Kitobni o'qish: «Аркадий Райкин. Смехоностальгия»

Name: Аркадий Райкин. Смехоностальгия
Author: Федор Раззаков
ISBN: 978-5-906880-56-7

Shrift:

Глава первая
В еврейском потоке

Аркадий Райкин родился 24 октября (6 ноября по новому стилю) 1911 года в Риге, в еврейской семье. Отметим, что с 1791 года в России существовала так называемая черта оседлости – граница территории, на которой разрешалось постоянное жительство евреям. Эта территория охватывала 15 губерний Польши, Литвы. Курляндии, Белоруссии, Бессарабии, большей части Украины. Кавказа и Средней Азии. Черта оседлости и привела предков Райкина в Прибалтику. Так, его дед по отцовской линии – Давид Райкин – происходил из какого-то местечка, затерянного в лесах Белоруссии, где и родился отец будущего великого сатирика. А вот родители его матери – Елизаветы Борисовны Гуревич – были коренными рижанами, причем весьма зажиточными – Гуревич-старший владел аптекой.

Родители Аркадия – Исаак (Ицик) и Елизавета – познакомились еще в конце XIX века, а первого ребенка решили завести спустя десятилетие, когда обоим было уже за тридцать. Райкин-старший в ту пору работал лесным бракером в Рижском морском порту: в его обязанности входило встречать и контролировать груженные лесом суда и баржи, а также ездить в другие порты, где он отбирал и закупал образцы лесоматериалов. Елизавета Борисовна какое-то время работала по специальности, акушеркой, но после рождения сына вынуждена была стать домохозяйкой. Тем более, что приличные заработки мужа позволяли им это сделать. В итоге в 1916 году у Райкиных родился еще один ребенок – дочь Белла, а спустя год на свет появилась еще одна девочка – Софья.

Как и положено отцу, Райкин-старший имел большие виды на своего первенца. Он хотел, чтобы тот получил серьезную профессию, которая могла бы обеспечить ему безбедное существование. Например, в перечень этих профессий входила… игра на скрипке, поскольку евреи-скрипачи часто приглашались на свадьбы, дни рождения, похороны и разного рода другие мероприятия, которые необходимы людям при всех общественных строях. Поэтому для Аркадия в детстве была приобретена скрипка, чтобы он освоил ее и стал музыкантом. Но мальчик не жаловал этот инструмент: она ему нравилась вовсе не потому, что из нее можно было извлекать звуки, а потому, что она превосходно… скользила по снегу. И из смычка получался прекрасный… кнутик, которым незадавшийся скрипач гонял скрипку по снегу. Короче, достаточно быстро скрипка была заброшена в самый дальний угол. А настаивать на своем отец не стал – у него не было на это времени, поскольку он постоянно пропадал на работе в порту или в разъездах. По словам А. Райкина:

«Странными были наши отношения с отцом. Если бы не скрытое, почти бессловесное сопротивление мамы (она умудрялась выгораживать нас, не переча ему), было бы и вовсе не весело. Достаточно сказать, что в нашей семье не имели обыкновения отмечать дни рождения детей. У нас почти не было игрушек. Нас не фотографировали (считалось дорогим удовольствием). Впрочем, как я понял позднее, не всегда это зависело от отца. В пору гражданской войны и военного коммунизма (а это ведь тоже мое детство) он был вынужден на детское “хочется” отвечать “перехочется” Как бы то ни было, мы привыкли ничего не просить и не ждали сюрпризов…».

Отметим, что к театру Райкин-старший относился как к пустой забаве. Хотя сам он обладал несомненным актерским даром, поскольку вынужден был постоянно завлекать своих клиентов выгодными предложениями, а иногда и отвлекать их от сути дела. Поэтому он был неплохим рассказчиком и «травителем» анекдотов. Причем делал это мастерски, по-актерски. Так что актерский талант к его сыну явно перешел от него. Слава богу, что не перешла нелюбовь к театру, поскольку последний, как уже отмечалось выше, Райкин-старший не любил и почти не посещал. А вот его сын с шести лет стал завзятым театралом. Причем любовь эта проснулась в будущем сатирике уже не в Риге, а в Рыбинске. Почему именно там?

Исаак Давыдович и Елизавета Борисовна Рыйкины – родители будущего сатирика

Дело в том, что в 1914 году началась Первая мировая война, в которой участвовала и Россия. Именно она и заставила сняться с насиженных мест сотни тысяч людей. Когда летом 1917-го немецкие войска начали подходить к Риге, многие жители решили покинуть город. В их числе оказались и Райкины: отец, мать и трое их детей, что называется, мал-мала меньше. В итоге судьба занесла их в старинный город Рыбинск, что на высоком берегу Волги. Жилье они нашли сразу, но не притязательное – первое время спали всей семьей на полу вповалку. И только спустя некоторое время жизнь наладилась – Райкин-старший сумел устроиться работать на местную лесопилку.

В Рыбинске в ту пору был всего лишь один театр, однако волею судьбы располагался он неподалеку от дома, в котором жили Райкины. И однажды 6-летний Аркадий попал на спектакль какой-то заезжей труппы. На сцене шел «Шентеклер» Э. Ростана. По словам будущего сатирика:

«Сцена изображала птичник. Артисты ходили в костюмах петухов и кур. А посредине сидел мой приятель Витя и, ни на кого не глядя, строгал палочку. Я чуть не умер от зависти. Ему повезло – у них во дворе снимали квартиру две настоящие артистки…».

Тем временем в том же 1917-м в стране случилось сразу две революции: Февральская (буржуазная) и Октябрьская (социалистическая). Обе они привели к братоубийственной гражданской войне, которая заполыхала в России в 1918 году. Естественно, не могла она миновать и некогда тихий и провинциальный Рыбинск. В итоге единственный в городе театр сгорел. Однако – о чудо! – вскоре после этого в том же Рыбинске (впрочем, как и по всей стране) появились тысячи других театров – любительских. Это было парадоксально: в тот момент, когда в стране бушевала война, интерес людей к искусству не только не угас, а, напротив, принял массовый характер. Вот и в Рыбинске вместо одного сгоревшего театра теперь появилось несколько любительских. В один из них и зачастил ходить 8-летний Аркадий. Более того, он и своих малолетних сестричек пытался приобщить к прекрасному.

Однажды он взял их обеих за руки и отправился с ними на семичасовое представление взрослого спектакля. А в девять часов домой вернулся их отец и, не застав детей на месте, бросился на их поиски. Узнав, где они находятся, он в самый разгар театрального действия ворвался в зал и начал кричать, переполошив как артистов, так и зрителей: «Где мои дети? Мыслимое ли это дело играть пьесы с пяти часов до девяти? Это же можно и взрослым людям задурить голову! А ну, марш домой!». После этого случая какое-то время Аркадий вынужден был прекратить свои театральные похождения, но, едва история забылась, как он тут же возобновил походы в театр. Правда, теперь уже ходил туда один, без сестер. А однажды и сам дебютировал в спектакле, сыграв роль… убитого купца в постановке дворового театра (последний размещался в сарае).

Между тем в 1922 году Гражданская война закончилась победой большевиков. Новой властью евреи были объявлены наиболее угнетаемым прежним царским режимом народом и на этой почве получили значительных преференций. Например, декретом Совнаркома от 25 июля 1918 года антисемитизм ставился вне закона – его приверженцам давали до 3 лет тюрьмы. Кроме этого, была отменена пресловутая черта оседлости, которая позволила сотням тысячам евреев сменить место жительства – переехать в крупные города.

Райкины в 1922 году осели в Петрограде, поскольку там некоторое время обосновались родственники Райкина-старшего, некоторые из которых, судя по всему, имели неплохие должности в государственных структурах. Именно поэтому по приезде в Петроград Райкины стали жить не как в Рыбинске в пору своего приезда туда (спали вповалку на полу), а совсем иначе – они вселились в отдельную пятикомнатную квартиру на шестом этаже в доме № 23 на Троицкой улице (чуть позже ее переименуют в улицу Рубинштейна – известного пианиста, основавшего в 1859 году Русское музыкальное общество). Рядом с домом возвышалась школа, в которую отправился учиться Аркадий (его дом и школу разделял всего лишь деревянный забор, который юный ученик преодолевал достаточно споро).

Про эту школу стоит рассказать особо, поскольку она во многом способствовала тому, чтобы на свет появился гениальный сатирик Аркадий Райкин. Впрочем, начинать надо издалека. Во-первых, сначала надо сказать большое спасибо родителям нашего героя, которые поспособствовали его появлению на свет. Во-вторых, отдельное «спасибо» должна получить и Советская власть, которая способствовала тому, чтобы еврейские родители будущего гения смогли из провинциального Рыбинска приехать в северную столицу и значительно облегчить своему отпрыску путь в артисты. Наконец, в-третьих, надо сказать спасибо советской системе образования, которая вобрала в себе все самое лучшее из образования царского и таким образом сумела выпустить в свет миллионы образованных людей, значительная часть из которых впоследствии и составит гордость страны.

По словам А. Райкина:

«При царе наша школа называлась Петровской, потом название отменили как старорежимное, а нового не дали, только пронумеровали ее. Но в обиходе она как была Петровская, так и осталась. Это была отличная школа. Когда-то она имела статус коммерческого училища, за которым укрепилась негромкая, но солидная репутация благодаря отлично подобранному преподавательскому составу. Но и в годы моего учения она по-прежнему славилась высоким уровнем преподавания.
В отличие от многих других петроградских заведений здесь почти все педагоги согласились сотрудничать с советской властью. Они оставались на своих привычных местах и занимались своим привычным делом как ни в чем не бывало. Как бы наперекор разрухе, голоду и разброду в умах, подвергавших интеллигентов старой закалки (даже и тех, что не были настроены непримиримо) искушению опустить руки, устраниться от активной деятельности.
Благодаря этому нашу школьную жизнь отличала стабильность давным-давно установившихся и тщательно оберегаемых традиций. Во всем чувствовались организованность и рачительность.
Так, учебные кабинеты, будто их не коснулось время, были превосходно оснащены. Доски и парты, атласы и книги не только не пошли на растопку (что случалось сплошь и рядом, ибо за годы гражданской войны нужда в топливе доводила и не до такого), но сохранились в идеальном порядке. Даже когда занятия, как и везде, прерывались на неопределенный срок, педагоги и служители школы, точно защитники осажденного бастиона, не покидали ее…».

Итак, в рыбинской школе Райкин проучился три года, после чего с четвертого класса отправился продолжать обучение в школе петроградской – № 23. Причем в его классе училось много отпрысков из знатных фамилий. Например, Арик Сойкин был сыном знаменитого издателя, который еще до революции начал выпускать журнал «Вокруг света», а при большевиках принимал активное участие в становлении советского издательского дела. Или Анатолий Жевержеев – отпрыск известного деятеля культуры, который основал Ленинградский театральный музей и театральную библиотеку. Или племянник Евгения Вильбушевича, который был постоянным аккомпаниатором артиста Александрийского театра Николая Николаевича Ходотова. Или Яков Зельдович – будущий знаменитый академик.

Как видим, среди них было немало евреев, которых в Петрограде, так же как и в Москве, после гражданской войны стало особенно много и их дети теперь имели возможность получить прекрасное образование (при царизме таковых были единицы).

В середине 20-х Аркадий Райкин тоже широко пользовался всеми благами «новой» России: жил в крупнейшем городе страны (бывшей столице) и учился в прекрасной школе. А его отец занимал хорошую должность, которая позволяла его семье не бедствовать. Правда, в недавних хоромах – пятикомнатной квартире – им принадлежало уже только две комнаты, а три остальные заняли другие семьи.

Отец семейства продолжал питать надежды на то, что его сын после окончания школы получит серьезную профессию (Райкин-старший прочил отпрыску юридическое поприще), однако сам Аркадий мечтал только об одном – стать артистом. Поэтому в старших классах он все свободное время проводил в драматическом кружке. Очень часто это плохо сказывалось на учебе, но будущему сатирику несказанно повезло – учителя ему многое прощали. По его же словам:

«Если бы я был просто бездельником, со мной наверняка бы не либеральничали. Но поскольку у меня был достаточно выраженный круг интересов, педагоги предпочитали делать вид, будто не замечают, как я всеми силами уклоняюсь от точных наук. К моему увлечению искусством относились с пониманием. Поощряли мои занятия в школьной самодеятельности. И не видели ничего ужасного в том, что больше всех предметов я люблю рисование…».

Этот либерализм школьных учителей имел под собой объяснение. Дело в том, что в те годы в стране шла широкомасштабная кампания по духовному и физическому воспитанию молодежи. И в то время как председатель ВСНХ и ОГПУ Ф. Дзержинский со товарищами ликвидировали в стране детскую беспризорность, направляя беспризорников в школы и детские дома, то школьные учителя ориентировали учеников на раскрытие своих талантов в самых разных областях жизни. Поэтому почти в каждой школе открывались кружки по интересам, которые способствовали тому, чтобы дети могли опробовать там свои таланты. Райкин выбрал драматический кружок, через который он попал в Театр юного зрителя, организованный в 1922 году в Петрограде А. Брянцевым. Два года спустя впервые ленинградские школы направили в ТЮЗ своих делегатов, чтобы те приняли активное участие в жизни этого театра: обсуждали спектакли, рассказывали о них своим одноклассникам. Ребят, которые были прикреплены к ТЮЗу, называли «полпредами зрителей» и от своих сверстников они отличались тем, что носили на руках голубые повязки. Точно такую же повязку одел в середине 20-х на свою руку и Райкин. Однако носил ее не долго, поскольку очень скоро серьезно заболел и вынужден был почти год не выходить из дома. Что же случилось?

В начале 1925 года, катаясь на коньках, Райкин сильно простудился. Ангина дала осложнение на сердце. После этого ревматизм и ревмокардит надолго приковали подростка к постели. Прогнозы врачей были малоутешительными, и родители готовились к самому худшему. Однако организм мальчика оказался сильнее болезни. Он выжил, но теперь ему предстояло буквально заново учиться ходить. А едва ноги его обрели прежнюю силу, как Райкина снова потянуло… в ТЮЗ.

Посмотрев весь тамошний репертуар, Райкин в старших классах перекочевал в другой театр – Театр драмы имени А. Пушкина, где играли тогда замечательные артисты: Симонов, Певцов, Горин-Горяинов. Корчагина, Тиме, Юрьев и другие. По словам А. Райкина:

«Я лез в театр через все мыслимые и немыслимые щели, как-то раз даже через дымовую трубу хотя в это и трудно поверить. Смотрел спектакли из будок суфлера и осветителя. Меня знали все контролеры и рабочие сцены, поначалу гоняли, но потом привыкли и иногда даже помогали спрятаться от грозных режиссеров и нервничающих артистов. Мне было совершенно неважно, что я, допустим, смотрел этот спектакль сорок три раза. Больше того, я вообще предпочитал смотреть не из зала, а из-за кулис. Меня бесконечно волновало таинство превращения, происходящего с актером, когда он неожиданно перестает быть обыкновенным человеком и становится персонажем пьесы, быть может, в другом веке, другой стране и вообще очень похожим на исполнителя роли…».

Отметим, что помимо театра Райкин тогда увлекался еще музыкой (ходил в филармонию на концерты местных артистов и заезжих знаменитостей), а также живописью (как мы помним, его любимым предметом в школе было рисование). Однако в перечне этих увлечений не было кинематографа, который в 20-е годы был весьма популярен. Но Райкин считал кино второсортным видом искусства по сравнению с театром. Поэтому большинство тогдашних новинок, которые собирали полные залы и были притчей во языцах (фильмы Якова Протазанова, Сергея Эйзенштейна, Льва Кулешова, а также зарубежные ленты с участием Мэри Пикфорд, Дугласа Фернбекса, Бастера Китона и даже Чарли Чаплина) не видел.

В 1929 году Райкин закончил среднюю школу и поступил на работу лаборантом на Охтенский химический завод. Почему он поступил туда, а не в институт? По существовавшим тогда правилам, всем будущим студентам необходимо было иметь трудовой стаж. Вот Райкин его и приобретал. А спустя год благополучно поступил в Ленинградский институт сценических искусств, на киноотделение, которое вели знаменитые кинорежиссеры – Григорий Козинцев и Леонид Трауберг. Как мы помним, Райкин к кино относился с некоторым пренебрежением, поэтому мечтал поступить к другому человеку – театральному режиссеру Владимиру Соловьеву. Но попал к киношникам.

В этот институт Райкин поступил вопреки воле своего отца, который был категорически против того, чтобы его сын стал артистом. Райкин-старший продолжал считать искусство отхожим промыслом. Он мечтал о том, что его сын займет высокую должность в среде юристов, и не простил сыну такого поступка, создав для него дома невыносимую обстановку. В результате Аркадий собрал свои нехитрые пожитки и ушел жить в институтское общежитие (отметим, что незадолго до этого конфликта семья Райкиных пополнилась еще одним членом: 8 февраля 1927 года у Исаака Давидовича и Елизаветы Борисовны родился поздний ребенок – сын Максим).

Как мы помним, учиться на киноотделении Райкин не хотел с самого начала, мечтая попасть к театральному режиссеру Соловьеву (ученику В. Мейерхольда). В начале учебы его желание еще больше усилилось, поскольку оба Мастера, ведущие киноотделение – Г. Козинцев и Л. Трауберг – постоянно отсутствовали на своем рабочем месте, целиком занятые своими киноделами (они снимали фильмы в творческом тандеме), которые они считали более важными, чем преподавание в институте. В итоге, устав терпеть все это, Райкин подал заявление о переводе его на театральное отделение. Но в ректорате ему заявили: перевести не можем, но вы имеете право написать заявление об отчислении и поступить на театральное отделение заново. Другой на месте Райкина после этого забрал бы свое заявление, но он поступил иначе. Его желание попасть на курс Соловьева было столь велико, что он… согласился сдавать новый экзамен. И ведь сдал, после чего был благополучно принят на театральное отделение к своему любимому педагогу. По словам А. Райкина:

«Я не вижу существенной разницы между учением Станиславского и методом, которым нас воспитывал Соловьев. Они пользовались разной терминологией, но цель и у того и у другого была одна – органичность. Мне даже кажется, что Соловьев в своей практике соединял учение Станиславского и метод Мейерхольда.
У него был педагогический дар по-особому образно разговаривать с учениками. До сих пор помню одно из его замечаний: “Вчера у тебя было шампанское, а сегодня – ситро”. И ученик сразу же понимал, что он лишь повторил вчерашний рисунок, не согрев его душевным теплом. Вроде бы то же, но “эрзац”.
Соловьев не уставал нам повторять: “Никогда не делайте, как вчера, играйте, как играется сегодня” Учил, что каждый человек – олицетворение природы, сама природа.
Если плохо на улице, мерзко на душе, то нельзя себя насиловать, нельзя нажимать. Публику надо завоевывать только искренностью, органичностью, которые идут от верного сценического самочувствия…».

Соловьев был знатоком комедии дель арте, театра Мольера и эту свою любовь передал своим ученикам, в том числе и Райкину. Еще будучи студентом, тот стал участвовать в эстрадных концертах, преимущественно детских: показывал номера с патефоном и надувными поросятами из мульфильма Уолта Диснея «Три поросенка».

«Как молоды мы были…» Аркадию Райкину 25 лет

Во время учебы студенты театрального отделения проходили практику в бывшем Александрийском театре – ныне Театре драмы имени А. Пушкина. И Райкин вблизи увидел своих кумиров, игрой которых он восторгался с детства. А чуть позже будущий сатирик встретился с Всеволодом Мейерхольдом, который специально приезжал из Москвы в Ленинград, чтобы восстановить здесь свои знаменитые постановки: «Дон Жуана» и «Маскарад», а также ставил новые спектакли – «Пиковую даму» в Малом оперном театре. Самое интересное, но и Мейерхольд обратил внимание на молодого студента во время репетиции спектакля «Горе уму» в зале Консерватории. Далее послушаем самого А. Райкина:

«Мейерхольд нервно ходил взад-вперед по проходу между кресел. Вдруг он заметил меня и на несколько секунд задержал на мне свой пристальный взгляд. Долгие несколько секунд показались мне вечностью. Но затем Мейерхольд резко повернулся и ушел к сцене. В перерыве меня разыскал Александр Николаевич Бендерский, исполнявший при Мейерхольде функции режиссера-администратора и сказал, что Всеволод Эмильевич хочет поговорить со мной. “О чем?” – робко спросил я. “Там узнаете” – важно ответил Бендерский.
Я подошел к Мейерхольду в фойе, он снова поглядел на меня и, не здороваясь, не спрашивая, кто я такой и что здесь делаю, спросил: “Чей вы ученик? ”… Я ответил, чей я ученик. “А почему у вас голос хриплый? Вы что, простужены?” – спросил Мейерхольд. Я сказал, что не простужен, просто у меня голос такой. “Ну ладно, Бендерский вам все скажет” – заключил Всеволод Эмильевич и немедленно отвернулся. Чуть позже меня снова подозвал Бендерский и объявил, что меня приглашают в труппу театра, что я буду репетировать в пьесе “Дама с камелиями” что придется переехать в Москву и чтобы я не беспокоился о жилье: Всеволод Эмильевич уже распорядился и мне выделят место в общежитии театра. “Но он же не видел меня на сцене?!” – спросил я в крайней степени изумления. Бендерский усмехнулся: “А Всеволоду Эмильевичу этого и не нужно…”».

Со стороны поведение Мейерхольда выглядело более чем странно: впервые увидел юного безвестного студента и буквально с ходу пригласил его в труппу своего театра, да еще и о месте в общежитии для него оперативно позаботился. С чего бы это? Может быть, с того, что Мейерхольд был… гомосексуалистом?

По словам близко знавшего его И. Романовича, «круг гомосексуальных связей Мейерхольда был достаточно широк, в него входили многие известные люди. Этот факт интимной жизни Мастера, бесспорно, оказывал огромное влияние на его отношения с Зинаидой Николаевной Райх (жена Мейерхольда. – Ф.Р.). Может быть, меня заклеймят блюстители “чистоты риз”, но я предполагаю, что и в бисексуальности Мейерхольда наряду со многим иным – ибо человеком он был сложным и противоречивым, многослойным – кроется, хотя бы частично, ответ на вопрос, почему он принял большевистскую революцию. В старой России свобода и нетривиальность сексуальной жизни не поощрялись. Возможно. Мейерхольд связывал с большевистским переворотом выход в царство подлинной свободы, в том числе творческой и сексуальной. Он не мог предположить, что этот переворот принесет еще большую несвободу, закрепощение всех и каждого, что гомосексуализм будет преследоваться как уголовное или даже государственное преступление».

Касаясь этой щекотливой темы, отметим, что Мейерхольд довольно часто увлекался актерами своего театра. Например, известно, что он сильно симпатизировал Михаилу Цареву и, как отмечает Татьяна Есенина, «Мейерхольд постоянно тащил Царева в дом, на дачу. Не отпускал от себя. Постоянно восхищался им и своей дружбой с ним».

Подобные же знаки внимания Мейерхольд оказывал и другим молодым актерам: например, Евгению Самойлову. Этим же, судя по всему, было вызвано и его внимание к молодому Аркадию Райкину. Видимо, скромный юноша понравился ему внешне и он решил заполучить его в свой «гарем» (как написал сам Райкин: «Он был похож на орла, высмотревшего с горных высот свою добычу»). А администратор Бендерский, судя по всему, выполнял при режиссере те же функции, что и полковник Саркисов при Лаврентии Берии – подыскивал ему новых любовников.

Итак, перед Райкиным, который ни о чем еще не догадывался, открылись заманчивые перспективы – переехать в Москву и работать под началом самого Мейерхольда. Естественно, на следующий же день наш герой отправился к своему преподавателю, Соловьеву, и рассказал ему о предложении режиссера. Однако педагог отнесся к этому… негативно. Он посоветовал Райкину сначала закончить институт, а уже потом решать – ехать ему к Мейерхольду или не ехать. «Но я вам этого делать не советую, – заключил Соловьев. – Работа у Мейерхольда, как бы привлекательная она ни была, только затормозит ваше самоопределение».

Вроде бы странное заявление из уст бывшего ученика Мейерхольда? Однако, вполне вероятно, что он был прекрасно осведомлен о нетрадиционных сексуальных наклонностях своего бывшего учителя и поэтому пытался оградить своего юного ученика от опрометчивого шага. Если это так, то скажем ему за это запоздалое спасибо.

Между тем близилось окончание Райкиным института. Как вдруг на последнем году обучения (в 1934 году) он взял да и женился. И в жены себе взял свою соплеменницу – 19-летнюю Рому Иоффе. Вот как об их знакомстве вспоминал позднее сам А. Райкин:

«Еще мальчиком, занимаясь в самодеятельности, я был приглашен выступать в соседней 41-й школе. Не помню, что я играл, но ясно помню, что обратил внимание на девочку в красном берете, в котором было проделано отверстие и сквозь него пропущена прядь черных волос. Это было оригинально и осталось в памяти. Через несколько месяцев я встретил ее на улице, узнал и вдруг увидел ее живые, выразительные, умные глаза. Она была очень хороша собой, мимо такой девушки не пройдешь… Тем не менее я прошел мимо, не остановился, стесняясь заговорить с незнакомой особой на улице. Прошло несколько лет, я стал студентом Ленинградского театрального института. На последнем курсе я как-то пришел в студенческую столовую и встал в очередь. Обернувшись, увидел, что за мной стоит она. Она заговорила первая, и этот разговор я помню дословно. “Вы здесь учитесь? Как это прекрасно!”– “Да, учусь… А что вы делаете сегодня вечером?” – “Ничего…” – “Пойдемте в кино?” Когда мы вошли в зал кинотеатра “Гранд-Палас” заняли свои места и погас свет, я тут же сказал ей: “Выходите за меня замуж…” Та ответила очень просто: “Я подумаю”. Через несколько дней она сообщила, что согласна…».

Однако отец и мачеха девушки (а отцом Ромы был двоюродный брат выдающегося советского физика Абрама Иоффе – Марк Львович Иоффе), узнав о ее намерении выйти замуж, выступили категорически против этого. Во-первых, они в глаза не видели жениха, во-вторых – они считали, что Роме сначала надо закончить институт, а уже потом создавать семью. Когда Райкин узнал об этом, он решил лично встретиться и поговорить с родителями своей возлюбленной.

Это рандеву состоялось на даче девушки под Лугой, куда Аркадий добирался на перекладных в течение двух с половиной часов. По дороге юноша только и делал, что проговаривал текст своей речи. Но она не понадобилась, поскольку визитера разгневанные родители даже на порог дачи не пустили. Но Райкин оказался настойчивым юношей. Он решил взять родителей измором и даже не подумал уезжать, а занял позицию у ворот, надеясь, что над ним смилостивятся. Но так и не дождался. Единственное, что сделали родители, – позволили на минутку выйти своей дочери и проститься с незадачливым ухажером. Рыдали влюбленные как герои шекспировских трагедий.

Вскоре семья Ромы вернулась с дачи в город, и влюбленные возобновили свои встречи. Причем тайные: они встречались в общежитии на Моховой, где обитал Аркадий. В конце концов родители узнали об этих встречах и, как ни странно, смирились с выбором дочери. И в один из дней пригласили Райкина к себе на Мойку, 25 на обед. С тех пор лед между ними и женихом стал постепенно таять. Хотя давались эти обеды молодому жениху ценой большого напряжения. Дело в том, что родители Ромы относились к нему как к мальчишке и постоянно учили жизни. Иной раз, если он говорил что-то невпопад, его даже отправляли обедать отдельно от всех – на кухню. Иной бы на месте Райкина после таких случаев навсегда прекратил бы появляться в этом доме, но наш герой вынужден был терпеть – уж больно сильно он полюбил Рому.

В лучшую сторону отношение родителей девушки к ее жениху изменилось после того, как они сходили на премьеру спектакля «Смешные жеманницы», где Райкин играл одну из ролей. Видимо, талант его был оценен по достоинству, поскольку сразу после этого влюбленные получили-таки долгожданное родительское благословение и им разрешили жить вместе (конечно, в доме родителей Руфины на Мойке, 25). Поженились молодые в 1935 году.

Кстати, согласно астрологии, это был год Свиньи – «именной» для Райкина, который родился под тем же созвездием (1911). Это было начало нового 12-летнего астрологического цикла в жизни Райкина, которое обещало ему очередные перемены в жизни. Как покажет будущее, перемены эти будут эпохальными, причем как для самого Аркадия, так и для страны. Под последним имеется в виду следующее.

После прихода в 1933 году к власти в Германии Гитлера, Сталин ясно осознал, что войны с последним ему не миновать. Почему? Во-первых, двум медведям в одной берлоге никогда не удавалось ужиться вместе, во-вторых – фюрер провозгласил у себя идеологию национал-социализма, а одними из главных его врагов объявлялись евреи – одна из опор советского режима. Поскольку Гитлер взялся сплачивать германскую нацию на основе ее богоизбранности, Сталин понял, что и ему без подобной идеологии не обойтись. Поэтому руль государственного управления страной начал разворачиваться в сторону титульной нации – русских. Ведь подавляющую часть населения в СССР (75 %) составляли именно они и Сталин прекрасно понимал, что в предстоящей войне с германским нацизмом (а что такая война случится уже в ближайшем будущем он нисколько не сомневался) основная тяжесть ляжет на русские плечи.

Выиграть эту войну Сталин мог только в единственном случае: собрав страну в единый и мощный кулак, а также опираясь на патриотизм не просто советского, а русского народа. Ведь в ближайшем будущем именно «русскому Ивану» предстояло взвалить на себя всю тяжесть разрушительной войны и доказать всему миру, кто он – гой или герой. Именно поэтому начался поворот сталинского режима к традиционному пониманию Родины и патриотизма.

Менялась и идеология. Важной вехой в этом процессе следует считать события весны-лета 1934 года, когда руководство партии обязало советских историков написать новый учебник истории России. До этого в советских школах дети учили историю по Михаилу Покровскому, который был ярким представителем тех деятелей, кто уничижительно относился к прошлому России. Это уничижение было еще как-то оправданно в 20-е годы, но уже в середине следующего десятилетия оказалось не только неактуальным, но и вредным для будущего страны. Поэтому Сталин и «сдал его в утиль».

9 июня 1934 года в «Правде» была опубликована статья «За Родину!», которая возводила в ранг высших общественных ценностей понятия родины и патриотизма. По мнению современного публициста Анатолия Салуцкого, «Сталин кардинально изменил цели Октябрьского переворота: вместо подстрекания мировой революции речь пошла о построении социализма в отдельно взятой стране».

Даже монархисты приветствовали этот процесс. В. Шульгин радовался, что при Сталине «наша страна стала мировой империей. Именно он достиг цели, к которой стремились несколько поколений русских. Коммунизм исчезнет, как бородавка, но империя – она останется».

Принято считать, что сталинские репрессии начались после убийства Кирова 1 декабря 1934 года. На самом деле они стали следствием резкого поворота к державостроительству, который начался раньше – с решения в идеологической сфере. Еще 15 мая того года ЦК и Совнарком приняли постановление «О преподавании истории в школах». Оно и возвестило о возврате к национальным корням…

Именно в это самое время Аркадий Райкин благополучно закончил институт (1935) и был распределен в труппу Ленинградского театра рабочей молодежи (ТРАМ). Он был создан в 1925 году, достаточно быстро завоевал популярность своими спектаклями, что стало поводом к тому, чтобы подобные ТРАМы стали создаваться по всей стране. В результате к середине 30-х таковых в СССР было уже более трехсот. Однако Райкину суждено было попасть в тот самый знаменитый – ленинградский. Правда, к тому времени он уже утратил у публики былую популярность и уступил лавры первооткрывателя московскому ТРАМу, где тогда работали Николай Хмелев, Николай Баталов. Илья Судаков, Валентина Серова.

Первой ролью Райкина на сцене ТРАМа стала роль комсомольца Воробушкина, которую можно назвать центральной. По ходу сюжета, герой Райкина, проявляя бдительность, преследовал влюбленную пару – секретаря комсомольской организации Марка и комсомолку Зину. Но все в итоге завершалось «хэппи эндом» – шумной и веселой комсомольской свадьбой.

В этой роли уже начал проявляться юмористический талант Райкина. По словам его биографа Е. Уваровой:

«Роль Воробушкина давала Райкину простор для шутливых импровизаций, смешного обыгрывания нелепостей поведения персонажа. Его Воробушкин любил фотографировать, но при этом постоянно забывал снять крышку с аппарата (нечто подобное демонстрировал герой Юрия Никулина в комедии “Бриллиантовая рука” – Ф.Р.). С комической серьезностью относился он к “идеологической” опасности, которую по его представлению таила любовь…».

После этого дебюта Райкину доверили сыграть еще две роли: одна была эпизодическая – молодой боец Виноградский в спектакле «Начало жизни», одна центральная – председатель колхоза Керекеш (венгр по национальности) в «Глубокой провинции». А летом 1937 года герою нашего рассказа пришлось на время забыть о театре – его сразил очередной приступ ревматизма в сочетании с заболеванием сердца. Врачи в больнице, где оказался Райкин, предрекали ему самый тяжелый исход. Многим тогда казалось, что если он выживет, ему суждено стать инвалидом и навсегда оставить театр. Видимо, думал об этом и сам Райкин, который во время своего нахождения в клинике… поседел. Однако трагедии не случилось. О том, почему этого не произошло, рассказывает журналист А. Левиков:

«Когда Райкина привезли в больницу, один известный в то время профессор, руководивший клиникой, сказал врачам: “Прописывать никаких лекарств не будем”. Те удивились: “Почему?” – “Через неделю будем хоронить”. И стал Райкина лечить совсем другой профессор, из другой больницы. Он приходил в эту, чужую для него клинику, и лечил, добился разрешения. Он сделал невероятное – вылечил. А что же тот, первый профессор?
– Он не мог простить мне, – рассказывал Райкин. – Я подорвал его авторитет тем, что выжил. Упало доверие к нему, врачи стали хуже к нему относиться как к диагносту. И он меня за это ненавидел. Вот, оказывается, на что способен человек. Он готов был пожертвовать жизнью больного ради того, чтобы сохранить в глазах окружающих свой престиж. Их поклонение для него дороже человеческой жизни…».

Когда в конце лета наш герой выписался из больницы, в ТРАМ он уже не вернулся. Его новым пристанищем стала труппа Нового театра (в будущем – Ленсовет), где главным режиссером был И.М. Кролль.

Первой ролью Райкина на новом месте был исправник в «Варварах». Но этим все и закончилось. В 1938 году вместо Кролля в театр был назначен новый режиссер – Борис Смушкевич из Театра драмы, и Райкин, возмущенный этой рокировкой, принимает решение покинуть Новый театр. Достаточно смелый шаг для молодого актера, у которого к тому времени уже родился первенец – дочь Катя (15 апреля 1938 года).

Как вспоминал потом сам артист, после рождения дочери он надеялся, что отношение тестя и тещи к нему изменится, что они перестанут его воспитывать и одергивать. Но этого не произошло. Особенно изгалялась над ним теща, Рахиль Моисеевна Рутенберг, – женщина властная, работавшая некогда воспитательницей в детском доме. В конце концов нервы Райкина не выдержали: вместе с маленькой дочкой он сбежал к своим родителям, на Рубинштейна, 23. Следом за ним ушла из дома и Рома. И хотя в свое время родители Аркадия не приняли увлечения сына театром (отец даже хлестал его ремнем и орал: «Еврею быть клоуном – никогда!») и его ранней женитьбы, тем не менее встретили супругов радушно. Их сердца растопила прелестная внучка, которую до этого они видели слишком редко. Глядя на то, как его родители трясутся над девочкой, Райкин порой даже ловил себя на мысли, что вокруг него в детстве они так не плясали.

Глава вторая
Начало триумфа, или Приближение к трону

Между тем из театра Райкин уходил не в никуда – он уже в течение нескольких лет пробовал себя на эстраде в жанре короткой миниатюры, а также начал сниматься в кино. Так, в том же 38-м году он снялся сразу в двух картинах: «Огненные годы» («Ленфильм») и «Доктор Калюжный» («Белгоскино»).

Первый фильм снял супружеский тандем в лице Эраста Гарина и Хеси Локшиной. В нем Райкин воплотил образ врача Мони Шапиро. Режиссером второй картины был Владимир Корш-Саблин и там будущий сатирик сыграл опять же еврея по фамилии Рубинчик.

По сути Райкин успел вскочить на подножку уходящего поезда. В каком смысле? Дело в том, что его дебют в кинематографе состоялся в конце 30-х годов, когда «еврейская» тема в нем постепенно сходила на нет. Бурно развивавшаяся все предыдущее десятилетие, она затем была свернута, что было связано с политической ситуацией в стране. С середины 30-х, когда Сталин стал опираться прежде всего на славянские кадры (в стране, как мы помним, начал проводиться державный курс), еврейская элита явственно ощутила в этом процессе опасность для себя. В их среде вновь заговорили о великодержавном русском шовинизме.

Главная золушка СССР Янина Жеймо и Аркадий Райкин в фильме «Доктор Калюжный». 1939 год

Соразмерно процентному сокращению еврейского присутствия в «верхах», начался и процесс вытеснения евреев на периферию медийного пространства. Например, в том же кинематографе закрылась «еврейская тема», которая активно разрабатывалась полтора десятка лет. Как писал исследователь этой темы М. Черненко:

«Даже на студиях, именовавшихся в ту пору периферийными, еврейские персонажи мало-помалу сдвигаются в глубь сюжетов, просто отмечая факт своего присутствия. Так, в картине Игоря Савченко “Всадники” (1939), снятой по роману Юрия Яновского, где-то в массовке маячит некий Зяма, старательно изображающий освобожденного от эксплуатации еврея-пролетария. Так, в “Докторе Калюжном” (1939) Эраста Гарина и Хеси Локшиной мельтешит на экране Моня Шапиро, сыгранный юным Аркадием Райкиным…
В картине белорусского режиссера Владимира Корш-Саблина “Огненные годы” (1939) тот же Райкин сыграл роль еврейского юноши, бойца комсомольской роты Иосифа Рубинчика. Что же касается этнического фона, антуража, реквизита и прочих деталей быта и бытия насельников бывшей черты оседлости, то они здесь отсутствуют начисто. Как, впрочем, и в ряде картин украинских, снятых на ту же тему в Киеве. Персонажем Райкина еврейское присутствие на белорусском экране исчерпывается на многие и многие годы вперед…».

Благодаря съемкам в Белоруссии, в эстрадном багаже Райкина объявился такой персонаж, как кукла Минька. О том, каким образом он набрел на него, рассказывает сам артист:

«Для актеров, снимавшихся в фильме “Огненные годы”, не оказалось места в гостинице – съемки шли в Минске, – и нас всех расселили по частным квартирам. Мне досталась многодетная семья, где были не бол-бола больше, а мал-мала меньше. Самого маленького звали Минькой. Он просыпался в шесть часов утра, будил меня и сразу же просил чаю. Детей много, на них в семье не обращали внимания. Маленький Минька упорно ходил за мной и повторял: “Хотю тяй!”, “Хотю хлеб, песок!” Потом, указывая на свои штанишки, требовал: “Отшпили!” Затем следовало: “Зашпили! ”
Вечером после съемок я приходил домой усталый, он уже был тут как тут со своим “хотю тяй”. Я поднимал его высоко в воздух, тряс, ставил на пол, а он, как ни в чем не бывало, продолжал: “Хотю тяй”.
Это было со мной в жизни, об этом я и рассказывал с эстрады. Я выходил, вынимал из кармана куклу, смешную балабошку по имени Минька, и начинал с ней разговаривать. “Отшпили! А то…”– угрожающе требовал Минька. Я убеждал его заснуть, пел песенку. Когда он засыпал, я уходил на цыпочках за кулисы и по дороге шепотом объявлял следующий номер программы».

Поскольку кино так и не смогло стать главным искусством в карьере Райкина, он все свои силы по-прежнему отдавал эстраде: выступал с эстрадными номерами в Домах культуры, Дворцах пионеров в основном перед детской аудиторией. Почему не перед взрослой? Вот что писал об этом сам Райкин:

«Разве я мог составить тогда конкуренцию таким корифеям речевых жанров, дебютировавшим еще до революции, как К. Гибшман, В. Гущинский. М. Добрынин, А. Матов, Н. Орешков, Н. Смирнов-Соколький, Вл. Хенкин и многие другие? Да они бы растерзали того администратора, который осмелился бы пустить на “их” площадку какого-нибудь артиста, делающего первые шаги!
Одно дело – приветствовать творческую молодежь в принципе (в принципе никто никогда не против “достойной смены”), другое дело – самому потесниться…».

Однако именно в конце 30-х на советской эстраде шла смена поколений, когда артисты, которые пришли туда до революции и вскоре после нее, в 20-е годы, вынуждены были уступать дорогу молодым. Во-первых, в силу возраста, во-вторых – в силу идеологических запросов, которые в ту пору формировались в обществе. А формировала их новая поросль советской бюрократии, которая именно тогда приходила в политику в массовом порядке. Так, именно в судьбоносном для Райкина 1939 году в ряды ВКП(б) влились 1 535 060 человек – самый массовый прилив в партию в сталинские годы.

Именно над отдельными представителями этой бюрократии вскоре и начнет смеяться Райкин в своих интермедиях. И бюрократия ему это позволит, поскольку будет считать его своим – плотью от плоти той номенклатурной «волны», которая накрыла страну в 1939-м.

Итак, тот год стал судьбоносным в карьере Райкина. Началось же все с того, что с лета он начал вести конферанс – весьма ответственное дело, которое абы кому не доверяли. Получилось это следующим образом.

В эстрадном театре сада «Эрмитаж» должен был состояться концерт, а конферансье заболел. Тогда директор «Эрмитажа» Исаак Гершман и вспомнил про Райкина. Но тот поначалу ответил отказом: дескать, с чем я буду выступать перед взрослой аудиторией – со своим Минькой и тремя поросятами? Но Гершман все-таки уговорил его попробовать. Успех молодого актера превзошел все ожидания. Как заметит потом сам Райкин:

«Взрослые оказались большими детьми, чем сами дети!».

После этого с каждым днем талант Райкина креп и привлекал к себе внимание многочисленной публики. В отличие от кинематографа, здесь наш герой уверенно шел к своему триумфу.

Отметим, что основной формой функционирования советской эстрады в те годы были «сборные» концерты, объединенные конферансом. Они проходили в самых разных аудиториях: Колонном зале Дома союзов, Дворцах и Домах культуры, сельских клубах, иногда прямо на строительных площадках или в поле под открытым небом. Эти «сборники» весьма эффективно помогали приобщить к культуре широкие массы еще совсем недавно безграмотного населения. Ведь в одном «сборном» концерте зрители могли увидеть не только сразу нескольких известных артистов, но и представителей разных жанров. Например, сатирика Аркадия Райкина сменял певец Леонид Утесов, а того – мастер разговорного жанра Владимир Хенкин, его – юмористический дуэт в лице Льва Мирова и Евсея Дарского и т. д.

Юмористика составляла значительную часть советской эстрады, чуть меньшую – сатира, которая в основном бичевала бытовую жизнь советских граждан. Однако сатира также «била» и по недостаткам верхов – например, любимым персонажем сатирических юморесок были разного рода бюрократы из различных министерств и ведомств (в кино таким нарицательным героем стал с 1938 года замшелый бюрократ Вывалов из комедии «Волга-Волга» в исполнении Игоря Ильинского).

В тогдашнем репертуаре Райкина было несколько удачных миниатюр: тот же Минька, а также «Узник» и «Мишка», где артист впервые прибег к искусству трансформации – виртуозно перевоплощался то в мальчика по имени Димка, то в его бабушку. Суть рассказа была в следующем. Отец-полярник ко дню рождения сына Димы присылал ему в подарок медвежонка, с которым никак не могли справиться ни сам именинник, ни его бабуля. В другой миниатюре Райкин читал пушкинского «Узника», вернее, изображал, как прочитали бы это хрестоматийно известное стихотворение актеры разных жанров.

Еще Райкин в ту пору любил изображать Чарли Чаплина. Делал он это опять же виртуозно, облачившись в экипировку великого комика: котелок, тросточка, усики, чаплиновские нелепо вывернутые ноги в больших стоптанных башмаках. При этом Райкин пел куплеты, где фигурировал и сам:

Живет он в Ленинграде,
Зовут его Аркадий…
Иль попросту Аркаша,
Иль Райкин, наконец…

Как видим, все тогдашние номера нашего героя были исключительно юмористические, даже без намека на какую-либо сатиру. Но это вполне объяснимо – начинающему артисту надо было еще дорасти до последней, которая в основном являлась прерогативой более опытных и зрелых мастеров. Советская сатира бичевала недостатки и пороки тогдашнего советского строя, правда, делала это без какого-либо сарказма, как это было, к примеру, совсем недавно – во времена НЭПа (вспомним хотя бы Ильфа и Петрова с их «12 стульями» и «Золотым теленком»). В конце 30-х сарказм из советской сатиры был фактически исключен, причем не только в силу того, что власть стала более суровой. Она стала более продержавной, из-за чего евреям просто запретили смеяться с сарказмом, оставив им возможность смеяться с иронией. В целом эстрадные артисты легко обходились без сарказма, что нисколько не обедняло веселый жанр, который в те годы действительно процветал.

В либеральной историографии принято изображать те годы исключительно как «жутко страшные» (видимо, либералов до сих пор преследует «синдром 1937 года», когда их соотечественники были оттеснены от реальной власти). Однако либеральная присказка о том, что в те годы все жители огромной страны чувствовали себя пассажирами трамвая («полстраны сидело, а остальные тряслись»), была явно притянута за уши. Страх испытывали разве что представители элиты, находившиеся близко к власти и имевшие больше шансов реально пострадать от репрессий с ее стороны, а вот простые граждане этот страх ощущали в меньшей степени. Чуть позже сам Райкин в одной из своих интермедий пошутит по этому поводу следующим образом: «Эпоха была жуткая, жутчайшая была эпоха, однако рыба в Каме, представьте себе, была…».

Сталинская «оттепель» конца 30-х дала новый импульс советскому искусству, в том числе и эстраде. Тому же московскому Театру миниатюр было разрешено воскресить многое из того, что было насильственно прервано еще в 20-е годы. Эта «оттепель» явилась стимулом к появлению на эстраде целой плеяды молодых талантливых драматургов и артистов, в том числе и Аркадия Райкина. Как пишет энциклопедия «Эстрада России. XX век»:

«Вокруг московского Театра миниатюр группировались молодые авторы. В программах театра участвовали лучшие эстрадные артисты, рождались своеобразные синтетические номера (вроде сценки “Расставание” в постановке Сергея Юткевича и балетмейстера И Кретова), шли поиски новых форм конферанса, была возрождена форма обозрения…».

Отметим, что в труппе московского театра эстрады и миниатюр Райкин работал недолго. Ведь его родным городом продолжал оставаться Ленинград, где ему и требовалось найти постоянную работу. И вот однажды его пригласил попробоваться на роль Шута в «Короле Лире» режиссер БДТ Лев Рудник. Райкин с удовольствием согласился, тем более, что там же работал и его тогдашний друг Виталий Полицеймако. Однако именно пробы в БДТ едва не поставили крест на этой дружбе. Как будет вспоминать позднее сам Райкин:

«Я пришел на первую репетицию и понял: здесь меня “съедят” Как они все смотрели на пришлого! А больше всех сверлил меня глазами мой же товарищ Виталий Полицеймако. Оказывается, мы с ним были назначены на одну роль. Прекрасный был артист Полицеймако! Надо было видеть, как он Эзопа играл в “Лисе и винограде” Фигерейдо (постановка Г.А. Товстоногова). И человек был широкий. А вот не смог он тогда справиться со страстями актерскими. Тогда-то я, конечно, обиделся. А сейчас скажу так: могу его понять, могу. Потому что артист, который жаждет сыграть роль… О, это словами не опишешь!..».

Итак, в БДТ Райкину попасть было не суждено, что, впрочем, только пошло во благо как ему самому, так и советскому искусству в целом. Не став Шутом на сцене драматического театра, он в итоге достаточно скоро станет Шутом всея Руси на эстраде. И начался этот путь осенью 1939 года, когда Райкин оказался зачислен в штат только что созданного в Ленинграде в рамках все той же сталинской «оттепели» Театра эстрады (улица Желябова, 27, до революции – Большая Конюшенная улица). Отметим, что с 1770 года в этом здании помещалась гостиница и Демутов трактир, а в 1878 году был открыт роскошный ресторан художественной интеллигенции и богемы «Медведь», существовавший до Октября 1917-го. В советские годы в доме № 27 размещался Новый ТЮЗ, пока в 1939 году это здание не отдали Театру эстрады, в качестве прокатной площадки «Ленконцерта», не имеющей своей труппы. Одним из организаторов и руководителей ТЭ был тот самый Исаак Гершман, который до этого был директором московского театра «Эрмитаж» и первым начал привлекать к его постановкам Райкина. Естественно, когда Гершман был назначен руководителем Театра эстрады, он не мог не продолжить своих контактов с молодым артистом. Так Райкин стал вести в ТЭ конферанс. А затем стал актером, созданного тогда же на базе ТЭ нового театра – миниатюр и эстрады.

Таких театров (ТЭиМов) в СССР в ту пору было два: один московский, созданный за год до этого, и ленинградский. Повторимся, все это было результатом наступившей сталинской «оттепели»: из тюрем и лагерей возвращались тысячи невинно осужденных в последние годы людей, а в идеологии царило пусть относительное, но свободомыслие.

Вспоминает А. Райкин:

«Осень 1939 года. Я был уже довольно известным в Ленинграде артистом, успешно прошли и летние гастроли в московском “Эрмитаже” Однажды две ленинградские актрисы Надежда Копелянская и Зинаида Рикоми, профессиональные певицы, премьерши недавно закрывшегося мюзик-холла, подошли ко мне с предложением создать театр миниатюр (естественно, что не будь определенного импульса с “верхов” никогда бы две, пусть и известные актрисы, не смогли бы создать целый театр. – Ф.Р.). Не было ничего – ни труппы, ни помещения, ни руководителя, ни средств. Первое время собирались на квартире у Рикоми. Пригласили Константина Эдуардовича Гибшмана, одного из корифеев русской дореволюционной эстрады, занимавшего ведущее положение еще в дореволюционных театрах миниатюр. Пришел художник Петр Снопков, впоследствии он оформит не одну нашу программу. Людмила Давидович, тонкий остроумный человек, прекрасный литератор, в прошлом выступавшая как актриса на эстраде “Балаганчика”, написала несколько текстов. Помню песенку двух шарманщиков, я должен был ее исполнять в паре с Гибшманом. Сначала думали, что у нас будут лотки с мороженым, которое мы продаем. Потом, уже не помню почему, решили стать шарманщиками. Тогда все делалось быстро и просто. Вместо шарманки Снопков надел на нас старые венские стулья с вынутыми сиденьями. Потом обмотал нижнюю часть стульев красными платками. Концы их мы должны были крутить, распевая песенку. Вспоминать это сегодня смешно – нечто вроде капустника! И ведь имело успех у публики, изголодавшейся по таким представлениям…».

Небольшое уточнение напрашивается по поводу фразы о том, что у нового театра не было своего помещения. Оно было – Театр эстрады на Большой Конюшенной. Поэтому главным администратором ТЭиМа стал директор ТЭ Исаак Гершман.

Отметим, что новый театр следовал тем лучшим традициям, которые были присущи еще дореволюционной эстраде. Именно поэтому в нем поначалу ведущую скрипку играли актеры, которые начинали свой путь в искусстве до революции: Константин Гибшман и Зинаида Ракоми. По словам А. Райкина:

«Иной раз столкнешься – в мемуарах ли, в ученых ли книгах – с дежурными сетованиями на то, что молодой советской эстраде (опере, оперетте, цирку и т. д.) достались в наследство лишь рутина и пошлость, и подумаешь: полноте! Да как же не стыдно такое писать!
Пожалуй, когда речь заходит о наследии русской литературы, музыки, живописи, подобных перлов уже не встретишь. Да и понятно: произведения живут и говорят сами за себя. Что же касается сценического искусства, тем более эстрады, то здесь о качестве судить трудно.
Как бы то ни было, сводить наследие эстрады к полупорнографии, к куплетам и скетчам на потребу обывателя – это значит фальсифицировать не только дореволюционную, но и послереволюционную историю этого искусства. Я намеренно не называю здесь имен многих выдающихся эстрадных артистов прошлого, потому что имею в виду общий уровень профессиональной культуры, достаточно высокий для того, чтобы мы не начинали с нуля…
Именно опытные артисты – работавшие еще в балиевской “Летучей мыши” и кугелевском “Кривом зеркале” да и более молодые, успевшие в двадцатые годы пройти школу изобретательного и остроумного Давида Гутмана в Ленинградском театре сатиры, – именно они способствовали становлению нашего театра синтетического актера. Актера, который должен уметь (в идеале, конечно) и легко вести диалог, и петь, и танцевать, и фокусы показывать, и конферировать. Актера, чья профессиональная техника позволяет ему вызывать зрительское доверие и без которой (вот что главное) не может быть выразительным его общественный темперамент…».

Отталкиваясь от этих слов, можно смело сказать, что советская юмористика была в какой-то мере продолжательницей своей предшественницы – юмористики дореволюционной. Взяв из нее все самое лучшее, она сумела не только стать с ней вровень, но и во многом обогнать ее. Увы, но про постсоветскую юмористику этого уже не скажешь, поскольку с ней произошло диаметрально противоположное – она так и не сумела стать продолжательницей лучших советских традиций. Видимо, потому что, во-первых, пошла на поводу у обывательских вкусов, во-вторых – стала копировать западные аналоги, которые достаточно примитивны. Впрочем, обо всем этом у нас будет время поговорить чуть ниже, а пока вернемся к событиям конца 30-х.

Ленинградский театр эстрады и миниатюр был открыт 6 сентября 1939 года. На его аббревиатуре значилось – МХЭТ (Малый Художественный Эстрадный Театр). Аркадий Райкин был зачислен в его штат с первого же дня и исполнял в нем две роли: был конферансье и играл сценки «Песенка шарманщика» (с Константином Гибшманом) и «Путаница» (с тем же Гибшманом и Ольгой Малоземовой). Отметим, что последняя проработает с Райкиным почти полвека, став вместе с ним старейшей работницей Театра миниатюр. Они даже из жизни уйдут почти одновременно: Райкин в декабре 1987 года, а Малоземова – полгода спустя.

Аркадий Райкин в Малом художественном эстрадном театре (МХЭТ)

Кроме Райкина, Гибшмана и Малоземовой в дебютной программе были также задействованы: певица 3. Рождественская, эквилибристы А. и Р. Славские, трио Кастелио, Евгений Деммени с куклами (пародии), Николай Смирнов-Сокольский с фельетоном «На все Каспийское море» и др.

Между тем Райкин отыграл всего несколько недель, после чего в октябре отправился в Москву, где в Колонном зале Дома Союзов проходил I Всесоюзный конкурс артистов эстрады, который опять же был задуман в русле той «оттепельной» политики, которая проводилась тогда в стране.

Райкин представил на конкурсе три миниатюры: «Чаплин», «Мишка» и «Авоська». Причем первый номер у него едва не сорвался по причине того, что кто-то похитил его реквизит – тросточку. А без нее какой Чаплин? Райкин обнаружил пропажу за несколько минут до выхода на сцену и, естественно, впал в панику: что делать? Решение пришло мгновенно: надо бежать в гардероб. Сметая все и вся на своем пути артист помчался вниз. И там действительно нашел то, что искал – какую-то палку, чуть ли не от щетки, которую ему согласилась отдать на время сердобольная гардеробщица (уж больно жалобно артист выпрашивал у нее «хоть какую-нибудь палку»). С нею Райкин и выбежал на сцену, когда пауза грозила вылиться в катастрофу – члены жюри и зрители уже недовольно начали шуметь. Однако едва артист начал исполнять номер, как шум недовольства сменился громкими аплодисментами.

Кстати, чуть позже выяснилось, кто именно похитил трость у Райкина. Оказалось, что это был… член жюри, знаменитый артист Николай Смирнов-Сокольский. Когда Райкин спросил его «Зачем?», шутник ответил: «Артисту необходим опыт. Всяческий опыт. В старое время зеленых юнцов еще и не так разыгрывали».

Среди трех райкинских миниатюр одна была сатирическая – «Авоська». Речь в ней шла о том, как некий гражданин выходил из дома за продуктами и брал с собой две сумки-сетки, которые он называл «авоськой» и «напраской». Название были подобраны не случайно: «авоськой» называлась сетка для необходимых вещей («авось что-нибудь куплю»), а «напраска» – для вещей ненужных, купленных вместо тех, которые были нужны, но в продаже не оказавшихся («напрасные вещи»). Отметим, что сатира была весьма едкая, но вполне «проходимая» в годы сталинской «оттепели» конца 30-х. И название «авоська» с тех пор ушло в народ – так стали называть сумки-сетки для продуктов.

Во многом благодаря своей «Авоське», Райкин на том конкурсе завоевал 2-ю премию (1-ю премию не дали никому, хотя некоторые члены жюри настаивали на том, чтобы она досталась именно Райкину). Третья премия досталась Марии Мироновой – еще одной восходящей звезде того времени (кстати, она ровесница Райкина – родилась в 1910 году).

Успешное выступление на престижном конкурсе принесло Райкину и материальный успех: его семье (а в нее помимо него входили жена и полуторогодовалая дочь Катя) наконец выделили комнату в коммунальной квартире. Кроме этого, его стали записывать на радио, которое в ту пору (в отсутствии телевидения) считалось главным средством стать знаменитым на всю страну для любого артиста.

После победы на конкурсе Райкин сыграл несколько спектаклей в московском Театре эстрады и миниатюр (вел конферанс и играл с Риной Зеленой миниатюру «Одну минуточку»: актриса, как мы помним, играла стоматолога, а он – пациента). Жил он вместе со своей женой Ромой в гостинице «Москва» (а театр был в пяти минутах ходьбы оттуда – на улице Горького, в этом здании теперь Театр имени Ермоловой).

В декабре 1939 года Райкин вплотную приблизился к монаршему трону: дал свой первый правительственный концерт в Кремле лично для Сталина, который в тот день отмечал свой 60-й день рождения (уже в наши дни выяснится, что на самом деле вождь родился на год раньше – 21 декабря 1878 года). Причем история с попаданием Райкина на это торжество выглядит как анекдот.

Его включили в состав участников концерта за пару недель до дня рождения. Прошло две репетиции, после которых Райкину сказали: ваш номер остается в программе. Однако утром назначенного дня ему внезапно позвонили и сообщили, что концерт отменяется – Сталин, якобы, не захотел. Но молодой артист без дела не остался: тем же вечером он выступил сразу в двух местах – в Доме актера и Доме архитекторов. А когда ночью вернулся в гостиницу, дежурная по этажу буквально ошарашила его новостью: «Где же вы пропадали? Концерт-то в Кремле был!». Райкин тут же позвонил в Комитет по делам искусств. Там ему подтвердили: да, концерт был сыгран, но Райкина так и не смогли найти. «Но вы не переживайте и ложитесь спать», – посоветовали артисту. Что он, собственно, и сделал, устав после двух концертов как раб на галерах.

Среди ночи его разбудил телефонный звонок. Звонили из того же Комитета по делам искусств: «Быстро одевайтесь. Едем в Кремль». Артист поначалу принял этот звонок за шутку (он грешил на мастера таких розыгрышей – композитора Никиту Богословского). Но спустя несколько минут ему позвонил все тот же человек и недовольно спросил: «Ну где же вы? Я жду вас внизу в машине». Райкин пулей сорвался вниз. В машине, кроме чиновника, он обнаружил еще одну актрису, которой предстояло выступать в Кремле – Наталью Шпиллер. Втроем они через пять минут были на месте. Далее послушаем рассказ самого А. Райкина:

«В центре Георгиевского зала стоят четыре стола. За ними сидят, как я потом подсчитал, шестьдесят человек – по числу лет Сталина. Нас встречает М.Б. Храпченко, председатель Комитета по делам искусств. Он-то и дал распоряжение привезти меня на этот второй, уже не запланированный концерт. (Первый давно закончился, а гости не расходились. Надо было их чем-то занять).
Храпченко берет стул, на который я, войдя в зал, положил свои “носы” и прочие аксессуары, ставит его прямо перед столом Сталина, примерно в двух метрах от него. То есть выступать я должен не на эстраде, которая где-то в конце зала, а прямо на паркете возле центрального стола.
Я смотрю на всех и продолжаю думать о чае. На столах, однако, все, что угодно, кроме чая. Но надо начинать. Читаю “Мишку” Быстрое изменение внешности, и появляется первый персонаж – докладчик, пользующийся набившими оскомину штампами.
Сталин, по-видимому, решил, что на этом мое выступление закончилось. Он наливает в фужер вина, выходит из-за стола, делает два шага в мою сторону и подает мне фужер. Пригубив, я ставлю бокал и продолжаю номер. В моем “человеке с авоськой” присутствующие усматривают сходство с Дмитрием Захаровичем Мануильским.
Это вызвало оживление.
Сталин у кого-то спрашивает, что это у моего персонажа за сетка: ему объясняют – для продуктов.
Я заканчиваю. Сталин усаживает меня перед собой. До восьми, то есть около трех часов, я сижу напротив него. По одну сторону от него – Молотов, по другую – Микоян и Каганович. Помню, Сталин вынимает из кармана, по-видимому, давно служившие ему стальные часы. Это знак, что пора уходить. На что Микоян (он со Сталиным на “ты”) говорит:
– Сегодня ты не имеешь никакого права. Мы празднуем здесь твой день рождения, мы решаем.
Ворошилов провозглашает тост за великого Сталина. Сталин никак не реагирует, словно его это не касается. Следующий тост произносит сам:
– За талантливых артистов, вот вроде вас!..».

То, что Сталин разглядел в Райкине особенный талант и в течение последующих четырнадцати лет этот талант всячески опекал и поддерживал нет ничего удивительного. Вождь разбирался в искусстве, впрочем, как и во многом другом. Вопреки мнению отдельных историков, привыкшим демонизировать образ вождя, Сталин был образованным человеком (его личная библиотека насчитывала около трех тысяч книг, причем почти во всех были его пометки – значит, эти книги Сталин читал и анализировал) и ценил хороший юмор. Он был поклонником творчества Чарли Чаплина, а из родных комиков больше всего ценил фильмы с участием Игоря Ильинского – по сути продолжателя чаплинского таланта. Любимыми фильмами Сталина были две комедии Григория Александрова: «Веселые ребята» (1934) и «Волга-Волга» (1938; последний фильм он знал наизусть, буквально до каждой реплики, поскольку смотрел его в своем кремлевском кинотеатре не один десяток раз).

Кто-то удивится: как же совместить жестокость Сталина с его отменным чувством юмора? На мой взгляд, лучше всех это объяснил… Михаил Булгаков в своем самом знаменитом романе «Мастер и Маргарита». Там посланец дьявола Воланд тоже творит добро – помогает в любви Мастеру и Маргарите. Поскольку Булгаков хорошо знал Сталина и даже написал о нем пьесу («Батум»), вполне вероятно, что под Воландом он подразумевал опять же его – вождя всех народов. В его интерпретации Сталин был злом, творящим добро. Вот почему Сталина еще при жизни боготворило больше людей, чем проклинало – его современники лучше понимали его поступки, чем многие из нас, живущих сегодня. Сталина можно сравнить с французским республиканцем Максимилианом Робеспьером (1758–1794), про которого историки напишут, что его отличала «безукоризненная честность и стремление бороться с несправедливостью, с одной стороны, и нетерпимость, жесткость, доходящая порой до жестокости, с другой».

Устраняя евреев из политики, Сталин в то же время оставил их в других сферах жизнедеятельности советского общества, в том числе и в юмористике. Он понимал, что только евреи с их вечным бунтарством могут стать тем клапаном, с помощью которого из «котла» народного недовольства можно будет выпускать пар. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Главным Шутом при его троне стал Аркадий Райкин. Еврей, бунтарский дух которого был направлен в позитивное русло – на благо государства.

Обратим внимание на следующий факт: в отличие от большинства своих соплеменников, которые после смерти Сталина вылили на него в своих мемуарах ушаты грязи, Райкин поступил иначе: вообще не стал обсуждать его деяния. А ведь мог это сделать, учитывая, что его мемуары писались в горбачевскую перестройку, когда страна была уже другой и многие соплеменники великого сатирика принялись с удвоенной энергией сводить счеты с покойным вождем. Но герой нашего повествования поступил иначе. Вот как это выглядит в его мемуарной книге:

«Вспоминая прошлое, я, конечно, не беру на себя смелость оценивать одну из самых сложных и темных фигур нашей истории. Политика кнута и пряника, страха и личной преданности составляла основу его взаимоотношений с теми “винтиками] которыми мы все тогда были…».

Теперь сравните эти «разоблачения» с теми проклятиями, которые обрушили на голову Сталина соплеменники Райкина в годы хрущевской «оттепели», а также горбачевской перестройки. Речь идет о Михаиле Ромме (он за одну ночь вырезал из своих фильмом 660 метров пленки, где был запечатлен Сталин), Григории Козинцеве, Евгении Габриловиче, Александре Галиче, Виталии Коротиче. Марке Захарове. Марке Розовском и т. д. и т. п. Все это лишний раз подтверждает факт того, что Аркадий Райкин относился к Сталину гораздо объективнее и мудрее, чем многие из его соплеменников, сделавшими из вождя народов жупел для своих узкокорыстных целей.

И вновь обратимся к событиям предвоенной поры.

В начале 1940 года Райкин покидает Москву и в течение двух месяцев выступает в военных частях на финском фронте (шла советско-финская война). И только поздней весной он наконец возвращается в Ленинград и вновь вливается в состав Театра эстрады и миниатюр (а вот его партнер по сценке «Песня шарманщика» К. Гибшман труппу покинул), которому летом предстояла первая гастрольная поездка по стране – в Украину (Днепропетровск и Одесса). Но прежде чем уехать на гастроли Райкин снимается в своем третьем фильме – «Валерий Чкалов», где играет эпизодическую роль американского журналиста. Кстати, снял картину (как и две предыдущих) соплеменник Райкина – Михаил Калатозов (Калатозишвили).

Что касается Театра эстрады и миниатюр, то там за Райкиным числился конферанс и участие в новой миниатюре – «Кетчуп», где его партнерами были его жена Рома (она пришла в театр тем же летом, отработав сезон в Архангельском детском театре) и Роман Рубинштейн (отметим, что режиссеров в театре тогда не было, поэтому все миниатюры актеры ставили сами, также подбирали и репертуар). По словам А. Райкина:

«Текст “Кетчупа” (его автором был артист МХАТ Н. Дорохин. – Ф.Р.) представлял собой коллаж из торговых реклам. Ради забавы мы сталкивали в диалоге одну рекламу с другой, доводили ее до абсурда. Рубинштейн играл мужа, Рома – жену, я – любовника».

Практически с первых же спектаклей нового театра львиная доля зрительского успеха доставалась именно Райкину. Не случайно на афишах театра после состава участников спектакля, набранного мелким шрифтом, красной строкой было выведено: «На просцениуме Аркадий Райкин». То есть он с самого начала был «гвоздем» программы.

Как напишет чуть позже биограф артиста Е. Уварова:

«В исполнении Райкина жанр микроминиатюры и в самом деле выглядел молодо и талантливо. Приницательный критик сразу заметил, что “короткие миниатюры не так уж пустячны по содержанию, как это может представиться на первый взгляд… булавочная сатира маленьких миниатюр-интермедий лучше поражает цель, чем давно притупившиеся пики острот некоторых фельетонистов”.
Жанр микроминиатюры, если быть исторически точным, не был изобретением Райкина. Еще несколько десятилетий назад он успешно, хотя и несколько иначе, использовался Никитой Балиевым в “Летучей мыши” В 1939 году гастролировавший в Москве Львовский театр миниатюр включил в спектакль инсценированные шутки, курьезы, анекдоты при участии всех артистов труппы. Новая форма, показавшаяся интересной, была сразу подхвачена Московским театром миниатюр. Однако нигде она не получила такого резонанса, как в Ленинграде у Райкина.
В спектаклях Львовского, а вслед за ним и московского театров маленькая интермедия строилась преимущественно на занятном анекдотическом повороте сюжета, на игре слов, – нечто вроде инсценированной рубрики “Нарочно не придумаешь!
У Райкина сюжет и игра слов большей частью служили средством создания сатирических и комедийных зарисовок, современных типажей, выхваченных из бесконечной галереи жизни. Мастерство трансформации самого артиста многократно усиливало впечатление и обеспечило миниатюрам счастливую судьбу…».

Осенью 1940 года новым художественным руководителем ТЭиМа был назначен Михаил Янковский. Значительно обновилась и труппа, куда были приняты несколько новых актеров: О. Малоземова, Б. Дмоховский, Г. Карповский, Н. Галацер, 3. Шиляева, Ю. Стессен. К. Сорокин, Т. Майзингер.

Естественно, что это расширение состава труппы требовало и увеличение объема драматургического материала. Отметим, что практически все тогдашние интермедии Райкина были написаны разными авторами. Но теперь театру требовался свой собственный драматург, опираясь на творчество которого можно было строить свой репертуар на долгие годы. В середине 1940 года такой автор был найден – Владимир Поляков.

Первый совместный спектакль Райкина и Полякова увидел свет осенью 1940 года и назывался «На чашку чая». Правда, в нем перу Полякова принадлежал один большой фельетон, который и дал название всему спектаклю. Эта «чашка чая», собственно, и свела вместе артиста и драматурга.

Как-то Райкин набрался смелости и пришел к Полякову домой и с ходу выложил ему свою просьбу: «Напишите мне, если возможно, фельетон. Только, чтобы это был не фельетон. Я должен сидеть за столом и пить чай. А все зрители – это мои гости…». Поляков поначалу не понял, чего хочет от него артист, но ему понравилось, что тот горит желанием исполнить со сцены фельетон, который… не фельетон. Короче, драматург взялся за этот «нефельетон», из которого в итоге получилась целая программа. В ней Райкин опять был главным действующим лицом. Он поднимался из зрительного зала на сцену, садился за стол, на котором стоял самовар с горячим чаем и начинал… чаевничать, попутно беседуя с залом, рассказывая интермедии и вызывая на сцену других артистов. В общем это было «театрализованное чаепитие» с настоящим реквизитом: самоваром, горячим чаем и печеньем (периодически Райкин зазывал зрителей к себе за стол, но никто, естественно, на это не реагировал, понимая, что это часть спектакля).

Помимо Полякова в качестве авторов интермедий спектакля значились: И. Прут, А. Раскин. М. Слободской, 3. Горин, А. Валевский. А режиссерами были: Р. Рубинштейн, А. Ругби и Г. Карповский.

Следующий спектакль, текст к которому написал Владимир Поляков, – «Не проходите мимо» – увидел свет в апреле 1941 года. Режиссером спектакля был Арнольд Арнольд (до этого он работал с теаджазом Л. Утесова), балетмейстером – А. Обрант, художником – Петр Снопков, который оформлял спектакли ленинградского Театра эстрады и миниатюр с момента его основания.

«Велик тот артист, который зрителей заставляет забыть о деталях». Аркадий Райкин в гримерной перед спектаклем

«Гвоздем» программы был сатирический фельетон «Невский проспект», в основу которого были положены мотивы одноименного рассказа Н. Гоголя. В советской юмористике это был традиционный метод – под видом классики бичевать современные недостатки и пороки. В изложении Е. Уваровой исполнение Райкиным этого фельетона выглядело следующим образом:

«Рассказ Гоголя о красотах Невского, о встречах, которые там случаются, как бы переносился в настоящее время. Монолог густо населялся персонажами, и каждый из них, охарактеризованный двумя-тремя словами, в интерпретации Райкина становился живой и достоверной фигурой: Толпа на Невском сгущалась, люди встречались, расходились, обменивались репликами. Рассказчик, с наслаждением окунаясь в эту толпу, наблюдал ее, комментировал, размышлял. Зритель, увлеченный внутренней логикой рассказа, был ошеломлен богатством портретных зарисовок и наблюдений. А рассказчик уже снова уходил в историю – он вспоминал о создателе города Петре и об его указе подвергать порке за замусоривание Невского проспекта. "Сегодня такого указа нет, а жаль!“ Он приглашал зрителей совершить вместе с ним путешествие от Адмиралтейства с его золотым шпилем к Московскому вокзалу, завернуть по дороге на улицу Желябова, где помещался театр. “Прогулка” позволяла затронуть различные темы, поговорить о строительстве, о театрах, о магазинах, о памятниках и даже о телефонах-автоматах. В рассказе об Аничковом дворце, отданном после революции детям, возникали лирические интонации. Они незаметно переходили в сатирические, а задушевная беседа – в комические зарисовки. Бытовые темы, то, что презрительно именовалось “мелкотемьем”, подчинялись отчетливо заявленной идейной и гражданской позиции рассказчика, и зритель понимал, во имя чего критикует артист те или иные недостатки…»

Глава третья
От войны к миру

В мае 1941 года Театр эстрады и миниатюр отправился с гастролями в Мурманск (это была четвертая гастроль театра: после Днепропетровска и Одессы они еще побывали в Новосибирске). Представления прошли успешно и в следующем месяце артисты поехали с концертами в Днепропетровск. Открытие гастролей было назначено на воскресенье, 22 июня. А в субботу в местном обкоме был устроен банкет в честь приезда столичных артистов. Одним из участников того действа был Леонид Брежнев – в ту пору секретарь Днепропетровского обкома, позднее доросший до должности Генерального секретаря ЦК КПСС. Так вот на банкете Брежнев внезапно решил приударить за женой Райкина Ромой: подливал ей в бокал вина, рассказывал анекдоты, неоднократно приглашал ее танцевать. Райкин, сидевший рядом с женой, вынужден был все это стоически терпеть, хотя в душе буквально клокотал от негодования.

Этот гнев выплеснулся наружу в гостинице, когда супруги остались наедине. Артист начал кричать на жену и даже в порыве ревности влепил ей пощечину. К счастью, ревнивый муж в конце концов быстро остыл, попросил у жены прощения, а на следующий день эта история начисто забылась, поскольку в 12.00 по радио объявили, что фашистская Германия напала на Советский Союз. Артистам пришлось срочно возвращаться в Ленинград, причем налегке – для громоздких декораций и реквизита не было лишних вагонов и их пришлось оставить.

Волею судьбы Райкину удалось вывезти жену и дочку из Ленинграда, который вскоре угодил в блокаду. Более того, из города успела эвакуироваться и вся его родня – родители, сестры и брат, а также и вся труппа Театра эстрады и миниатюр. Что здесь поражает? Скорость, с которой из города были эвакуированы артисты райкинского театра. Эта скорость была обусловлена тем, что власти спешили отправить в глубокий тыл работников идеологического фронта, чтобы уже в скорейшее время начать использовать их в различных контрпропагандистских акциях на фронте (выпуск фильмов, спектаклей, создание стихов, песен и т. д.). Хотя из того же Ленинграда в тыл были эвакуированы далеко не все работники культуры. Например, писатели в большинстве своем не только не эвакуировались из города, но даже и не помышляли об этом. Почему? Вот как об этом вспоминает очевидец событий – писательница В. Кетлинская:

«Кроме женщин и детей предполагалось эвакуировать нетрудоспособных и престарелых писателей. Ссылавшихся на всякие хвори было немного, зато больных, уверяющих, что они здоровы, – более чем достаточно. Ведь эвакуация считалась аморальным поступком, проявлением трусости. Как сказать такому писателю, что он будет обузой в городе, к которому все ближе подкатывается фронт?.. Списки на эвакуацию составлялись, фамилии то вычеркивались, то снова вносились в список…».

Итак, Райкин и его коллеги оказались вдали от фронта – в столице Узбекской ССР городе Ташкенте. В месте, где в те годы оказались миллионы советских граждан, в том числе и евреи. Причем последних было особенно много. Почему?

Как мы помним, Гитлер поставил одну из первоочередных для себя целей – беспощадное истребление евреев. Правда, в этом вопросе у него существовала определенная селекция – он стремился истребить не всех евреев поголовно, но значительную их часть, в том числе и советскую. Например, мало кто знает, что в составе гитлеровских войск во время войны воевали 150 тысяч (!) евреев. В случае победы Германии им (вернее, тем, кто дожил бы до этой победы), видимо, было уготовано не истребление, а вполне сносная жизнь в Третьем Рейхе. Но они почти все погибли на Восточном фронте. Из них 10 172 еврея (по другим данным около 20 тысяч) угодили в плен и отбывали наказание в советских лагерях. А вот из 55 тысяч советских евреев, попавших в плен к гитлеровцам, живыми останутся всего лишь 4457 человек. Так что в случае победы Германии советским евреям грозило полное истребление. Вот почему, вторгшись на территорию СССР, фашисты первым делом расстреливали всех евреев и комиссаров (среди последних большинство, кстати, тоже составляли евреи). Зная об этом, советские власти принялись спасать еврейское население в первую очередь.

В бюллетене «Хайаса» летом 1946 года Е.М. Кулишер писал: «Не вызывает сомнений, что советские власти принимали специальные меры для эвакуации еврейского населения или для облегчения его стихийного бегства. Наряду с государственным персоналом и промышленными рабочими и служащими всем евреям отдавалось преимущество при эвакуации… Советские власти предоставили тысячи поездов специально для эвакуации евреев»; чтобы защитить от бомбежек евреев эвакуировали и на многих тысячах подвод, снаряжаемых от колхозов и совхозов до железнодорожного узла поглубже.

Эвакуированные и беженцы из занятых немцами и угрожаемых областей направлялись глубоко в тыл. В материалах Еврейского Антифашистского Комитета содержится утверждение: «В Узбекистан. Казахстан и другие среднеазиатские республики эвакуировались в начале войны около полутора миллионов евреев». Эта цифра – без Волги. Урала, Сибири…

Но вернемся к событиям начала войны.

О том, какое участие проявляли к нему в те дни совершенно незнакомые люди, Аркадий Райкин подробно описывает в своих мемуарах. Например, он рассказывает, как они с женой и дочкой, прежде чем попасть в Ташкент, успели изрядно поколесить по стране. Так, сначала они из Ленинграда попали в поселок Гаврилов Ям под Ярославлем (туда эвакуировали детей из пионерского лагеря, где отдыхала Катя Райкина), а оттуда должны были ехать в Ленинград, чтобы воссоединиться с труппой театра. Однако денег у них не было ни копейки. Тогда Райкин придумал следующее: он один отправится в ближайший город – в Ярославль, возьмет в местной филармонии взаймы денег на три железнодорожных билета до Ленинграда.

В ярославской филармонии Райкина встретили как своего. Организовали ему концерт (для военных), заплатили приличный гонорар, которого хватило бы не на три билета, а значительно больше, даже обещали дать машину. Однако тут же сообщили, что единственное, что не могут сделать – отправить его в Ленинград, поскольку единственная дорога через Мгу уже перерезана фашистами. Райкин был в отчаянии. Но на утро ему пришла телеграмма, где его товарищи по театру сообщали, что Театр эстрады и миниатюр выезжает таким-то эшелоном из Ленинграда и будет проезжать через Ярославль в такое-то время. Однако до этого времени оставалось всего-то несколько часов, а машины под рукой Райкина не было – надо было искать попутку. А на это могло уйти драгоценное время. Короче, положение было отчаянное. И тут артисту снова помогли совершенно незнакомые люди.

Когда он вышел с телеграммой из филармонии буквально в прострации, к нему подошел какой-то незнакомый военный летчик и спросил: «Что с вами, товарищ? Вам плохо?». Райкин начал объяснять ему свою ситуацию, после чего летчик взял его под руку и привел к… генералу Изотову. И тот распорядился выделить для семьи Райкина свой автомобиль, который благополучно довез их до Ярославля аккурат за несколько минут до прибытия поезда из Ленинграда.

Кстати, и родственникам Райкина – родителям, сестре и брату – помог эвакуироваться в Уфу тоже военный – генерал Гоглидзе (судя по всему, бериевский заместитель Сергей Гоглидзе, который в 1938–1941 годах возглавлял ленинградское УНКВД). А в Уфе их уже ждала сестра Райкина Софья, которая была замужем за авиаконструктором М. Анцеловичем и успела выехать туда чуть раньше (отметим, что в 1942 году в Уфе от болезни скончается отец Райкина).

По прибытии в Ташкент, артистов Театра эстрады и миниатюр включили во фронтовую концертную бригаду, после чего начались их гастроли по различным фронтам (всего Советскую Армию во время войны обслуживали 3800 театрально-концертных и цирковых бригад). Отметим, что актеры райкинского театра выступали во многих регионах (в Средней Азии, в Сибири и на Дальнем Востоке), но чаще всего их зрителями были моряки. Как вспоминал А. Райкин:

«Да, мы не ходили в атаку и в разведку не стреляли из винтовок и орудий, не пускали под откос поезда, не ремонтировали танки в студеных цехах. И тем не менее работа, которую мы делали, была важна. Мы проехали десятки тысяч километров, выступали на кораблях и батареях, на заводах и полевых станах, в землянках и госпиталях.
Не раз попадали под бомбежки и артобстрелы, а однажды ночью даже залетели на самолете в тыл к противнику (это было в 1944 году в Латвии; самолет сбился с курса, и нас обстреляли из зенитных орудий). Бывало, продрогшие и промокшие в непогоду попав наконец на место, мы сразу же начинали выступление. Ведь нас ждали бойцы, получившие для отдыха такое короткое и драгоценное время. Как они ждали нас! Как встречали!..».

Пока Райкины колесили по фронтам, их дочь Катя жила в Ташкенте с кем-то из взрослых: сначала в гостинице, потом – на квартире, в тесной комнатушке с глиняным полом. Условия были не ахти какие (например, в свободной комнате хозяйка держала… поросят), однако это было лучше, чем жить в осажденном врагом Ленинграде. Правда, евреям в Ташкенте порой было неуютно, поскольку среди эвакуированных было достаточно таких, кто смотрел на них косо. Почему?

Именно тогда в первый (и, кстати, в последний раз) простые советские люди смогли не только вблизи увидеть своих кумиров – популярных актеров эстрады, театра и кино – но и жить с ними бок о бок, на одной жилплощади. И, скажем прямо, было много таких, кто после подобного совместного проживания, разочаровался в своих кумирах. Впрочем, и последние тоже не остались в долгу. А. Райкин пишет в своих мемуарах:

«Вскоре театр отправили в распоряжение командования Тихоокеанского флота, и мы оставили Катеньку на попечение нашей квартирохозяйки. Вместо нас квартирохозяйка подселила к девочке… поросят».

Ни имени этой женщины, ни каких-нибудь других характеристик ее характера артист не упоминает, хотя именно этой женщине их семья была обязана хлебом и кровом.

Но вернемся к событиям 1942 года.

Именно тогда Райкин был назначен художественным руководителем ленинградского Театра эстрады и миниатюр. Назначение вполне закономерное, учитывая факт того, что именно Райкин был ведущим актером этого театра и ключевой фигурой в его репертуарной политике.

Между тем именно тогда сталинские чиновники из числа русских предприняли новую попытку потеснить евреев, теперь уже на поприще культуры. В августе 42-го начальник Агитпропа Г. Александров направил докладную записку секретарям ЦК ВКП (б) Маленкову, Щербакову и Андрееву, где сообщалось следующее: «…Отсутствие правильной и твердой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотек в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссеров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжелое положение…».

Далее в записке приводились конкретные факты того, как евреи захватили «командные высоты» в культуре, а «русские люди оказались в нацменьшинстве». Так, в качестве примера приводилась ситуация в Большом театре, где среди руководства и ведущих исполнителей значились почти одни евреи.

Это были: Леонтьев (директор), Самосуд (главный режиссер и дирижер), Файер (дирижер), Штейнберг (дирижер), Небольсин (дирижер), Габович (заместитель директора филиала Большого театра). Мессерер (художественный руководитель балета). Купер (заведующий хором). Кауфман (заведующий оркестром), Жук (главный концертмейстер), Садовников (главный администратор).

Упоминались и ситуации в Московской и Ленинградских государственных консерваториях, где все «почти полностью находится в руках нерусских людей» (шел список из более двух десятков еврейских фамилий: Гольденвейзер, Фейнберг. Мострас, Дорлиак, Гедике, Пекелис, Ойстрах, Гилельс, Флиер, Фихтенгольц, Гинзбург, Пантофель-Нечецкая и др.).

Освещая ситуацию в Московской филармонии, Г. Александров сообщал, что и там имеют место «вопиющие извращения национальной политики». Что там «всеми делами вершат делец, не имеющий никакого отношения к музыке, беспартийный Локшин – еврей, и группа его приближенных администраторов-евреев: Гинзбург, Векслер, Арканов и др. В результате из штата филармонии были отчислены почти все русские: лауреаты международных конкурсов – Брюшков. Козолупов, Емельянова; талантливые исполнители и вокалисты – Сахаров. Королев, Выспрева. Ярославцев, Ельчанинова и др. В штате же филармонии остались почти все евреи: Фихтенгольц, Лиза Гилельс, Гольдштейн, Флиер, Эмиль Гилельс, Тамаркина, Зак, Гринберг. Ямпольский и др.».

Обратим внимание, что в этой записке ни слова не говорилось о ситуации в эстрадной сфере, где преобладание евреев тоже было доминирующим. Впрочем, эффект от этого документа был подобен пшику, поскольку никаких кардинальных мер после него не последовало – все закончилось лишь незначительными пертурбациями. Так, в Московской консерватории был сменен лишь один человек – ее руководитель А. Гольденвейзер (вместо него назначили русского В. Шебалина), а в Большом театре были уволены два человека – директор Я. Леонтьев (пришел Ф. Бондаренко), худрук и главный дирижер С. Самосуд (пришел А. Лазовский). Вот и все перестановки. Даже киношникам не дали размежеваться с коллегами-евреями – организовать на базе «Мосфильма» киностудию «Русь-фильм», в штате которой должны были состоять деятели славянского происхождения. Короче, в этих вопросах сталинское руководство встало на сторону евреев, о чем последние, кстати, не любят сегодня вспоминать.

Но вернемся к Аркадию Райкину.

Вместе с театром он в ту пору подолгу отсутствовал в Ташкенте, находясь на различных фронтах. Несмотря на то, что выступали они чаще всего в тылу, однако опасности порой подвергались не меньшей. Например, однажды они ехали в Геленджик на концерты, но на Михайловском перевале их задержала пурга. Ответственный за эту поездку молодой морской офицер стал требовать от водителя автобуса, чтобы тот вновь завел автобус и попытался проехать по заснеженной дороге: дескать, они должны приехать в город в точно назначенное время. Но водитель оказался принципиальным человеком – ехать наотрез отказался. Его поддержали и актеры. В итоге в Геленджик они приехали только утром. И там узнали, что дом, в котором они должны были остановиться, ночью угодила фашистская бомба. То есть, не будь задержки на перевале и приехай они вовремя, их бы всех уже не было бы в живых.

А вот еще одна любопытная история военных лет. Случилась она на одном из фронтов, где райкинцы в очередной раз были с концертами. В одной из воинских частей на передовой они выступали больше часа с разными интермедиями, а ответом им было… гробовое молчание, а в лучшем случае – жиденькие хлопки. Подобного приема Райкин и его коллеги нигде еще не имели. Однако артисты доиграли представление до конца. А после его окончания за кулисами к нашему герою подошел один из офицеров и сообщил: «Вы извините нас, товарищ Райкин, что у нас такая обстановка. Просто перед началом концерта нам сообщили, что наши разведчики пошли на задание и все погибли. А теперь выяснилось, что они живы-здоровы и вернулись обратно». Услышав это, артист тут же принял решение… играть спектакль заново.

Выступление Аркадия Райкина перед моряками-черноморцами. 1942 год

Интервью военному корреспонденту. 1943 год

В 1943 году Райкин со своим театром полгода (!) жил и выступал под Новороссийском. Там судьба вновь свела сатирика с бывшим секретарем Днепропетровского обкома Леонидом Брежневым, который теперь занимал иную должность – был начальником политотдела 18-й армии в звании полковника. Наученная горьким опытом, в этот раз Руфь Марковна вела себя более осмотрительно с Брежневым, поэтому никаких разборок с мужем у них не было. Впрочем, и самому Брежневу было тогда не до ухаживаний. Отметим, что знакомство с ним пригодится Райкину в будущем: когда спустя 21 год Леонид Ильич станет Первым секретарем ЦК КПСС, он сделает много полезного для сатирика. Впрочем, речь об этом у нас пойдет чуть позже.

Выступал Райкин и непосредственно в самой Средней Азии, где его театр числился как эвакуационный. Например, был дан концерт на одном из крупнейших в тех краях строительстве – Чирчикстрое. Там с артистом произошел эпизод, о которой он потом все годы будет жалеть. По его же словам, случилось следующее:

«Зрительный зал был полон. В первом ряду я увидел человека, который сидел, опустив голову, и лишь изредка на меня поглядывал. Во время действия к нему несколько раз подходили какие-то люди. Я уже нафантазировал себе, что они уговаривали его уйти. Прошло сорок с лишним лет, а не могу этого забыть: я задел его со сцены. Сказал уже не помню что, наверняка глупое. Каков же был мой ужас, когда в перерыве я узнал, что это был директор строительства. Больной, с температурой сорок градусов, он из уважения ко мне пришел на концерт. Урок получен был на всю жизнь: зрительный зал никогда нельзя трогать. А лучше всего не смотреть…».

Отметим, что труппа райкинского театра тогда насчитывала не больше десяти человек, однако периодически в нее вливались новые артисты. Например, летом 1943 года туда была принята молоденькая студентка щепкинского училища Виктория Горшенина, которой суждено будет стать долгожительницей этого театра – она проработает в нем почти полвека! Ей и предоставим слово:

«Лето 1943 год а. Я была студенткой школы им. Щепкина при Малом театре. Нас, старшекурсников, занимали в массовых сценах спектакля. В тот вечер в Малом театре шел спектакль “В степях Украины” я была занята в массовках. В первом антракте к нам в грим-уборную заглянул студент-старшекурсник Михаил Дудник и, наклоняясь ко мне, тихо сказал: “Вика! Ты должна сейчас быстро и сбегать в сад “Эрмитаж” в Летний театр. В Москву на гастроли приехал Аркадий Райкин со своим театром. Им нужна молодая артистка. Я перебрал всех наших девчонок и решил, что для них ты подходишь”…
Быстро разгримировавшись и переодевшись, я выбежала из театра, но в дверях столкнулась с режиссером спектакля Цыганковым. Он удивленно спросил:
– Куда вы, Вика? Почему разгримировались?
– Вениамин Иванович! Я на одну минуточку, мне срочно нужно в “Эрмитаж”… Я сейчас же вернусь! Я успею за время антракта… Пожалуйста, отпустите!
– Ну бегите, – сказал он.
Вот так я выбежала из Малого театра и добежала до “Эрмитажа” вот так и решилась моя судьба… В этот вечер в Летнем театра “Эрмитажа” шла какая-то монтировочная репетиция. Спросила: “Где режиссер?” Думала, что это будет Райкин. Но меня подвели к Эрасту Павловичу Гарину. Я обомлела и как-то косноязычно попыталась ему объяснить, кто я и почему здесь. Эраст Павлович улыбнулся и сказал, растягивая слова: “Думаю, вы подойдете… Приходите завтра утром к одиннадцати часам сюда, на репетицию”.
Наутро, в начале одиннадцатого, я была в “Эрмитаже” села на скамейку в аллее, что вела к театру. Какой Райкин, как он выглядел, я не знала. Мимо меня проходили какие-то люди, видимо, рабочие сцены, актеры театра. Незаметно к ним присматривалась: “Нет, не он, не он” Но вот в аллее появился молодой человек, стройный, красивый брюнет с седой прядью. Он шел легкой, чуть-чуть пружинящей походкой, смотрел куда-то вверх на кружево деревьев и чему-то улыбался. “Вот это, наверное, Райкин” – подумала я и с бьющимся сердцем пошла вслед за ним в театр.
Все актеры сидели в первых рядах партера и о чем-то между собой говорили. Подошла к полноватому актеру с тростью (это был Роман Михайлович Рубинштейн, как потом я узнала) и спросила: “Где Аркадий Исаакович Райкин?” Подошел ко мне щеголеватый интересный мужчина (Гриша Карповский). Тоже поинтересовался, кто мне нужен. Через несколько минут приблизился Аркадий Исаакович с доброй, как бы виноватой улыбкой, и мы стали говорить с ним… Вот так и проговорили с ним, и подружились семьями, и проиграли на сцене 45 лет…».

Из этого длинного отрывка выделим одну фразу: «Какой Райкин, как он выглядел, я не знала». Действительно, несмотря на то, что имя героя нашего рассказа было известно всей стране, однако живьем его видел далеко не каждый. Во-первых, фильмы с его участием были сняты давно (во второй половине 30-х) и с тех пор не повторялись, а телевидения тогда в СССР еще практически не было. Поэтому сатирика в основном знали по голосу – интермедии в его исполнении часто транслировали в радиоэфире. Однако в том же 1943 году Райкин вновь вернулся в большой кинематограф, причем на этот раз в главной роли: в фильме-концерте «Концерт фронту» (1943), который крутили практически везде, он исполнил роль веселого киномеханика. Компанию ему в этой ленте составили следующие знаменитые артисты: Михаил Царев. Иван Козловский, Ольга Лепешинская. Михаил Румянцев (клоун Карандаш). Клавдия Шульженко, Лидия Русланова и др.

Глава четвертая
До смерти Сталина

В 1946 году в Москве прошел II Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Председателем жюри на нем был известный теоретик эстрадного и циркового искусства, художественный руководитель Ленинградского цирка Евгений Кузнецов. В жюри ему помогали: Леонид Утесов, Сергей Михалков, Владимир Хенкин, Николай Смирнов-Сокольский, Тамара Ханум и др.

Конкурс явил советской эстраде новых кумиров. Так, 1-ю премию на нем получили два артиста из Киева: Юрий Тимошенко (1919) и Ефим Березин (1919). Их дуэт появился на свет еще в 1941 году, когда они, закончив Киевский театральный институт, стали выступать на больших сборных концертах. В этом дуэте Тимошенко играл милиционера (произносимая им фраза «Давайте не будем» станет крылатой), а Березин выступал в образе театрального осветителя.

В годы войны артисты начали выступать в армейской самодеятельности, затем в профессиональном военном ансамбле песни и пляски – вели программу в образах банщика Мочалкина (Тимошенко) и повара Галкина (Березин). С этими персонажами они впервые выступили летом 1942 года в Москве, в Концертном зале имени Чайковского, где проходили Дни Украины. В этих образах они проработали всю войну. А после ее окончания на свет родились два других персонажа, которые, собственно, и стали их визитной карточкой на долгие годы. Речь идет о сельском милиционере Тарапуньке (Тимошенко) и театральном осветителе Штепселе (Березин). Именно в этих образах дуэт и выступил на конкурсе эстрады, покорив жюри своим искрометным юмором. С этого момента и началась их подлинная слава.

Уже спустя несколько месяцев Тарапунька и Штепсель выступили в качестве конферансье в московском эстрадном театре «Эрмитаж». Их автором стал опытный эстрадный драматург Павел Григорьев (это он написал слова к песне С. Покрасса «Белая армия, черный барон»).

Среди других лауреатов конкурса в речевом жанре также значились: Герман Орлов, Афанасий Белов, Александр Блехман, Тамара Кравцова.

А что же Райкин? Он в 1947 году выпустил в свет очередную новую программу под названием «Откровенно говоря», авторство которой принадлежало его давнему знакомому – драматургу Виктору Полякову (как мы помним, две предыдущие программы писали для Райкина В. Масс и М. Червинский). Помимо Полякова руку к этому спектаклю приложили еще три человека (режиссеры): Е. Альтус, В. Канцель и Я. Фрид (последний был известным кинорежиссером, снявшим такие фильмы, как «Хирургия», «Патриот» (оба – 1939), «Возвращение» (1940), а также был мужем актрисы райкинского театра – Виктории Горшениной).

Как всегда, Райкин играл множество персонажей: строителя, шахтера, журналиста, кинооператора, инженера, шахматиста и даже одного генерала. Всех этих героев объединяло одно – они были недавними фронтовиками, приехали в Москву и поселились в одноименной гостинице (в ней всегда селился и сам Райкин, приезжая в столицу). В большинстве этих миниатюр Райкин играл не один, а в окружении артистов театра. Но были у него и сольные номера – моно-интермедии, вроде «Однажды вечером» (текст Арта и Грея). Много позже нечто подобное по сюжету появится в знаменитой пьесе Э. Брагинского «Ирония судьбы». Сходство этих произведений было в том, что в них некий молодой человек случайно попадал в чужую квартиру. Однако если у Брагинского далее появлялась хозяйка квартиры – молодая особа, то у Арта и Грея компанию молодому человеку составила… собачка.

В интермедии «Из окон дома» Райкин – виртуоз трансформации – перевоплощался сразу в пятерых персонажей. Вот как это описывала Е. Уварова:

«На сцене была легкая декорация, изображавшая фасад многоэтажного дома. Поочередно из разных окон выглядывали пятеро разных персонажей, пятеро “воспитателей” отличавшихся и по внешнему облику и по характеру и по отношению к детям… Артист не предлагал готовых рецептов воспитания, он приглашал задуматься, внимательно взглянуть на себя и окружающих…».

В другой интермедии, уже с элементами политической сатиры, под названием «Некто из Токио», Райкин перевоплощался в японца – фокусника Фудзикато Многосуки. Этот персонаж ловко манипулировал шариками, платками и в конце разрывал надвое «фашистскую гидру», после чего… ловко соединял разорванные половинки. При этом из уст фокусника звучали следующие слова: «Раньше я пытался делать фокусы с Порт-Артуром – не удалось, теперь пытаюсь делать фокусы с Макартуром (американский генерал, командовавший оккупационными войсками в Японии. – Ф.Р.) – как будто удается».

Отметим, что политическая сатира в СССР имела право касаться только международных тем, но не внутренних. На последние со времен окончания НЭПа было наложено табу, которое соблюдалось неукоснительно и нарушить его никто даже не пытался – себе дороже. Хотя сюжетов на эту тему, конечно же, было не меньше, чем на тему международную. Например, будь это возможно, отталкиваясь от интермедии с японским фокусником, можно было бы перенести действие из Японии в Советский Союз и поразмышлять на тему противостояния двух влиятельных деятелей ЦК ВКП(б): москвича Георгия Маленкова и ленинградца Андрея Жданова. Советский фокусник в исполнении того же Райкина мог бы разрывать надвое двуглавого дракона, а потом безуспешно пытаться воссоединить обе половины, тем самым констатируя несоединимость позиций двух влиятельных политиков. Об этом, кстати, в 1947 году судачили рядовые граждане как в Москве, так и в Ленинграде, несмотря на то, что в официальных СМИ об этой подковерной борьбе не было ни строчки и ни звука. Но люди-то были не слепые. Они прекрасно видели, чья сила ломит – Жданова. Осенью 1947 года он уже был полновластным хозяином в аппарате ЦК и руководил подготовкой к очередному съезду партии (а Маленков был удален из аппарата ЦК). Кроме этого, он тянул на самый верх своих земляков-ленинградцев: Алексея Кузнецова (ему было поручено курировать работу органов МГБ СССР) и Николая Вознесенского (его назначили 1-м заместителем председателя Совета министров СССР, то есть – Сталина).

В Ленинграде особенно внимательно присматривались к этой борьбе, поскольку именно Жданов больше всего котировался на место преемника Сталина. Поэтому все политические телодвижения Жданова вызывали у ленинградской интеллигенции противоречивые впечатления. Например, либералы не могли ему простить постановления 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», где он «наехал» на Ахматову и Зощенко. «Если такой придет к власти – добра не жди», – рассуждали либералы. Хотя Сталина они, конечно же, боялись больше.

4 февраля 1948 года произошло знаменательное событие. В тот день свет увидел приказ Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР, который гласил: «Выделить из состава Ленинградского государственного театра эстрады и миниатюр коллектив артистов под руководством А.И. Райкина, организовав из него самостоятельное хозрасчетное предприятие под наименованием “Ленинградский театр миниатюр”».

Как мы помним, райкинский театр стал хозрасчетным предприятием еще в 1943 году. Ведущим актером в нем был Райкин, на спектаклях которого, собственно, и держался весь репертуар этого коллектива. Однако штат Театра эстрады, судя по всему, был настолько велик, что тянуть его на себе в материальном плане актеру в итоге оказалось не под силу. И он, забрав с собой ту часть актеров, которая работала с ним, добился того, чтобы его отпустили в «свободное плавание».

Аркадий Райкин и другие актеры театра финальный поклон

Летом 1948 года райкинцы выпустили новую программу – «На разных языках», где авторами выступили сразу несколько драматургов: В. Поляков. М. Червинский, Б. Ласкин. И. Луковский, А. Верховский и В. Галковский. Это был спектакль во многом патетический, иногда даже слишком. Например, в положительном фельетоне «Мечты и люди» (В. Поляков) героями были ученые, общественные деятели и просто советские люди, берущие пример с выдающихся людей страны – С.М. Кирова. И.В. Мичурина. К. Циолковского. Действие начиналось в страшные годы ленинградской блокады: герой Райкина, обутый в валенки, укутанный в женский платок и с противогазом через плечо, находился в комнате с обвисшими, сырыми обоями на стенах, заиндевевшим окном и с коптилкой на столе и мечтал о том времени, когда наступит мир и вместо каптилки под потолком будут гореть электрические лампочки.

В следующем эпизоде комната действительно преображалась: горела большая люстра, стол был уставлен явствами, по радио звучал умиротворяющий вальс. Однако хозяин снова был недоволен: дескать, в комнате слишком жарко, в кондитерской нет любимых конфет, а по радио гоняют одну и ту же мелодию.

Наконец, в третьем эпизоде действие разворачивалось в будущем. На вокзале пассажиры усаживались в… ракету, которая должна была унести их на выходные на Луну. Тут же сообщалось, что на Северном полюсе растут цветы, зреют лимоны и апельсины.

Как писала Е. Уварова:

«Если в фельетоне “В гостинице “Москва” герои были заняты повседневными будничными делами и заботами, из чего и складывался обобщенный образ современника – положительного героя, то фельетон “Мечты и люди” страдал многими натяжками. К тому же необходимость показать, как “сбываются самые смелые мечты наших людей” диктовала чуждую Райкину слащавость…».

Действительно, подобные сценки нельзя было назвать «коньком» Райкина. Гораздо органичнее он смотрелся в остро сатирических миниатюрах, где его талант трасформатора мог блистать во всей своей красе. Здесь же все было вяло, статично и слишком умильно. Кстати, так было не только в интермедии «Мечты и люди». Та же история приключилась и в сценке «Три тысячи метров над уровнем моря», где Райкин играл американского разведчика, скрывающегося за маской корреспондента, а в роли его разоблачителя выступал рядовой пастух (актер А. Рубин). Как писали об этом спектакле некоторые рецензенты: «Игра Райкина не согрета живым чувством… На некоторых сценках скучно, не смешно».

Как видим, райкинский театр ежегодно выпускал в свет новую программу. Естественно, и гонорары артистов и драматургов от этого только росли, поскольку театр Райкина, как мы помним, был хозрасчетной организацией и часть прибыли мог оставлять себе. Больше всего при этом доставалось нашему герою, который получал несколько зарплат: как актер, режиссер, соавтор миниатюр, а также ему «набегал» процент от общего сбора (общая сумма гонорара актера равнялась нескольким тысячам рублей в месяц). Никто из актеров райкинского театра на это не роптал (во всяком случае в открытую), поскольку всем было понятно – Главному Художнику положено иметь такие гонорары.

Неплохие деньги получали и драматурги (кстати, самые высокооплачиваемая в СССР категория литераторов): им платило Министерство культуры, выкупая у них пьесы, а также театры, которые эти пьесы ставили. Например, самым богатым советским драматургом в послевоенные годы был Константин Симонов, который только в 1947 году был удостоен гонорара в 275 267 рублей, поскольку его пьесы шли во многих театрах страны. Правда, в следующем году он получил на руки всего лишь… 18 721 рубль, но это была общая тенденция – многие театры (особенно на периферии), испытывая нужду, перестали сдавать полностью или частично кассовую выручку от продажи билетов в банки, расходуя деньги на нужды театра, избегая банковского контроля. Поэтому Управление авторских прав лишилось возможности получать причитающуюся авторам зарплату.

Кстати, с К. Симоновым Райкин был не только знаком, но и дружил семьями. Их дружба началась еще перед войной. Причем это Райкин познакомил Симонова с его женой – знаменитой актрисой московского ТРАМа Валентиной Серовой. Вышло это случайно. Райкин знал Серову (как мы помним, сатирик одно время тоже работал в ТРАМе, но только в ленинградском) и однажды, будучи за кулисами, представил ее Симонову, который пришел в театр по долгу службу – трамовцы ставили его пьесу «Парень из нашего города». О своей дружбе с драматургом Райкин вспоминал следующее:

«Мы с Симоновым дружили недолго – примерно до 1950 года. Потом и виделись редко, и общались сдержаннее. Но как забыть, например, первое послевоенное лето, когда мы с Ромой гостили у него на даче в Гульрипше!
Он очень любил готовить шашлыки и делал это превосходно. Еще до завтрака мы отправлялись на базар, и там он, я бы сказал, вдохновенно отбирал баранину, причем не терпел никаких советов в этом столь важном вопросе, и даже присутствие такого знатока, как местный поэт Иван Тарба, не смущало его. Мы втроем – Рома, Тарба и я – покорно плелись за ним.
Однажды я попробовал усомниться в необходимости нашего присутствия, поскольку он лишил нас даже совещательного голоса. В ответ он только пожал плечами. Точно я его всерьез обидел. Некоторое время спустя разъяснил:
– Понимаешь, вы мне нужны как зрители. Тогда я чувствую себя увереннее. Как человек, который заботится о благе ближних и знает, что ближние в случае чего могут подтвердить, что он действительно заботился.
Каждое утро после кофе совершался следующий ритуал: на доске раскладывалось купленное на базаре мясо, и Симонов, склонившись над ним, как полководец над картой, отдавал приказы:
– Это – в суп. Это – на котлеты. А это – в уксус. Отмачивать будем. Для шашлыка!!!
Чудесным летом в Гульрипше, главным, сильнейшим моим впечатлением были его военные дневники. Я читал их запоем. Там была правда о войне. Он в ту пору приводил их в порядок, систематизировал. И мы с Ромой стали свидетелями того, как он, заглядывая в свои торопливые записи военных лет, диктовал стенографистке, что называется, с ходу какое-то новое прозаическое сочинение. Как звали стенографистку, я запомнил – Муза Ивановна. А что это было за сочинение – запамятовал. Но факт, что и в других случаях ему было свойственно ничего не менять в надиктованном художественном тексте…
Его проза оценена и не нуждается в защите. Но должен заметить, что Симонов-журналист, Симонов как автор дневников лично мне ближе, нежели Симонов в других своих ипостасях».

Как признался сам Райкин, с Симоновым они дружили недолго – чуть больше десяти лет. Причину того, почему потом они перестали тесно общаться, артист не называет. Поэтому об этом можно только догадываться. Но несколько соображений на ум проситься. Во-первых, видимо, оба они были слишком самостоятельными личностями, чтобы долго терпеть диктат другого. Такие люди не любят, когда их держат за статистов даже в мелочах (вроде того, что мы видели во время походов на рынок Симонова).

Во-вторых, на их взаимоотношения могли повлиять события конца 40-х, связанные с так называемой кампанией против космополитизма, в которой Симонов, как один из влиятельных писателей и общественных деятелей еврейского происхождения играл немаловажную роль. О том, какой была эта роль и что это была за кампания, стоит рассказать более подробно.

Все началось весной 1948 года, когда на свет появилось новое государство – Израиль, к возникновению которого непосредственное отношение имел СССР. Практически весь 1947 год Сталин через постоянного представителя СССР в ООН Андрея Громыко не только активно поддерживал создание Израиля, но и помогал евреям оружием в их борьбе с арабами. Наконец, 18 мая 1948 года СССР в течение двух суток признал де-юре объявленную Израилем независимость. Хотя США и Англия были против возникновения подобного государства. Но уже ближайшее будущее показало, что Сталин в своих расчетах ошибся – израильтяне переметнулись к США.

Эта история с Израилем существенным образом повлияла и на внутреннюю политику в СССР – большое число советских евреев во власти поняли, что теперь у них есть союзник и начали атаку на своих оппонентов из русского лагеря. Тем более, что в августе 1948 года внезапно скончался лидер «русской партии» Андрей Жданов и место главного идеолога освободилось. На него стал метить глава отдела пропаганды ЦК ВКП (б) Дмитрий Шепилов. На него влиятельные евреи и решили сделать свою главную ставку. В итоге на свет родилось «дело театральных критиков», после которого, собственно, в СССР и была затеяна пресловутая «кампания против космополитизма».

Главной фигурой для своей атаки критики избрали генерального секретаря Союза писателей СССР Александра Фадеева, который был влиятельнейшей фигурой не только в советской культуре, но и в политике. Свалив его, недруги мечтали поставить во главе Союза своего человека – Константина Симонова, который был заместителем Фадеева в СП. Однако и Фадеев не сидел сложа руки. Он нашел себе союзника в лице другого видного партаппаратчика, не меньше Шепилова мечтавшего вернуть себе кресло главного идеолога партии – Георгия Маленкова. В итоге на свет родилось письмо журналистки газеты «Известия» Анны Бегичевой, которое она написала 8 декабря 1948 года и которое через аппарат Маленкова попало в руки Сталина. Приведем из него некоторые отрывки:

«Товарищ Сталин! В искусстве действуют враги…
Виновники дезориентации театров… группа ведущих критиков, замаскированных космополитов, формалистов, занимающих основные позиции в критике, направляющих мнение недалеких руководителей даже таких газет, как “Советское искусство” и “Известия” Их главари: Юзовский. Мацкин, Гурвич, Альтман, Бояджиев, Варшавский, Борщаговский, Гозенпуд. Малюгин. Эти критики поднимают низкопробные пьесы, пристраивают в театры таких пасквилянтов на нашу действительность, таких ловкачей и дельцов, как Масс, Червинский (оба они, как мы помним, писали в том числе и для Райкина. – Ф.Р.), братья Тур, Прут, Финн, Ласкин (еще один драматург, сотрудничавший с Райкиным. – Ф.Р.) и проч. Космополиты пробрались в искусстве всюду. Они заведуют литературными частями театров, преподают в вузах, возглавляют критические объединения: ВТО, Союза писателей, проникли в “Правду” “Культуру и жизнь” в “Известия”… Эта группа крепко сплочена. Скептицизмом, неверием, презрительным отношением к новому они растлевают театральную молодежь и людей недалеких, прививая им эстетские вкусы, чему, кстати, очень помогают пошлые заграничные фильмы, заливающие экраны (низкопоклонничество перед Западом, отрицательное отношение к явлениям нового в нашей жизни)… Бороться с ними трудно. Они уважаемы и занимают ответственные посты. Людей, осмеливающихся выступить против них, подвергают остракизму через своих приверженцев и ставленников во всех нужных местах, создают вокруг протестующих атмосферу презрения, а их принципиальную борьбу расценивают как склочничество…».

Судя по всему, Сталин и без этого письма прекрасно был в курсе всего перечисленного Бегичевой. Все-таки политик он был гениальный, мастер аппаратных интриг и подковерных баталий. Долгие годы он и сам активно участвовал в этом противостоянии славян и евреев, то на одной стороне (на еврейской, до конца 20-х), то на другой (на славянской, с начала 30-х), но чаще всего занимал сторону третейского судьи, пытаясь таким образом быть над схваткой и держать ситуацию под контролем. Вполне возможно вождь и в этом бы случае предпочел не брать чью-то сторону, разведя дерущихся по разные стороны ринга.

Однако после предательства Израиля его симпатии к евреям резко поубавились, поэтому он решил их серьезно осадить – затеял ту самую кампанию против космополитизма. Во главе ее он поставил Маленкова, тем самым дав понять противоположной стороне, на чьей стороне он находится. И та сторона этот сигнал приняла. В результате Шепилов отрекся от своих вчерашних протеже, сдав их, что называется, с потрохами. 23 января 1949 года из аппарата Шепилова на имя Сталина была составлена докладная (или «закладная») записка, где сообщалось:

«…В декабре 1948 года проходили перевыборы бюро секции критиков ВТО. Предвыборное собрание прошло под знаком засилья указанной группы (речь идет о деятелях, о которых упоминала в своем письме и Бегичева: Юзовский, Гурвич. Малюгин, Альтман, Борщаговский и др. – Ф.Р.), которая почти целиком вошла в избранное бюро секции критиков… Из девяти избранных оказался лишь один русский. Следует отметить, что национальный состав секции критиков ВТО крайне неудовлетворителен: только 15 % членов секции – русские…».

Спустя несколько дней – 28 января – имена упомянутых в письме Бегичевой и записке Шепилова критиков узнала вся страна: о них написала главная газета страны «Правда». В статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» Юзовского и К назвали людьми, «утратившими свою ответственность перед народом» и «носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма».

После подобной статьи можно было ожидать сурового наказания для упомянутых критиков. Наказание действительно последовало, но не для всех. Например, Юзовский и Гурвич отделались порицанием, после того как написали покаянные письма руководству Союза писателей. А вот Борщаговский был выведен из состава редколлегии журнала «Новый мир» и уволен из Центрального Театра Красной Армии. Кстати, его покровителем был Константин Симонов, который в 1946 году и вытащил его из Киева в Москву, мотивировав это тем, что ЦК КП (б) Украины готовит антисемитский удар по молодому талантливому критику. Однако в 49-м Симонов ничем не смог помочь своему протеже (или не захотел, дабы не усложнять себе жизнь). Чуть позже был исключен из СП и другой театральный критик – Альтман. Это были все репрессии, которые постигли тогда безродных космополитов.

Кстати, в своих мемуарах А. Райкин так описывает то время и свои ощущения от него:

«…В послевоенные годы… началась новая волна репрессий. В Ленинграде она была, кажется, особенно сильной и вместе с другими вполне могла унести и меня – я отдавал себе в этом ясный отчет. Н. Акимов (в конце сороковых годов он оформлял и ставил у нас спектакли) не раз говорил мне в свойственной ему иронической манере:
– Неужели, Аркадий, мы с тобой такое дерьмо, что нас до сих пор не посадили?
Нам с Акимовым повезло, страшная участь нас миновала…».

Что здесь не бесспорно? Вряд ли кто-то из высших руководителей страны, включая Сталина, думал о том, чтобы репрессировать Райкина. Да, актера и режиссера Соломона Михоэлса в 1948 году постигла печальная участь – он погиб при весьма загадочных обстоятельствах: его якобы сбил автомобиль, хотя многие угадывали в этом руку МГБ. Однако даже если предположить, что Михоэлса убрали по приказу свыше, здесь есть хоть какое-то объяснение: погибший был не только известным актером, но и видным международным деятелем, напрямую связанным со своими соплеменниками на Западе – американскими евреями из числа политиков, банкиров, артистов. И если его убрали, то исключительно за то, что он развил активную деятельность на политическом поприще и эта деятельность шла вразрез с установками Кремля (по некоторым данным. Михоэлс собирал данные о семейных делах Сталина – в частности о его дочери Светлане и ее муже Морозе). А Райкин? Он никогда не лез в политику, за что, собственно, и ценился Сталиным. Кроме этого, он был одним из выдающихся советских артистов, что тоже всячески приветствовалось – сталинская власть гордилась такими людьми, как Райкин, поскольку наличие их демонстрировало всему миру, что социализм не могильщик талантов, а их активный прородитель и культиватор.

Но вернемся к событиям 1949 года, в частности – к позиции Константина Симонова в «деле безродных космополитов». А позиция его заключалась в следующем.

В начале кампании он предпочел не «светиться» в ней и уехал в Ленинград. Видимо, таким образом он хотел издалека посмотреть на то, как будут развиваться события (этакий «Горбачев в Форосе времен ГКЧП»). А когда «безродные космополиты» были разгромлены, Симонов принялся всячески от них дистанцироваться. Так, 15 февраля 1949 года он написал письмо Шепилову, где утверждал, что никогда не поддерживал антипатриотическую группу театральных критиков, а также не редактировал письмо Борщаговского Сталину (на самом деле, все это с его стороны присутствовало). Дальше – больше.

18 февраля Симонов выступил с докладом на собрании драматургов и критиков Москвы, где еще недавно опекаемых им литераторов, причисленных к «безродным космополитам», назвал «ядром сил, занимающихся преступной работой, враждебной советской драматургии». Далее он сказал следующее: «Космополитизм в искусстве – это стремление подорвать национальные корни, национальную гордость, потому что людей с подрезанными корнями легче сдвинуть с места и продать в рабство американскому империализму…».

После этого выступления Симонов вновь обрел доверие кремлевских верхов, однако потерял авторитет в глазах многих недавних своих соплеменников. В том числе, судя по всему, и в глазах Аркадия Райкина.

«Зло многолико. Но человеческих пороков в чистом виде не так уж много: трусость, жадность, зависть, себялюбие… Эти пороки, делающие человека рабом, искусство бичевало во все времена. И во все времена бичевать их было искусством, потому что они никогда не проявляются открыто, называя самих себя по имени. Трусость никогда не объявит себя трусостью – это же стыдно. Она притворится житейским опытом, мудростью, заботой, чувством долга – чем угодно, лишь бы выглядеть достойно. Зло, когда оно обнаружено и разоблачено, неопасно. Оно плохо выглядит, лишено обаяния и никого не победит. Поэтому во все времена зло мимикрировало…»

Переориентация Израиля в сторону США несколько осложнила жизнь советским евреям, хотя и не всем. Так, в начале 1949 года в СССР были закрыты около десяти еврейских театров (в Москве. Киеве, Харькове, Одессе. Минске, Биробиджане и других городах). Причем их закрыли не волевым порядком, а просто перестали их субсидировать из госбюджета, объявив, что это делается по одной причине – из-за их нерентабельности. Понятно, что на самом деле виной всему был, конечно же. Израиль. Видимо, Сталину не хотелось быть кинутым в одиночку, поэтому он внес в этот список и советских евреев – так сказать, за компанию. Правда, список этот был не столь обширен, поскольку существенно ограничить еврейское влияние Сталин был не в силах – для этого бы потребовались массовые репрессии, а вождь не ставил перед собой подобной цели. Поэтому подавляющая часть советских евреев продолжала жить в режиме трудового энтузиазма, как и все остальное население необъятной страны.

Не станем утверждать, что Сталин испытывал особую любовь к евреям, однако на протяжении последних 24 лет своего правления (1924–1948) он многое делал для того, чтобы евреи не чувствовали себя изгоями в братской семье советских народов. Он даже дочери своей Светлане не запретил выйти замуж за еврея, хотя наверняка имел возможности этому помешать (отметим также, что в 1949 году 9 членов Политбюро из 11 имели родственные связи с евреями). Да и в годы войны Сталин многое сделал для того, чтобы миллионы евреев смогли перебраться из Европы в СССР и здесь нашли надежное укрытие от фашизма. Апогеем же отношения Сталина к евреям была его помощь в создании Израиля. Выбери тот союз с СССР, и никакой «борьбы с космополитами», «дела врачей» и других кампаний, в которых пострадали лица еврейской национальности, в СССР бы не было. Но израильское руководство пошло по иному пути, по сути, подставив своих советских соплеменников под сталинскую секиру возмездия.

Те люди, кто валит с больной головы на здоровую (то есть уличает в антисемитизме Сталина), забывают, что после войны советские евреи продолжали играть существенную роль в государственном и культурном управлении страной. Теперь представьте себе такую картину: еврейское государство Израиль благоволит главному стратегическому противнику СССР Америке, а советское руководство безучастно взирает на то, что огромный процент евреев играет ключевую роль в его руководящих сферах. То есть руководители СССР добровольно соглашаются сидеть на пороховой бочке, поскольку симпатии большинства советских евреев к Израилю грозят серьезными проблемами для государственных основ СССР. Поэтому те чистки в среде советско-еврейской элиты, которые начались вскоре после создания Израиля, были вполне объяснимы.

Особенно не повезло еврейским националистам, вроде тех, что входили в состав Еврейского Антифашистского Комитета (ЕАК). Они слишком рьяно поддерживали создание Израиля, а также вынашивали мечту о том, что советское правительство разрешит советским евреям заполучить в свои руки благодатный Крым. Сталин расценил это как проявление крайнего национализма и отдал команду арестовать всех руководителей ЕАКа. В конце концов их потом расстреляли.

Однако от карающей руки Сталина пострадали тогда не только еврейские националисты, но и русские. Речь идет о представителях так называемой «русской партии», вожди которой группировались вокруг Жданова и были выходцами из Ленинграда. Это были секретарь ЦК ВКП (б) Алексей Кузнецов, зампред председателя Совета Министров Николай Вознесенский, 1-й секретарь Ленинградского обкома П. Попков, начальник ленинградского УМГБ П. Кубаткин и еще несколько десятков человек. Этим людям было инкрименировано желание создать Компартию России со штаб-квартирой в Ленинграде, перевести туда правительство России, написать российский гимн. Все эти люди были арестованы: в июне 1949 года эта участь постигла Кубаткина, в августе – Кузнецова, Попкова (последних арестовали прямо в кабинете Маленкова, который, как мы помним, давно точил зуб на ленинградцев). В следующем году всю верхушку людей, арестованных по «ленинградскому делу», расстреляют. Таким образом Сталин уравновешивал ситуацию, не позволяя каким бы ни было националистам взять верх и тем самым «накренить лодку на один борт».

А что же Райкин? В разгар «ленинградского дела» он, следуя своему давно заведенному правилу «каждый год – новая постановка», выпустил в свет очередной спектакль – «Любовь и коварство», авторство которого принадлежало Владимиру Полякову. Режиссером спектакля был бывший руководитель ленинградского ТРАМа Владимир Кожич, в труппе которого Райкин играл в середине 30-х. Однако его режиссура весьма осложнила выход спектакля в свет, поскольку обстановка в Ленинграде тогда была весьма нервозная и новый руководитель города – ставленник Маленкова Василий Андрианов (бывший 1-й секретарь Свердловского обкома партии) проявлял чрезмерную бдительность. А Кожич вдруг решил в своем спектакле вскрывать недостатки советского общества, образно говоря, не скальпелем, а тесаком. Как вспоминал сам Райкин:

«Когда Владимир Платонович Кожич ставил у нас “Любовь и коварство” интуиция подсказывала мне, что так нельзя. Нужно тоньше. Я говорил ему об этом, но настаивать не мог. Он – мэтр…».

В результате спектакль встретил яростное сопротивление цензоров и его пришлось переделывать.

Bepul matn qismi tugad.