Kitobni o'qish: «Испытание Гвинеей. Новые штрихи к "Облико морале"»

Автор выражает благодарность Георгию Абдушелишвили за участие в издании книги

Часть I

В белой выглаженной рубашке и свежевыбритый, я сидел за столом в кабинете советских геологов в Министерстве природных ресурсов Республики Гвинея-Бисау, мучаясь от жары и похмелья, и с неприязнью глядел в окно на выжженный солнцем пыльный и неопрятный двор, в дальнем углу которого стояли давно поломанные и насквозь проржавевшие машины. Министерство – неказистое одноэтажное здание – по своему внешнему виду больше напоминало ремонтные мастерские, чем государственное учреждение. Да и дорога из гостиницы, в которой меня поместили, красотой или ожидаемой африканской экзотикой не блистала, а лежала среди луж помоев между обшарпанными и покосившимися хижинами, криво слепленными из местного кирпича. В Гвинее-Бисау, которую работающие там советские люди называли Бисаевкой, я находился уже пятый день, и пока складывалось впечатление полного убожества и тотальной нищеты, по крайне мере от ее столицы.

«Боря, ты попал», – пульсировала в голове единственная вялая мысль. Попал по многим причинам. Во-первых, все это время я постоянно находился в сплошном угаре, с моей точки зрения, абсолютно не по своей воле, а в силу неумолимо складывающихся обстоятельств. Тем не менее я успел побывать несколько раз в городе, хотя «в городе» – это громко сказано, скорее, в центре безликого и малопривлекательного населенного пункта. Так вот, побывал я на собеседовании у консула, в посольском доме, в каких-то сомнительного вида пивнушках и в очень симпатичном ночном дансинге «Кора» при «Гранд-отеле». Всё вместе, включая советские учреждения, но исключая дансинг, производило удручающее впечатление…

Ничем не примечательная деревня Кайя в Мозамбике, где я просидел до этого больше полугода, и та казалась в сравнении с Бисаевкой живописной и красивой. Что ни говори, там рядом была мощная завораживающая своим диким величием река Замбези, кишащая крокодилами, бегемот у переправы, саванна, охота! Я уж не говорю о дивном прибрежном городке Келимане и роскошных городах Бейра и Мапуту с высокими домами, стильными колониальными гостиницами, красивыми виллами, а самое главное – с многочисленным белым населением! Любая африканская столица, в моем понимании до приезда в Бисау, обязательно должна быть колоритным городом, на территории которого всегда найдется оазис для белого человека…

Во-вторых, попал, так как имел несчастье прилететь на два года по линии «Зарубежгеологии» переводчиком совсем непрестижного контракта по разведке и поиску строительных материалов, говоря простым языком – песка, хоть как-то пригодного для строительных целей. Из чего напрашивался единственный вывод, что до нас ни португальцы, ни негры¹ найти этот песок почему-то не смогли.

В-третьих, мало того что контракт геологический, так я еще и прилетел в День геолога, будь оно неладно! Ведь как выпускник филфака Ленинградского университета, я никакого конкретного компромата на геологов, а уж тем более на их основной профессиональный праздник не имел – так, витали в голове неясные романтические образы бородатых героев из старых советских кинофильмов.

В аэропорту меня встретил руководитель группы Анатолий Леонидович Самбург, в быту всегда Леонидыч, загорелый, как негр, абсолютно седой человек, с выцветшими, слегка навыкате светлыми глазами. Когда-то в молодости в очередной поисковой экспедиции по необъятной родине он спьяну на карачках подполз к кобыле сзади, – с какой целью – история умалчивает, – животное возмутилось и четко лягнуло любознательного геолога в подбородок. Придя в сознание через некоторое время и поняв, что челюсти разбиты «в кашу», Леонидыч сделал попытку пристрелить гнусную тварь, но друзья-геологи удержали – лошади были нужны для перевозки снаряжения. Леонидыча долго и трудно зашивали в больнице, но лицо осталось слегка перекошенным, и говорил он с тех пор немного в сторону, как будто стыдливо, прикрывая ладонью изуродованный несколькими шрамами рот. Из-за этой особенности складывалось впечатление, что Леонидыч всегда чего-то стесняется.

Он довез меня на «козле» – советском «джипе» уазике (а какие еще машины могли быть в Африке у советских геологов!) до гостиницы под названием «24 сентября»², как выяснилось, лучшей в стране. В колониальные времена это была казарма высшего офицерского состава португальской армии и представляла собой несколько одно – и двухэтажных корпусов, разбросанных в довольно красивом парке. Леонидыч объяснил мне, что в гостиницу меня поселят временно, максимум на месяц, а так вся группа должна жить на Хуторе в отдельных домах, которые совсем скоро отремонтируют и приспособят под жилье. В этом «временном» номере я прожил два с половиной года – от первого дня до последнего, к моему великому удовольствию, так как Хутор, на который мы тут же с Леонидычем поехали отмечать День геолога, я невзлюбил с первого взгляда.

Хутором назывались восемь деревянных щитовых домиков, поставленных из СССР и собранных лет шесть-семь назад другим геологическим контрактом, по которому в стране пытались найти бокситы. Бокситы нашли, оказалось, что не просто не рентабельные, а очень-очень нерентабельные, несмотря на братскую дружбу советского и гвинейского народов. Вернулись в СССР. Как воспоминание о неудавшихся бокситовых кущах «в полях» остались несколько рыжеволосых мулатиков, а в столице Бисау – Хутор, построенный из сосновых досок, ничем и никак не обработанных для африканских условий. В результате чего дома стали излюбленным местом обитания или пропитания для всяких жучков, гусениц, термитов и прочих насекомых, которые проели и прогрызли конструкции вдоль и поперек. В некоторых местах сильным ударом ноги можно было пробить стену насквозь. Вот на этом Хуторе и жили почти все специалисты моей группы.

На ум пришли слова Леонидыча, что в скором времени эти трухлявые конструкции должны для нас подготовить. Значит, и мне что-то достанется из этого ужаса… Интересно, каким же образом можно превратить рассыпающийся сгнивший сарай в жилье? Совершенно непонятно, но вдаваться в подробности и детали в первый день я не стал.

Сначала мне даже понравилось – сразу за праздничный стол, тост за тостом, простые лица моих коллег по контракту (кстати, ни одного человека из Москвы или Ленинграда), изумление Нины – жены Леонидыча по поводу моего юного возраста. Пришлось произнести скромный тост на тему, что я уже, можно сказать, тертый, что Бисау для меня не первая зарубежная поездка и что совсем недавно мне уже довелось выполнять свой интернациональный долг в очень непростых условиях и с риском для жизни в другой африканской стране, строящей свое светлое будущее. Твердо, но по-прежнему скромно, я взял на себя смелость предположить, что если «там» практически в одиночку и во враждебном окружении я с честью вышел из всех положений, то здесь, в Бисау, с такими вот замечательными людьми я способен справиться и с более сложными задачами и преодолеть еще более трудные трудности. Моя речь имела несомненный успех, коллеги поняли, что им с переводчиком крупно повезло. Складывалось впечатление, что геологи отличные, бесхитростные и очень доверчивые люди, а истории какие у них смешные и героические!

* * *

На следующий день за мной в гостиницу заехал Леонидыч, объявил на правах руководителя контракта, что надо бы «подлечиться». Но сначала я должен отметиться у консула – пройти собеседование, это займет всего несколько минут. «Интересно, а что было бы, если бы человек не прошел собеседование у консула? – подумал я. – Отправили бы ближайшим рейсом в Москву?» Консул, не размениваясь на пустые преамбулы, сразу многозначительно дал понять, что всегда все обо всех знает – у него везде есть свои глаза и уши, – и между делом с ленивым видом супермена зачем-то сообщил о своей исключительной подготовке: даже машину обучен водить в пьяном виде. «Любит выпить и похвастаться», – сделал я несложный вывод.

То, что выход в город после 23.00 запрещен, мы уже проходили в Мозамбике, этим нас не удивишь. А еще консул перечислил места, которые наши люди должны обходить стороной: «Гранд-отель» в центре города, соседний с ним чуть ли не публичный дом «Кора-Клаб» и загородный ночной дансинг «Понта Нету» – везде агенты ЦРУ и провокации. Скромный опыт подсказывал, что для меня это будут самые спокойные точки города, и я не ошибся – за два с половиной года ни разу не встретил там ни одного советского человека. Я слушал его речь с почтительно придурковатым видом, правда, воздерживаясь от восторженных восклицаний, и относился к собеседованию как к заведенному ритуалу, который в силу должностных, во многом жандармских по отношению к соотечественникам обязанностей должен быть консулом выполнен.

В «козле» меня ждали Леонидыч и еще несколько славных парней с прекрасными анкетными данными, ведь всякую сомнительную братию у нас за границу не посылают. Они костерили консула на чем свет стоит, отрывает переводчика от работы, сколько можно, надо совесть иметь! Как выяснилось, дело было в том, что без переводчика в Гвинее-Бисау пиво найти непросто, а закупаться алкоголем каждый день в посольском магазине было опасно – начальство имело привычку просматривать отчеты бухгалтерии о продуктах, приобретаемых подчиненными. Зачем же самому на себя лепить лишний компромат! В местных магазинах пива не было никогда вообще! Я имею в виду при советско-негритянской власти, так как при португальцах было всегда. Но различные пивные точки кое-где сохранились и влачили жалкое существование – единственный местный пивной завод потребности населения в напитке удовлетворить не мог в силу своей малой мощности. Да и работал он с перебоями, то одного не хватало, то другого. Владельцам пивных, чтобы приобрести хотя бы несколько бочек, надо было собрать с добрый десяток виз в администрации завода на «рекизисао», иначе говоря, на заявке, что порой занимало не один день. Вот и появлялось пиво в небольших количествах то в одной части города, то в другой. А как узнать-то без языка, на какой улице и в каком закутке сегодня можно залить советскому человеку горящие трубы?!

Мой выход из дверей консульства был встречен одобрительными криками геологов, чувствовалось, что они полюбили меня и привязались ко мне с первого дня моего пребывания на гвинейской земле. Поехали, ясное дело. Всей группой лечились по всему городу до самого вечера. Опять все неплохо. И так еще несколько дней.

Наконец наступил момент, когда я почувствовал отвращение вообще ко всей геологии и к людям, которые имеют к ней хоть какое-то отношение, – так пить я больше не мог. Строго и сдержанно я объявил мужикам, что пускай они думают обо мне что угодно, но завтра я выхожу на работу.

* * *

«Попал ты, Боря. Попал. Страна – дерьмо, группа – алкаш на алкаше. Неужели мне так трубить два года?»

Делать нечего, никаких бумаг, чтобы полистать с умным видом, в наличии не было. Шло время. Я продолжал в гордом одиночестве нести свою трудовую вахту, пока около полудня в кабинет не вошел буровой мастер Николай Васильевич, самый близкий к Москве человек из группы – житель культурного центра Мытищи. Нельзя сказать, что он был высоким или толстым, он был просто очень большим. Когда он брал в руку бутылку пива 0,33, из ладони едва торчало только горлышко, чтобы надеть часы ему пришлось соединить два металлических браслета. Николай Васильевич был в мятых штанах, сандалетах³ и застиранной хлопчатобумажной рубашечке с короткими рукавами, навыпуск. Слегка небритый и в новеньких красивых очках с зайчиком на дужке. Я пригляделся, очки были «Плейбой». Николай Васильевич сел напротив, уставился в пол и тяжело засопел. Я с беспокойством заерзал на стуле.

– Борис, – наконец обратился он ко мне, – ты что-нибудь слышишь?

Я напряг слух, потом заодно и зрение, пытаясь разобраться, что я должен услышать, а если не услышать, хотя бы увидеть. Полная тишина, а за окном все тот же пыльный двор, только теперь стоит еще «козел» Николая Васильевича.

– Нет, Николай Васильевич, ничего не слышу, – вынужден был с огорчением признать я.

Николай Васильевич вздохнул, снял очки и дружелюбно посмотрел на меня маленькими мутно-красными глазками:

– А как у меня в голове трещит, слышишь?

Я с пониманием улыбнулся.

– Ты ж знаешь, пиво без переводчика в Бисау не найти, – на всякий случай для пущей убедительности добавил он.

Лукавить не буду – «работать» мне уже надоело. Я предложил Николаю Васильевичу не ломать голову, а рвануть в ресторан гостиницы, благо он тоже в ней жил.

– Так там же дорого!

– А мы платить и не будем. Пока. А потом разберемся, – заявил я, думая, что раз полтора года тому назад я нагло в течение нескольких месяцев подписывал все счета в Мозамбике и это не имело для меня последствий, то и в Гвинее сценарий должен повториться, ведь тоже бывшая португальская колония, значит, и взаимоотношения белых с черными идентичны.

Кстати, я не ошибся и оказался единственным из всей советской колонии, кто часто ходил в ресторан за счет гордой банановой республики. О чем молчал из природной скромности.

Пиво кружками из бара нам приносить отказались, но согласились разливать его по стаканам. Николай Васильевич повеселел. Рассказал мне, что Бисау у него уже пятая страна. Для гражданина СССР пятая зарубежная долгосрочная командировка – это очень серьезно. Я с уважением смотрел на него.

Чтобы упростить себе глотательные движения (все-таки легче будет), я заказал рыбу, которую мне принесли очень быстро. Мясо же для Николая Васильевича все не появлялось, он забеспокоился, пытался поймать взгляд любого официанта, чтобы подать знак рукой, но все напрасно. Тогда он спросил меня:

– Борис, как по-португальски будет мясо?

– Карне, Николай Васильевич.

Как только из дверей кухни появился официант, по залу разнесся гневный крик, перекрывающий все разговоры в ресторане:

– Эй ты, раздолбай, сильвупле мне карне натюрель! Ву компри?

Из слов «сильвупле» и «ву компри» я заключил, что Николай Васильевич работал в какой-нибудь бывшей французской колонии, а из словосочетания «карне натюрель» сделал вывод, что буровой мастер обладает убедительными лингвистическими способностями. Мясо появилось через мгновение.

С этой легкой трапезы в гостиничном ресторане началась наша дружба с Николаем Васильевичем. После обеда мы пошалили немножко, с ветерком погоняли на «козле» по Бисаевке, не один консул умеет пьяным лихо рулить. Уже поздно вечером, пошатываясь, мы входили на территорию гостиницы, той, которая была португальской казармой в большом и красивом парке. Мы шли исключительно по кратчайшему маршруту, иначе говоря, по прямой – через цветы, газоны и заросли бананов. Николай Васильевич, показывающий мне дорогу к своему номеру, шел немножко впереди, а так как цель он уже видел, то все остальное казалось ему мелкими препятствиями, в том числе и огромное манговое дерево, в толстенный ствол которого он и въехал башкой со всего размаха. С неудовольствием почесав лоб, он все-таки обошел дерево, валить не стал.

С утра, когда братья-геологи поинтересовались, откуда у него такой фингал на лбу, Николай Васильевич, благодушно посмеиваясь, поделился впечатлениями:

– Борис – переводчик исключительный! Сколько мы с ним пива выпили! Идем вчера вечером домой, а на дороге манга. Я ее лбом как стукнул, манги так и посыпались. Чуть дерево не сломал.

Тут Николай Васильевич, став почему-то серьезным, на фоне общего хохота негромко озвучивает свое отношение к дереву: «У-у-у, манга едучая…».

* * *

Пьянство пьянством, а в посольский дом на лекции о международном положении каждый совзагранработник и члены его семьи ходить были обязаны. В посольском доме, невзрачном трехэтажном здании, очень похожем на хрущевку, по крайней мере снаружи, жил сам посол, дипломаты невысокого ранга, не имеющие права на виллу, и технический персонал. На первом этаже здания был большой зал, выполнявший функции то лектория, то кинотеатра, в нем же проходили практически все партийные, комсомольские и профсоюзные собрания. Рядом в маленькой комнатушке ютилась убогая библиотека, перед входом в которую в куцем, плохо заасфальтированном дворике иногда перед началом мероприятия (но только не партийного собрания!) торговали… пивом! В целях конспирации коммунистическая ячейка называлась профсоюзной организацией, комсомольская – физкультурной, а профсоюзная – месткомом. Надо думать, это было единое правило для всех советских колоний за рубежом.

Прогуливать лекции было опасно – наши люди должны быть в курсе последних решений партии и правительства, а также систематически получать инструкции, как достойно дать отпор в случае провокаций со стороны враждебного окружения. Лучше быть датым, но своим, чем трезвым и идеологически неблагонадежным. Вот мы и подкатили вечером всей нашей группой на двух «козлах» «морально подковаться», предварительно приведя себя в порядок, каждый в меру своих возможностей: кое-кто почистил зубы и принял душ, некоторые побрились, все вылили на себя немалое количество одеколонов и лосьонов.

Вдоль здания посольского дома тесно стояли припаркованные «козлы» с гражданскими номерами и многочисленные иномарки, в подавляющем большинстве «вольво» серебристого цвета, с номерами дипломатическими. Из «козлов» выкарабкивались, выковыривались и выпрыгивали жены простых загранработников, в основном в цветастых халатах и босоножках – прямо униформа какая-то! Из иномарок гордо выплывали жены дипломатические, одетые «по выписке».

«Первым делом надо срочно запомнить номера машин основных начальников», – сразу подумал я. Небогатый опыт проживания в Мапуту подсказывал, что встреча с соотечественником чаще всего чревата неприятностями или непредсказуемыми последствиями, поэтому, когда видишь припаркованную «родную» машину, проходи мимо, не останавливаясь; если встречаешь в городе советского человека, сворачивай в сторону. Надежное, проверенное решение, – будет спокойнее.

Элегантно запустив щелчком окурок сигареты аж на другую сторону дороги, я вошел в ворота посольского дома. Первым же человеком, которого я увидел, оказался Дима Нестеренко, такой же, как и я, продукт португальского отделения ЛГУ, только на пару лет помладше. Наконец-то хоть одно питерское лицо!

– Здорово, Дима, – протянул я ему руку, – Давно тут греешься?

– Почти год.

Дима ответил без всяких эмоций и с таким видом, как будто мы с ним расстались вчера в коридорах родного филфака.

– Отлично, – обрадовался я, – Ты-то и введешь меня в курс дела, что здесь и к чему.

Мы договорились встретиться после лекции у меня в гостинице, я с довольным видом похлопал Диму по плечу, – не всё с геологами пивом и водкой грузиться, – и пошел уже к входу в лекторий, как вдруг почувствовал на себе заинтересованный изучающий взгляд. Я приподнял глаза и увидел на балконе второго этажа темноволосую девушку, которая, облокотившись на перила и небрежно стряхивая пепел сигареты на головы входящим в лекторий, с легкой усмешкой рассматривала меня чуть раскосыми глазами, то ли татарскими, то ли узбекскими, ну какими-то восточными. Мгновенно зафиксировав ее в памяти и не замедляя шаг, я вошел в обитель пропагандистской работы и культурной жизни советской колонии в Гвинее-Бисау. С первого взгляда стало ясно, что колония маленькая, молодых одиноких женщин нет. Зал был полон мужчин, редко мелькали ярко выраженные группки советских жен. Где, спрашивается, переводчицы? Или какие другие специалисты женского пола? С грустью вспомнился контракт картографов в Мозамбике, укомплектованный исключительно молодыми разбитными девахами…

– Дима! Здесь что, вообще барышень нет? – ошеломленно почти закричал я.

Под предлогом встречи со старым другом – очень уважительная причина – я не поехал со своими коллегами-геологами на послелекционные упражнения, а пошел ужинать во вражеском окружении с Димой все в тот же гостиничный ресторан. Заказав что-то легкое на закуску, мы с удовольствием прильнули к португальскому красному. И чего я на геологов грешил? Вон юный филолог из Ленинграда Дима как изрядно заказывает бокал за бокалом…

По выражению Диминого лица сразу стало понятно, что с барышнями в Бисау неважно.

– Слушай, а в посольском доме я видел одну деваху на балконе второго этажа?

– Так это Галька, посольская секретарша. Вообще-то с ней можно общаться только в присутствии дипломата или большого начальника. Такое вот правило. Так что и рыпаться бесполезно, а потом ходят слухи, что с консулом она… Есть еще одна секретарша – военного советника, так эта еще более «секретная», да и живет на одной вилле с семьей особиста. Ну и наша аэсовская⁴ Нинка. С ней – сколько угодно, только когда увидишь ее, сам не захочешь.

– Что, все так печально? – с недоверием поинтересовался я.

– Не то слово, – трагически вздохнул Дима.

– Так как же ты почти год?!

Дима стыдливо промолчал, я же дипломатично не стал вдаваться в подробные расспросы и озвучивать мелькнувшие в уме догадки.

Дима виновато улыбался, хлопая длинными ресницами над красивыми глазами. Симпатичный ведь парень – высокий брюнет, с отличной фигурой, правильным и тонким лицом. Он же должен быть грозой женской части населения Бисау!

Пришлось несколькими яркими штрихами и с некоторыми преувеличениями написать картину жизни в Мозамбике. Я рассказал Диме о гостиницах, ресторанах, романах с местными и с нашими барышнями, о той богатой и беспечной жизни, которую мы (имеется в виду питерские переводчики) там вели. Дима оживился, глаза его заблестели, в голове у него зашевелились какие-то мыслишки. Под воздействием выпитого он поделился своим сокровенным и наболевшим. Выяснилось, что молодой ленинградский переводчик Дима жил по правилам советской колонии! Невероятно! Он очень редко нарушал «час волка» – 23.00, да иногда выпивал с военными переводчиками, которых тоже в стране очень мало – пять-шесть человек. У него не было ни одной женщины (!), обедать он ходил в советскую столовку, организованную при посольском магазине, по вечерам два раза в неделю примерно посещал лекции о международном положении. Все остальное время – советский клуб или унылые, к тому же безалкогольные посиделки с коллегами по контракту на инженерное обслуживание главного и единственного Холодильника Бисау (комплекс по замораживанию рыбы, хранению продуктов и производству льда – очень ценного и востребованного товара). Коллеги, за исключением одного блатного и ушлого мужичка из Москвы, были как на подбор пожилые и рассудительные эстонцы. А Дима вне работы совсем не общался с иностранцами!

– Так же головой можно тронуться, Дима! – не поверил я. – А португальцы, бразильцы, местные? Ты что – не закорешил ни с кем? Ну хорошо, Дима, вот например, «Гранд-отель» или «Кора-Клаб». Они ведь в самом центре города? Ты там был?

– Ты что, Боря, ведь нельзя же! Консул говорил обходить их за два квартала стороной. Сам знаешь, если увидят, сразу стукнут, тогда пиши пропало.

– Старик, ты не понимаешь, что это самые спокойные места во всем центре Бисау! Что там можно оттягиваться, ничего не боясь! Короче, Дима, мы сегодня идем в «Кору» где-нибудь после двенадцати ночи, когда все наверняка расползутся по своим норкам…

На словах Дима отказывался, но, принимая во внимание выпитое, сомнений не было – на сегодня попутчик у меня имеется. Мы уговорили очередную бутылку сухого у меня в номере и около полуночи, не таясь, спокойно вышли из гостиницы. Прямо у входа дежурило такси – горка ржавого металла на четырех колесах с выцветшими по бокам шашечками. Когда-то при колонизаторах, вернее, при белых людях, кажется, в Сенегале, работал маленький заводик по сборке машин с мотоциклетным мотором, и с тех пор маленькие уродцы, похожие на приплюснутую «Оку», приобретенные у сенегальского соседа, колесили по тропинкам Бисау. Мы втиснулись в эту консервную банку и за несколько минут дотарахтели до входа в «Кора-Клаб».

Вход бесплатный. Войдя в дверь, посетитель тут же оказывался в очаровательном патио с маленькой танцевальной площадкой между несколькими уютными столиками в тени пальм среди цветов. Основной же дансинг находился в помещении, разделенном на две части – ресторан и большую танцплощадку. Специальная подсветка со всех сторон, включая пол, особенно рельефно выделяла светлые элементы – брюки, блузки, платья, белозубые улыбки – остальное же оставалось в темноте, угадывались лишь контуры, перемещающиеся с умопомрачительной пластикой в африканском ритме мелодии. Зал был полон женщин, в основном стройных, со вкусом одетых мулаток⁵.

Я сел на первое попавшееся место, вцепился в крышку стола до боли в пальцах и замер в восторге, переходящем в отчаяние: как танцуют! Ни в какое сравнение с танцами, которые я видел и в которых даже немножко участвовал в Мозамбике, это не шло. Намного лучше и совсем иначе. Я так не сумею никогда.

– Боря, мы сейчас обязательно встретим здесь консула, – брызгая слюной от страха, проорал мне в ухо Дима.

– Не смеши меня, что ему здесь делать?!

Мы заказали пива, я остался сидеть на своем хорошо просматриваемом со всех сторон месте, Дима все-таки по стеночке пошел проверить контингент. Через какое-то время он вернулся успокоенный.

– Белых вообще нет! – радостно сообщил он. Я отмахнулся от него:

– Дима, ты посмотри, какие женщины, как они двигаются!

Я был в полном восторге от дивной кабовердианской музыки, чудной пластики танцующих, красоты женщин. Почему, интересно, в городе я до сих пор ни одной не встретил? Все это буквально пригвоздило меня к месту и вызвало не сходящую с лица блаженную улыбку. Диме происходящее тоже нравилось, – не обнаружив в зале консула, он был вынужден признать мою правоту, в его гвинейской жизни открывались новые перспективы.

Во время небольшого перерыва мы быстро обошли клуб, никаких потайных помещений не нашли, а значит, «обещанный» консулом публичный дом в «Кора-Клабе» – полная фикция. Только понять бы, хорошо это или плохо. Решив, что для первого раза достаточно, мы вышли на улицу. Был третий час ночи, а завтра как это ни называй – на работу. И ни одной консервной банки на колесах под громким названием «такси»!

Как выяснилось впоследствии, в эти часы машину поймать было нереально. Мы потащились домой в кромешной тьме, очень редко нас обгоняли какие-то машины. Разобрать номера да и марку машины против дальнего света фар не представлялось возможным, зато мы с Димой были как на ладони. Этого я предвидеть не мог – любое ночное возвращение домой превращалось в лотерею – а вдруг за рулем окажется советский начальник!? И что это мы делаем посреди ночи в центре города вдали от мест проживания советских людей?!

Идти было километра три, часть пути проходила через открытые участки – ни тебе дерева, чтобы за ним спрятаться, ни дома, чтобы прижаться к стене. Мы находились в состоянии такой эйфории, что в первый раз плюнули на все предосторожности – как-нибудь выкрутимся – и почти бегом добрались до гостиницы. Наспех попрощавшись с Димой (он жил недалеко), я вошел в номер и был неприятно удивлен отсутствием света и образовавшейся без кондиционера духотой. Воды в ванной и туалете не оказалось. При выключенном движке гостиницы насос же не может качать воду! Кроме теплого баночного пива у меня ничего не было, а жажда мучила сразу по двум причинам – в результате трехкилометровой пробежки по тропинкам Бисау в кромешной темноте и из-за наступившего похмелья. Ни душ принять, ни зубы почистить. Я вышел на улицу, сел на ступеньки перед номером и стал лакать теплое пиво банку за банкой; когда почувствовал, что снова пьян настолько, что готов спать под кустом на газоне, добрел до постели и провалился в тяжелый и липкий сон.

* * *

Отсутствие света, а как следствие и воды, было в Бисау нормой. Целые улицы, а иногда и районы оставались без электричества на долгое время – на день-два, доходило и до недели… Дворец президента и центральный госпиталь страны не являлись исключением из правила. Помимо общего утомления от невозможности смыть грязь и пот и выспаться в душных квартирах, через некоторое время люди (я говорю об иностранных специалистах, приехавших в Бисау) начинали страдать и от запахов портящихся продуктов в холодильниках, которые больше не держали последние остатки холода. Сходить в туалет было еще одной проблемой, так как нечем смыть унитаз. Конечно, люди делали некоторый запас в ведрах и бутылях, но как его распределять?! На приготовление пищи или смыв унитаза? На сколько дней делить? Ночью проще – выходишь на улицу и орошаешь ближайшую пальму или банан…

Сколь раз в Бисау я встречал в учреждениях и на улице небритых изможденных мужчин в выглаженных рубашках, надетых на немытое тело! Трудно представить, каково было женщинам! Когда из газет или радионовостей становилось известно, что поставки дизеля в страну по каким-то причинам задерживаются, мы перевозили часть продуктов в АЭС или торгпредство, где были собственные движки и емкости для хранения некоторого запаса дизеля.

Возможно, я ошибаюсь и даю неверную оценку, но такой бардак с электричеством был следствием «гениального» советского энергетического проекта, по которому вместо линий передач электроэнергии от соседних производителей по стране были понастроены многочисленные маленькие дизельные станции. Руководитель этого проекта, я застал его в Бисау, тот еще жлоб, должен сказать, получил какой-то высокий орден в Москве за столь эффективное решение проблемы снабжения электроэнергией маленькой братской страны. На практике же выяснилось, что поставки дизеля в страну носили нерегулярный характер, в первую очередь из-за тотальных неплатежей со стороны Гвинеи-Бисау. Когда дизель все-таки появлялся, чаще всего в качестве гуманитарной помощи, его было не доставить до отдаленного потребителя – нет ни дорог, ни соответствующего транспорта, да и сами станции постоянно ломались, (советские же!), тем самым способствуя все новому и новому продлению контракта наших славных энергетиков.

* * *

Как это часто бывало в планах и проектах, которые в те годы готовились советскими чиновниками из Москвы, большая часть группы прилетела в страну значительно раньше, чем было поставлено необходимое для полноценной работы оборудование и техника. Вернее будет сказать, что не люди прилетели раньше, а техника была поставлена со значительным опозданием. Непроизвольно подтверждался глобальный идеологический советский тезис: «важно присутствие, а не результат». Поэтому первые несколько месяцев мы с чистой душой валяли дурака: изредка, если удавалось выбить в министерстве хоть немного бензина, выезжали «в поле» на поисково-разведочные работы, вносили посильный вклад в общественную жизнь колонии, посещая лекции в посольском доме, и, конечно, пьянствовали. Как любили шутить наши люди в Гвинее-Бисау, мы там не жили и трудились, а «гвинели».