Светлой памяти Сережи Пчелкина
Монтировщики посмотрели, как уходит по коридору Андрей, и понимающе переглянулись.
– Она ему, наверное, сказала: бросишь пить – вернусь, – поделился догадкой Вася-Миша.
– Слушай, – встрепенулся Виталик, – а что это он в театре ночует? Она ж квартиру еще не отсудила.
– Отсу-удит, – уверенно отозвался два года как разведенный Вася-Миша. – Все они…
Андрею показалось, что левая фурка просматривается из зала, и он толчком ноги загнал ее поглубже за кулисы. Низкий дощатый помост, несущий на себе кусок дачной местности, отъехал на метр; шатнулся на нем тополек с листьями из клеенки, закивала гнутой спинкой кресло-качалка.
До начала вечернего спектакля оставалось около трех часов. Андрей вышел на середину сцены, присел на край письменного стола и стал слушать, как пустеет театр.
Некоторое время по коридорам бродили голоса, потом все стихло. Убедившись, что остался один, Андрей поднялся, и тут его негромко окликнули.
Вздрогнул, обернулся с напряженной улыбкой.
Возле трапа, прислонясь плечом к порталу, стояла Лена Щабина. Красиво стояла. Видимо, все это время она, не меняя позы, терпеливо ждала, когда Андрей обратит на нее внимание.
Тоскливо морщась, он глянул зачем-то вверх, на черные софиты, и снова устроился на краешке.
Лена смотрела на него долго. Уяснив, что со стола он теперь не слезет, оторвала плечо от портала и замедленной, немного развинченной походкой вышла на сцену. Обогнула Андрея, задумчиво провела пальчиком по кромке столешницы и лишь после этого повернулась к нему, слегка склонив голову к плечу и вздернув подбородок.
– Говорят, разводишься? – Негромкая, подчеркнуто безразличная фраза гулко отдалась в пустом зале.
Андрей мог поклясться, что уже сидел вот так посреди сцены, и подходила к нему Лена Щабина, и задавала именно этот вопрос.
– Ты-то тут при чем?..
– Хм… При чем… – задумчиво повторила она. – При чем?
Словно подбирала вслух нужную интонацию.
– При чем!.. – выговорила она в третий раз. – Так ведь я же разлучница! Змея подколодная. А ты разве еще не слышал? Оказывается, я разбила твою семью!
Голос Лены был чист, звонок и ядовит.
«Ну вот… – обреченно подумал Андрей. – Сейчас она за все со мной расквитается… За все, в чем был и не был виноват. Прямо обязанность какая-то – расквитаться за все. Главное, что она от этого выиграет? Зачем ей это надо?..»
– Ну и зачем мне это надо? – словно подхватив его мысль, продолжала тем временем Лена. – Почему я должна впутываться в чьи-то семейные дрязги? Твоя история уже дошла до директора и, вот посмотришь, он обязательно воспользуется случаем сделать мелкую гадость Михал Михалычу!..
– Михал Михалычу? – не понял Андрей. – Он что, тоже разлучник?
– Но я же его сторон-ница! – негодующе воскликнула она.
Тут только Андрей обратил внимание, что Лена ведет разговор, почти отвернувшись. Обычно она стояла вполоборота или в три четверти к собеседнику, помня, что у нее тонкий овал лица. Сейчас она занимала самую невыгодную позицию – в профиль к Андрею. Внезапно его осенило: Лена Щабина стояла вполоборота к пустому зрительному залу.
– Так чем я могу помочь тебе, Лена? – И Андрей понял, что тоже подал реплику в зал.
«Сейчас сорвем аплодисменты…»
– Ты должен вернуться к семье, – твердо сказала она.
– Что я еще должен?
Лена наконец обернулась.
– Что ты делаешь? – прошептала она, и глаза ее стали проникновенными до бессмысленности. – Зачем тебе все это нужно? У тебя жена, ребенок…
Андрей опустил голову и незаметно повернул левую руку так, чтобы виден был циферблат. До начала спектакля оставалось чуть больше двух часов.
– …цветы ей купи, скажи, что пить бросил. Ну что мне тебя, учить, что ли?
– Ты не в курсе, Лена, – хмуро сказал он. – Это не я, это она от меня ушла. Забрала Дениса и ушла.
Лена опечалилась.
– Тогда… – Она замялась, опасливо посмотрела на Андрея и вдруг выпалила: – Скажи, что во всем виновата теща!
– Кому? – удивился он.
– Н-ну, я не знаю… Всем. К слову придется – ну и скажи. Сам ведь жаловался, что теща…
Андрей молча смотрел на нее.
– Я нехорошая, – вызывающе подтвердила Лена. – Я скверная. Но, если ты решил красиво пропадать, компании я тебе не составлю. Нравится быть ничтожеством – будь им! Будь бездарностью, вкалывай до конца жизни монтировщиком!.. А моя карьера только начинается. Ты же мне завидуешь, ты… Ты нарочно все это затеял!
– Развод – нарочно?
Лена и сама почувствовала, что зарвалась, но остановиться не могла. Не думая уже о выгодных и невыгодных ракурсах, она уперла кулаки в бедра и повернулась к Андрею искаженным от ненависти лицом.
– Спасибо! Сделал ты мне репутацию! Нет, но как вам это нравится: я разбила его семью! Да между нами, можно сказать, ничего и не было!..
– Да, – не удержался Андрей. – Недели две уже.
Здание театра было выстроено в доисторические, чуть ли не дореволюционные времена по проекту местного архитектора-любителя и планировку имело нестандартную. Неизвестно, на какой репертуар рассчитывал доисторический архитектор, но только сразу же за сценической коробкой начинался несуразно огромный и запутанный лабиринт переходов и «карманов». В наиболее отдаленных его тупиках десятилетиями пылились обломки старых спектаклей.
Пьющий Вася-Миша божился, что там можно неделями скрываться от начальства. Насчет недели он, положим, преувеличивал, но были случаи, когда администратор Банзай, имевший заветную мечту поймать Васю-Мишу с поличным, в течение дня нигде не мог его обнаружить.
Острый на язык Андрей пытался прилепить за это Васе-Мише прозвище Минотавр, но народу кличка показалась заумной, и неуловимый монтировщик продолжал привычно отзываться и на Мишу, и на Васю.
Шаги разгневанной Лены Щабиной сухими щелчками разносились в пустых коридорах театра.
Андрей достал сигарету, заметил, что пальцы у него дрожат, и, не закурив, отшвырнул. Полчаса! Если и ненавидеть за что-либо Лену Щабину, то именно за эти отнятые полчаса.
Он прислушался. Ушла, что ли? Ушла…
Андрей миновал пульт помрежа и неспешно двинулся вдоль туго натянутого полотна «радиуса», пока слева в сером полумраке не возникло огромное темное пятно – вход на склад декораций. Не замедляя шага, он вступил в кромешную черноту и пошел по центральному коридору, который монтировщики окрестили на шахтерский манер «стволом». Потом протянул руку, и пальцы коснулись кирпичной стены.
Оглянулся на серый прямоугольник входа. Разумеется, никто за ним не шел, никто его не выслеживал, никому это не было нужно.
Крайнее правое ответвление «ствола» – темное, заброшенное – издавна служило свалкой отыгравших декораций. Андрей свернул именно туда.
В углу «кармана» он ощупью нашел кипу старых до трухлявости щитов, за которыми скрывался вход в еще один «карман», ни на одном плане не обозначенный. Андрей протиснулся между щитами и стеной. Остановился – переждать сердцебиение. Потом поднырнул под горбатый фанерный мостик.
…На полу и на стенах каменной коробки лежал ровный зеленоватый полусвет. По углам громоздились мохнатые от пыли развалины деревянных конструкций. А в середине, в метре над каменным полом, парил в воздухе цветной шар света, огромный одуванчик, округлое окно с нечеткими и как бы размытыми краями. Словно капнули на серую пыльную действительность концентрированной кислотой и прожгли насквозь, открыв за ней иную – яркую, ясную.
И окно это не было плоским; если обойти его кругом, оно почти не менялось, оставаясь овалом неправильной формы. Окно во все стороны: наклонишься над ним – увидишь траву, мурашей, заглянешь снизу – увидишь небо.
Со стороны фанерного мостика просматривался кусок степи и – совсем близко, рукой подать – пластмассовый, словно игрушечный коттеджик, избушка на курьих ножках. Строеньице и впрямь стояло на мощном металлическом стержне, распадающемся внизу на три мощных корня. Или когтя.
Ветер наклонял траву, и она мела снизу ступеньку висячего крылечка-трапа.
Девушка сидела, склонив голову, поэтому Андрей не видел ее лица – только массу светлых пепельных волос.
Не отводя глаз от этого воздушного окошка, он протянул руку и нащупал полуразвалившийся трон, выдранный им вчера из общей груды хлама и установленный в точке, откуда видно коттеджик, крыльцо, а когда повезет – девушку.
Она подняла голову и посмотрела на Андрея. И он опять замер, хотя еще в первый раз понял, что увидеть его она не может.
Однажды вечером после спектакля они разбирали павильон, и мимо Андрея пронесли круглый проволочный куст, усаженный бумажными розами. В непонятной тревоге он проследил, как уплывает за кулисы этот шуршащий ворох причудливо измятой грязновато-розовой тонкой бумаги – и вдруг понял, что все кончено.
Это было необъяснимо – ничего ведь не произошло… Правда, эпизодическую роль передали другому – недавно принятому в труппу молодому актеру… Правда, висел вторую неделю возле курилки последний выговор за появление на работе в нетрезвом виде… Правда, жена после долгих колебаний решилась-таки подать на развод… Неприятности. Просто неприятности, и только. Поправимые, во всяком случае, не смертельные.
Bepul matn qismi tugad.