорельский и В. Батраков считали, что «обоседление… отодвинет задачи революции… на неопределенно долгое время». Они сделали вывод, что «в ближайшем будущем осесть кочевникам нельзя, хотя бы потому, что этого негде сделать»³¹⁰. А.П. Потоцкий отмечал, что оседание потребует огромных «капитальных затрат на улучшение земельных площадей»³¹¹. С этим соглашались и некоторые партийцы – так, инструктор Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Кахелли по результатам обследования Туркмении в 1927 г. пришел к заключению о невозможности оседания кочевников «вследствие разбросанности пастбищных угодий»³¹².

М.Г. Сириус рассчитал, что за 15 лет (с 1926 по 1941 г.) в Казахстане смогло бы осесть не более 5–5,5 % кочевников³¹³. А.Н. Донич, соглашаясь, что «оседать в кочевых районах почти негде», приводил интересный пример: в Адаевском округе³¹⁴ кочевники ушли от созданных для них советских «культпунктов» из-за разорительности исполнения традиционного обычая «гостевания», то есть полного содержания всех, кто приезжал на «культпункты» к врачу, агроному и другим специалистам³¹⁵. Таким образом, мешали оседанию еще и этнографические особенности кочевых народов. Кочевники, жившие рядом с «культ-пунктами», которые в перспективе могли бы стать «точками оседания», по праву считали себя традиционными «хозяевами» этого места, обязанными содержать всех гостей. Однако это оказалось крайне разорительным, ведь обычно в степи не бывало так много посетителей, сколько их оказалось у «культ-пунктов».

Перспективы развития «кочевых» регионов СССР виделись многим ученым и их сторонникам только в сохранении кочевой животноводческой экономики³¹⁶. Е.М. Тимофеев призывал ее «не губить, а наоборот, поощрять… развивать», «помогать, а не бороться»³¹⁷.

Власти некоторых регионов иногда соглашались с мнением о необходимости взвешенного отношения к кочевой цивилизации. В августе 1928 г. Третий пленум Киргизского обкома ВКП(б) постановил «признать наиболее целесообразной структурой скотоводческого хозяйства Кир[гизской] АССР полукочевую форму»³¹⁸.

Кроме ученых, специалистов-практиков и некоторых советских и партийных чиновников, мнение о вредности и ненужности оседания кочевых народов разделяли местные национальные и религиозные деятели. В Казахстане к ним относились прежде всего бывшие члены партии «Алаш» А. Байтурсунов (в 1920-х гг. занимал должность наркома просвещения Казахстана) и А. Букейханов³¹⁹. В Бурятии и Калмыкии против оседлости выступало духовенство. Глава калмыцких буддистов Шаджин-лама Л.Ш. Тепкин был уверен в том, что земледелие – «не для калмыков»³²⁰. Священнослужители убеждали мирян, что переход на оседлый образ жизни ухудшит их материальное положение, затруднит кормовое обеспечение скота³²¹. Такие утверждения восходили к сакральному, бережному отношению кочевых народов к земле, вплоть до запрета ее вскапывать. Воспрещалось копать землю и по буддийскому учению, поскольку пахота влечет за собой уничтожение бесчисленного множества живых существ (насекомых и пр.)³²².

Ученые выдвигали конкретные предложения по «переформатированию» кочевой экономики и условий жизни в «кочевых» регионах СССР. Они были уверены, что «устойчивое кочевое хозяйство… может приобщиться к благам цивилизации почти в той же степени, что и хозяйство полеводческое»³²³.

Реконструкция кочевой экономики была возможна и необходима, «но только на основе существующих форм хозяйства»³²⁴, которые просто нужно было рационализировать³²⁵.

Одним из наиболее важных предложений была интенсификация животноводства – прежде всего для увеличения товарности кочевой экономики³²⁶. (Именно ее натуральный характер был одной из главных «претензий» к кочевникам со стороны властей.) Е.А. Полочанский рассчитал, что пастбищная площадь Казахстана могла обеспечить прокорм для 75 млн голов скота (а в 1926 г. в республике было 26,5 млн голов). Таким образом, этот регион был способен «целиком покрыть все потребности Союза на все виды продукции животноводства»³²⁷. Н.П. Огановский выступал за дальнейшее развитие скотоводства на Южном Алтае³²⁸. Т.Р. Рыскулов писал, что в Киргизии животноводство должно принять «промышленный характер»³²⁹.

Конкретные меры по развитию кочевого хозяйства прежде всего включали организацию обеспечения скота зимними кормами³³⁰, что должно было спасти от главного бича кочевой экономики – джута³³¹. Сюда же относились землеустройство, включая обводнение³³², расширение искусственного травосеяния, правильное использование пастбищных запасов, рационализация скотоводства с усилением в нем промышленных пород, усиление борьбы с эпизоотиями³³³. По линии Наркомата промышленности и торговли нужно было принять меры по приему у кочевников продукции животноводства и «распылению промтоваров для удовлетворения нужд кочевого населения»³³⁴. Все это должно было привести к интеграции кочевников в общегосударственную экономику.

Интересными были идеи ученых об использовании иностранного опыта. В 1928 г. профессор А.А. Рыбников (ближайший сподвижник выдающегося экономиста А.В. Чаянова) и М. Фаизов получили поручение от Наркомата земледелия Казахстана – изучить «экономическое лицо» района Туркестано-Сибирской магистрали. Они провели экспедиционные исследования и в октябре 1929 г. выдвинули предложение – создать у кочевников «трудовые самоснабжающие хозяйства» на семейной основе (то есть по сути фермерские хозяйства, как в США и других странах) с выделением каждому по 70–90 га удобной земли. Сотрудник Госплана Казахстана П.Л. Ясинский в апреле 1930 г. (в разгар начала массовой коллективизации) на пленуме Первого казахстанского научно-исследовательского краеведческого съезда заявил, что «необходимо… на комиссионных началах допустить иностранцев, в особенности американцев, к работе по реконструкции нашего животноводства»³³⁵.

Часть ученых выдвигала идею о «переформатировании» кочевий через их коллективизацию. Е.А. Полочанский предлагал создать производственные товарищества, в которые вошли бы и бедные, и богатые кочевники. В товариществах было бы изжито «рабство родового строя», ведь в новых условиях бедняки стали бы полностью независимыми от богатых сородичей. В случае изыскания долгосрочного кредита в размере 4 млн руб. в год в течение 15 лет можно было построить для кочевых товариществ 100 тыс. новых опорных поселений-аулов³³⁶.

П. Погорельский и В. Батраков выступали за создание кочевых колхозов и совхозов (отметим, что это предложение было опубликовано в 1930 г., когда уже началась коллективизация), что привело бы к «производственному объединению распыленных скотоводов». Колхозы должны были заниматься животноводством, а совхозы стать предприятиями по переработке сельхозпродукции и «пунктами высокородных производителей». П. Погорельский и В. Батраков предлагали создавать только крупные колхозы, так как мелкие «на практике послужат формой консервации… отработочных форм эксплуатации»³³⁷.

Особое мнение по вопросу о «переформатировании» кочевий было у А.Н. Донича. Он соглашался, что кочевое хозяйство является «целесообразной и продуктивной формой использования пустынных и полупустынных пространств, которые иначе нельзя сейчас использовать совсем». Однако, по его мнению, надо было «еще доказать, стоит ли на данной стадии развития использовать с таким трудом эти пространства», тем более что культурные методы хозяйствования «невозможно приспособить к кочеванию». В то же время А.Н. Донич был настроен оптимистично, предлагая «кочевое хозяйство планомерно приспособлять к культуре»³³⁸.

Ученые разрабатывали меры по «переформатированию» кочевой цивилизации в других сферах – так, была предложена организация передвижных школ для детей³³⁹. Для развития медицины нужно было обучить врачей из числа местного населения и организовать «медицинские юрты»³⁴⁰. П. Погорельский и В. Батраков призывали усилить удачные аспекты работы кочевых советов, в том числе по организации «кино, перевыборов… конференций, совещаний»³⁴¹. Тем более что все-таки были отмечены некоторые положительные результаты в работе местных властей с кочевниками – тогда, когда эта работа шла без нажима на оседание³⁴².

Кроме того, «переформатирование» кочевой цивилизации в СССР, как ожидалось, должно было оказать позитивное воздействие на зарубежных кочевников – например, в Китае³⁴³, где проживали многочисленные сородичи советских казахов и киргизов.

Учеными выдвигались идеи и о возможном компромиссе – сочетании кочевого скотоводства и земледелия. С.П. Швецов полагал, что такой «симбиоз» улучшит сопротивляемость неблагоприятным явлениям в сельском хозяйстве – неурожаю в земледелии и джуту в животноводстве³⁴⁴.

Некоторые специалисты соглашались на постепенный, эволюционный переход кочевников к оседанию или «полуоседанию» с сохранением животноводства³⁴⁵. Е.А. Полочанский выдвигал идею создания для кочевых товариществ «новых аулов» с жильем европейского типа, где каждая семья жила бы в своей комнате, «достаточно просторной и светлой». По добровольному выбору или по очереди одни из них занимались бы полевыми работами, другие – кочевали со скотом и к зиме возвращались в аул³⁴⁶. Е.М. Тимофеев считал, что если сохранить кочевание летом и осадить кочевников в поселках на зимовье, то опасность джута будет ликвидирована «почти полностью»³⁴⁷. Сотрудник Наркомзема Казахстана К.А. Чувелев выступал за содействие оседанию там, где это возможно, а где нет – нужно было научить кочевников наиболее рационально использовать кормовые площади³⁴⁸.

В переводе кочевников на оседлость ученые призывали руководствоваться географическими характеристиками³⁴⁹. Как они выяснили, земледелие было возможным только в районах, где изогиета³⁵⁰ составляла не менее 250 мм (иначе земледелие «никакого будущего не может иметь»), а еще лучше – более 300 мм³⁵¹.

Пожалуй, главным призывом, который выдвигали ученые и их сторонники к «переформатированию» «кочевых» регионов, было: «Не торопиться». С.П. Швецов указывал, что изменение форм экономики – это «процесс медленный и длительный»³⁵².

На втором пленуме Казахского крайкома (2–7 декабря 1926 г.) нарком просвещения С. Садвокасов говорил о необходимости учитывать специфику кочевого аула и прекратить идеализацию бедноты, которая без механизмов принуждения не готова к высокопроизводительному труду³⁵³. Таким образом, он призывал не ломать традиционную родовую структуру кочевого общества.

Даже там, где было признано возможным оседание, ученые предупреждали об опасности форсированного перевода кочевников на оседлость. А.Н. Донич подчеркивал, что оседание не должно нарушать «экономическое равновесие»³⁵⁴. П. Погорельский и В. Батраков считали, что процесс оседания начнется только после завершения коллективизации в период укрепления животноводческих колхозов. (В то же время они в этом вопросе занимали несколько противоречивую позицию – призывая к «большой осторожности», П. Погорельский и В. Батраков тем не менее полагали, что «исторические сроки социалистической переделки этих районов должны быть максимально сокращены»³⁵⁵. Исходя из того что их книга была издана в 1930 г., в таких высказываниях, очевидно, проявилось воздействие «штурмовщины» рубежа 1920-х и 1930-х гг.)

Мнение, что оседание кочевников произойдет эволюционным путем, разделяли и некоторые представители властей. Так, на первом Всесоюзном национальном совещании при ЦК ВЛКСМ в 1924 г. представитель Бурятии Н. Мункоев заявил, что эта проблема сама решится «естественным образом… когда население будет европеизировано и будет практиковать земледелие»³⁵⁶.

Следует отметить, что присутствовал и такой подход – оставить в некоторых «кочевых» районах ситуацию как есть, так как «переформатировать» их все равно не получится. И.И. Маслов утверждал, что «мечтать… о создании в центральном Казахстане какого-то устойчивого хозяйства совершенно не приходится», так как его географические условия исключают возможность и рационализации экономики, и повышения культурного уровня населения³⁵⁷. В 1928 г. инженер Г.Ф. Прокопович в статье «Принципы планового хозяйства в условиях Казахстана» утверждал, что даже электрификация этого региона в ближайшей перспективе «неприемлема… в силу огромных расстояний… и господства почти чистых натуральных форм хозяйства на значительной части территории»³⁵⁸.

Однако этот подход большинство представителей «партии ученых» не разделяло.

Еще одним аспектом борьбы идей о судьбах кочевой цивилизации в 1920-х гг. была дискуссия о специфике общественных отношений у кочевых народов (дискуссия о «кочевом феодализме»). Часть ученых, чиновников и национальных деятелей разделяла мнение о наличии в рамках кочевой цивилизации не феодального, а самобытного родового строя. Среди них были Т.Р. Рыскулов, Е.А. Полочанский, А. Байтурсунов, А. Букейханов, киргизский партийный деятель А.С. Сыдыков. (Как оригинальное, можно отметить мнение бурятского ученого П.Т. Хаптаева о наличии в кочевом обществе признаков и патриархально-родовых, и феодальных отношений³⁵⁹.)

В то же время выводы сторонники теории родового строя делали разные. Некоторые из них считали, что необходимо сохранить этот строй, так как он фактически являлся «родовым коммунизмом»: «Все живут и кочуют вместе, все одинаково равны, нет классовой борьбы, нет никаких противоречий»³⁶⁰. Они подчеркивали необходимость сохранения родовой структуры и традиций кочевого общества. Однако другие, например Е.А. Полочанский, придерживались диаметрально противоположного мнения, считая, что цель советской власти – разрушение родового строя, что должно было освободить кочевников от экономической кабалы³⁶¹.

Итак, следует сделать вывод, что советские ученые в 1920-х гг. предлагали вдумчивый, научный подход к кочевой цивилизации. Он предполагал, во-первых, щадящее отношение к природе и отказ от растраты государственных ресурсов на ее «переделку», которая в большинстве «кочевых» регионов не имела перспектив. Во-вторых, ученые предлагали не торопиться с решениями, считая, что резкие изменения, вмешательство в сложившийся веками образ жизни и хозяйства в любом случае ни к чему хорошему не приведут.

Ученые выдвигали такие варианты «переформатирования» кочевой экономики: оставить кочевание полностью с его интенсификацией или создать симбиоз кочевого животноводства и земледелия. На основе мнения ученых, на наш взгляд, можно было предложить такой выход, который мог удовлетворить власть: на теплый период года оставлять кочевников в покое, давая им уходить на пастбища, а в холодный период – на оседлых зимовках вести с ними культурную, образовательную и другую работу, открыть школы для детей и пр. В сфере медицины и ветеринарии – создать оседлые (или передвижные) медицинские и ветеринарные станции вблизи кочевий, куда кочевники сами бы приезжали в случае необходимости. Именно такую роль и играли создаваемые в некоторых «кочевых» районах «культпункты».

Продуктивной и прогрессивной идеей было создание у кочевников фермерских хозяйств на семейной основе. Однако здесь была проблема – в условиях родового строя в таких хозяйствах сохранилась бы эксплуатация бедных сородичей со стороны баев, манапов и других «родовых авторитетов». С точки зрения советской власти это было недопустимым.

Еще одна проблема с точки зрения государства – как заставить кочевников сдавать мясо, молоко, кожи, шерсть и другую продукцию животноводства? Но и она была решаема – нужно было предложить кочевникам взамен необходимые им товары и услуги (например, те же медицинские и ветеринарные). Правда, перестройка кочевой экономики на товарность могла занять много времени, а советская власть не могла себе этого позволить. Ситуация, сложившаяся в СССР в конце 1920-х гг., когда власть приняла решение о форсированной модернизации сельского хозяйства, перечеркнула предлагавшиеся учеными варианты «переформатирования» кочевой экономики.

Насколько влиятельной была «партия ученых», определить трудно. Хотя в 1920-х гг. и допускался плюрализм мнений, власть в итоге все равно поступала так, как она считала нужным. Тем не менее является фактом, что власти СССР до конца 1920-х гг. не форсировали модернизацию кочевой цивилизации и в определенной степени искали возможность компромисса с ней.

Следует не согласиться с мнением Д.Н. Верхотурова, что научные исследования о способе развития казахского хозяйства на основе присущих ему принципов и тенденций «появились лишь в конце 1920-х годов, когда процесс коллективизации стал набирать обороты», и ученые, стоявшие на такой точке зрения, были «немногочисленными»³⁶². Очевидно, что таких ученых было достаточно много. Книга под редакцией С.П. Швецова «Казанское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях», которую можно назвать одной из основ вдумчивого подхода к судьбе кочевой цивилизации, была издана в 1926 г. (то есть не в конце 1920-х гг.), когда кочевое общество еще сохранялось практически в первозданном виде, было далеко до массовой коллективизации и даже еще не началась конфискация байских хозяйств.

Конечно, у ученых присутствовали противоречивые мнения и оценки – все-таки большинство их не было выходцами из кочевого общества и знало его не «изнутри», а по материалам исследований. Не было у них и согласия по отдельным вопросам. Однако наличие противоречий не влияло на главную идею ученых – осторожность и отсутствие спешки в решении судьбы кочевой цивилизации.

В заключение отметим прозорливость А.Н. Донича, который в 1928 г. сделал вывод, что «при проектировке реформы [“кочевых” регионов] будет сделано, наверно, много ошибок. Некоторые из них будут даже очень досадными»³⁶³. Он оказался прав, что и показал процесс коллективизации и принудительного перевода кочевников на оседлость, начавшийся в 1929 г., о чем далее будет рассказано в книге.

«Погоня за населением»: советизация «кочевых» регионов

1920-е гг. в «кочевых» регионах СССР проходили под флагом советизации. Мы понимаем этот процесс шире, чем он рассматривался в советский период, – как интеграцию территории и населения в общегосударственное политическое, экономическое и культурное поле СССР. Решение этой задачи в «кочевых» регионах страны было затруднено ввиду «изолированного» от государства образа жизни кочевников, наличия у кочевого общества устойчивой родовой структуры, почти полного отсутствия партийных и комсомольских организаций в кочевьях, свободы трансграничного кочевания и возможности ухода больших масс кочевников за рубеж.

Руководители «кочевых» регионов чаще всего видели наиболее простой путь к советизации этих территорий через тотальный перевод кочевников на оседлость. Очевидно, что с прекращением неконтролируемого кочевания исчезли бы многие кардинальные противоречия между государством и кочевой цивилизацией.

В Казахстане о переходе на оседлость стали говорить с самого начала советской власти³⁶⁴. В Киргизии первые аналогичные решения были приняты в январе 1919 г.³⁶⁵ Так, власти этих регионов пытались перевести на оседлость казахов и киргизов, которые возвращались из-за границы после Гражданской войны³⁶⁶. Интересное обсуждение способов безболезненного отказа от кочевания прошло на Первом общекалмыцком съезде советов (июль 1920 г.). Одним из главных инициаторов перехода на оседлость была калмыцкая интеллигенция, которая считала оседание признаком роста культуры. Съезд принял решение провести подготовку земельных участков для оседания³⁶⁷.

Решения, касающиеся постепенного перевода кочевников на оседлость, были приняты на уровне центральных властей. 29 июня 1920 г. ЦК РКП(б) постановил, что «кочевые хозяйства должны быть обеспечены не только кочевьем, но и пашней, обеспечивающей переход к оседлому положению»³⁶⁸. 10 мая 1923 г. В ЦИК утвердил «Положение о землеустройстве в кочевых и полукочевых районах Туркестанской АССР». 17 апреля 1924 г. ВЦИКи СНК РСФСР приняли декрет «О землеустройстве кочевого, полукочевого и переходящего к оседлому хозяйству населения Киргизской³⁶⁹ АССР». В их же постановлении от 23 марта 1925 г. «О землеустройстве кочевого, полукочевого и переходящего к оседлому хозяйству населения Калмыцкой автономной области» говорилось о необходимости ускорения процесса перевода кочевых хозяйств к оседлости³⁷⁰.

Однако чрезмерного ускорения процесса оседания не было. До конца 1920-х гг. власти не пытались принуждать кочевников к переходу на оседлость. Присутствовало понимание того, что этот процесс требует тщательной подготовки и огромного финансирования, тем более при отсутствии такого опыта³⁷¹. В 1919 г. Наркомат по делам национальностей отмечал относительно немногочисленных кочевников Башкирии, что их «переход от скотоводства к земледелию может совершаться только постепенно; будучи проведен резко и бюрократически, [он] может привести к массовому вымиранию башкир, как это было со многими инородцами во времена самодержавия»³⁷². Поволжская колонизационно-мелиоративная экспедиция НКЗ РСФСР сделала вывод, что темпы оседания в Калмыкии не должны опережать возможностей подведения под него «хозяйственного фундамента»³⁷³. План оседания в Казахстане был рассчитан на многие десятилетия. В рамках первого этапа, рассчитанного на 15 лет, должно было осесть около 1 млн человек, или 220 тыс. хозяйств (менее 50 % кочевого населения региона), для чего требовалось наличие 1 тыс. поселений, из которых 150 нужно было возвести заново³⁷⁴.

Кроме того, местные власти считали невозможным тотальный переход к земледелию и выступали за сохранение традиционного хозяйства. Так, в Казахстане в 1920-х гг. при оседании никогда полностью не отказывались от животноводства³⁷⁵. Калмыцкий облисполком в своем письме, направленном во ВЦИК, отмечал, что в основной части региона земледелие может иметь только «нежизненные, определенно нерентабельные хозяйственные формы»³⁷⁶.

Попытки перевода кочевников на оседлость, кое-где предпринятые местными властями в начале 1920-х гг., чаще всего не удавались. Так, в Киргизии кочевникам были переданы дома и имущество, конфискованные у «европейских» переселенческих хозяйств. Однако они, перезимовав в поселках, за единичными исключениями, с ранней весны ушли кочевать, бросив пашни, сады и огороды³⁷⁷. В Калмыкии первая попытка перевода 2 тыс. хозяйств на оседлость, предпринятая в 1925 г., также была неудачной³⁷⁸. Очевидно, причинами возврата к кочеванию были и незнакомство с методами ведения оседлого хозяйства³⁷⁹, и приверженность традиционному образу жизни.

В этих условиях власти искали некое компромиссное решение «кочевой проблемы». В декабре 1927 г. СНК Казахстана поручил местному Госплану проработать вопрос о создании «культурного аула» для кочевников³⁸⁰, что и было сделано в виде разработки концепции «нового казахского аула»³⁸¹, созданной по примеру европейских населенных пунктов. В этом регионе перевод на оседлость был запланирован не везде, а избирательно. По состоянию на 1928 г. Наркомат земледелия планировал сохранение кочевых хозяйств даже в северной, более «земледельческой», части региона в зоне осадков выше 300 мм³⁸². В рамках второй земельной реформы, проведенной в 1927–1928 гг. в Средней Азии и Казахстане, было предусмотрено формирование хуторского расселения. Для создаваемых «середняцких» индивидуальных хозяйств выделялись участки площадью от 40 до 70 га, на которых предполагалось одновременно заниматься земледелием и скотоводством (без дальних откочевок)³⁸³. В принципе к переходу на такой формат расселения, который мог стать компромиссным решением, уже была готовность – наличие у кочевников зимних поселений. Нужно было только убедить их оставаться там и на теплое время года, где это было возможным по климатическим условиям.

Власти «кочевых» регионов считали возможной советизацию «кочевых» регионов до перевода кочевников на оседлость³⁸⁴. Для этого, во-первых, нужно было создать в кочевьях советские органы власти. Особенно остро этот вопрос касался самого большого «кочевого» региона – Казахстана. Хотя формально советы здесь существовали (аульные, волостные и пр.), однако власть в них принадлежала «родовым авторитетам» (баям). Такие органы власти не только не являлись опорой Советского государства и правящей партии, но просто мешали выполнению ее программных задач. Поэтому власть поставила цель создать новые, «подлинные советы», как «действительные органы диктатуры пролетариата». В декабре 1925 г. на V Всеказахской конференции РКП(б) была принята программа «советизации аула». Она заключалась в ликвидации «байских советов» и продвижении в новые советы представителей «низших» страт кочевого общества – батраков, бедняков и середняков³⁸⁵.

Такие же задачи решались в других «кочевых» регионах. В Туркмении и Киргизии власти готовили активистов из числа бедняков и середняков, в том числе продвигая их в аульные советы³⁸⁶. В Казахстане такие активисты должны были стать «советскими аткаминерами»³⁸⁷ (традиционная «должность» в кочевом обществе – представитель, отвечающий за сношения с внешним миром).

Однако процесс советизации кочевий занял много времени, достиг результатов не везде, и в основном только после того, как подверглись репрессиям и конфискации имущества «родовые авторитеты». Так, в Казахстане только в 1929 г. власти смогли добиться создания «подлинных советов», где большинство составляли беднота, батраки и середняки³⁸⁸. Это произошло перед самым началом форсированной модернизации, которая разрушила кочевую цивилизацию в СССР, и новые советы поработать в кочевьях фактически не успели.

Второй задачей по советизации «кочевых» регионов было улучшение «обслуживания» кочевого населения (то есть предоставления им государственных услуг). В октябре 1924 г. на совещании Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК представитель АО Коми (Зырян) В.П. Юркин заявил, что «кочевое население нуждается в кочевом милиционере, кочевом судье». Он рассказал о том, что Коми облисполком не смог создать штат таких чиновников ввиду отсутствия подобного опыта. Тем не менее власти утвердили особых уполномоченных из среды самого кочевого населения (выбираемых на съездах оленеводов), которым предоставили права следственных органов³⁸⁹.

В Казахстане кочевое население власти формально разделили на «административные аулы», в которые было включено от 40 до 400–500 хозяйств³⁹⁰. Это должно было помочь установлению контроля за населением и продвинуться в плане его советизации. Однако «границы» административных аулов не всегда совпадали с «границами» родовых структур, поэтому главы последних не признавали такого административного деления³⁹¹, что препятствовало интересам властей.

В «кочевых» регионах были созданы «культпункты», где работали врачи, агрономы и зоотехники³⁹². Планировалось расширение сети школ соцвоса³⁹³ и ликбеза, приспособленных к быту кочевого населения, в том числе создание передвижных школ и школ-интернатов. Структуры соцвоса и ликбеза были провозглашены «проводником советского влияния в массу кочевников». В Бурятии к 1924 г. было открыто 16 школ для кочевого населения, рассчитанных на 30 тыс. человек. В Киргизии итогами мероприятий по обслуживанию «кочевых» районов были признаны улучшение школьного строительства, медицины и ветеринарии, организация торговли. В 1927–1928 гг. Скотоводческий комитет, созданный 4 августа 1926 г. при Президиуме ЦИК Туркмении, в летний период вел «разъяснительную работу» в районах колодцев, где постоянно появлялись кочевники. Однако такая деятельность часто была слабой³⁹⁴ и далеко не всегда приносила плоды – особенно в обширных и удаленных районах Казахстана, Туркмении и Киргизии. Тем не менее в Бурятии и Калмыкии меры по развитию «советской» социальной инфраструктуры принесли больше результатов. Здесь постепенно укреплялась государственная система образования и медицины, вытесняя традиционные буддийские структуры.

Как важный шаг к советизации рассматривалось объединение кочевников в общественные организации. В среднеазиатских «кочевых» регионах и Казахстане были созданы союзы «Кошчи»³⁹⁵ (массовая бедняцкая организация), сельские батрацкие комитеты. Конечно, среди них были реально действующие организации, но часто такие структуры были фиктивными. Так, в Киргизии работа среди батраков велась «очень слабо». В Туркмении власти фактически забросили руководство союзом «Кошчи», поэтому «если в первые дни бедняки… записывались в союз… целыми группами, то сейчас, разочарованные, уходят из союза» (данные на 1927 г.)³⁹⁶. Развитию общественных организаций среди кочевников мешала не только пассивность местных властей, но и традиционное устройство кочевого общества, власть «родовых авторитетов».

Для укрепления «нижних» страт кочевого общества власти выдвинули предложение о развитии кооперации и кредитования («чтобы поднять авторитет бедняка, надо укрепить его экономическую мощь»). Кооперирование началось с того, что в местах наиболее массового и продолжительного скопления кочевых аулов были созданы государственные торговые пункты – фактории, которые находились в ведении Центросоюза. По мнению властей Киргизии, фактории были наиболее приемлемым видом кооперирования. С их помощью государство пыталось вовлечь кочевников в товарно-денежные отношения, попутно проводя пропаганду кооперирования. Затем стали создавать потребительские, снабженческо-сбытовые кооперативы. Так, в Кизыл-Атрекском обществе потребителей (Туркмения), действовавшем с июня 1926 г., к сентябрю 1927 г. состояли 334 человека (из них представителей титульного этноса – 300 человек). Власти пытались развивать в «кочевых» регионах также кредитную кооперацию³⁹⁷.

Отрицательным моментом было появление «лжекоопера-тивов», которые создавались с целью получения безвозмездной помощи со стороны государства (отметим их сходство с фиктивными советами). Мешали кооперированию мобильность кочевников, их непривязанность к одному месту. Например, из упомянутого Кизыл-Атрекского общества 43 пайщика вместе со своим скотом ушли в Персию³⁹⁸.

Как и в других местностях СССР, в 1920-х гг. в «кочевых» регионах началась коллективизация сельского хозяйства. Основной формой объединения «социально близких» для советской власти кочевников (то есть всех, кроме баев) стали товарищества по совместной обработке земли (ТОЗ). Конечно, достичь широких результатов в коллективизации «неуловимых» и преданных своей родовой структуре кочевников было трудно. Так, по состоянию на сентябрь 1927 г. в Киргизии и Туркмении такая работа вообще проведена не была³⁹⁹.

В-третьих, была развернута программа по землеустройству «кочевых» регионов, которая затронула широкий спектр проблем. Как известно, после революции советская власть нацелилась на кардинальное решение «национального вопроса». Для «кочевых» регионов он заключался в том числе в распутывании клубка противоречий, вызванных дореволюционной «европейской» колонизацией этих территорий. Власти подчеркивали, что колонизации подверглись главным образом именно кочевые и полукочевые районы⁴⁰⁰.

Колонизация привела к чересполосному расселению русских и других «европейских» крестьян (украинцев, немцев и пр.) и представителей местных народов. Это неминуемо приводило к разного рода противоречиям. Например, в Бурятии даже «случайные земельные споры целиком переносились на почву национальной розни». Когда в Боханском аймаке земельная тяжба между бурятской и русской общинами судом была разрешена в пользу русских, некоторые местные жители «пытались истолковать это решение для разжигания национального антагонизма»⁴⁰¹.

Чтобы решить проблему землеустройства «титульных» этносов в «кочевых» регионах, власти осуществили передел земель в их пользу. На основании постановления ЦК РКП(б) от 29 июня 1920 г. было указано «отобрать у переселенцев… все земли, запроектированные [дореволюционным] Переселенческим управлением, или самовольно отобранные переселенцами… оставляя переселенцам участки в размере трудового надела». Изъятые земли предписывалось передать представителям «титульных» этносов⁴⁰² – конечно, не всем, а только беднякам и середнякам⁴⁰³.

В итоге в Туркестанской АССР были ликвидированы русские, украинские и другие населенные пункты, возникшие после 1916 г. (161 селение и 175 хуторов), экспроприирована часть земель у старожильческих селений (то есть основанных ранее 1916 г.), выселены 8084 хозяйства крестьян. Населенные пункты, хутора, посевы, огороды, инвентарь были переданы кочевникам. Поселки, которые стояли на путях перекочевки стад (скотопрогонных путях), также были ликвидированы⁴⁰⁴. Реализация такой политики была связана в том числе с активной деятельностью члена Туркестанского бюро ЦК РКП(б) Г.И. Сафарова, который в 1921 г., как пишет германский историк Р. Киндлер, «развязал настоящий террор» против русских крестьян. Хотя в январе 1922 г. Г.И. Сафаров был освобожден от должности, принудительное выселение русских и других «европейцев» продолжалось до осени того же года⁴⁰⁵ и даже позднее – так, из Семиречья в 1923 г. было выселено до 150 тыс. русских⁴⁰⁶.

В Киргизской (Казахской) АССР только за первые два года осуществления реформы было перераспределено более 1 млн десятин земли. С лета 1922 г. началось «перемежевание» земель левого берега р. Урал, ранее принадлежавших Уральскому казачьему войску, и десятиверстной полосы по левому берегу Иртыша, принадлежавшей сибирскому казачеству. Изъятые земли были перераспределены в пользу казахского населения. Как и в Туркестане, помимо земли, представители «титульной» нации получили изъятые у русского населения скот, сельскохозяйственный инвентарь, постройки и т. и. Практика изъятия казачьих и переселенческих земель в пользу «титульного» этноса продолжалась и в следующие годы⁴⁰⁷.

В принятом 24 июля 1921 г. Декрете СНК РСФСР об устройстве земельного быта калмыцкого народа было предписано принять «все меры для защиты экономически слабых и культурно отсталых элементов калмыков от подавления их более сильными группами населения», в том числе русскими и другими «европейскими» кулаками и иными «захватчиками» земель⁴⁰⁸.

В 1925 г. переселение в Казахстан и ряд других республик извне было запрещено впредь до окончания землеустройства коренного населения. Одновременно запрещалось не санкционированное властями переселение внутри республики⁴⁰⁹. Власти Бурятии выступали против массового переселения в занятые «титульным» населением районы, придерживаясь точки зрения, что «переселение извне должно допускаться только в районы, почти не затронутые землепользованием коренного населения»⁴¹⁰.

Детально программа землеустройства «кочевых» территорий была изложена в декрете ВЦИК и СНК РСФСР от 17 апреля 1924 г. Землеустройство официально получило «сплошной и обязательный характер» и было нацелено на размежевание пастбищ между оседлым населением и кочевниками, отвод кочевому населению обособленных территорий и, наконец, выделение участков, пригодных для ведения оседающими кочевниками земледельческого хозяйства.

Решение «земельного вопроса» в «кочевых» регионах по идее было направлено на сглаживание национальных противоречий. На Дальнем Востоке власти стремились провести размежевание в тех местностях, где чересполосица вела «к земельным недоразумениям». В Бурятии работали комиссии для расследования конфликтов между бурятским и русским населением, в том числе связанных с земельными спорами. Для решения проблем было выдвинуто предложение включить чересполосное русское население в состав Бурятии, что и было сделано. В Калмыкии в итоге приняли решение наделить землей «коренное население Калм[ыцкой] области без различия национальностей», то есть всех проживавших на территории региона до издания советских законов о социализации земли. Третий общекалмыцкий съезд советов (1922 г.) счел необходимым, «в целях скорейшего усвоения кочевниками улучшенных и упрощенных приемов земледелия», усилить «сближение калмыков с [русским] крестьянством на основе коллективного сотрудничества при обработке земли, что дает действительную смычку между трудящимися обоих национальностей»⁴¹¹.

Однако в Средней Азии и Казахстане уже в середине 1920-х гг. стали очевидными негативные последствия земельно-водной реформы. Вместо того чтобы решить проблемы в межэтнических отношениях, она их усугубила⁴¹². Американский историк Т. Мартин полагает, что в 1920-х гг. наихудшие отношения между «титульными» этносами и русскими сложились в Казахстане, Киргизии, Восточной Башкирии и Бурятии⁴¹³, то есть именно в «кочевых» регионах.

В Казахстане землеустройство, осуществленное по этническому принципу, в некоторых местностях привело к столкновениям на межнациональной почве⁴¹⁴. Масла в огонь подливала позиция некоторых местных чиновников и национальных деятелей, которые добивались депортации неказахского населения. 11 апреля 1925 г. Казахский ЦИК принял закон о высылке переселенцев из региона – причем «некоренными» считались не только «европейцы», но также узбеки и уйгуры (14 сентября 1925 г. Президиум ВЦИК отменил этот закон как не соответствующий основам государственной национальной политики)⁴¹⁵. С санкции местных властей под флагом «деколонизации» предпринимались враждебные действия в отношении переселенцев⁴¹⁶. В 1927 г. в регионе произошло резкое обострение межнациональных отношений из-за того, что местные власти затягивали землеустроительные работы для национальных меньшинств, а земельные споры длились годами⁴¹⁷.

Представителям «титульных» этносов в некоторых местностях достались излишки земли. Так было, например, в Киргизии и Бурятии, где они стали сдавать землю в аренду русским – часто по высокой цене⁴¹⁸. В Туркестане из-за преследований русского населения в целом произошло сокращение земледелия⁴¹⁹.

Реакция со стороны русского и другого «европейского» населения была соответствующей. Крестьяне выражали обиду на власть и непонимание, за что они сражались в Гражданской войне⁴²⁰. В Москву потекли жалобы на имя «всесоюзного старосты» М.И. Калинина и в Наркомат земледелия. Данные о массовых притеснениях поступали также от селькоров «Крестьянской газеты». Происходили столкновения «европейского» населения с оседающими кочевниками⁴²¹. Когда в Киргизии чиновник Джанузаков, назначенный для устройства возвращавшихся из Китая киргизских беженцев, провел изъятие земель для них у переселенцев, эта акция, как и другие меры по устройству беженцев, вызвали сопротивление местных русских властей⁴²². В начале 1920-х гг., после проведения земельноводной реформы, русские крестьяне заявляли, что «киргизам дают землю для того, чтобы они ею торговали», «распределение земли и воды неправильное. Киргизам больше – русским меньше. Киргизы сами землю не обрабатывают, а продают и землю, и воду». Граждане селений Быстроречки и Вайтыка говорили: «Выгнали бедняков русских как собак и отдали все кочевникам-киргизам, за которых еще и постреляли немало русских». Даже в 1927 г. – на фоне развивавшегося басмаческого движения, но и помня о реформе, – русское население в Узгенском районе отказывалось от проведения посевной кампании, мотивируя это тем, что «все равно киргизы отнимут землю и выгонят русских»⁴²³. Русское население Казахстана выражало стремление к автономизации⁴²⁴. На севере республики выдвигались требования об отделении уездов с преобладающим русскоязычным населением и присоединении их к Сибири⁴²⁵.

Центральная власть была вынуждена реагировать. 17 ноября 1924 г. ВЦИК создал комиссию под руководством секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе, которая должна была разобраться с положением русского населения в автономных республиках и областях⁴²⁶. Защиту прав русского и другого «европейского» населения отстаивал Наркомат земледелия, который «решительно выступил за то, чтобы защитить культурное русское земледелие от “отсталых” обычаев кочевников». Выход был найден в этнической сегрегации. Комиссия при ВЦИК под руководством М.П. Серафимова, созданная в 1924 г. (работала до апреля 1926 г.), предложила создать в Казахстане четыре русских округа, объединенных во вновь создаваемую Калининскую автономную область, которая должна была стать основой для будущих земледельческих поселений русских. Хотя такая автономия создана не была, к концу 1926 г. под давлением из Москвы в Киргизии и Башкирии были созданы русские национальные советы. В конце 1927 г. они начали создаваться и в Казахстане⁴²⁷.

Местные власти признали ущемление прав «нетитульных» этносов. В ноябре 1927 г. на VI Всеказахской конференции ВКП(б) Ф.И. Голощекин объявил, что «решение земельного вопроса только для казахов вызвало недовольство других народов». Такие же заявления звучали из уст других советских и партийных деятелей Казахстана – в частности, У.Д. Исаева и С.Ж. Сафарбекова⁴²⁸. Курс на выселение «европейцев» ошибочным считал также зампредседателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулов⁴²⁹.

В феврале 1926 г. Президиум ВЦИК принял постановление о неконституционности решения Казахстана о запрещении переселения⁴³⁰, а 30 августа 1926 г. – постановление об урегулировании отношений между русским и коренным населением Казахской АССР и всех других автономных республик и областей. В том числе было предписано землеустраивать «пришлое» оседлое население⁴³¹. Однако в целом проблема справедливого передела земли, который бы устраивал и кочевое, и оседлое население, а также «титульные» и «нетитульные» этносы, так и не была решена.

Необходимо отметить, что власти «кочевых» регионов смогли «нащупать» некоторые возможности найти компромисс с кочевниками. Так, одной из целей строительства Туркестано-Сибирской магистрали (1927–1930 гг.) было вовлечение казахского населения в промышленный труд. Действительно, постепенно казахи вливались в ряды строителей Турксиба. Эта стройка произвела на них огромное впечатление, предоставив альтернативу кочеванию (с другой стороны, это отразилось на кочевом обществе пагубно: произошли отрыв от традиционного образа жизни и рост «классового сознания»⁴³², который подрывал родовую структуру).

Власти увидели возможности сотрудничества с кочевниками и в административной сфере. Еще в начале 1925 г. были созданы отряды добровольной милиции для защиты кочевников от басмачей⁴³³. В Туркмении, когда в 1927 г. сельхозналог по сравнению с предыдущим годом был сокращен на две трети и было упорядочено прогрессивное обложение, власти отмечали изменение отношения кочевников в лучшую сторону. Даже ускользнувшие от обложения, в том числе ушедшие в Персию, сами предлагали заплатить налог. (Очевидно, причиной было то, что кочевники собирались когда-нибудь вернуться, а для этого надо было уплатить налоги. – Ф. С.) В 1929 г. было выявлено, что районе Мерва «отношение туркменских племен к советской власти – благоприятное»⁴³⁴.

Властям Калмыкии до начала форсированной модернизации все-таки удалось провести обоседление части кочевников. Если в 1924 г. кочевники и полукочевники составляли 66,4 % населения региона, то в 1929 г. – 48,6 %⁴³⁵. (Конечно, некоторая часть кочевников перешла к оседлости самостоятельно, без участия государства.)

Однако в целом опыт продвижения «реальной» советской власти в кочевья был малорезультативным. Так, в 1927 г. в одном из районов Киргизии власти организовали передвижной джайляунный совет. Итоги этого начинания были «малоудовлетворительными». Большая часть времени работы сельсовета «уходила на погоню за населением, которое безостановочно двигалось с одного места на другое». По этой причине совет не мог вести работу в сфере культуры и образования – хотя одна из школ-передвижек работала, но за такой период «она ничего не дала». Медицинские учреждения при сельсовете также «работали почти впустую, ибо основной контингент больных страдал сифилисом, который не мог быть излечен за те немногие посещения, которые возможно было делать»⁴³⁶.

Власти отмечали непреходящую «чрезвычайную слабость работы среди кочевников». Так, в Туркмении за 10 лет, прошедших после революции, государственные институты так и не смогли «проникнуть вглубь Каракумов для создания среди скотоводов советов и внедрения нового быта». Окружные и районные исполкомы «ограничивались только работой в земледельческой полосе среди оседлого населения». В свое оправдание власти приводили тот факт, что регион Каракумов «удален от основных путей, труднодоступен для нашего воздействия»⁴³⁷.

Подытоживая сказанное, следует сделать вывод, что в 1920-х гг. ни у центральных, ни у местных властей не было четкого видения решения вопросов, связанных с наличием в СССР кочевой цивилизации. Они понимали, что «кочевые» регионы необходимо советизировать, но как точно это сделать – представление было расплывчатым.

По этой причине и потому, что центральная власть СССР не ставила задачу форсирования, в первое десятилетие советской власти политика в отношении «кочевых» народов проводилась в «спокойном» режиме. Меры властей в основном заключались в попытках советизации кочевников без перевода на оседлость. Полное и окончательное обоседление кочевников «имелось в виду» как далекая, «идеальная» цель.

Результаты процесса советизации кочевий были фрагментарными и противоречивыми. Кое-что удавалось (например, развитие образовательной и медицинской инфраструктуры в Бурятии и Калмыкии), однако многие цели оказались недостижимыми, особенно на малодоступных для «проникновения» пространствах Казахстана, Туркмении и Киргизии. Усилия по землеустройству в «кочевых» регионах, которые были нацелены на решение межэтнических проблем, не привели к ожидаемым результатам. Передел земли, который бы устроил всех, так и не был осуществлен.

В итоге значительная часть кочевой цивилизации по-прежнему оставалась вне «силового поля» советской власти. Окончательное «подчинение» кочевников государству было достигнуто только в процессе форсированного перевода их на оседлость и коллективизации в 1930-х гг.

Тревожные тенденции в политике властей

Хотя 1920-е гг. в целом характеризовались относительно спокойными взаимоотношениями между властями и кочевниками, тем не менее в политике государства все более и более проявлялись негативные для кочевой цивилизации тенденции.

Во-первых, наряду с «партией ученых», о которой было рассказано ранее в книге, в СССР существовала намного более могущественная «партия власти», которую представляли в основном сотрудники партийных и советских органов. Они фактически безоговорочно выдвигали идеи о ликвидации кочевой цивилизации, которая рассматривалась как «исторический пережиток»⁴³⁸. Видный деятель Советской Калмыкии Х.Б. Канунов воспринимал жизнь кочевников как «однообразную» и «дикую»⁴³⁹. На партийных совещаниях в этом регионе слова «степняк» и «некультурный человек» употреблялись в качестве синонимов⁴⁴⁰. Писатель Л. Карвин говорил о «губящем нас кочевом быте» и видел единственный выход для калмыцкого народа «в оседлости и европейской культуре»⁴⁴¹.

В Бурятии и Киргизии также констатировали «невысокий культурный уровень» и «отсталость коренного населения в кочевых районах». Жизнь кочевника в Казахстане описывали в мрачных тонах: «Постоянные скитания с зимовок на джайляу и обратно; отсутствие элементарных условий в жилище и питании; развитие социально-бытовых болезней». Про туркмен-кочевников говорили такими терминами: «общая отсталость, полнейшая политическая несознательность»⁴⁴². На Севере и в Сибири кочевой образ жизни рассматривался как «большой тормоз на пути хозяйственного и культурного подъема»⁴⁴³.

Противопоставление оседлой и кочевой цивилизации проявлялось в том, что «оседлые» районы власти называли «культурная полоса» («культполоса»)⁴⁴⁴. Таким образом, «кочевые» территории автоматически были зачислены в разряд «некультурных».

Власти сравнивали кочевых и оседлых представителей одного и того же этноса в пользу последних – например, хвалили оседлых туркмен Ташаузского округа как «самых мирных и самых культурных»⁴⁴⁵. Характерное для советского оседлого человека восприятие кочевников было дано в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»⁴⁴⁶, где противопоставлялись два «азиата» – оседлый, «культурный» японец-фотожурналист и казах-кочевник.

Кочевая цивилизация воспринималась как отсутствие какого бы то ни было развития. Председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев фактически приравнивал кочевничество к «отсталости»⁴⁴⁷. Бурятское население представлялось властям как пребывающее в «инертном состоянии». Положение в туркменских Каракумах «с их кочевым и полукочевым скотоводческим населением» виделось им замершим на «мертвой точке»⁴⁴⁸.

Широко бытовало мнение о коренных, неразрешимых противоречиях между оседлой и кочевой цивилизациями. Казахский советский деятель К. Коктабаев отмечал фактически как нонсенс одновременное «существование… двух резко отличных друг от друга типов хозяйств: оседлого земледельческо-ското-водческого и полукочевого скотоводческо-земледельческого»⁴⁴⁹. Заведующий земельным отделом Дальневосточного ревкома Бахарев говорил о «борьбе двух культур: скотоводческой и земледельческой». Цивилизационные отличия между оседлыми и кочевниками, по мнению некоторых чиновников, были намного значимее и сильнее этнических особенностей⁴⁵⁰.

Партийные и комсомольские деятели подчеркивали, что кочевники не могут вписаться в процесс интеграции страны ввиду их территориальной «разбросанности», изолированности и «отдаленности… от культурно-политических центров»⁴⁵¹.

Кочевники, как считали власти, обладали отсталым правосознанием, в связи с чем были не способны воспринять новые, социалистические реалии. Так, в Туркмении было выявлено, что введение советского законодательства равносильно «совершению переворота во всем укладе жизни… скотовода»⁴⁵². Таким образом, чтобы стать советским человеком, нужно было перестать быть кочевником.

Отрицательное отношение к кочевому образу жизни сопрягалось с тем, что с самого начала своего существования Советское государство проявляло отрицательное отношение к несанкционированной миграции. По мнению властей, неконтролируемая «подвижность» кочевников препятствовала задачам социалистического строительства⁴⁵³. Кроме того, в СССР боролись с бродяжничеством⁴⁵⁴ (впрочем, так было и при дореволюционном режиме). Кочевая цивилизация при этом могла восприниматься некоторыми представителями властей как некая разновидность бродячего образа жизни. Так, в документах Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) и Киргизского обкома ВКП(б) можно встретить такие термины, как «бродяжие туземные племена» и «бродячие народности на севере Сибири»⁴⁵⁵. (Такая терминология, очевидно, восходила еще к «Уставу об инородцах» 1822 г.)

Крайне значимыми для властей были экономические аспекты кочевой цивилизации, которая рассматривалась как «малорентабельное»⁴⁵⁶, «чрезвычайно примитивное хозяйство». Считалось, что кочевая экономика мешала «нормальному развитию производительных сил»⁴⁵⁷ в СССР.

Ошибкой или сознательным допущением властей была оценка экономики «кочевых» регионов на основе данных о товарности земледелия, а не скотоводства. Так, например, «современный строй казахского сельского хозяйства» был признан «нерациональным» почему-то на основании того, что экономические показатели казахских земледельческих хозяйств были хуже, чем у русских и украинских⁴⁵⁸. Разумеется, в этом не было ничего странного, ведь казахи в этом регионе издревле были скотоводами и только недавно начали приобщаться к земледелию. Однако оценку производительности и «рациональности» казахского скотоводства власти не проводили, а ведь именно в нем и состояла кочевая экономика. Кроме того, во главу угла ставилась именно товарность экономики – в первую очередь ее способность снабжать своей продукцией городское население. Самодостаточные хозяйства, обеспечивающие только себя, советскую власть не устраивали.

Кочевое хозяйство рассматривалось как «кризисное», обременительное для государства. В 1922 г. при решении вопроса об объединении двух Бурят-Монгольских автономных областей чиновники Дальревкома утверждали, что так как забайкальские буряты – кочевники, то их автономная область «ляжет тяжелым бременем на плечи… Иркутской бурятской области, где… бурятское население превратилось в хороших землевладельцев»⁴⁵⁹. В 1924 г. Л. Кенарский опубликовал данные, что у казахов-кочевников 70 % хозяйств «экономически ослаблены», на основании чего он сделал вывод об «отмирающем кочевом скотоводческом хозяйстве»⁴⁶⁰.

На самом деле это было не так. Среди кочевников в Казахстане в основном были «середняки»⁴⁶¹ (по советской классификации). Бедные кочевники, наоборот, оседали, о чем было известно властям⁴⁶² (интересно, что это признавал и цитированный выше Л. Кенарский⁴⁶³). Таким образом, утверждения о кризисе или упадке кочевой экономики противоречили объективной реальности. В такой ситуации кочевники бы, наоборот, перестали кочевать и стали частью оседлого населения. Но на это у властей нашелся такой ответ – кочевая экономика если еще и держалась, то только из-за нещадной эксплуатации, угнетения «родовыми авторитетами» середняцкого и бедняцкого населения⁴⁶⁴.

Проблематичность интеграции кочевников в Советское государство была вызвана, по мнению властей, их слабой вовлеченностью в экономическую жизнь страны. Так, в период военного коммунизма скотоводы производили обязательный обмен на промышленные товары только незначительной части своей животноводческой продукции⁴⁶⁵. Государство же, очевидно, хотело получить от них максимум.

Кочевники были «невыгодны» властям как потребители товаров и услуг. Например, в Туркмении «скотовод предпочитал из-за дешевизны, скажем “в пять копеек” ездить хоть на 100 верст». Кроме того, он имел «малую потребность в товарах первой необходимости, так как… в один приезд, где имеется кооператив, [он] закупит столько, сколько ему хватит на год»⁴⁶⁶. Таким образом, «оседлой» экономике был враждебен аскетизм жизни кочевников и их мобильность в поиске товаров по более низким ценам.

Власти нашли в кочевой цивилизации «отрицательные» демографические аспекты – по их мнению, кочевой уклад жизни являлся препятствием для увеличения плотности населения, особенно на территориях, пригодных для земледелия⁴⁶⁷. Имелось в виду, что для «прокорма» одного кочевника территории нужно намного больше, чем для одного земледельца. Но истинная причина была такой: горстка кочевников занимает огромные территории, которые могли бы быть отданы под земледелие, производство хлеба и хлопка, в которых, как считали власти, остро нуждалось Советское государство.

Общий вывод, который делала «партия власти», можно сформулировать так: необходима ликвидация кочевой цивилизации в СССР через ускоренный перевод на оседлость⁴⁶⁸ – полную или, как минимум, частичную⁴⁶⁹. Так, в Казахстане на официальном уровне приговор кочевому хозяйству был вынесен на VI республиканской партийной конференции (1928 г.)⁴⁷⁰.

Тревожные для кочевой цивилизации тенденции в конце 1920-х гг. проявились и в том, что некоторые ученые стали менять свое мнение о ней. Так, взгляды экономиста А.П. Потоцкого, ранее говорившего о приемлемости кочевой экономики, буквально за один год заметно радикализовались (в 1927–1928 гг.). Он стал считать, что «кочевой быт нацело ломается вместе с изменениями в хозяйственной структуре». Критикуя С.П. Швецова, А.П. Потоцкий утверждал, что необходимо «сократить необходимость кочеваний и радиус их», и призывал игнорировать призывы «о сохранении кочевого быта и угрозы Содомом и Гоморрой в случае его уничтожения»⁴⁷¹.

Следует отметить, что свой политический интерес в ликвидации кочевой цивилизации видели и некоторые представители местных элит. Так, в Казахстане национальные деятели рассматривали седентаризацию как возможность физически «закрепить» за титульным этносом его территорию⁴⁷².

Второй негативной для кочевой цивилизации тенденцией 1920-х гг. было то, что наличие огромных территорий, редко населенных кочевниками, не давало покоя властям. Властям было жаль занятые кочевниками «огромные площади неосвоенных земель», которые «зачастую используются хищнически… и… малопродуктивно». Они сокрушались, что, например, на территории северного Казахстана, составляющей около 80 млн гектаров, «т. е. на пространстве, в два раза превышающем территорию Украины, проживает население, равное всего лишь населению одной украинской губернии»⁴⁷³.

Для решения этой «проблемы», во-первых, была поставлена задача осуществить переселение и сселение кочевников – особенно переходящих или уже перешедших на оседлость. Декрет СНК РСФСР об устройстве земельного быта калмыцкого народа от 24 июля 1921 г. провозгласил необходимость принять «меры к тому, чтобы насильственно отвергнутые части калмыцкого народа имели возможность приложить свой труд в родной степи». В Калмыкию переселялись уже перешедшие на оседлость калмыки с Дона, Южного Урала и из Поволжья. (Интересно, что, когда рассматривали вопрос о переселении калмыцкого населения из Туркменского района Северо-Кавказского края, выяснилось, что местные калмыки «туркменизировались» и даже перешли в ислам⁴⁷⁴.)

В Бурятии в 1922 г. было объявлено, что «особое значение приобретают переселение и уплотнение бурятского населения». Власти считали, что так как «часть бурятского населения маленькими островками затерта среди русского населения», то «ближайшая их судьба предрешена, они будут вытеснены и затерты». Поэтому бурят было необходимо «снять [с мест] и переселить»⁴⁷⁵. Такие акции по переселению и «уплотнению» в целом пока находились в разумных рамках.

В конце 1920-х гг. была объявлена программа по фактически «добровольно-принудительному» переселению кочевников. Власти Киргизии в 1928 г. объявили, что «главная тяжесть в отношении сгущения населения уже ликвидирована, а сейчас остались только полукочевые и кочевые районы»⁴⁷⁶. В Казахстане планы по «уплотнению» населения включали в том числе «оседание полукочевых масс» и «расселение граждан Республики на новых землях»⁴⁷⁷.

Во-вторых, в рамках политики «уплотнения» власти СССР разработали программу переселения из земледельческих регионов страны в «кочевые» районы. Несмотря на то что в первые годы советской власти «колонизаторская» политика дореволюционной России часто подвергалась поруганию, этот путь был снова выбран в СССР, причем опять же получил наименование «колонизация». Стали звучать положительные оценки дореволюционной программы переселения и призывы предоставить «свободные неиспользованные земли… для надобностей земледельческой колонизации»⁴⁷⁸. Под такими «свободными» землями понимались в том числе территории, занятые кочевниками.

17 октября 1924 г. было принято постановление Совета труда и обороны СССР «О ближайших задачах колонизации и переселения», которое поставило цель вовлечения в хозяйственный оборот необжитых земель путем переселения разных категорий советских граждан. Так, к 1927 г. было выявлено, что «колонизационная емкость» Казахстана составляет 7664 тыс. переселенческих долей, в том числе на юге региона – 4664 тыс. долей⁴⁷⁹. Таким образом, власти полагали, что на эту традиционно «кочевую» территорию можно и нужно было переселить миллионы людей из других регионов СССР.

Цель массового переселения в Казахстан состояла «в получении добавочной посевной площади» и «поставке рабочей силы» для сельского хозяйства и промышленности⁴⁸⁰.

Конечно, власти старались подчеркивать отличие «царской колонизации» от советской. Один из руководителей Всесоюзного переселенческого комитета Н.Д. Ефремов на заседании Президиума Госплана ЗСФСР 24 сентября 1927 г. докладывал, что «переселенческое дело… строится теперь не по тем принципам, по которым оно было построено в царское время», и «ставит главной своей задачей освоение тех малонаселенных и недо[на Целенных районов Союза ССР, которые имеют огромное хозяйственное или политическое значение». Он подчеркнул, что теперь «вопрос о разгрузке перенаселенных районов играет… второстепенную роль»⁴⁸¹. (Тогда как до революции это было одной из главных целей колонизации.)

Тем не менее в принятом 18 января 1928 г. постановлении ЦИК и СНК СССР целями переселения были установлены и «прочное хозяйственное освоение необжитых и малообжитых территорий», и «разгрузка перенаселенных районов». Таким образом, произошел фактический возврат к целям дореволюционной политики переселения.

Однако власти продолжали подчеркивать отличие от дореволюционной политики – советское переселение «отнюдь не должно вести… к земельному утеснению местного населения»⁴⁸². Действительно, в программе переселения предполагалось сначала провести землеустройство местного населения. Г.Н. Черданцев отмечал, что советская «колонизация преследует цели не угнетения местного населения, а наоборот, подъема его на высшую степень производственных навыков»⁴⁸³.

Однако в 1928 г. в этой политике произошел перелом. В апреле этого года в Казахстане была отменена очередность наделения землей по национальному признаку и срокам прибытия в регион⁴⁸⁴ (то есть когда в первую очередь землеустройство проводилось для коренного населения). Территория Казахстана была открыта для переселения.

Противники колонизации «кочевых» регионов или те, кто выступал за ее ограничение, были подвергнуты критике. Так, планы правительства Бурятии по переселению бурят из Монголии и Иркутского региона были оценены как «вряд ли успешные», и поэтому было указано, что все равно «придется открыть переселение» в Бурятию⁴⁸⁵.

В течение первой пятилетки (1928–1932 гг.) планировалось переселить в Казахстан 500 тысяч человек (более 90–95 тыс. хозяйств). Общий размах грядущего переселения определялся в 1,2–1,5 млн человек (300 тыс. хозяйств). Для размещения будущих переселенцев требовались значительные земельные площади, занятые кочевниками. Они должны были высвободиться в результате их оседания (планировалось, что размеры «освобожденной» для переселенцев земли будут достигать 60–70 млн га)⁴⁸⁶. Тем не менее составленный в 1928 г. план оседания пока что не был увязан с процессом коллективизации и предусматривал только жилищное строительство⁴⁸⁷.

Еще один аспект программы «уплотнения» кочевникам напрямую не угрожал – он был связан с устройством возвратившихся кочевников-эмигрантов. Они даже получили определенные льготы от государства. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 8 января 1926 г. реэмигранты, возвратившиеся в Казахстан, были освобождены на пять лет с момента возвращения от уплаты единого сельскохозяйственного налога. 8 октября 1926 г. действие этого постановления было распространено на Киргизию. (Интересно, что поощрительные меры были разработаны и для иностранцев – сельскохозяйственных трудовых мигрантов, прибывавших в СССР.)

Третья тревожная для кочевой цивилизации тенденция была связана с развернутой государством борьбой с традиционным родовым укладом жизни кочевников. Власти в основном придерживались марксистской точки зрения – о том, что для кочевых обществ был характерен феодальный строй (или «патриархальный феодализм»).

Завотделом печати Казахского крайкома ВКП(б) Г.С. Тогжанов, выражая мнение властей, подчеркивал, что у казахов – феодализм и классовое общество⁴⁸⁸, что «не может быть никакого “родового коммунизма” там, где существует частная собственность, где имеются баи и беднота, эксплуататоры и эксплуатируемые»⁴⁸⁹. В Туркмении также говорили о наличии эксплуатации и классового противостояния среди кочевников. Например, объясняли, что «бедняцкое скотоводческое население к аульным советам относится выжидательно, а в худшем случае – безразлично», потому что в эти советы выдвигаются баи и другие «эксплуататоры», Т.Р. Рыскулов (будущий жесткий оппонент Ф.И. Голощекина в период голода в Казахстане 1930–1933 гг.) считал, что киргизские манапы – это «феодально-помещичий элемент»⁴⁹⁰.

Наличие феодализма, а не родового строя выдвигалось как основание для ликвидации существующих у кочевников общественных отношений. П. Погорельский и В. Батраков подчеркивали, что в 1920–1921 гг. киргизский аул «вырвался из-под опеки русского кулака-колонизатора и попал в плен своей национал-шовинистической верхушке». Кочевников требовалось «выручить» из этого «плена»⁴⁹¹, вывести из-под байского влияния⁴⁹². В «кочевых» регионах власти намерились осуществить тот же процесс, что и в «оседлых», где были ликвидированы помещики как класс⁴⁹³.

Этот вопрос был особенно актуален для Казахстана как самого большого «кочевого» региона. В 1926 г. его новый руководитель Ф.И. Голощекин провозгласил начало программы под названием «Малый Октябрь», целью которой было разжигание классовой борьбы среди титульной нации региона. (8 марта того же года ЦИК Казахстана признал фактический провал советизации кочевого аула и сохранение господства баев и аткаминеров.) Власти начали борьбу с родовой верхушкой кочевых обществ. Летом и осенью того же года прошли чистки аульных советов и союза «Кошчи» не только от баев и аткаминеров, но и от их ставленников из числа бедноты⁴⁹⁴.

«Хитрым ходом» властей была идея заместить родовых активистов (аткаминеров) советскими. Идея о «советских аткаминерах» была высказана Ф.И. Голощекиным в 1926 г. В какой-то мере она была реализована на практике, и к 1929 г. количество советских уполномоченных и активистов в сельской местности Казахстана намного превысило количество баев и их помощников⁴⁹⁵.

С целью лишения баев их привилегий в землепользовании в 1926–1927 гг. в Казахстане был осуществлен передел пахотных и сенокосных угодий. Это было первым шагом по подрыву экономического положения родовой верхушки казахского общества.

В мае 1928 г. в ЦК ВКП(б) был заслушан отчетный доклад Казахского крайкома. Руководство партии одобрило курс на советизацию аула и ликвидацию политического и экономического влияния баев. 28 августа того же года ЦИК и СНК Казахстана издали декрет «О конфискации байских хозяйств». Он был дополнен постановлением от 13 сентября 1928 г. «Об уголовной ответственности за противодействие конфискации и выселению крупнейшего и полуфеодального байства», развязавшим руки карательным органам⁴⁹⁶.

К 1929 г. байские хозяйства в Казахстане и Киргизии были конфискованы⁴⁹⁷, часть баев – выселена. (П. Погорельский и В. Батраков с возмущением писали о том, что в Киргизии в 1927 г. был выселен всего 21 манап, тогда как в этом регионе их были «сотни и тысячи»⁴⁹⁸.) По данным Госплана Казахстана, в 1928 г. 23 тыс. из 567 тыс. кочевых и полукочевых хозяйств (то есть 4 %) были байскими⁴⁹⁹. Однако С.Ш. Казиев привел другие данные – в 1928–1929 гг. после конфискации «верхушки» кочевого общества в республике осталось 55–60 тыс. байско-кулацких хозяйств (возможно, эти цифры включают в себя не только кочевые, но и земледельческие хозяйства). В 1930–1931 гг. из их числа было ликвидировано 40 тыс. хозяйств, а остальные прекратили свое существование в ходе дальнейшей коллективизации⁵⁰⁰.

Кроме того, борьба с родовым строем у кочевников велась и в сфера права. В 1928 г. в УК РСФСР была введена глава о «преступлениях, составляющих пережитки родового быта». В том числе под страхом уголовного наказания был запрещен традиционный суд, который осуществлялся «родовыми авторитетами»⁵⁰¹.

Кроме того, на будущее кочевой цивилизации повлияло то, что в СССР были приостановлены мероприятия по созданию хуторского расселения⁵⁰² (альтернатива огульному обоседлению кочевников).

Четвертая тревожная для кочевников тенденция состояла в усилении пограничного режима в СССР. Известно, что власти Советского Союза придавали контролю за перемещением населения большое значение. Однако в 1920-х гг. политика в сфере внутренней миграции была достаточно либеральной. В стране фактически отсутствовал паспортный режим. Согласно декрету ВЦИК и СНК РСФСР от 20 июня 1923 г., органам власти «воспрещалось требовать от граждан РСФСР обязательного предъявления паспортов и иных видов на жительство, стесняющих их право передвигаться и селиться на территории РСФСР», Паспорт, виды на жительство и трудовые книжки были аннулированы. Получение удостоверения личности было не обязанностью, а правом каждого гражданина страны.

Декрет СНК РСФСР от 28 апреля 1925 г. «О прописке граждан в городских поселениях» гласил, что для прописки являлось достаточным предъявление практически любого документа, включая даже членский билет профсоюза. При отсутствии каких бы то ни было документов допускалась временная прописка (на срок не более трех месяцев).

Достаточно либеральным было советское законодательство о гражданстве. Согласно постановлению ЦИК СССР от 29 октября 1924 г., иностранные «трудящиеся», проживавшие на территории СССР, пользовались всеми политическими правами советских подданных. Советским гражданином признавался любой человек, который находился на территории СССР и не мог доказать, что он иностранец (однако граждане СССР, принявшие гражданство другого государства, лишались советского).

В то же время власти пытались поставить под жесткий контроль внешнюю миграцию. В стране был усилен пограничный режим. Декрет СНК РСФСР от 28 мая 1918 г. «Об учреждении Пограничной охраны» установил 7-верстную пограничную полосу, что налагало соответствующие ограничения по передвижению в этом пространстве. 10 июля 1921 г. было принято Положение об охране границы РСФСР. 8 июля 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло еще одно постановление «О пограничной полосе».

Власти проявляли недоверие жителям пограничных регионов страны. Так, «Положение о наборе и службе добровольцев-красноармейцев Отдельного пограничного корпуса войск ГПУ», принятое СТО РСФСР 16 марта 1923 г., гласило, что «уроженцы приграничных губерний или областей, а равно имеющие постоянное местожительство в них» не могли служить на территории своих регионов, а должны были отправляться на службу в другие губернии.

Недоверие, очевидно, подкрепляли отдельные факты – например, 8 апреля 1927 г. красноармеец-доброволец Т. Хашимов, по национальности узбек, член ВЛКСМ (был принят на службу в погранохрану буквально за две недели до происшествия – 24 марта того же года), дезертировал с погранзаставы № 12 (с. Келиф в Туркмении) и ушел в Афганистан. (Причиной дезертирства руководство считало желание избегнуть наказания за невыполнение распоряжения старшины комендатуры⁵⁰³.)

Порядок въезда в страну и выезда из нее был достаточно жестко регламентирован. 17 февраля 1925 г. было принято «Положение о въезде в пределы СССР и о выезде из пределов СССР», согласно которому выезд за границу граждан Советского Союза допускался только по заграничным паспортам. Был более жестко регламентирован порядок выдачи разрешений на переход границы постоянным жителям пограничной полосы и мигрантам.

Советская политика в сфере регулирования миграции отразилась на жизни кочевой цивилизации. Во-первых, власти приняли меры по регистрации всех кочующих за границу. Так, в 1923 г. была издана «инструкция о порядке регистрации населения при перекочевках с хозяйственными целями на пастбище в пределы Монголии». При регистрации с кочевников брали подписку в том, что все причитавшиеся с них «платежи по налогам они обязуются вносить своевременно». По возвращении из Монголии кочевники должны были заявить о времени возвращения, а также о составе семьи, количестве скота и имущества, возвратившихся с ними. На экземпляре инструкции, хранящемся в Агинском архиве, есть приписка: «Принять срочные меры, чтобы не было перекочевок без регистрации»⁵⁰⁴.

В декабре 1923 г. Александровско-Заводской отдел НКВД (Забайкальская губерния) предписал «вести строгое наблюдение за кочующими в Монголию, и, в случае обнаружения таковых без свидетельств о регистрации, задерживать и препровождать ближайшим бурятским властям». В 1924 г. Бурят-Монгольский обком РКП(б), решая вопрос о пропуске охотников на промысел в пограничную полосу Монголии, решил «приравнять охотников к лицам, занимающимся в Монголии сельским хозяйством» (то есть к кочевникам). При этом пропуска можно было выдавать «только членам Союза охотников»⁵⁰⁵, что также означало ужесточение порядка перехода границы.

Во-вторых, власти пытались ввести полный запрет перекочевок за границу. Власти Агинского аймака в 1924 г. поручили ОГПУ не только «установить причины эмиграции в Монголию» и «в срочном порядке произвести учет эмигрировавших», но и «принять запретительные меры в административном порядке о приостановлении эмигрирующих граждан». В апреле 1924 г. в Are было объявлено, что перекочевка в пределы Монголии без разрешения «категорически воспрещается». Власти постановили «неуклонно следить за всяким перемещением населения… и не допускать ни под каким видом перекочевку в Монголию», а агитаторов за перекочевку арестовывать⁵⁰⁶.

В-третьих, власти закрывали границы по причине эпидемий. Так, в сентябре 1928 г. из-за вспышки людской чумы в Монголии бурятский ЦИК постановил закрыть границу с этой страной вплоть до ликвидации эпидемии. (Интересно, что Наркомат здравоохранения считал, что такое «закрытие границ преждевременно», однако в «случае роста эпидемии возможно частичное закрытие [с] оставлением пунктов транзита, обеспеченных врачебным наблюдением»⁵⁰⁷.)

К концу 1920-х гг. власти приняли новые меры по усилению охраны границы. 15 июня 1927 г. ЦИК и СНК СССР утвердили «Положение об охране государственных границ СССР», на основании которого вдоль сухопутной границы устанавливались уже четыре пограничных полосы. Въезд в пределы 7,5-километровой полосы и в отдельные пункты 22-километровой полосы запрещался всем, кроме местных жителей и лиц, имевших специальные пропуска ОГПУ или НКВД союзных республик. В 22-километровой полосе сотрудники пограничной охраны могли остановить любого человека, подвергнуть его проверке документов и личному обыску, а его вещи – осмотру. В случае преследования подозреваемого пограничники имели право производить такие действия и за пределами 22-километровой полосы. Переход границы допускался лишь через контрольно-пропускные пункты. Лица, пытавшиеся перейти границу вне их (или через них, но «незаконным образом»), признавались нарушителями границы и могли быть привлечены к уголовной ответственности.

Власти отмечали положительный эффект усиленной пограничной охраны на положение в «кочевых» регионах. В сентябре 1927 г. партийный инструктор Кахелли, изучавший положение в Туркмении, отметил, что «племенной вражды на Атреке⁵⁰⁸ открыто не существует» и «это заслуга погранохраны… Скотоводческое население очень довольно присутствием на Атреке погран[ичной] охраны и добровольно проводит все [ее] указания… в жизнь»⁵⁰⁹.

Таким образом, в 1920-х гг. в СССР проявились как минимум четыре весьма тревожные для кочевой цивилизации тенденции. Во-первых, идеи об «осталости» и неприемлемости кочевой цивилизации для советских реалий, которые поддерживали многие представители власти.

Во-вторых, задуманная государством программа массового переселения в «кочевые» регионы, для чего нужно было «освободить» земли, занятые кочевниками, – юридически и физически.

В-третьих, усиление советизации кочевий через разрушение родового строя, ликвидацию власти «родовых авторитетов». По сути дела, это означало наступление на саму кочевую цивилизацию, которая была основана на родовом принципе.

В-четвертых, ужесточение порядка въезда в СССР и выезда из него и пограничного режима. Эти тенденции существенно усилились к концу 1920-х гг. Американский историк Т. Мартин сделал совершенно справедливый вывод, что, во-первых, «ни одно государство не зашло так далеко, как Советский Союз, в идеологическом и административном определении отдельных пограничных районов» и, во-вторых, о «твердой вере большевиков в политическое значение трансграничных этнических связей»⁵¹⁰. Однако следует отметить, что, возможно, и повода отгораживаться от всего мира, в том числе с помощью усиления пограничного режима, раньше не было ни у одной страны. Ведь Советский Союз был первым государством, которое идеологически противопоставило себя фактически всему остальному миру. Что касается тезиса об этнических связях, к ним нужно добавить еще и связи родственные, помня об известном пункте в советских анкетах: «Имеете ли родственников за границей?»

Тем не менее следует согласиться с выводом А.П. Козлова, что меры, принятые властями в отношении кочевой цивилизации в 1920-х гг., не принесли больших результатов⁵¹¹. Она продолжала свое существование. Это настроило государство на усиление, форсирование борьбы с традиционным укладом жизни кочевников. После всех попыток советизации кочевий глобальной целью властей оставался перевод кочевников на оседлость, то есть разрушение кочевой цивилизации, так как ее традиции и родовой строй не позволяли осуществить советизацию «кочевых» регионов.