Kitobni o'qish: «Психологический трактат, или Динамическая тенденция сознания и принцип альтернативности»
Часть 1
1. Теоретические тупики метафизики
Обычная реакция человека на изложение гипотезы, отличной от его собственных убеждений или предрассудков, в обстановке свободной и равноправной дискуссии, – заключается в безусловном и немедленном отрицании. Чужая и непривычная мысль автоматически вызывает интенсивную и враждебную психологическую реакцию отторжения, которая лишь в дальнейшем рационализируется и подкрепляется более или менее удачной аргументацией. Тем не менее, несмотря на подобную нетерпимость, привычка постепенно делает приемлемыми для нас самые необычные идеи и мнения. И если первую часть этого парадокса легко объяснить, просто приняв во внимание склонность людей воспринимать вещи исключительно со своей точки зрения и желание непременно оказаться правым в любом конфликте, то вторая часть наблюдения свидетельствует, что дело обстоит не так просто. Для объяснения этого факта можно обратиться к известной аналогии между философией и искусством. Подобно художнику, метафизик вынужден изначально выбирать тот или иной способ трактовки темы, некоторую перспективу или точку зрения. Такой выбор осуществляется более или менее произвольно, на основании интуиции и собственного опыта, который может быть редким, уникальным или малоизвестным публике. Взаимное непонимание между художником и зрителем, между автором и читателем в подобных случаях объясняется тем, что не совпадают предпосылки, определяющие характер их восприятия мира. И та же проблема, но только в форме более острой и принципиальной коллизии, обнаруживается в области философии. Последнее различие связано с тем, что искусство по своей природе более или менее условно, а философия претендует на безусловное, адекватное, истинное изображение и объяснение мира.
Трудности восприятия чужой точки зрения лишний раз иллюстрируют, во-первых, что у каждого человека собственное мировоззрение, хотя не каждый ясно и систематически его формулирует. Во-вторых, что философские концепции, аналогично художественным произведениям, содержат ряд произвольных допущений, которые лучше всего видны на примере чужой мысли и гораздо менее заметны в составе своей собственной. Эти компоненты теоретических построений прежде всего обращают на себя внимание, со стороны они представляются нелогичными и вызывают протест как произвольная попытка навязать нам свою точку зрения и подчинить своей воле. Но в то же время, именно благодаря произвольности предпосылок, определяющих наши собственные представления о мире, под действием привычки к приобретающим широкую популярность идеям многие предубеждения и догмы способны постепенно меняться.
Несомненно, индивидуальные склонности и личные пристрастия часто оказывают существенное влияние на философские и теологические гипотезы, вызывая справедливые упреки в излишне субъективном подходе и произвольности наших концепций. Но индивидуальные склонности влияют не только на характер рассуждений и выводов, они также оказывают воздействие на исходные предпосылки исследования. Последнее особенно важно, поскольку именно исходные посылки, мотивация, выбор темы и формулировка проблемы иногда в значительной степени предопределяют дальнейший ход рассуждений, в скрытой форме заключая в себе окончательные выводы. Далее, весьма существенно, что аргументацию или ход рассуждений можно проследить, оценив степень их обоснованности, а исходные посылки часто остаются скрытыми, и это обстоятельство позволяет строить любые предположения. В результате, часто мы склонны объяснять личными причудами автора любую идею, рациональность или польза которой для нас не очевидны с первого взгляда. Следовательно, чтобы избежать превратного толкования мысли, необходимо обратиться к ее контексту, предыстории или предпосылкам. В данном случае это потребует краткого упоминания проблем и сюжетов, относящихся к метафизике и ее истории.
Среди специалистов по философии нет и, вероятно, никогда не будет единого согласованного мнения о том, какие проблемы должны преимущественно составить предмет их профессионального интереса. В разные времена философия ассоциировалась с рациональной критикой традиционной мифологии, богословием, этикой, религиозным вольнодумством, политической пропагандой, теорией научного знания, логикой или исследованием языка. В широко распространенном, более или менее общепринятом понимании, вопросы философии касаются происхождения и устройства мира, места и роли человека во вселенной, цели существования и смысла жизни. В соответствии именно с таким подходом, под философией мы будем понимать поиск рационального решения вопросов, касающихся различных аспектов мировоззрения.
Относительно способа и результатов решения этих вопросов также никогда не было сколько-нибудь единодушного согласия. Имеется множество версий, гипотез и попыток решения философских проблем, причем, по большей части, они противоречат друг другу. Результатами этих попыток являются следующие, хорошо известные, разновидности убеждений.
Вероятно, исторически первой и наиболее распространенной во все времена следует считать догматическую форму мировоззрения, основанную на убеждениях, не требующих какого-либо рационального обоснования. Примерами такого рода взглядов являются традиционные мифологические или религиозные представления. Догматические учения вынуждены до некоторой степени считаться с логикой и фактами, но, в общем, они не основаны на этих источниках.
Догматический подход в решении проблем философии состоит в том, чтобы придерживаться некоторой гипотезы, считая ее единственно истинной в противоположность всем прочим взглядам. Это убеждение может быть некритическим или, напротив, вполне сознательным. Некритический догматизм – это следование общепринятому, распространенному или авторитетному мнению. Сознательный догматизм – это заведомо произвольное утверждение истинности некоторых положений, в пользу которых, как хорошо известно, не может быть достаточно убедительных и общезначимых рациональных или эмпирических доказательств.
Догматическое решение философских вопросов в значительной мере основано на убеждении, привычке и уверенности. Следует признать, что именно эти факторы часто определяют философские убеждения. Одно из наиболее очевидных отличий философии от эмпирических наук или математики связано именно с решающим значением субъективных критериев оценки философских гипотез и мнений. Так, например, в отличие от физики или геометрии, в области метафизики допустимо произвольное предпочтение тех или иных гипотез, и потому не лишены смысла заявления о вере или неверии в те или иные идеалы или доктрины. И хотя многие философы, напротив, декларировали и стремились сохранить полную объективность в рассуждениях и выводах, но фактически этот идеал никогда не был достигнут.
Важный аргумент в пользу догматизма состоит в том, что на практике вера предпочтительнее сомнения. Многие авторы отмечали преимущество убежденности перед сомнением, решительности перед колебанием, ясности перед неопределенностью. В духе некритического догматизма, как правило, некоторое определенное убеждение противопоставляется сомнению, после чего делается вывод о преимуществе твердого убеждения перед скептической альтернативой. При этом часто не принимается во внимание, что альтернативой всякому данному убеждению может быть не только сомнение, но и другое, логически несовместимое с ним верование. Это последнее также имеет преимущество перед сомнением, но согласиться с ним – означало бы отвергнуть первое из двух убеждений, и наоборот. В силу этого обстоятельства доверие к догматическим решениям философских проблем существенно подрывают взаимные противоречия авторитетных учений.
Хорошо известным примером рассуждения в духе некритического догматизма является теологическое “пари” Б. Паскаля. Обращаясь к сомневающимся в догматах религии современникам, Паскаль утверждал, что вера в любом случае по своим последствиям выгоднее неверия. Впоследствии Д. Дидро иронически, но совершенно основательно заметил по этому поводу, что какой-нибудь имам мог бы заявить то же самое.
Что касается догматизма сознательного, то недостаток этой позиции состоит в том, что она, как и все догматические убеждения, в значительной степени основана на субъективной уверенности, которая, в свою очередь, не вполне произвольна. Многие верования имеют иррациональную природу и не находятся под контролем человека. Поэтому не только трудно передать свою убежденность другим, но также нельзя быть вполне уверенным в постоянстве и сохранении собственной убежденности в будущем, если только она не имеет каких-либо дополнительных рациональных или объективных оснований.
Кроме того, сознательный догматизм базируется на неявном предположении, что поиски доказательств и рациональных способов решения проблем в области метафизики бесперспективны и бесполезны. Разумеется, само по себе это предположение вполне произвольно, ничем не обосновано и не доказано. Такой подход противоречит духу критического исследования. Для философии, напротив, вообще характерно стремление избегать произвольных утверждений, дополняя существующие убеждения рациональными аргументами, позволяющими считать наши выводы чем-то более основательным, чем произвольное мнение, случайность, привычка или субъективная иллюзия.
В этой связи большое значение приобретает вопрос об аргументах и доказательствах. В области философии, как и в других исследованиях, доказывать что-либо можно или умозрительно, или эмпирически. В первом случае необходимо показать, что логический вывод исходит из достоверных посылок и является безупречным с точки зрения соответствия законам правильного мышления. Во втором случае необходимо указать на соответствие утверждения фактам.
Иногда говорят, что философии, в отличие от естественных наук или математики, свойственны доказательства иного рода. К числу их относят, например, органическое единство частей умозрительной доктрины, универсальность ее принципов, энциклопедическое разнообразие выводов, эмоциональное воздействие на читателя, апелляция к авторитету науки, религии или философской традиции. Но все подобные аргументы можно назвать доказательством только условно и столь же метафорически, как иногда говорят о доказательствах в искусстве. Такие доводы замечательны тем, что при желании можно их принимать, но допустимо столь же произвольно отвергнуть. В конечном счете, только законы правильного логического мышления и достоверно установленные эмпирические факты представляют собой два относительно надежных и универсальных критерия, соответствие которым признается достаточным основанием для уверенности в том, что некоторое утверждение истинно.
Оба способа доказательства находят применение в области философии. Согласно рационалистической версии, произвольности оценок и выводов можно избежать путем рассуждения в соответствии с законами правильного мышления. В этом отношении философия испытала значительное влияние геометрии, математики, логики. Точное знание, выведенное путем дедукции из достоверных посылок, приверженцы рационалистического подхода противопоставляют случайному и бездоказательному мнению. Но при этом разум, закономерности и принципы правильного мышления философы понимали не одинаково. Исследователи разума открывали в его природе и принимали за основание для теоретических построений совершенно различные способности и структуры: «естественный свет», здравый смысл, интеллектуальную интуицию, априорные формы созерцания и категории мышления, моральный закон, способность созерцания подлинного идеального бытия. Однако все эти гипотезы спорны и плохо согласуются друг с другом.
В итоге, единственным относительно бесспорным свойством рассудка остается способность строить логически правильные умозаключения и выводы, которые истинны при условии, что истинны их посылки. Впрочем, иногда и эта способность оказывается под вопросом, в связи с возможностью различных логических систем и соответствующих правил вывода заключений из посылок. В итоге, рациональность в обычном и общепринятом понимании не подразумевает каких-либо принципов, позволяющих предложить определенное решение философских проблем, а трактовка интеллекта, при которой такие принципы обнаруживаются, сама не является общепринятой. Поскольку рассудок не противоречит множеству совершенно разных онтологических представлений и гипотез, приходится признать, что споры между конфликтующими философскими учениями неразрешимы на чисто рациональной основе.
Согласно другой – эмпиристской – точке зрения, проблемы метафизики могут быть успешно разрешены на основе анализа фактов и наблюдения реально существующего порядка вещей. В этом случае достоверность посылок рассуждения гарантируется независимым от воли и воображения опытом, а философия следует примеру естественных наук, выводы которых выгодно отличаются от метафизических построений своей обоснованностью и практической эффективностью. Однако содержание центрального для этой концепции понятия опыта оказывается очень неопределенным и нуждается в уточнении. В обычном употреблении это понятие включает в себя множество компонентов, которые, при ближайшем и более строгом рассмотрении, элементами опыта не являются. Существенным препятствием для эмпиризма является трудность разграничения теорий и фактов, эмпирических данных и интерпретаций, опыта и концептуальных средств. Теоретические построения не только подводят итог наблюдениям, но и предшествуют им, определяя, что именно следует наблюдать, на что обращать внимание. И если, следуя стремлению к ясности понятий, мы уточним понятие опыта путем исключения из него всего содержания, основанного на теориях или содержащего разного рода интерпретации, то в категорию домыслов и гипотез попадут не только научные и философские абстракции (такие как субстанция, причинная связь и т.п.), но также субъект мышления, эмпирические закономерности и объекты, называемые обычно предметами внешнего мира. И если последовательно придерживаться убеждения, что только опыт составляет единственную реальность, то остается признавать существование исключительно субъективных феноменов, относя к числу достоверно установленных фактов лишь состояния сознания в настоящий момент времени. Этот результат известен как «солипсизм момента», по выражению Б. Рассела. Впрочем, в обычном понимании солипсизм предполагает существование субъекта, а в ходе анализа опыта субъект мышления как раз не обнаруживается. В итоге, последовательный эмпиризм приводит к своеобразной философии мгновенного тождества бытия и мышления.
Но для столь радикальных выводов из посылок эмпиризма, строго говоря, нет достаточных оснований. Поскольку нельзя доказать, но точно также невозможно и опровергнуть реальность того, что остается за пределами индивидуального опыта в данный момент времени (например, опыта других людей, существование внешнего мира и других сознаний, реальность собственного прошлого и будущего опыта), то наиболее оправданным представляется скептическое заключение, согласно которому невозможно адекватно судить о природе реальности исключительно на основании данных опыта, потому что их недостаточно для какого-либо определенного вывода.
В итоге, ни один из предложенных способов рационального обоснования философских убеждений посредством умозрительных логических выводов или эмпирических доказательств не признается общепринятым и достаточным. Вследствие этого концепции метафизики всегда содержат в своей основе более или менее выраженный элемент произвольного догматического убеждения, включая различного рода типичные для данной культуры или эпохи верования, а также неявные допущения и сознательно принятые положения, отражающие индивидуальные склонности их авторов или последователей. Более того, анализируя традиционные проблемы метафизики, философы приходят к выводу, что не только решения, но и формулировки этих проблем предполагают определенные онтологические допущения. Иными словами, мы не только не можем высказать ни одной онтологической идеи, не прибегая к необоснованным и по существу произвольным утверждениям, но также вынуждены использовать неявные допущения при постановке вопросов. Эти допущения обусловлены особенностями нашего языка и культурной традиции, причем они часто присутствуют в скрытом виде, а чтобы их выявить, необходим специальный анализ.
Из всего сказанного можно заключить, что рациональное решение проблем метафизики невозможно, а все известные попытки представить такое решение несостоятельны. В таком случае, наиболее рациональным решением стал бы отказ от философских исследований в традиционном понимании и, как следствие, устранение из сферы наших интересов проблем и гипотез, относящихся к области метафизики. Философия в этом случае могла бы сохраниться только в качестве исторического исследования концепций, а также в форме анализа языка и основных понятий науки.
Однако такая позиция имеет очевидный и хорошо известный недостаток. И. Кант заметил, что люди, отрицающие возможность и ценность всякой метафизики, в действительности разделяют определенные метафизические убеждения, даже если не вполне сознают это. Действительно, авторы, в разные времена и в силу разных причин отрицательно или подозрительно относившиеся к метафизике, тем не менее, фактически всегда принимали за истину ту или иную метафизическую концепцию. Этот парадокс легко можно объяснить тем, что каждый человек вынужден оценивать вещи и обстоятельства, стоить планы и действовать, обычно исходя из некоторого общего представления о мире, заключающего в себе ряд вполне определенных ответов на основные проблемы философии, космологии, теологии. В этом смысле метафизика оказывается неустранимой, и в итоге всегда происходит возврат к более или менее сознательному догматизму.
Противоположный догматизму последовательный скептицизм, несмотря на очевидную обоснованность этой позиции, никогда не был широко распространенной точкой зрения. Авторы, приходившие к подобному теоретическому результату, обыкновенно считали необходимым так или иначе скептицизм ограничить. Как правило, эти ограничения относились к вопросам практической жизни, а также к области морали. Например, Р. Декарт утверждал, что философское сомнение заведомо не должно распространяться на предписания морали и религии. Д. Юм пришел к заключению, что скептическая доктрина неприменима для руководства практической жизнью, требующей более определенных представлений о мире. И. Кант полагал, что склонность человека к метафизическим построениям обусловлена, по существу, ошибочной, однако непреодолимой интеллектуальной иллюзией, с которой так или иначе необходимо считаться в практических целях, что также подразумевает определенные убеждения. Помимо этих примеров из истории философии, столь же характерно то очевидное обстоятельство, что множество людей являются скептиками в отношении любого решения фундаментальных проблем метафизики, и в то же время едва ли кто-нибудь из них не принимает фактически и постоянно на веру каких-либо положений в области онтологии, теологии или аксиологии. Такая непоследовательность обращает на себя внимание и означает, что скептический ответ на философские вопросы в большинстве случаев не является удовлетворительным решением проблемы.
В итоге, в области метафизики складывается ситуация, напоминающая своеобразный тупик в рассуждении. Особенность его в том, что движение мысли ограничивается не внешними препятствиями, а наличием нескольких взаимоисключающих и при этом в равной степени недостаточно обоснованных возможностей или путей развития дискурса.
2. Проблема мировоззрения
Таким образом, существует теоретическая коллизия, которая может быть названа проблемой мировоззрения и заключается в том, что, при очевидной ценности, актуальности и необходимости общих философских идей о мире и человеке, в нашем распоряжении нет рационального критерия выбора в пользу одной из множества философских концепций, равно как нет и способа установить, что хотя бы одна из этих гипотез в какой-то степени приближается к истине.
Упомянутый выше наглядный пространственный образ тупика не только передает общее впечатление от состояния дел в области метафизики, но также может оказаться продуктивным с точки зрения поисков выхода из этого положения. В нашем обычном опыте для выхода из тупика необходимо возвращаться назад, к предшествующей стадии пути, и найти возможность движения в другом направлении. Аналогичным образом, для преодоления тупика теоретического следует вернуться к предшествующим стадиям рассуждения, исследовать постановку вопросов, проверить исходные посылки и рассмотреть возможные альтернативы тому пути развития мысли, который приводит в тупик. В частности, именно формулировка исходных проблем, как первая стадия дискурса, обращает на себя внимание.
Можно сказать, что, проблема мировоззрения допускает разрешение, по меньшей мере, двумя путями. Первая возможность состоит в том, чтобы предложить универсальное и убедительное для всех решение традиционных проблем метафизики. Вторая возможность менее очевидна и заключается в том, чтобы исследовать условия, в силу которых сохраняется потребность в подобных теориях, а затем изменить эти предпосылки, например, чтобы избавиться от необходимости поисков такого решения. Эта последняя гипотеза, сама по себе, является лишь интуитивной догадкой и требует подтверждения.
Безрезультатность множества попыток отыскать обоснованное решение проблем метафизики и теологии делает первую возможность более чем сомнительной. Тем более перспективной представляется вторая возможность, а именно, исследование причин, не позволяющих полностью и радикальным образом устранить из наших дискуссий проблематику и гипотезы метафизики.
Нельзя сказать, что такая постановка вопроса является совершенно новой, поскольку и в этой области высказан ряд гипотез. Так, некоторые авторы полагали, что человеку свойственна особая “метафизическая потребность”. Это утверждение фиксирует очевидный факт существования интереса к общим представлениям о мире, но ничего не дает для понимания его причин.
Значимость метафизики объясняли и тем, что мировоззрение способно оказывать глубокое влияние на практические дела и благодаря этому затрагивает вопросы, связанные с действием или поведением. Действительно, всякое решение отвлеченных вопросов мировоззрения порождает разнообразные и далеко идущие следствия в виде конкретных и небезразличных с практической точки зрения логических выводов, нравственных и эстетических суждений, внутренних переживаний и, в конечном счете, поступков. Кроме того, метафизические концепции вполне могут представлять для нас иную, например, эстетическую, ценность, что также может объяснить интерес к их содержанию.
Хотя все эти соображения, по существу, верны, однако они фрагментарны и лишены систематичности. Существует множество самых разных причин, в силу которых проблемы философии становятся предметом внимания. Но, при всем разнообразии таких индивидуальных случаев, естественно попытаться обнаружить в них общее, универсальное содержание.
Кроме того, необходимо отметить, что наша интуитивная догадка содержит в себе несколько больше, чем может показаться на первый взгляд: не только предложение исследовать область вопросов, касающихся интереса к метафизике, но и некоторые соображения и ограничения относительно способа такого исследования. Действительно, объяснение в принципе может базироваться на отвлеченных, посторонних и далеких от нашего опыта началах. Такое объяснение не будет убедительным, хотя оно может быть неопровержимым. По-видимому, здесь смутно подразумевается некоторый способ более эффективного объяснения фактов внутреннего опыта. Так, отдельные стремления, интересы и потребности допускают объяснение посредством других, аналогичных субъективных феноменов. Обычно наши цели связаны в более или менее сложные последовательности, идеалы и ценности образуют иерархию, а нейтральные предметы приобретают значимость благодаря их отношению к другим вещам и событиям, которые прямо или косвенно порождают положительную или отрицательную оценку. На деле, многие суждения, оценки и решения формируются интуитивно и спонтанно, без ясного понимания всех этих зависимостей. При этом иногда путаются цели и средства, одни потребности и интересы ошибочно принимаются за другие или появляются несовместимые между собой цели. Во всех этих случаях возникает необходимость анализировать и объяснять собственные стремления и оценки. Как правило, такие объяснения соответствуют общей схеме преодоления тупиковых ситуаций посредством возвращения к предпосылкам. Для объяснения каждого феномена мы обращаемся к его предпосылкам, то есть стараемся выявить более фундаментальные факторы, качества или потребности, которые стоят за ним. Существенно, что такие объяснения часто отличает некая субъективная достоверность, они проверяются и подтверждаются интуицией.
Таким образом, мы предлагаем исследовать интерес к проблемам и гипотезам метафизики как один из феноменов внутреннего опыта, обращая внимание на те свойства человеческой природы, которые предположительно составляют основу этого интереса. Естественным образом такой ход мысли приводит к вопросу о природе базовых склонностей и стремлений. От вопроса о предпосылках «метафизической потребности» мы переходим к вопросу о характере основных стремлений человека вообще. Тема эта относится к области эмпирической психологии, и в этом смысле можно предположить, что именно психология окажется ключом к решению проблем философии. Надо признать, что и это предположение само по себе не оригинально, поскольку самопознанию философы традиционно приписывали исключительно важную роль.
Далеко не все гипотезы, касающиеся причин и мотивов поведения людей, одинаково перспективны для решения данной задачи. Нетрудно предвидеть, что многие из них способны привести лишь к новым разногласиям. Это прежде всего относится к антропологическим теориям, которые прямо или косвенно базируются на определенной философской или теологической доктрине. Исследование, предназначенное в конечном счете для преодоления разногласий в области философии, не может быть основано на постулатах, которые составляют главный предмет философских споров. И хотя это не означает, что все или хотя бы некоторые из числа известных нам теологических и философских концепций человека заведомо ложны, однако их обсуждение едва ли может быть продуктивным.
Похожее возражение может быть высказано и в отношении психологических учений, объясняющих поведение человека действием того или иного скрытого побудительного мотива. Для психологии вообще характерно предположение о существовании фундаментальных стремлений или инстинктов, определяющих выбор целей и характер поведения людей. В связи с этим иногда встречается противопоставление поверхностных, рационализированных представлений рассудка и глубоких, истинных мотивов, определяющих убеждения и действия. Что касается последних, то есть множество особенностей человеческой природы, каждую из которых можно с равным правом рассматривать в качестве подлинной основы душевной жизни и тайной пружины, движущей силы поступков. Таковы инстинкт самосохранения, эгоизм, агрессивность, страх, любовь, воля к власти, самоутверждение, конформизм, наследственность, стремление к познанию, влечение к славе или к удовольствию, стремление к смерти или воля к жизни, потребность в общении, способность к творчеству, переживание мистического опыта и т.д. – все это несомненно распространенные, глубокие и практически важные переживания, способности и мотивы. Более или менее произвольно тот или другой из этих феноменов может быть положен в основу антропологической концепции.
Недостаток всех построенных таким образом теорий заключается в том, что предполагаемые основные начала не всегда проявляются в наших мыслях, чувствах и поступках непосредственно очевидным образом. Поэтому во многих случаях приходится допускать их скрытое присутствие или опосредованное действие. Такое представление о природе сознания в определенном смысле допускает аналогию с онтологическими концепциями, постулирующими то или иное происхождение вещей. Например, согласно учению одного из ранних представителей греческой философии, первым и высшим онтологическим началом следовало считать воду. В качестве очевидного возражения против такой теории можно указать на множество вещей, в которых влажность или вода не присутствует видимым, ощутимым образом. В подобных случаях философ вынужден предполагать скрытое, не очевидное присутствие основного начала.
Часто недостаток очевидности допущений и гипотез в области психологии проявляется при попытке объяснить тот или иной наблюдаемый факт, что делает необходимым обращение к дополнительным соображениям самого общего характера о происхождении, сущности или назначении человека, о его роли и положении в мире. В свою очередь, эти философские соображения оказывают существенное влияние на психологию. Так, если человечество рассматривается как продукт естественной эволюции, то в контексте такого убеждения наибольшую значимость для исследователя приобретают черты психики, способствующие или препятствующие сохранению вида. Если основным фактором считаются не природные, а общественные условия и отношения, то в центре внимания оказываются социально обусловленные характеристики. Когда же человек рассматривается как существо преимущественно духовное в противоположность миру природы, то на первый план выступают переживания, отражающие его отношение к высшим порядкам бытия. Таким образом, недостаток очевидности эмпирических теорий компенсируется соображениями метафизического характера, что в дальнейшем приводит к более или менее явной зависимости психологической теории от философской или теологической концепции. В результате каждая психологическая гипотеза оказывается лучше всего применимой к ограниченному кругу явлений, наиболее очевидным образом ее иллюстрирующих. А благодаря отсутствию очевидности во многих вопросах, противоречия между различными гипотезами становятся практически неразрешимыми, поскольку за ними стоит противоречие философских точек зрения.
Принимая во внимание непреодолимые трудности, возникающие при чисто умозрительном рассмотрении вопроса о скрытых пружинах человеческого поведения, вполне естественно предпочесть поиски эмпирического решения проблемы, с привлечением соответствующих доказательств. Такой подход часто оказывается эффективным в вопросах, касающихся внешнего опыта. Эмпирические исследования предполагают выявление причин наблюдаемых явлений, поиски естественных закономерностей. Но применение такого подхода к внутреннему опыту встречает определенные трудности. Дело в том, что в области внешнего опыта имеются твердо установленные причинные зависимости, сформулированы и признаны всеми универсальные закономерности, что позволяет строить сложные последовательности рассуждений, прибегая к опосредованным эмпирическим доказательствам. В области внутреннего опыта закономерности редко принимают столь же строгую форму. Известны некоторые зависимости, позволяющие надежно предсказывать человеческое поведение в определенных обстоятельствах. Но в целом такие случаи, когда причинная зависимость представляется более или менее очевидной, остаются скорее исключением, чем правилом. Даже непосредственные причины нашего собственного поведения нам не всегда ясны, поскольку могут быть, например, бессознательными. Что же касается предельных и фундаментальных причин, предположительно управляющих человеческими поступками, то нам неизвестна ни одна подобная причина, действующая во всех разнообразных обстоятельствах с очевидностью, достаточной для ее всеобщего и безоговорочного признания.
