Kitobni o'qish: «Костя в школе. Класс 9-й»

10-е декабря 2023 года. Пишу гораздо раньше, чем планировал. И дело не в нагрянувшем вдохновении, а в жизненной необходимости – чувствую, что, если не поделюсь всем случившимся хотя бы с неизвестным читателем, «могу и с ума свихнуть».

Счастье

Недели за две до начала учёбы меня одолели сомнения на тему того, как вести себя с Марусей. Сделать вид, будто не было этих ежедневных переписок? Как-то странно. Ходить сладкой парочкой, как Вергилия с Матвеем? Невозможно! А с кем сидеть? Я хотел и дальше сидеть с Никитой. А что после уроков? Каждый день провожать? Она, конечно, недалеко от школы живёт – так тем более сама дойдёт! А на выходных? От слова «свидание» у меня сводило скулы. А если опять всплывёт главная тема нашей поездки в дом отдыха?! Что ж такое? Как со всем этим быть? Хоть переходи в другую школу и пиши оттуда сообщения – на самом деле, идеальный вариант.

25-го августа Маруся сообщила, что вернулась в город, а я ответил, что мы приедем только 31-го. Хотя родители собирались переезжать 30-го. Но когда я понял, что 1-е сентября выпадает на пятницу, за которой последуют те самые выходные, в которые, как ни крути, логично пригласить Марусю на то самое, я начал уговаривать их остаться на даче до 3-го. Насел я крепко. Мама, как ни старалась, не смогла раскусить секрет моей неуёмной любви к даче, но прогноз погоды сыграл мне на руку, и она уступила. Я немного выдохнул и поспешил «обрадовать» Марусю, свалив всё на не убранный вовремя урожай.

4-го сентября я пришёл в школу раньше всех, чтоб Маруся сама решала, как со мной здороваться и так далее. Попросил Никитку тоже прийти пораньше. Якобы чтоб успеть пообщаться. И вот мы сидели вдвоём «на галёрке» в пустом классе и общались: Никитка, зевая, рассказывал о лагере, в котором побывал летом, а я безуспешно пытался сосредоточиться на его рассказе и невпопад качал головой.

– Ну а ты как? – поинтересовался Никита.

– Да как? – пожал я плечами. – Дача и дача. Витечка в августе уехал – совсем скучно стало.

– Так скучно, что ты 1-е сентября продинамил? – подловил меня Никита.

– Ну там надо было маме помочь… – промямлил я.

Никита прищурился.

– Помочь маме?

К счастью, в класс как раз вошли Клещики – с короткими стрижками вместо хвостов. Я поднялся их поприветствовать.

– Вот это сюрприз! – сказал я, глядя на их стрижки.

Клещики явно не радовались.

– Вас что, заставили? – посочувствовал я.

– Ноги нашей не будет в этом вшивом лагере, – пробурчал Сенька.

– Вам идёт, – утешил я. – Да и отрастут.

– А ты чего, накачался, что ли? – сурово спросил Венька.

– Да не особо, – скромно ответил я, счастливый от его вопроса.

На самом деле, папа подарил мне на ДР гантели и штангу, так что я прибавил себе пару килограмм мышечной массы.

– А в пятницу где был? – поинтересовался Сенька.

Мне ужасно надоело врать про помощь с уборкой урожая, который и состоял-то из грядки морковки да десяти свёкл, и лишь загадочно махнул рукой.

И в этот момент в класс вошла она – загорелая, с распущенными волосами ниже плеч, в летнем платье в цветочек. Маруся лучезарно мне улыбнулась, а я, как идиот, лишь хлопал глазами.

– Привет, – поздоровался я в общем хоре.

Поняв, что я не устремляюсь к ней, Маруся села за парту и достала телефон.

– А в остальном как лагерь? – попытался я вернуть непринуждённую беседу, Клещики тоже отмахнулись.

Пришла Танька, молча нам кивнула и села к Марусе. Пожаловали и Вергилия с Матвеем. Вергилия на радостях подбежала меня обнять, не обращая внимания на хихиканье Клещиков.

Даня не опоздал, мы крепко пожали руки.

А потом был классный час, Игорь Иванович что-то рассказывал, а я смотрел на Марусину спину, и сердце моё таяло.

Но со звонком она вдруг исчезла из класса, а я остался. И так мне стало одиноко, что я отправился на поиски. Но мы где-то разминулись, и на следующей литературе я снова любовался спиной в цветочек. Так и прошли все уроки. И на английском я метался между горячим желанием пообщаться и пока ещё реальной возможностью вернуть всё в прежний, комфортный режим, о котором я так мечтал в конце августа.

– And what about your summer holidays, Mr. Koulikov?

Стрекозе оказалась не чужда самоирония, и время от времени она обращалась ко мне таким образом (и только ко мне).

– I was working hard, – ответил я ни с того ни с сего.

Стрекоза округлила огромные глаза, не зная, верить мне или нет. Но я сделал такое серьёзное лицо, что она поверила.

– Where, I wonder?

Я не знал, как будет «огород», и сказал «in the garden».

– Amazing, – восхитилась Стрекоза.

(С тех пор она при всяком подходящем случае величает меня Mr. Hard Worker).

Со звонком я впал в полный ступор, вытащил телефон и уставился в вотсап, в котором, естественно, не было ни одного нового сообщения.

Маруся ушла, не попрощавшись, и мы с Никиткой потопали следом.

– А ты что, со Скворцовой завязал? – не сдержал любопытства Никита.

– В каком смысле? – прикинулся я веником.

– Во всех!

– Всё в порядке, как обычно.

– Как обычно? – переспросил Никита.

– Именно, – подтвердил я.

– Ну хорошо. Мне казалось, вы как-то… гм… продвинулись.

– Ты что, думал, мы будем как Матвей с Вергилией? – И я натужно рассмеялся.

– Ну да, – пожал плечами Никита.

– Ты ошибся.

– Ну и славно, – заключил Никита без особой радости, а даже как-то обречённо.

– А вы с Танькой летом не общались? – перевёл я стрелки.

– С чего бы? – Никита даже не возмутился.

Я не стал докапываться – это было б нечестно. И мы закрыли обе темы.

Домой я возвращался с ноющим сердцем: правильно ли я поступил? Маруся расстроилась или, наоборот, рада, что я не стал ничего афишировать? «Ладно, дальше – как пойдёт», – решил я для себя.

Но день ото дня определённости не прибавлялось. Маруся стала много общаться с Танькой и на переменах не скучала. А так как в школу мы пока ходили без сменки, то и в раздевалке не пересекались. Чтоб чересчур не отдаляться, я время от времени подкатывал к ней с невинными вопросами и, само собой, не наедине. Например, садился рядом на скамейку перед физрой и посмеивался над ещё более располневшим Бочкой. То есть общались вроде нормально, но ощущение недоговорённости сохранялось.

Скрываться приходилось от Вергилии – я знал, что получу нагоняй при первом удобном случае.

– Я не поняла, что у вас происходит? – настигла она меня как-то после уроков – похоже, специально подкараулила.

– Ничего. Всё как обычно, – ответил я.

– Как обычно?

– Именно.

«Дежавю», – подумал я.

– То есть вы оба свободны? – прищурилась Вергилия.

– В каком смысле?

– Не прикидывайся идиотом.

– Как скажешь. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты ничего не замечаешь, а за Марусей ухаживает Кирилл из Б класса.

– Прям-таки ухаживает? – не поверил я.

– Если точнее, не скрывает своего интереса, – уточнила Вергилия.

– Ну и пусть не скрывает, – рассмеялся я.

Я вспомнил этого Кирилла. С Ваней он и рядом не стоял – волноваться не о чем.

– Дохихикаешься, Куликов, – пригрозила Вергилия.

– Ну ты ж приглядишь за ними? – продолжал шутить я.

– С какой стати? – возмутилась Вергилия.

– Ты не обижайся, – я положил руку ей на плечо – Вергилия была уже на полторы головы ниже меня, – но я не хочу как вы с Матвеем, не моё это, понимаешь?

– Очень надо на дурака обижаться, – насупилась она. – Пока ты думаешь, как на тебя Клещики посмотрят, Венька уже с Алисой в кино ходит – мы их позавчера там встретили, и Венька, представь себе, ничуть не смутился. А вы с Жариковым так и будете, как шерочка с машерочкой....

– Какая шерочка? – не понял я.

Вергилия махнула рукой и ушла.

Когда начались дожди и мама всучила мне сменку, я, чтоб не пересекаться с Марусей в раздевалке, придумал освоить настольный теннис – в спортзале как раз поставили пару столов. Папа купил две ракетки, и я уговорил Никиту составить мне компанию.

Но вскоре на горизонте замаячил её день рожденья. А вместе с ним и ненавистный вопрос – «что ты хочешь сказать своим подарком?». На сей раз я знал ответ: я хочу сказать, что мы не просто друзья, но усугублять не готов. И какой подарок соответствует такому посылу? Наверное, три розы как раз будут означать, что всё по-прежнему. А лучше пять – то есть мы подросли, но только количественно. Да, всё сходится.

Ситуация осложнялась тем, что Марусин ДР выпадал на субботу. Я давно понял, что её мама не любитель принимать гостей, так что отмечают они обычно в ресторанах узким семейным кругом. Я, само собой, позвоню поздравить, а в понедельник вручу букет.

Но вопрос о подарке пришёлся очень кстати, когда понадобилось завести очередной ни к чему не обязывающий разговор. Потому что пять роз – неплохой вариант, но снова дарить их при всём честном классе так себе удовольствие. А вот если б она книжку заказала, было бы просто идеально.

– У тебя ко дню рожденья пожеланий случайно нет? – спросил я у Маруси на перемене.

Она искренне удивилась и помотала головой.

– Не поможешь значит? – изобразил я огорчение.

– Так не интересно, – улыбнулась Маруся.

– Интересно, чтоб я помучился?

– Не мучайся, – пожала она плечами.

– Не получается.

– Ну извини.

Я особенно не расстроился. Вариант «пять роз» вполне устраивал. И кто же тянул меня за язык, когда я решил спросить у мамы, нет ли у неё в запасе какой-нибудь гениальной идеи (опять же имея в виду книжную новинку). С чего я взял, что ничего хуже корзинки цветов придумать всё равно невозможно? Наивный!

– Я как раз хотела тебе кое-что предложить! – обрадовалась мама и, выдержав паузу, за которую я успел осознать всю глубину своей ошибки, выдала: – Билеты в театр! На «Алые паруса», в воскресенье после дня рожденья. В субботу встретитесь, вручишь цветы и билеты, она как раз успеет сориентироваться. Давай прямо сейчас куплю, а то уже мало мест осталось.

Я не сдержал глухой стон. «Это не совсем то, что я хотел сказать своим подарком, –подумал я, – а точнее – совсем не то!» И на сей раз решил крепко держать оборону.

– Не, мам, я не готов. И в субботу я к ней не поеду – она не приглашала.

Мама мгновенно сменила радостное воодушевление на горестное возмущение.

– Что значит – «не приглашала»? А как она должна тебя пригласить? «Костя, приезжай меня поздравить»?

– Не знаю. Но у неё наверняка свои планы. Может, они за город уедут. А у меня матч в одиннадцать.

– Значит, позвони утром и спроси: «Ты не против, если я через час заеду поздравить?»

– Ни за что, – упёрся я («ни за что» обычно приводит маму в исступление, и дискуссия закругляется). – В понедельник я подарю ей цветы и, если ты посоветуешь книжку, то ещё книжку в придачу.

– Ты цветы дарил в пятом классе! – воскликнула мама. – А сейчас девятый!

– Ну, тогда я поспешил. А сейчас самое время.

Мама закатила глаза.

– Поразительно, неужели и это передаётся генетически?

– Что – это? – уточнил я.

– Да-да, что – «это»? – Папа спешил к нам из прихожей. – Чем ещё я наградил сыночка?

И тут же схлопотал испепеляющий взгляд. Но у него давно выработалась защита от испепелений.

– Что мамочка на сей раз придумала? – обратился он ко мне.

– Предлагает подарить Марусе билеты в театр, – пожаловался я. – На «Алые паруса».

– Мама у нас неисправимый романтик, – улыбнулся папа.

– По-твоему, билеты в театр – это неисправимая романтика? – не по-доброму сощурилась мама.

– Нет, это не романтика, – с издевательским спокойствием отвечал папа, – а стереотипные представления о ней.

– Где-то я это уже слышала! Двадцать лет назад. Нестереотипные – это пригласить девушку напечь тебе блинов!

– Идеально! – согласился папа.

– Давай, Кость, перенимай ценный опыт. – И мама, бросив на стол кухонное полотенце, ушла. Папа, вздохнув, поплёлся за ней.

– Ты хочешь в театр? Скажи!

– Не хочу.

– Ну вот всегда так.

«Действительно, всегда так», – вздохнул и я.

Хотя я понимал, что мама с Марусей похожи и что Маруся наверняка обрадуется такому подарку, но идти в театр вдвоём – брр. Я вообще только с классом туда ходил, причём каждый раз воевал с мамой по поводу внешнего вида.

Может, не в театр, а в кино? А чем, спрашивается, кино лучше? Только тем, что наряжаться не надо. Терпеть не могу эти решения. А советоваться больше не с кем – Никитка тут не помощник, а Вергилия дожмёт «Алые паруса». И я решил забить, проявить характер, отстоять своё мнение. «В таких вопросах не должно быть ничего через силу, – напомнил я себе собственный вывод из поездки в дом отдыха. – Однажды мне захочется встречаться с ней на выходных, держать за руку и всё такое. А пока не хочется, и никто в этом не виноват. Включая папу».

На следующий день мы с Никиткой увидели Марусю и Таньку весело болтающими с тем самым Кириллом. Я и бровью не повёл.

– Тебя не напрягает этот тип? – неожиданно спросил Никита.

– Ни капли.

– Чего он к ним привязался? В их классе мало девочек, что ли?

– Да какая разница.

– Не нравится мне такое нахальство, – продолжал ворчать Никита. – Мы к их девочкам не лезем.

– А оно нам надо? – усмехнулся я.

– Может, поговорим с ним? – ещё больше удивил Никита.

– Да что ты так волнуешься? Мне вообще показалось, что его Танька интересует, а Вергилия сочинила про интерес к Марусе, чтоб меня припугнуть.

– И что? Чем Танька хуже?

– В смысле? – не понял я.

– Ладно, забей.

После уроков мы, как обычно, отправились играть в теннис. А стол оказался занят. И не кем-нибудь, а Танькой и Кириллом. При этом оба играли как профи. Мы с Никитой синхронно спрятали ракетки за спиной, а то ещё предложат двое на двое – тут-то мы и опозоримся. Но они нас не замечали.

Я Таньку такой и не представлял: в этой специфической стойке, с ракеткой наготове и взглядом хищницы. Как загасит Кириллу – я даже шарик из виду потерял. Потом Кирилл ей ответил тем же, а она взяла! На расстоянии метров двух от стола! Мы с Никитой растерянно переглянулись. Второй стол был свободен, но нас туда не тянуло. Мы уже пятились к выходу, когда Танька нас всё-таки заметила. Заулыбалась. Но Никита уже был в дверях, и я, помахав Таньке рукой, последовал за ним.

Никитка был мрачнее тучи.

– И тут он! И как нам, спрашивается, играть?

– Ну они ж не виноваты, – заступился я. – А вообще удивительно – столько лет учимся в одном классе и даже не знали, что она настольным теннисом занимается.

– Я знал.

– Откуда?

– Да не помню. У неё разряд.

– Круто. Ей идёт ракетка. Но не будут же они каждый день играть.

– Почему нет…

Пришли в раздевалку, а там Маруся.

– Вы уже поиграли? – спрашивает.

– Мы? – растерялся я. – Нет, столы заняты. Мы подождём немного.

– А-а, – протянула она, собралась и ушла.

Мы с Никитой уселись на скамейку, и вдруг Никита то ли нервно засмеялся, то ли заплакал.

– Ты чего? – испугался я.

– Идиот! – И Никита с размаху треснул себя по лбу ракеткой. У меня самого в голове зазвенело.

– Эй, эй… – И я предотвратил очередной удар.

– Надо пойти его выбить, – сказал он.

– Кого? Кирилла?

И тут до меня начало доходить.

– Погоди выбивать, всё образуется, – я похлопал его по спине. – Выкладывай, что к чему.

И Никита рассказал, что летом, после поездки в дом отдыха, Танька пригласила его в цирк, потому что ей подарили два билета, а пойти было не с кем. Ну и закрутилось. Две недели они встречались каждый день, а потом разъехались кто куда, переписывались, а за неделю до школы Никита сдрейфил и перестал сам писать. Она обиделась, а теперь ещё вот.

– Ну что скажешь – поздняк метаться? – обречённо спросил он.

– Посмотрим, – многообещающе сказал я.

– Что посмотрим? – уточнил Никита. – Как они в теннис рубятся?

– Тебе надо с ней поговорить, – заявил я со знанием дела.

– Не хочу.

– Тогда написать! Точно!

Я достал телефон и загуглил письмо Онегина к Татьяне.

Я к вам пишу – чего же боле?

Что я могу ещё сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать.

Никита недоумённо поднял бровь.

Но вы, к моей несчастной доле

Хоть каплю жалости храня,

Вы не оставите меня.

Сначала я молчать хотела…

Я осёкся, а Никита рассмеялся.

– Сорри, не то. Сейчас.

И я открыл другую ссылку.

Предвижу всё: вас оскорбит

Печальной тайны объясненье.

Какое горькое презренье

Ваш гордый взгляд изобразит!

Я прочёл несколько строф про себя и продолжил вслух:

Чужой для всех, ничем не связан,

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан…

– Чувствуешь? – пихнул я Никитку. – Как раз то что нужно! Вольность – не замена счастью!

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

– Ты серьёзно? – ухмыльнулся Никита.

– Абсолютно, – заверил я. – А хочешь, давай сами:

Я к вам пишу, чего же боле?

Я вёл себя как идиот.

Теперь, я знаю, в вашей воле

Мне дать от во́рот поворот.

– Как идиот значит? – обиделся Никита. – А ты себя как ведёшь?

– Аналогично, – сознался я.

– Может, Вергилию задействовать?

Я немного расстроился, что моя гениальная задумка и не менее гениальный экспромт отвергнуты, но вариант с Вергилией действительно был вполне рабочим.

– Да, я поговорю с ней, – пообещал я.

– Спасибо.

И тут Никита поднял взгляд на кого-то за моей спиной и сделался окончательно несчастным. Я, не оглядываясь, смекнул, что к чему, и протянул ему руку, чтоб попрощаться.

Никита пожал и придержал, видимо, не желая оставаться с Татьяной наедине. Но я безжалостно его покинул. А вечером написал и убедился, что всё путём. Что ж, дураки учатся на своих ошибках, а умные – на чужих. До «Алых парусов» я ещё не доумнел, а вот кино – почему бы и нет. Тем более если Венька с Алисой туда ходят.

И я попросил маму посоветовать. Я бы мог и сам изучить афишу, но знал, что мама подойдёт к выбору более ответственно.

Мама выбрала нам «Повелителя ветра» – биографический фильм о кругосветном путешествии Фёдора Конюхова на воздушном шаре. Долго сокрушалась, что не романтично, но ничего достойного больше не нашлось. Она сделала последний безнадёжный заход насчёт «Алых парусов», но я был непреклонен.

– Это, конечно, не очень солидно для дня рожденья, – вздохнула мама, – но надо с чего-то начинать. Это что, первое свидание выходит?

Судорога свела мне челюсть.

– Пожалуйста, не говори больше это слово, – попросил я очень настойчиво.

– А что такого? – не поняла мама.

– Ужасное слово.

– Странный ты, – пожала она плечами. – В кино никакой еды не покупай – Маруся не оценит, если ты будешь хрумкать во время сеанса, а вот после можно зайти в кафе. Я подберу что-нибудь подходящее поблизости.

Я чуть не заплакал: во-первых, надо найти кафе, не сообщая о том, что это мамин выбор, потом сидеть вдвоём, выбирать блюда и с серьёзным лицом делать заказ, а официант будет его принимать, пряча снисходительную улыбку.

Несколько дней я прикидывал, как бы избежать всех этих ничем не заслуженных мук. Думал заболеть на выходные, но не хотел жертвовать футболом.

В субботу всё утро собирался с духом, чтоб позвонить. Даже порывался сочинить стихотворное поздравление, чтоб отправить через вотсап и обойтись без звонка. Но голова туго соображала, и ничего достойного не сложилось. Пришлось брать потной рукой телефон и набирать номер. Поздравил, нажелал всяческих успехов, поинтересовался, какие планы на сегодня. Оказалось, я угадал – они действительно собирались праздновать с семьёй за городом. «Во сколько отправляетесь?» – спросил я в надежде, что после футбола к ней не успею. «В два», – был ответ. Я неслышно вздохнул. «У меня матч в 11, – бодро сообщил я. – Ты не против, если я забегу после этого на минуту поздравить?» Она, естественно, была не против.

Самые жуткие выходные на свете! Когда они закончатся, я буду счастливейшим человеком на свете.

Я обрадовал маму, что отправлюсь к Марусе после футбола, и попросил купить букет, пока я на футболе. Мама, конечно, согласилась. После матча я переоделся, мама вручила мне корзиночку с цветами и пристроила туда конверт с распечатанными билетами. Видимо, ей было так неудобно за билеты в кино, что она успела ещё и книжку раздобыть. Но я сказал, что приберегу её на Новый год, а то перебор.

Без лишней скромности скажу, что Маруся была счастлива моему приезду и удивлена подарку. Она смотрела на билеты и в чём-то сомневалась.

– Уже смотрела? – попытался угадать я.

Она помотала головой.

– Нет, конечно, он только вышел.

– Значит, пойдешь?

– Пойду, – неуверенно ответила Маруся.

– Вот и отлично. Ладно, я побегу, хорошо тебе отпраздновать!

– Спасибо.

Она явно хотела что-то спросить, но стеснялась.

– А ты… гм… пойдёшь? – она наконец поборола смущение.

Я рассмеялся, чтобы сгладить неловкость.

– Это на твоё усмотрение.

– Тогда до завтра? – улыбнулась Маруся.

– До завтра.

Что ж, как говорила бабаня, хорошее начало полдела откачало.

В воскресенье я за полчаса до сеанса приехал в кинотеатр «Пять звёзд» на Новокузнецкой. Стоял и нервно оглядывался вокруг, нет ли Веньки, или Вергилии, или ещё кого из знакомых. Знакомых не нашёл, а незнакомым не было до меня никакого дела. Только охранник начал ко мне присматриваться, так как я подозрительно озирался по сторонам. Но, когда пришла Маруся, понял причины моего волненья.

Мы, конечно, оба немного смущались – как-никак первое то самое. Я маленько оконфузился, попытавшись найти раздевалку, зато наши места в зале нашёл быстро. Естественно, перед нами уселся высоченный парень с огромным пакетом попкорна, а чуть позже к нему присоединилась девушка. Он тут же закинул руку ей на плечи, и они начали радостно хрустеть попкорном, хихикать, вот-вот поцелуются. Мне ужасно захотелось сбежать. По старой привычке я снова злился на маму. Мелькнула мысль, что лучше было бы пойти в театр, но я не стал на ней останавливаться. «Предложить Марусе пересесть или не надо?» Я вертелся по сторонам, не встречаясь глазами с Марусей: свободные места были, но вдруг кто-то опаздывает – позору не оберёшься, если нас попросят их покинуть. Наконец свет погас, началась реклама. Я немного выдохнул.

Сам фильм заставил меня забыть о соседях, а соседей – перестать жевать. Хорошо, что я знал, что Фёдор Конюхов до сих пор жив, а то бы переволновался за него. Краем глаза видел, что Маруся пару раз прослезилась.

– Интересно, – сказал я, когда мы вышли из зала, – что из этого правда, а что нет.

– А мне кажется, не принципиально, – задумчиво ответила Маруся. – В любом случае это очень трудно и рискованно.

– Ну да, – согласился я.

– Я раньше слышала о его путешествиях и осуждала за эти никому не нужные риски, – поделилась Маруся.

– А теперь?

– Поняла, что он не может иначе. Родные, возможно, имеют право осуждать, но не я.

– Да, наверное, так, – снова согласился я, довольный тем, что фильм произвёл впечатление. (Кстати, я потом прочёл интервью Конюхова, и оказалось, что на самом деле ему пришлось даже труднее, чем в фильме).

Мы вышли на улицу, и я попытался вспомнить дальнейший маршрут. Вроде вспомнил.

– Зайдём в кафе, – сказал я не то утвердительно, не то вопросительно.

– Ты голоден? – будто расстроилась Маруся.

– Да не, не особо.

– Я тоже. Может, погуляем просто?

– Конечно.

– Куда глаза глядят, – улыбнулась Маруся.

– Чьи глаза? – уточнил я.

– Твои.

Я кивнул, и мы пошли, куда глядели мои глаза. Я хотел выйти на набережную, но почему-то не сумел, и мы бодро шагали по незнакомым переулкам. Этого района я не знал: тут было очень пёстро – несметное количество ресторанов, магазинчиков, много церквей.

– Ты ещё вырос, – заметила Маруся. – А помнишь, как волновался?

– Ещё бы!

И мы начали вспоминать всякое разное. Я сам не заметил, как взял её за руку. И чего я, спрашивается, боялся? От чего бегал?

Заморосил дождь, но мы оба были готовы к такому повороту и накинули капюшоны. Когда переходили трамвайные пути, Маруся завидела вдалеке трамвай.

– Я никогда в жизни не ездила на трамвае – поедем? – предложила она, и мы побежали на остановку. Трамвай нас обогнал, но дождался.

Он оказался почти пустой. Мы сели в конец и молча любовались вечерней Москвой. Так и ахнули, когда трамвай проехал по мосту через реку. По стёклам бежали капли, а внутри было так уютно, что хотелось ехать бесконечно. На остановке зашла бабуля и села напротив нас. Строгость на её лице вскоре сменилась умилением.

– Дай вам Бог счастья, – сказала она нам на прощанье, я тогда воспринял её слова как добрый знак.

Но долго ехать не получилось, трамвай вскоре приехал на конечную – Чистые пруды. И я предложил идти по бульварному кольцу (так мы бы точно не заблудились и не было риска опозориться из-за незнания Москвы). Когда добрели до Никитского, живот уже ныл от голода и ноги ослабли. И мы свернули к Марусиному дому.

– Если ты в школе стесняешься, это нормально, – сказала Маруся, когда мы прощались в её дворе.

– Не обижаешься?

– Нет. То есть теперь уже нет, – рассмеялась она.

И тут меня, ослабевшего, ветер качнул в её сторону, и мы поцеловались. Не знаю уж, что меня привело в больший восторг – сам поцелуй или факт его свершения, но домой я летел как на крыльях, несмотря на голод и дождь.

И когда я наконец добрался и рухнул на банкетку в прихожей, то ничего не мог поделать со своим лицом.

– Спасибо хоть скажешь? – спросила счастливая за меня мама.

– Спасибо. Бабаня была права – ты гений.

– А кто б спорил? – донёсся из комнаты папин голос.

Мы с Никиткой продолжали сидеть вместе, но все перемены проводили вчетвером или по двое. Никогда я не ждал с таким нетерпением окончания уроков, чтоб закинуть за спину Марусин рюкзак и прогуляться пятнадцать минут до её дома, а потом ещё постоять минут тридцать, чтоб поболтать и не только. Однажды случился конфуз – её папа зачем-то вернулся домой посреди рабочего дня, подошёл поздороваться.

– Рад знакомству, – сказал он мне по-деловому. – Шустрая мышка, – пошутил он над Марусей, и она густо покраснела.

После этой встречи мы стали перед прощанием заруливать в соседний двор, а то в её дворе стало как-то нервно.

Да, и мы встречались каждые выходные. И где только ни гуляли. И я звал её на все матчи, и она приезжала, а я бегал как чумовой и забивал с оттяжкой. Стоило мне завладеть мячом, как я чувствовал, что могу сделать с ним всё, что вздумается: любые финты удавались.

В конце октября начались осенние каникулы, и мы не пропускали ни дня, несмотря на снега и дожди. Особенно запомнилась среда, 1-е ноября – выдался невероятно тёплый день: южный ветер, тихое осеннее солнце, жёлтые листья на асфальте, и много людей, радующихся такому подарку. Мы поставили себе цель пройти пешком всё Садовое кольцо и таки прошли, сделав лишь паузу на обед, который состоял из вкуснейших бургеров.

Но когда мы прощались, Маруся показалась мне грустной.

– Устала? – справился я.

Она покачала головой.

– Тогда что?

– Это всё моя противная тревожность, – пожаловалась она. – Твердит, что такое счастье не может длиться долго.

– Да не слушай ты её, – отмахнулся я. – У моей мамы тоже тревожность, а счастью уже больше лет, чем мне.

Судя по Марусиной улыбке, аргумент получился весомый. Только вот тревога безо всяких аргументов оказалась правее.

Несчастье

Через день, в пятницу, Ваня Долгов приехал в Москву на неделю по каким-то делам, и мы встретились вчетвером – он, я, Никита и Маруся.

Плохое предчувствие засело у меня ещё накануне, когда он радостно сообщил о своих планах. И не отпускало, сколько я себя ни успокаивал. В четверг зарядил такой ливень, что мы с Марусей решили отдохнуть от прогулок, а после обеда я отправился на тренировку.

В пятницу дождь прекратился, похолодало, а я не надел шарф, о чём очень жалел. Мы втроём ждали Ваню у Старого Арбата. Я с завистью смотрел на пассажиров уютного экскурсионного автобуса – вот бы залезть туда и кататься на втором этаже до самого вечера.

Помню как сейчас тот славный момент, когда Ваня выскочил из подземного перехода и, засветившись от радости, устремился к нам. Я тоже был очень рад его видеть, но как же засосало под ложечкой…

Ваня вырос, возмужал. Мне пришлось вытащить шею из плеч, чтобы сократить разницу в росте. Его непослушная шевелюра соломенного цвета неизменно напоминала о лете. В августе он ездил в Мариуполь и другие города Донбасса, помогал гуманитарной миссии в качестве грузчика. Рассказывал об удивительных людях, встреченных там. Мы слушали его раскрыв рты. Будь я девочкой, сам бы в него влюбился – такой независимый, сильный, взрослый и при этом ни капли не зазнайка.

– Как там Ника? Не удалось повидаться? – поинтересовалась Маруся.

Ваня рассказал, что её семья переехала в Европу и с тех пор она не звонит. Он узнал через общих знакомых, что они обосновались в Германии.

– Может, потеряла твой номер? – предположила Маруся.

Ваня усмехнулся.

– Естественно, мы знаем их наизусть.

И мы хором вздохнули.

После встречи я проводил Марусю до дома – она явно была под впечатлением. Всю дорогу только о Ване и говорила.

Это был вечер пятницы. На выходных мы не встретились – она с семьёй уехала за город на все три дня (включая перенесённый на понедельник выходной). Я всеми силами гнал плохие мысли, уговаривал себя, что всё в порядке, и одновременно морально готовился к худшему.

Во вторник я шёл в школу с тяжёлым сердцем, но ещё не потеряв надежду. Мне сразу показалось, что Маруся смотрит виновато и вообще, несмотря на весёлое настроение, старается не встретиться со мной взглядом. И я решил не навязываться. На переменах ходил играть в баскетбол. Всё равно после уроков никуда не деться.

– Ну что, идём? – сказал я спокойно в раздевалке, будто ничего не заметил и в глубине души надеясь, что ничего и не случилось.

– Кость, – её тон и страдальческий вид уже не оставляли надежды. – Не могу я встречаться с одним, а думать о другом, – выпалила она.

«Вот и всё», – подумал я. Забросил рюкзак на плечо и молча ушёл.

Я возвращался домой в каком-то онемении, ничего не чувствуя и не замечая. В автобусе бабушка долго пыталась обратить моё внимание на открытый рюкзак.

– Молодой человек, сумка открыта, – говорила она.

– Что? – переспрашивал я.

– Сумка открыта, вывалится что… – продолжала она. – У моего внучка ботики так выскочили, отцу пришлось к чёрту на кулички за ними ехать.

Я снисходительно смотрел на неё как на безобидную умалишённую.

– Ты глухой, что ли? – так же снисходительно посмотрела и она.

Сумасшедшие так не смотрят. Наверное. Я вроде раньше не видел сумасшедших.

– Что над пожилым человеком издеваешься? – обратилась ко мне сидящая рядом с ней женщина. – Рюкзак закрой, тебе говорят.

– А-а, спасибо, – кивнул я, не почувствовав ни обиды, ни раздражения из-за этого ничем не заслуженного наезда.

Бабушка с женщиной переглянулись и вздохнули с сочувствием.

А когда я пришёл домой и разулся, с удивлением обнаружил, что один из носков насквозь мокрый – видимо, я черпнул воды в глубокой луже. Но когда? Я и луж-то не помнил.

В остальном я вёл себя как обычно, мама даже ничего не заметила. Всё на автомате, без остановки. Ночью уснул, как ни странно, быстро – вырубился и проспал до утра. Проснувшись, хотел уверить себя, что это сон, но снов я не помнил, а её слова будто въелись в память.

Решил, что в школу не пойду, вспомнил о контрольной по алгебре – только я ведь не готовился. Или готовился? До чего ж мне было параллельно на контрольные, оценки и прочее.

А с другой стороны, не пойду – Маруся возомнит что-нибудь. Она и так себя грызёт, ясное дело. Надо идти и делать вид, что всё окей, справляюсь.

И я пошёл, и поздоровался, и даже контрольную написал. Удивлялся, насколько ясная голова стала – ничего лишнего, всё по делу. А когда дела для неё нет, то же онемение и автомат. И Никита ничего не заметил! Чудеса! Мир мой рухнул, а никто не замечает. Может, оно и к лучшему. Начни кто-нибудь утешать, может, и правда расклеился бы. А Маруся прям несчастная-разнесчастная, виноватая-превиноватая. Глаз не поднимает, у доски голос дрожит. Так и прошла короткая неделя: ни мне, ни ей лучше не становилось.

Ну, думаю, надо бы облегчить ей муки совести. И тут, как по заказу, в спортзале к нам с Никитой две девочки из 10-го попросились играть. Одна из них – Вика. Полная противоположность Маруси: глаза и брови чёрные, волосы и губы красные, уверенная в себе на 100 или даже 150%. Я её до этого видел с разными мальчиками из 10-го и 11-го классов.

– На следующей перемене на том же месте, – подмигнув, сказала она нам, когда прозвенел звонок.

– А у нас сейчас последний урок, – ответили мы.

– Всё равно приходите.

И нам как-то неудобно было не прийти. И когда с очередным звонком мы собрались прощаться, она вдруг обратилась к подруге:

– Не пойду я на химию, прогуляюсь с мальчиками.

Мы не возражали.

Хорошо помню тот противный день, 13-е ноября: ветрено, сыро, серо… И мы с Никиткой тащимся за Викой, как последние дураки. Я в расстёгнутой куртке, без шапки, хихикаю, даже не пытаясь вникнуть в её рассказ, так как от ветра заложило уши.

Уже во вторник она как-то узнала мой телефон и написала прямо на уроке, что они с подругой ждут нас в спортзале.

Я показал Никите, он удивился:

– Вика, конечно, огонь, но как же Маруся?

– Ты ж всегда был против отличниц, – напомнил я.

– Ну, это для себя.

– Да ладно, не волнуйся. Всё кончено, и я тут ни при чём.

– Не может быть! – не поверил Никита.

И по дороге в спортзал я ему всё рассказал.

– Ну и фиг с ней, – разозлился Никита на Марусю. – Тоже мне! Тогда, конечно, правильно – покажи ей, что невелика потеря.

«Если бы – невелика», – вздохнул я про себя.

На третий день Вика сама меня поцеловала прям посреди улицы, да так, что мало не показалось.

Мне одновременно и льстили эти отношения, и напрягали. Не сказать, чтоб на переменах я сильно стремился в спортзал, регулярно находил отмазки, а на собственную физру специально опоздал и получил от Бочки наказание в виде пятнадцати подтягиваний, за которое был ему премного благодарен.

Зачем же в пятницу я задержался с Викой в школьном дворе, несмотря на жуткий холод? Зачем хотел показать Марусе, что не страдаю? Чтоб она не терзалась или… наоборот? Сейчас мне уже трудно вспомнить, да и не хочется. Я сидел на ограде газона, Вика стояла напротив, положив мне руки на плечи, когда я краем глаза заметил выходящую из школы Марусю. Я делал вид, что не вижу её, смотрел на Вику. Маруся быстро прошла мимо, мне захотелось оттолкнуть Вику, вместо этого я пожаловался на головную боль и сказал, что пойду домой. На душе было тяжело, как если бы я совершил какую-то подлость. Но ведь ничего предосудительного я не сделал! Придя домой, я по пустячному поводу нахамил и маме, и папе. И даже прикрикнул на Анюту. Пообедав, ушёл на футболку и колотил по воротам до посинения.

В субботу Вика напросилась на матч. И хотя я мощно всех расталкивал и не менее мощно прикладывался к мячу, мы с треском его проиграли. И ребята в раздевалке требовали вернуть бывшую девочку, хоть она, конечно, и не так крута, как новая. Я смеялся.

На следующей неделе Маруси не было, я стал ещё реже ходить в спортзал. Безрадостные серые дни казались бесконечными. Между уроками, проходившими в одном кабинете, я вообще не двигался с места. Никита пытался меня растолкать, но безуспешно. Вергилия бросала в мою сторону сочувствующие взгляды, Клещики подходили побороться на руках, и даже Даня как-то подсел и ни с того ни с сего поведал, что отец уже полгода в завязке.

– Ты вдохновил? – проявил я интерес.

Даня покачал головой.

– Товарищ на войне погиб. Батя, как узнал, в запой ушёл, чуть ласты не склеил, а тот ему во сне явился и что-то строгое сказал. И всё, с тех пор не притрагивается.

– Чудеса, – подивился я.

– Да, только я теперь боюсь о своих планах заикнуться.

– Ты про службу?

Даня кивнул.

– Понимаю.

После того, как на очередных выходных Вика начала приглашать меня домой, я решил, что пора завязывать. От одной мысли, что наши отношения закончатся, я ощущал невероятное облегчение. Я не ответил на её вечернее сообщение в надежде на то, что она обидится и будет ждать примирительных шагов, которых не последует. Но мой план не сработал.

В понедельник Маруся вышла после болезни – бледная, даже похудевшая, но, как мне показалось, более спокойная. На уроке пришло сообщение от Вики с приглашением на баскетбол, я не ответил. И со звонком она заглянула в наш кабинет. Я поспешил выйти, чтоб не выяснять ничего при всём классе, сочинил какую-то ерунду про то, что мне нужно списать домашнее задание и пообещал прийти на следующей перемене. Маруся пошла в столовую, и на меня, как коршун, налетела Вергилия.

– Что ж ты, Куликов, делаешь, а? – прошипела она.

– Что я делаю? – опешил я.

– Опять идиотом прикидываешься?

– А, может, не прикидываюсь? – усмехнулся я.

– Не по-мужски это – мстить таким отвратительным способом, – заявила Вергилия.

– Что?! – я сделал круглые глаза. – Мщу? И в мыслях не было!

– Я ни за что не поверю, что ты влюбился в эту…

– А кто сказал, что я влюбился?

– Тогда зачем она тебе?

– Развеяться.

– Развеяться значит? А простить не вариант?

– Простить? – и правда не въехал я. – Кого?

Вергилия растерялась – видимо, она была не вполне в курсе дела и пыталась взять наскоком.

– Марусю, кого ж ещё? – уже без наезда сказала она.

– А у меня к ней претензий нет.

Даже говорить о нас было для меня отдушиной.

– Тогда я не понимаю… – призналась Вергилия.

– Ты действительно не понимаешь, – согласился я. – Она в Ваню влюбилась.

– В Ваню? Какого Ваню?

– Долгова.

– Да? – расстроилась Вергилия. – Она мне про Ваню ничего не говорила…

– Зато мне говорила.

– А что ж… что ж она такая грустная? Волосы все растеряла.

– Могу предположить, что её чувства безответны, но для меня это что меняет? Пойти её утешать?

– Вот так прям раз и влюбилась? – всё ещё не верила Вергилия.

– Ты была влюблена в Никиту четыре года, – напомнил я, – и разлюбила за пару дней.

– Это другое. Это были просто фантазии.

– Да ладно, Вергилия. Этого следовало ожидать. Он круче, чего уж там.

– Нет, не круче, – не слишком уверенно возразила Вергилия. – Ты очень классный, правда. Я тоже была влюблена в тебя в классе втором или третьем. После диспансеризации, помнишь?

– Помню, – рассмеялся я, но не стал говорить, что это так себе аргумент. – Я обычный, понимаешь? – решил я поделиться с ней своими последними размышлениями. – А Маруся нет. Она выбрала меня за отсутствием выбора, или, может, это я её выбрал. Но было ясно, и, наверное, я всегда это знал, что однажды она встретит кого-то необычного и влюбится. Рано или поздно. И лучше раньше, чем позже, разве нет?

– И это рассуждает обычный парень?

– Да, а что я такого особенного сказал? Это ж очевидно.

– Нет, – подумав, заявила Вергилия.

– Что – нет?

– Ты тоже необычный. И Маруся не из тех, кто выбирает абы кого. Ты только никому не говори, – Вергилия оглянулась вокруг и продолжила почти шёпотом, – но я этим летом была в лагере и там просто голову потеряла от одного мальчика – он стихи пишет, в тысячу раз лучше меня, но даже поэтом себя не считает. Только я не такая честная, как Маруся, и не спешила Матвея обрадовать. А потом вернулась, и всё выветрилось. Как наваждение.

– Ну, Маруся не из тех, кто теряет голову, – нашёлся я.

– Она её и не теряла.

– Только волосы? – усмехнулся я. – Вергилия, давай закончим и больше не будем. Ты мне лучше вот что скажи: как мне с Викой расстаться, чтоб не обидеть и всё такое?

– Да разве её обидишь? – ободрилась Вергилия. – Скажи просто: я не хочу продолжать отношения.

– А если она спросит, почему?

– Влюбился в другую девушку. Но какую – не говори, а то она ещё пакость сделает.

– Кому?

– Марусе, кому ж ещё.

– Не выдумывай.

– Я таких насквозь вижу, – заверила Вергилия. – Улепётывай, пока не поздно.

После уроков Вика, как всегда, ждала меня во дворе. Она начала жаловаться на учительницу биологии, а я слушал вполуха, собираясь с духом для решающего разговора.

– Как же она меня достала! Уже не знает, к чему прицепиться… Завидует просто, старая дева.

– Да, наверное, – сказал я рассеянно. – Слушай, нам нужно закончить отношения.

Вика, наверное, подумала, что ослышалась, и молча вытаращила на меня свои большие чёрные глаза.

– Почему? – поинтересовалась она холодно.

– Ну, появилась другая, – помявшись, выдал я.

– Другая? Кто она?

– Какая разница?

– Мне любопытно.

– Она не из нашей школы, – соврал я.

– А откуда? Из футбольной команды? – пошутила Вика.

– Почти, – ещё раз соврал я, вспомнив сестру одного из наших футболистов, которая однажды приходила поболеть за нас.

– Меня ещё никто не бросал, – сказала Вика, доставая вейп.

– А меня – да, – ответил я спокойно. (Самое трудное позади, ура!)

– Я думаю, ты пожалеешь, – вроде без угрозы сказала она.

– Возможно, – слукавил я из вежливости.

Она неожиданно свернула в переулок и ушла, не попрощавшись. С лёгким сердцем я потопал на тренировку. При мысли о Марусе было уже не так больно.

Викины подружки потом поглядывали на меня с усмешкой и хихикали между собой. Чего-то она им наговорила про меня, ну и ладно. Не парило.

Ревизор

Кажется, уже на следующий день после драматичного расставания мы с Никиткой, направляясь в зал, столкнулись в вестибюле с директором.

– Зайдите ко мне, – бросил он нам на бегу.

Мы оглянулись вокруг себя – рядом пробегало лишь несколько младшеклассников – вряд ли он к ним обращался. И на следующей перемене мы спустились на первый этаж и постучались в приёмную.

– Мы к директору, – сказал Никитка секретарше.

– По какому вопросу?

– Не знаем, – ответил я. – Он сам позвал.

– Да? – чёрные брови секретарши заползли высоко на лоб.

– Марго, пропусти товарищей, – донёсся голос директора.

И мы прошли в кабинет, в котором не были со времён анонса «Буратино».

– Во вымахали! – покачал головой директор.

Он же стал будто меньше, но солидность не утерял, только в глубине глаз поселилась грустинка (может, просто возраст? усталость?). На стене я заметил портрет военного в орденах в чёрной рамке, но не осмелился спросить, кто это. По возрасту точно не сын.

– Так, друзья, спасайте, – удивил сходу директор, – тону в бумажках и таблицах. Жизненно необходимы творчество, вдохновение, что-то настоящее в общем. – Он сделал паузу. – Как насчет «Ревизора»? В прошлый раз получилась комедия, так что пускай теперь будет настоящая комедия. Вот вы, Жариков, натуральный Хлестаков. А вы, Костя, такой солидный – будете городничим.

Мы неуверенно кивнули.

– Я загляну к вам сегодня на уроке, – предупредил директор, – есть идеи насчёт остальных персонажей, но надо удостовериться. Я вам не помешаю.

Директор выполнил обещание и заявился на алгебру с блокнотиком. Он сидел за учительским столом, пристально вглядывался в наших одноклассников, и те вжимались в стулья, пока мы с Никиткой наслаждались своей осведомлённостью. Я заметил, что директор задержал взгляд на Марусе и пожелал всем сердцем, чтоб он выбрал её. По окончании химии директор огласил состав новой труппы мечты:

Жариков – Хлестаков

Куликов – городничий

Скворцова – Анна Андреевна

Спицына – Марья Антоновна

Братья Клещ – Бобчинский и Добчинский

Кириллов (это Даня) – Осип

Белов – почтмейстер

Пенкина (это Танька) – одна из жён

И ещё несколько второстепенных персонажей, полкласса задействовал.

– Есть возражения? – спросил директор, окончив. – Не стесняйтесь.

Гробовая тишина была ему ответом.

– Что ж, Людмила Ивановна заступит с четверга, а вы можете начинать учить. Костюмы обеспечим.

– А когда планируется премьера? – поинтересовался Матвей.

– Есть варианты, посмотрим, как дело пойдёт.

Получив и пролистав сценарий, мы дружно присвистнули, но только Даня осмелился возмутиться количеством текста, который предстояло выучить.

– Мне уже смешно, – сказал он. – У меня травма головы, я не выучу такой абзац.

– Я не требую дословного воспроизведения, – ответил директор, – уловите интонацию героя, типичные словечки и передавайте основной смысл.

Даня покачал головой, давая понять, что это в любом случае дохлый номер.

– Не сомневайтесь в своих силах, – сказал директор то ли ему, то ли нам всем.

На той же перемене я перечитал все совместные сцены с Марусей. Какая ирония судьбы – играть сейчас мужа и жену!

Репетиции начались в четверг. Чтоб не пропускать их, в дни тренировок я обедал в школе и бежал на футбол сразу из школы. Людмила Ивановна приходила на репетиции каждый день, а мы по очереди – кто сможет. За первую неделю я не пропустил ни одной, как себя ни уговаривал. Маруся тоже. Не сказать, что боль моя утихла, но я с ней как-то сжился. Хорошо, что, пока ты в образе, встречаться взглядами вполне безопасно. Как ни удивительно, рядом с Марусей мне всё-таки было легче, чем вдали от неё. Почему – сам не мог понять. Возможно, потому что вблизи я чувствовал ещё связывающие нас ниточки, а вдали – одну тягучую пустоту.

Маруся сначала смущалась, но потихоньку вошла в роль провинциальной кокетки – судя по всему, нет на свете таких вещей, которые она при желании не сделает хорошо. Ну а Вергилия была просто бесподобна – где она только набралась этих ужимок! Мне достались самые длинные монологи, но я быстро усвоил специфический слог Сквозник-Дмухановского и при необходимости легко импровизировал. Даня сопротивлялся, филонил, но после аудиенции у директора взялся за ум. Клещики тоже не заморачивались вызубриванием текста, но отменно играли неуклюжих идиотов. Они засовывали себе под толстовки подушки для имитации животов и постоянно их поглаживали. Я иногда забывался, любуясь их игрой, и выпадал из своего серьёзного образа. Никита, памятуя о нашем позоре в «Буратино», твёрдо решил выучить текст так, чтоб хоть в ночи разбуди – запросто пожалуется, что «пехотный капитан, бестия, штосы удивительно срезывает».

На одной из репетиций, когда Людмила Ивановна занималась с Никитой и Даней, я сидел в первом зрительском ряду и ко мне подсела Маруся.

– Ты теперь со мной вообще общаться не будешь? – вдруг выдала она.

Я, мягко говоря, обалдел.

– А зачем?

– Просто.

– Просто не получается.

– А я хотела посоветоваться, – будто не слыша меня, продолжила она. – Думаю подойти к директору и попросить подыскать мне замену.

– Почему? – дрогнул я, но не подал виду.

– Мне кажется, у меня не то что актёрского таланта, но даже способностей никаких. Только порчу спектакль.

– Да не, нормально. Талантливой Вергилии более чем достаточно.

– Да?

Мы сидели молча. Я листал сценарий, делая вид, что подучиваю.

– Ты только это, – каким-то чудом нашёлся я, – не вздумай сбежать перед премьерой.

– В смысле?

– Ну, я в твоё платье не влезу.

И мы рассмеялись.

Удивительное дело – совершенно родной человек сначала в одночасье стал чужим, а теперь остаётся чужим, не перестав быть родным. Голова кру́гом.

Вергилия, стоявшая у сцены рядом с Людмилой Ивановной, оглянулась на нас с умилением.

– Тихо, пожалуйста, – попросила Людмила Ивановна.

Я сидел как на иголках, не находя повода подняться. А Маруся смотрела на сцену и не уходила.

– А директор не говорил, с чего это он вдруг решил ставить спектакль именно с нашим классом? – спросила она. – В прошлый раз со всей школы актёров набрал.

– Нет, не говорил. Надо будет спросить, – сказал я как человек, который с директором на короткой ноге.

– Может, Даню хотел задействовать? – размышляла Маруся. – А то у него с учёбой опять как-то не складывается.

– Да? – удивился я. – Жаль.

За всеми последними событиями я, наверное, никого вокруг не замечал, что уж говорить о Даниных школьных успехах.

– Он уже вовсю тренируется, чтоб служить по контракту, – прошептала Маруся. – Вот и забил на учёбу.

– Не рановато?

– Ему 17 скоро. Но, возможно, директор пытается задержать его в мирной жизни.

– Не исключено, – согласился я.

– К тому же вы с Никиткой – его любимчики, – продолжала Маруся шёпотом, – ему приятно снова с вами поработать.

– Не выдумывай.

– Не выдумываю. Да и Клещики хороши. А мы с Матвеем тут лишние.

– Ну если тебе совсем не нравится, поговори с директором, чего мучиться.

Маруся промолчала, а лица её я не видел.

И тут кто-то плюхнулся в кресло с другой стороны от меня. Оборачиваюсь – директор, лёгок на помине.

– Здрасьте, – поздоровался я.

– Уф, успел, – радовался запыхавшийся директор. – Отпросился с совещания. Ну как тут, дело идёт?

– Идёт, – заверил я.

– Даниил справляется?

– Вполне.

– Из остальных никто сбежать не планирует?

Я обернулся к Марусе – она еле заметно покачала головой.

– Да нет, всем весело, – сказал я.

Людмила Ивановна, заметив директора, явно струхнула и, не дав доиграть предыдущую сцену, позвала нас:

– Костя, Маруся, Вергилия, открываем сцену 6. Никита, остаёшься на сцене.

Мне и открывать не надо было: это одна из любимых моих сцен – когда Хлестаков просит у городничего руки Марьи Антоновны. И я оставил сценарий на кресле.

– Ваше превосходительство! Не погубите! Не погубите! – бросился я к Никите, желая порадовать директора блистательной игрой.

– Что такое? – нахмурился Никита.

– Купцы, этакие ябеды, на меня вам жаловались. Враньё всё, враньё. И унтер-офицерша налгала вам, будто я её высек – она себя высекла. – При этом я показал на Людмилу Ивановну.

– Провались унтер-офицерша – мне не до неё! – крикнул Никита, тоже глядя на режиссёршу, получилось смешно.

– Не верьте им! Не верьте! – горячился я, чтоб не рассмеяться. – Это такие лгуны, что всем известно…

А дальше я не помнил, и Маруся вмешалась:

– Знаешь ли ты, какой чести удостаивает нас Иван Александрович! Он просит руки нашей дочери!

– Ты рехнулась, матушка? – с большим удовольствием набросился я на Марусю. – Не извольте гневаться, ваше превосходительство: она у меня немного с придурью.

(Как же мне нравилось это «она у меня» – я бы ещё тысячу раз сыграл сцену 6).

– Да я точно прошу руки, – уверял Никита и зачем-то протягивал мне руку. – Я влюблён. И от любви могу с ума свихнуть.

Я снова чуть не рассмеялся, но совладал с собой.

– Не могу верить. Недостоин, ей-богу. Недостоин.

– Да если вы не дадите согласия, то я чёрт знает что готов… – Никита топнул ногой.

– Не могу верить, изволите шутить, ваше превосходительство, – лепетал я.

– Ах какой чурбан, – отругала меня Маруся тоже не без удовольствия. – Ну, когда тебе толкуют.

– Отдайте, отдайте, – наступал на меня Никита. – Я отчаянный человек, я решусь на всё: когда застрелюсь, вас под суд отдадут.

Вергилия в это время водила головой и делала большие глаза, в которых восторг сменялся ужасом и обратно.

Я благословил жениха с невестой, и они поцеловались в щёчку, наверняка к досаде Матвея.

– Ах батюшки, целуются, – вскричал я, протирая глаза и подскакивая. – Точный жених! Ай, Антон! Ай, городничий!

– Не надо прыгать, не смотрится, – перебила Людмила Ивановна, которой, видимо, захотелось проявить себя как режиссёра, – лучше схвати супругу за руку и тоже чмокни на радостях.

– В руку? – уточнил я, мгновенно растеряв весь свой артистизм.

– Лучше в щёку. Симметрично. Они так, вы так.

– Окей, – сказал я и остановился.

– Начни заново с «ах батюшки», – скомандовала Людмила Ивановна.

– Ах батюшки, целуются, – еле выдавил я.

Остальные трое уставились на меня во все глаза, да и зрители примолкли.

– Ты к супруге обращайся, – посоветовала Людмила Ивановна.

Я кивнул. Маруся стояла такая красная, что я симметрично покраснел.

– Ах батюшки, целуются, – повторил я слабым голосом, хотя никто уже не целовался.

Она протянула мне руку, которую я схватил и сжал так крепко, что Маруся поморщилась. Но чмокнуть, по ужасному выражению Людмилы Ивановны, оказалось выше моих сил. Да и слова я забыл. Так мы и стояли, как два дурака.

– Ай, Антон! – покачала головой Маруся.

– Ай, Антон, – подтвердил я.

– По коням! – вдруг крикнул Даня вместо «лошади готовы!», но в любом случае спас нас.

– Отлично, я сейчас, – отозвался Никита-Хлестаков.

– Как-с? – очнулся я. – А когда же… бракосочетание так сказать…

– На одну минуту, – отмахнулся Никита. – Завтра же назад. Прощайте, любовь моя, – обернулся он к Вергилии. – Прощайте, душенька. Прощайте, Антон Антонович! Премного благодарен за всё…

Никита расшаркался, а мы с Марусей и Вергилией помахали ему руками.

Все напряжённо ждали вердикта нашего продюсера. Но он молчал – кажется, что-то прикидывал.

– Неплохо, – наконец сказал он и остановил взгляд на Марусе (у меня сердце в пятки ушло), и, подумав, продолжил: – Мария, я, конечно, понимаю, что перевоплощаться в собственную противоположность не просто… (Маруся покраснела ещё гуще). Но всё-таки постарайтесь, чтобы Сквозник-Дмухановский не тонул в ваших глазах. Костя, не смотрите на супругу вообще, запомнили? За руку хватайте не глядя, ясно? (Я кивнул). А то у нас теперь вместо комедии «Ромео и Джульетта» получается. На Шекспира тоже когда-нибудь замахнёмся, а пока… пока давайте немую сцену, и я побегу.

– Совсем немую? – уточнила Людмила Ивановна.

– Ну что не понятно? – неожиданно рассердился директор. – С почтмейстера, с почтмейстера.

Матвей, вынув из кармана хлестаковское письмо, отправился на сцену. Директор по ходу сделал ещё несколько ценных указаний, похвалил нас и убежал на совещание.

Людмила Ивановна так перенервничала, что отпустила всех с миром домой. По завету директора я попрощался со всеми, не глядя на «супругу», но внутри всё ликовало.

– Ну вы со Скворцовой это просто умора, – посмеялся надо мной Никита, когда мы спускались по лестнице. – Красные, как раки, сцепились клешнями и не могут расцепиться. «Ай, Антон, ай Антон». «Ай, Ромео, ай Джульетта».

Я рассмеялся.

– И долго это будет продолжаться? – поинтересовался Никита.

– Директор вроде надеется к Новому году уложиться.

– Я не про это.

– А про что? – уже догадался я.

– Нравится вам? Признайся.

– Да что тут может нравиться? – вздохнул я.

– Так, мальчики, про субботу никто не забыл? – обгоняя нас, спросила Вергилия.

Мы помотали головами.

– Кость, завтра ещё раз сверим часы.

– Угу.

– Ты уверен, что не подставляешь дядю? – усмехнулся Никита, когда Вергилия скрылась из виду.

– Я уверен, что ничего не выгорит, – ответил я. – Зато попируем на славу.

Дядя Вадик

Тут надо пояснить, что у меня есть дядя, папин младший брат Вадик. Они с папой не похожи ни капли, ни в чём. Папа – среднего роста и худой, дядя Вадик – выше и толще, папа – тёмный и с бородой, дядя – светлый и без бороды, папа – общительный, дядя – молчаливый и даже нелюдимый, папа – гуманитарий, дядя – физик и математик. Из сходств – только общие жесты и словечки, ну и, может, аккуратные носы.

Мама пыталась призвать дядю на мою войну с математикой ещё в первом классе, но дело не пошло: он сказал, что может объяснить теорию относительности, но как объяснить вычитание через десяток, не знает. А на пальцах я не понимал.

Дядя Вадик обычно гостил у нас на даче в июле, а в этом году я решил снова позвать друзей на день рожденья, хотя и знал, что Маруся не сможет. Возможно, даже не «хотя», а «тем более что». Приехал Никита и Вергилия с мамой и Матвеем. Ну и Витечка само собой.

Вот тогда они и познакомились – дядя Вадик и Марина Ивановна. И хотя они едва ли перемолвились одним словом, мы с Вергилией сошлись во мнении, что у них неплохие перспективы, составили план совместных действий и продолжаем их координацию до сих пор. Ясное дело, мне достался основной груз ответственности, так как именно я должен был сподвигнуть дядю Вадика на какой-никакой первый шаг. Но, сколько я ни забрасывал удочку, всё было напрасно. Я даже посоветовался с мамой, но она сказала, что дядю из его берлоги уже не выкурить. Тогда я предложил Вергилии ждать следующего ДР, тем более что и сам в тот момент (начало учебного года) страдал патологической нерешительностью. Но Вергилия составила хитроумный план. Изначально она хотела приурочить его к Новому году, но потом перенесла на 9-е декабря – день рожденья Марины Ивановны.

Накануне его, в пятницу, мы с Вергилией как раз и «сверяли часы». (Репетицию, к сожалению, отменили из-за Людмилы Ивановны).

– Итак, – по-деловому начала она, когда мы вышли из школы. – Он не курит, правильно?

– Правильно, – подтвердил я.

– И не пьёт?

– Я ж говорил – может выпить вина по поводу. Пьяным я его не видел, только навеселе.

– Хорошо. И ты говорил, что читать любит, да?

– Я говорил, – вздохнул я, – что у него, как и у вас, кругом книжные полки, только книжки узкой направленности.

– Какой?

– Точные науки.

– Угу. А какое кино он любит?

– Кино? – я напряг память. – Откуда мне знать… А, советское любит! Точно.

– И он любит пироги и блины, а торты?

– Он любит всё, что сделано своими руками, – повторил я то, что уже говорил ей не раз. – Моя мама торты не готовит, но вряд ли он их не любит.

Собственно, именно дядино пристрастие к вкусной домашней еде послужило той зацепкой, на которую мы возложили основные надежды в нашем безнадёжном предприятии.

Дядя мог бы прочесть целый курс лекций по сравнительному анализу домашней и ресторанной еды. Но если теорией он владеет в совершенстве, но с практикой дело обстоит сложнее: жены у него не было и нет, готовить он не умеет, поэтому любит ходить в гости, к нам прежде всего. Загадочным образом он умудряется приходить именно тогда, когда мама готовит пироги, блины или что-то подобное. В двух из трёх случаев так точно. Мы подозревали, что папа его предупреждает, но мама провела эксперимент – испекла пироги, когда папа уехал по работе и не мог знать об этом. Каково же было наше с мамой удивление, когда первым приехал дядя Вадик, которому вдруг понадобилось обсудить с папой поездку к родителям (мои бабушка и дедушка живут в Карелии, приезжают к нам на Новый год, а папа с дядей ездят к ним чаще).

В общем, дядя – гурман, а Марина Ивановна обалденно готовит. Вот это совпадение нас с Вергилией и вдохновило.

Дядя навестил нас за неделю до намеченной встречи, и тогда я забросил удочку с главной наживкой.

– Кстати, – поведал я совсем не кстати, – Вергилия сегодня принесла в школу торт, который её мама испекла, – это что-то с чем-то. Тает во рту.

– Прихватил бы домой, родных угостить, – пошутил дядя.

– Если б я знал, что ты приедешь, захватил бы.

– А я и сам не знал, что приеду, – усмехнулся дядя.

(Нужно ли уточнять, что в этот момент он отправлял в рот пятнадцатый по счёту блин?)

– А в субботу мы к ним в гости пойдём, – похвастался я. – В прошлый раз еле из-за стола выползли. Завтра надо будет предварительно разгрузиться.

Кажется, мама раскусила мой план и покачала головой с улыбкой. Дядя перестал жевать. «Рыбка клюнула, – решил я. – Только не надо спешить».

– Может, за тобой заехать? А то как ты по морозу колобком покатишься? – снова якобы шутил он.

– Предлагаешь мне пару кусочков в рукаве захватить? – подмигнул я.

Дядя рассмеялся. И мы как бы в шутку договорились, что часов в восемь он за мной заедет. Тем же вечером мы с Вергилией доработали план, и она начала уговаривать маму пригласить нас на свой день рожденья, а с подругами отметить на следующий день. Не знаю уж, как ей это удалось, но теперь дело оставалось за малым – уговорить дядю заглянуть на огонёк, когда он приедет меня забирать.

– Значит, торт не выносим, пока он не позвонит… – напоминала себе Вергилия. – Ладно, вроде всё учтено. Насчёт Маруси не передумал? – спросила она с надеждой.

– Нет, – ответил я сурово. – Дай отдохнуть.

– А то мне показалось…

– Показалось.

Мы давно договорились, что она не будет звать Марусю, а придут только Никита с Танькой и Матвей.

– Ну ладно. Тогда до завтра.

– Слушай, всё забываю спросить, – задержал я Вергилию. – Твоя мама случаем не из этих, нетвойнистов?

– А что? – напряглась Вергилия.

– Дядя-то патриот, причём такой, настоящий. Он хотел добровольцем воевать идти, но медкомиссию не прошёл.

– А чем он болен? – осведомилась Вергилия.

– Да там всё вместе – зрение, травма позвоночника, он в молодости в аварию попал… Вообще-то он вполне здоров. Но либералов на дух не переносит. Так что? – переспросил я, заметив сомнения на лице Вергилии. – Может, зря мы всё затеяли?

– Ну мама не то чтоб прям либералка. Понимаешь, она же творческий, свободолюбивый человек, а тут цензура, все дела. И родители у неё были диссидентами. Вот папа мой – он прям такой, образцовый либерал: всё ему здесь не нравилось и в конце концов он уехал. А мама сказала, что для неё русский язык как воздух, и осталась. Когда война началась, она, конечно, в шоке была. А папа уже нас обеих к себе звал. Говорил, что скоро будет гражданская война, разруха, а в конце концов всё захватит Китай. Но мама опять же не согласилась. Она много беженцам помогает, еле отговорила её квартиру арбатскую им отдать для проживания. Ну, в общем, она от них много чего наслушалась. Войну, конечно, не поддерживает, но не считает, что мы одни виноваты.

– Ох, – вздохнул я. – Боюсь, этого мало.

– Ну, поживём – увидим, – не хотела отступать Вергилия.

А вечером того же дня мне позвонил Ваня и поделился радостью, что Ника прозвонилась. Оказалось, что она перепутала местами две цифры его номера и думала, что у него сменился номер, а правильный номер приснился ей во сне! Ваня спросил, как у Маруси дела, а то её голос показался ему грустным. Я заверил, что всё в порядке. Ваня также обрадовал, что скоро снова приедет в Москву и мы обязательно встретимся.

Когда я повесил трубку, настроение у меня совсем упало. Значит, Маруся не успела ему признаться. Я б ей посочувствовал, если бы были силы на сочувствие. Чего я так расстроился – понятия не имел. Возможно, меня подкосило просто то, что они недавно говорили по телефону. Я живо представил, как Маруся прямо сейчас сидит и проливает слёзы на учебники. До дяди мне уже вообще не было дела. И аппетит пропал. Усилием воли я написал ему сообщение с напоминанием о нашей договорённости. Судя по реакции, он уже успел обо всём забыть.

В субботу я проснулся в разобранном состоянии – мне даже на матч не хотелось! Что уж говорить о дурацком вечернем предприятии! Что за самонадеянность – устраивать чужие судьбы, когда в собственной всё наперекосяк. Я представил себя сорокалетним холостяком, которого пытаются «пристроить» племянники. Кто знает, может, у дяди когда-то была своя Маруся и он не сумел найти ей достойной замены. А мы тут лезем со своими идиотскими комбинациями.

Матч мы проиграли, причём я слегка подрался с одним из соперников и заработал «красную». За что огрёб и от тренера, и от команды.

В общем, я шёл к Вергилии угрюмый-преугрюмый, мечтая о том, чтобы дядя наотрез отказался подняться. В лифте я кое-как натянул на лицо улыбку – совестно было портить день рожденья. Но когда в прихожей Вергилиной квартиры я увидел Марусины сапоги, мне нестерпимо захотелось развернуться и сильно хлопнуть дверью. Нас встречала Марина Ивановна, а Вергилия, видимо, специально не показывалась. Обалденные запахи капельку примирили меня с предательством, но только капельку.

Меня просто разрывало от желания высказать Вергилии всё, что я о ней думаю, а вместо этого приходилось улыбаться Марине Ивановне. Вергилия выскочила на секунду, поздоровалась, не встречаясь со мной взглядом, и ретировалась на кухню. Видимо, и Маруся была там же. Сразу вслед за мной пожаловал Матвей. Потолкавшись в крошечной прихожей, мы прошли в единственную комнату. Никита с Танькой устроились на диване сладкой парочкой. Я плюхнулся рядом, лелея план мести – сказать дяде, что приезжать не надо, а торт я ему и так прихвачу. Держал руку на телефоне, когда девочки последними пришли за стол с салатницами наперевес.

Я холодно поздоровался с Марусей и мимоходом испепелил Вергилию. Голодный Никита сразу начал дегустацию. Салаты снова оказались мудрёными, и, как ни удивительно, я не обнаружил ни одной закуски из тех, что запомнились мне с прошлого раза. Марина Ивановна пребывала в своём обычном задумчивом настроении. Таня живо интересовалась составом блюд, а Никита пытался изображать знатока и отвечал вперёд Марины Ивановны, но ни разу не угадал.

– Кость, а ты что такой грустный? – прервала моё молчаливое потребление Марина Ивановна.

– Устал, – выдал я первое, что пришло в голову.

– Много задают?

– Да нет, нормально, – честно сказал я.

– А от чего тогда устал? – не отставала она.

«От предательств», – хотел сказать я трагически, но, к счастью, удержался.

– Сам не знаю, – пожал я плечами. – Ничего, пройдёт. – И я натянул максимально естественную улыбку.

– Понимаю, – улыбнулась по-доброму Марина Ивановна. – Жизнь местами трудная штука, много вопросов без ответов, особенно в вашем возрасте, а близкие и похандрить спокойно не дадут. И сбежать особо некуда.

Я кивнул, удивлённый тем, как она здорово меня поняла.

– Так вот здесь можешь спокойно хандрить, – добавила Марина Ивановна. – Маски иногда нужны, но не в этом доме.

«Я лучше пойду», – хотел сказать я, но снова проявил мужество и положил себе очередной диковинный салат.

– Как вам последняя репетиция? – решила сменить тему Таня. – Директор доволен? Как вам показалось?

И дальше все, кроме нас с Марусей, полчаса вспоминали смешные моменты репетиций, включая наш несостоявшийся поцелуй.

– Да, Кость, тебе надо взять урок у Никиты, – заключил Матвей. – Просто мастер «чмоков».

Я разозлился на Матвея, и на нём моя выдержка, к сожалению, иссякла.

– Ты ревнуешь, что ли? – усмехнулся я.

– Есть немного, – неожиданно рассмеялся Матвей, и я устыдился своего злорадства.

– Ну ты совсем, – Никита покрутил у виска.

К счастью, тему «Ревизора» закрыли. Подняли тосты. Обсудили ОГЭ. Марина Ивановна прочла два новых стихотворения. Потом ушла принимать поздравления по телефону.

А мы расселись на свободном кусочке пола играть в имаджинариум. Ну и как всегда, мы с Марусей угадывали все карточки друг у друга.

– Читеры! – в шутку возмущалась Танька. – Вы сговорились! Я сейчас разгадаю вашу систему.

– Я тебе потом расскажу их систему, – многозначительно пообещал Никита.

А в конце я загадал «предательство» и выложил карточку, на которой тётя отправляет в рот кусок торта в форме сердца. А кто-то выложил карточку с двумя пупсами на крыше – мальчиком и девочкой. На неё-то и попалась Маруся. А Вергилия всё правильно поняла, выбрала мою, и я выиграл.

– Кстати, – сказала она, пообещав мне дополнительный кусок торта за победу, – не тряхнуть ли нам стариной? Не сыграть ли в шарады, как в началке?

Только я немного расслабился, а тут снова-здорово. Я невольно глянул на Марусю – наверное, мы одновременно вспомнили мой перформанс с преклонённым коленом на выпускном из началки.

– Давайте мальчики против девочек, – предложила Танька, – а то опять читерство начнётся.

Все поддержали.

В процессе игры телефон прожужжал в кармане, я посмотрел на часы и догадался, что это дядя. Так как я не ответил, то минут через пятнадцать он перезвонил. Рассчитывал ли он зайти? Скорее, нет. Всё-таки он довольно застенчив с малознакомыми людьми.

– За мной дядя приехал, – торжественно объявил я, доставая жужжащий телефон.

Марина Ивановна в этот момент накрывала стол для чаепития.

– Алло, – я успел поднять трубку, – прости, не заметил. Сейчас спущусь.

– А как же торт?! – вскричала Вергилия так громко, что все уставились на неё с недоумением.

– Кость, пригласи его, – предложила Марина Ивановна, – торт большой – мы без вас не справимся.

– Дядь, тебя все просят подняться, – передал я, – без нас с тортом не справятся.

– Нет, Кость, я так не могу, – смутился дядя.

– Ну пожалуйста.

– Я не могу с пустыми руками, – продолжал отнекиваться дядя. – Да я и не одет прилично.

– Ты всегда прилично одет. У тебя даже пижама приличней того, в чём я сейчас. Домофон 68.

У нас на даче дядя вечерами действительно появлялся в пижаме, которая производила очень солидное впечатление и лишний раз подчёркивала непохожесть с папой, который пижаму в жизни не надевал.

А я и правда явился на праздник в мятой футболке. Мама говорила, что я уйду в ней только через её труп, но у меня было вредное настроение, и мне приспичило надеть именно её.

Дядя повесил трубку, и мы провели две минуты в напряжённом ожидании. После чего раздался звонок в дверь.

Дядя вошёл такой смущённый, что мне даже стало его жаль. В руках у него была бутылка вина.

– Ты успел смотаться в магазин? – пошутил я и тут же пожалел об этом.

– Ещё неделю назад, – улыбнулся дядя. – Прислали сообщение о скидке, я тут как тут – и всё, что было на полке, теперь в багажнике.

– Всё? – тихо уточнила Марина Ивановна.

– Всё любимое, – и он с гордостью покрутил в руках бутылку. – Вот это. Французское. Шестнадцатый год самый удачный для пино нуар.

– Нам даже неудобно, – сказала Марина Ивановна. – Мы-то вино не очень.

– Попробуйте – не пожалеете, – заверил дядя. – Оно, кстати, и с десертами неплохо идёт.

Мы с Вергилией переглянулись, и она поплелась на кухню за штопором.

– Вы же за рулём, – напомнила Марина Ивановна.

– А, может, прогуляемся? – подмигнул мне дядя. Это их с папой фирменный юмор – в каждой шутке есть доля шутки.

Мы прошли за стол. Я угадал: дядя был в брюках и элегантном красном джемпере – куда приличней меня.

Марина Ивановна принесла огромный торт с невероятными нахлобучками из крема и ягод. Все ахнули.

– Сделайте милость – попробуйте, – обратился дядя к Марине Ивановне, наливая ей в бокал вина, а она положила ему большущий кусок торта. Себе он плеснул на один глоток.

Торт, естественно, оказался вкуснейший – нежный, сочный, в меру сладкий, ароматный.

– Вы меня сразили, – покачал головой дядя. – Вкуснее торта не пробовал. А я, между прочим, знаю толк.

– Очень приятно, – улыбнулась Марина Ивановна.

– И то, что мне довелось попробовать этот шедевр из рук автора, считаю особой удачей, – перешёл дядя к своей излюбленной теме. – Массовое производство – зло. Без прямого обмена продуктами труда между людьми мы потеряли нечто столь важное, что и помыслить трудно. Раньше дома́, одежда, предметы быта, подарки, еда – всё это делалось своими руками, и во всё вкладывалась частичка души. Совсем другая жизнь. Из всего этого нам осталась только еда, но за последние лет двадцать все дружеские посиделки, даже поминки, постепенно переехали в рестораны. Люди перестали обмениваться частичками души. Только деньгами. У нас на кафедре знаете как? Лаборантка собирает со всех по тысяче по поводу каждого дня рожденья и потом выдаёт именинникам по очереди. То есть каждый день рожденья мы получаем свои тысячи обратно в целости и сохранности. Смех и грех! Я отказался и дарю всем подарки. Так что, молодёжь, – обратился он к нам, – исправляйте этот перекос. Приглашайте друзей домой, мастерите сувениры и не только, дарите подарки с душой и смыслом…

Кажется, все прониклись дядиным монологом.

– Согласна, – кивнула Марина Ивановна. – Мне вот недавно приглянулась картина. На вернисаже рядом с Новой Третьяковкой. Хотела сразу купить, а потом узнала, что на следующий день продавать будет сам автор. И я приехала второй раз, познакомилась с ним, купила картину и невероятно довольна, что так сделала. Картина из рук художника это совсем не то же самое.

– Именно! – обрадовался дядя единомышленнику.

Повисла пауза, и мы принялись вслед за дядей нахваливать торт. Никита попросил добавку.

– У меня мощнейшая память на лица – где-то я вас раньше видел, – вдруг выдал дядя.

Я чуть не поперхнулся.

– Вы виделись у нас на даче, этим летом, – напомнил я как можно спокойней.

– А-а, и правда. Но теперь-то уж точно не забуду, никогда, – пообещал дядя. – Время нынче такое, непростое.

– И не говорите, – вздохнула Марина Ивановна, а мы с Вергилией снова переглянулись.

– А вы любите кино? – встрял я со странным вопросом, дабы задушить выяснение политических позиций в зародыше.

Дядя с Мариной Ивановной посмотрели на меня с недоумением.

– Я люблю, – ещё более удивила их Вергилия. – Особенно советские комедии.

– Да, сейчас таких уже не снимут, – вздохнул дядя. – А, скорее всего, и никогда уже не снимут.

– Ну зачем же так пессимистично? – вмешалась Марина Ивановна.

– Да что вы! – махнул рукой дядя. – Какой пессимизм. Такая естественная наивность безо всякой инфантильности более невозможна. Нынешние информационные цунами делят людей на циников и полных идиотов, и третьего не дано. Юмор отныне это лишь ирония, стёб. Добрый юмор уже некому оценить.

– А чем вам не угодила ирония? – поинтересовалась Марина Ивановна.

– А вы встречали иронию без высокомерия? – ответил вопросом дядя.

– Конечно. Например, самоирония.

– Да, пожалуй, это исключение. Но как по мне, качественный пафос куда сложнее в исполнении и куда интересней.

– Возможно, – согласилась, в свою очередь, Марина Ивановна. – Он уже вернулся в военной поэзии, что ещё совсем недавно казалось фантастикой. Кто знает, может, и добрый юмор вернётся. Само собой, когда закончится этот кошмар.

– Что вы называете кошмаром? – дрогнул дядя.

– Кошмар – понятие субъективное, – снова встрял я.

– Поясни, – потребовал дядя.

– Ну бывает, – растерялся я, – то, что кажется кошмаром, выруливает к чему-то очень хорошему.

– Проблема в том, – сказала Марина Ивановна очень серьёзно, – что в результате нынешнего кошмара многим и многим уже никуда не вырулить.

Я неожиданно для самого себя потянулся за дядиным бокалом и хлебнул вина. Почти не поморщился.

– Ну зачем же так пессимистично? – грустно улыбнулся дядя.

– В смысле? – подняла брови Марина Ивановна.

– Все мы куда-то однажды вырулим, – пояснил дядя. – Вопрос только – куда.

– Вот именно. Оттуда никто не возвращался, чтоб поведать, что и как.

– Почему же? – Дядя подлил себе вина. – Я там одной ногой, так сказать, побывал. И хотя с тех пор потихоньку вернул себе способность получать удовольствие от земных благ, включая этот шикарный торт, но могу заверить, что тамошнее блаженство не сравнится с ними вообще никак. К сожалению, я не поэт, чтобы адекватно выразить эту разницу.

– Так недалеко до оправдания убийств, – сделала странный вывод Марина Ивановна, – отчего бы, дескать, не отправить человека в блаженное место прежде срока?

– Я ничего такого не имел в виду, – обиделся дядя. И я тоже за него обиделся – он поделился сокровенным опытом явно не для оправдания убийств.

– Нам пора, наверное? – Я поднялся.

– Вы же выпили, – ещё раз напомнила Марина Ивановна дяде.

– А такси на что? – улыбнулся дядя.

И мы пошли одеваться.

– Подождите, я вам с собой заверну.

И Марина Ивановна бросилась на кухню. Остальные вышли нас проводить.

– За тобой папа приедет? – спросил я по-джентльменски у Маруси.

Она помялась.

– Её папа в командировке, – многозначительно сообщила Вергилия.

– Не вопрос, подбросим, – предложил я.

– Спасибо, не надо, – сказала Маруся. – Тут идти-то минут пятнадцать, я с удовольствием прогуляюсь.

Дядя тем временем получил огромный пакет с контейнерами, окончательно смутился и вышел дожидаться меня за дверью. Я, недолго думая, сходил к нему и сообщил, что пойду проводить Марусю пешком. Дядя, к счастью, спорить не стал. Маруся тоже возражать не стала, быстро оделась, и мы отправились.

На улице мне захотелось глубоко вдохнуть, и в носу защипало от мороза. Снег скрипел под ногами необычайно громко.

– Забавно вы всё подстроили, – сказала Маруся.

– Но что-то пошло не так, – усмехнулся я.

– Ну почему же? – не согласилась Маруся. – Мне кажется, они прониклись друг ко другу симпатией и вообще – на одной волне, хотя не так много общего.

– Не так много? – рассмеялся я. – У них вообще ничего общего!

Мы брели знакомыми переулками, которыми гуляли совсем недавно, а по ощущениям – в прошлой жизни.

– Ты впервые вино попробовал? – спросила Маруся для поддержания разговора.

– Да нет, отхлёбывал когда-то из родительских бокалов.

– Ну и как?

– Кислая гадость. Вот бабаня мне давала кагора глотнуть – это ничего. Даже голова немного кружилась.

– А сейчас не кружится?

– Сейчас болит, – сознался я.

Потом мы шли молча. Я сунул руки в карманы и старательно держал дистанцию. И не мог понять – то ли я хочу поскорее довести её до дома и распрощаться, то ли идти так вечно, воображая, что всё по-прежнему.

Я заглядывал в освещённые окна жилых домов. «Всё будет хорошо», – будто шептали мне они. Увы, уют чужих кухонь может быть обманчивым.

– Ты только не злись на Вергилию, – вдруг попросила Маруся. – Она хотела как лучше.

– С чего мне злиться? – уточнил я, попутно соображая, что именно Марусе может быть известно.

– Она сказала, что её мама не горела желанием праздновать с нами свой день рожденья и поэтому сочинила, что это ради нас.

– Нас? – стормозил я.

– Ну, меня и тебя, – смутилась Маруся.

– А-а, – смутился и я.

– Вот она и попросила меня прийти, чтобы подтвердить эту версию. А о твоей просьбе меня не звать я узнала уже там. Если бы раньше знала, то, конечно, не согласилась бы.

– Вергилия у нас великий комбинатор, – усмехнулся я, – даже меня переплюнула.

Мы уже остановились в её дворе. Маруся оказалась напротив, и я прочёл в её глазах надежду. У меня сначала потеплело на душе, а потом словно окатило ледяной водой: Маруся узнала, что с Ваней теперь точно ничего не выгорит, и хочет вернуться! Типа лучше синица в руках, чем журавль в небе. Нет уж, дудки! Я на роль запасного варианта не подписывался.

– Ладно, я пойду, – сказал я, – а то мама начнёт волноваться.

Её глаза мгновенно потухли.

– Да, конечно. Спасибо, – тихо сказала она и пошла домой.

Я полночи не спал, пытаясь разобраться, как быть и что делать. С одной стороны – вот появится на горизонте новый журавль и синицу опять в отставку. А с другой – чего загадывать: может, и не будет никакого журавля. Или синица обернётся журавлём. Всякое бывает. Как правильно?

Как же хочется снова стать родными и самыми близкими! Больше всего на свете! Переступить через гордость и будь что будет?

А вдруг померещилось? Вдруг, кроме чувства вины, ничего и нет? С чего я взял, что она хочет всё вернуть? Раз она дала от ворот поворот, то не логично ли ей сделать первый шаг навстречу, а не только грустные глаза?

Да нет, не померещилось. Она просто не решилась. Вот сейчас всё изложил и понял: надо самому принять решение и действовать. Более того – оно уже принято!

Июль 2024. Не буду дожидаться окончания школы, а то память уже не та, что прежде. Или просто всякая ненужная информация вытесняет ценные воспоминания.

Схватка и объяснение

На следующий день в школе Маруся на меня почти не глядела. Я снова подвис, завалил контрольную по физике – прикидывал, в каких выражениях начать выяснение. Ничего толком не придумал. Последний урок – физра, тут главное быстро переодеться, чтоб не разминуться.

Построились. Я уже четвёртый с начала, после Матвея и Клещиков. Бочка оглядел нас свирепым взглядом. Тут надо сказать, что с тех пор, как по нашему совету его начали угощать чуть ли не на каждой перемене, он увеличился в объёме ещё раза в полтора. Видимо, это сказалось на сердце, Бочке стало тяжело проводить все уроки на ногах, и по совету директора он сел на диету. А в результате физкультуру разлюбили даже те, у кого по этому предмету была единственная отличная оценка.

У нас в этом году по понедельникам физра стояла последним уроком. Со звонком весь класс выстраивался ещё до прихода учителя. У Вергилии начинали стучать зубы, и даже Клещики старались не отсвечивать. А я не боялся Бочки ни капли. Мне даже было жаль его – каждый день такие муки!

– Клещ, почему футболка с надписью? – начал он разнос в тот день.

– Так вы сами просили, – оправдался Веня, – чтоб отличать.

– А зачем мне вас отличать, не подскажешь?

Венька помотал головой.

– И я не знаю. Всё одно. Вергилия, – повернулся он в другой конец строя, – я говорил, что эти шаровары травмоопасны? Сегодня посидишь на скамейке, чтоб лучше запомнить.

Заметив облегчение на её лице, он продолжил:

– И к следующему уроку принесёшь доклад на тему спортивной формы. Не менее одного авторского листа.

– Авторский лист это сорок тысяч знаков, – заступилась Маруся.

– Да хоть сто сорок.

Он окинул Марусю придирчивым взглядом, но у неё, как всегда, с формой всё было отлично. Несколько секунд он молчал, видимо, придумывая ей достойное наказание.

– Отличницам лучше думать о том, как бы не схлопотать двойку там, где этого совсем не ждёшь, – улыбнулся он издевательски.

Марусю я не видел – она ничего не ответила и вряд ли испугалась. Но мои кулаки сжались, а всякое сочувствие к Бочке мигом испарилось. Пользоваться своей властью, чтоб бить людей по самым больным местам, – низко. Даже если сидишь на диете.

Он будто почувствовал мой гнев, и мы встретились взглядами. Я вложил в свой всю дерзость, на какую был способен. А Бочка, видимо, только и ждал достойного противника.

– Куликов, – он расплылся в счастливой улыбке, – чувствую, рыцарь готов сразиться за честь дамы сердца?

Бочка, видимо, сам понял, что переборщил, но пути назад уже не было. А я хорошо усвоил урок, преподанный Клещиками много лет назад.

– Готов, – ответил я спокойно. – Выбирайте оружие.

Бочка прищурился.

– Как насчёт армрестлинга? – предложил он.

Я, конечно, понимал, что, несмотря на диету, до одной весовой категории нам, как минимум, килограмм двадцать и шансов у меня нет. А с другой стороны – какие ещё варианты? Не бегать же с ним наперегонки. Да и вообще – это как раз тот случай, когда участие – уже победа.

– Принято, – кивнул я.

– Клещики, тащите парту и два стула из моей каморки, – скомандовал Бочка.

Клещики кинулись к выходу и через минуту уже установили всё в центре зала.

– Ты только смотри, связки береги, – заботливо предупредил Никита. – Оно того не стоит,

Даня дал мне какой-то профессиональный совет, но я ничего не понял.

Наверное, никогда я не чувствовал себя так круто, как в тот момент, когда садился за парту напротив Бочки. Никакого страха, как перед дракой с Даней, полное непоколебимое спокойствие. Установили захват, и Даня дал сигнал к началу схватки века. Я думал, всё закончится в следующую секунду… Каково же было моё удивление, когда я почувствовал в руке реальное преимущество. Бочка напрягался изо всех сил, но, видимо, диета сказалась на этих силах крайне отрицательно, а я здорово набрал форму за лето.

Я посмотрел ему в лицо, и сочувствие вернулось. Он понимал, что проигрывает. Мощный Бочка, гроза всех классов, проигрывает одному из вчерашних доходяжек, который едва мог мяч через сетку перекинуть. «Не надо было унижать слабых», – попытался я разозлить себя, но ничего не вышло. Бочка на мгновение чуть ослабил хватку, и в этот момент я мог его уложить. «Как правильно? – умудрялся размышлять я параллельно. – Если я поддамся, не воспримет ли он как унижение? Или же, наоборот, будет торжествовать и разойдётся ещё пуще?» Я снова посмотрел ему в глаза. Мне показалось, что он уже смирился. Я улыбнулся ему по-доброму и мысленно сказал: «Устроим красивый финал». Стерев улыбку, я наклонил его руку на сорок пять градусов, изобразил, что перенапрягся, не двигая дальше, а затем отпустил. Класс аплодировал. Бочка, кажется, сам не мог решить, как воспринять произошедшее.

– Ладно, – сказал он наконец, – порезвились и хватит. Прошу прощения, если кого обидел. Товарищи Клещ, уносите стол и тащите мяч, сегодня играем в футбол. Спицына, на ворота.

Футбол вышел отменный. Финт Зидана в моём скромном исполнении вызывал особенный восторг девочек. А Вергилия, вместо того, чтоб отбивать несильные голы, только одобрительно улыбалась.

Когда я пришёл в мужскую раздевалку, на меня накинулись товарищи Клещ.

– Мы с Сенькой поспорили на штуку: я уверен, что ты поддался, – сообщил Венька.

– Ты проиграл, – сказал я без лишних раздумий.

– Да ну тебя, – расстроился Венька, – уж нам-то мог бы сказать!

Я усмехнулся.

Когда они ушли, Никита справился, как рука, а потом сказал, что он даже спрашивать не будет, поддавался я или нет, ему и так всё понятно. Я ничего не ответил и тут только вспомнил, что собирался перехватить Марусю для решающего разговора.

Я рванул в общую раздевалку, но её там не было. Выглянул в окно – несколько девочек из нашего класса как раз выходили со двора, но без Маруси. Моё триумфальное настроение тут же рассыпалось. Я без сил опустился на скамейку. «В конце концов, сегодня футбол, а разговор мог бы затянуться», – утешил я себя и тут же услышал дрожащий голос:

– Кость, ты не спешишь?

Тренировка начиналась через полтора часа. Но есть же вещи поважнее футбола. Ну, может, одна вещь.

– Не очень, – ответил я.

– А, сегодня же понедельник – у тебя футбол? – вспомнила Маруся.

– Да.

– Ну ладно, тогда лучше в другой раз, – она явно поникла. – Или давай я пойду в твою сторону.

– В смысле проводишь меня? – усмехнулся я. – Это не очень по-рыцарски.

Я поднялся, посмотрел на её рюкзак, который лежал на скамейке, посомневался, но не стал брать.

– Ладно, пойдём в твою сторону, – сказал я, – а там на автобус сяду, как обычно.

От этого «как обычно» защемило в груди. Маруся оделась, и мы молча покинули школу.

– Ну, во-первых, я хотела поблагодарить, – сказала она, когда мы вышли со школьного двора.

– За что?

– За то, что защитил от Бочки.

– Да брось. Ничего б он тебе не сделал.

– Ну всё равно приятно немного побыть принцессой.

– Угу, обращайся.

Пару минут шли молча. Я кожей чувствовал Марусино напряжение.

– А во-вторых? – решил я помочь ей.

Она набрала воздуха.

– Ваня тебе рассказал про Нику?

Сердце моё упало. По ощущениям – перестало биться. Мне захотелось глубоко вдохнуть морозный воздух, но грудная клетка его не впустила. Я кивнул.

– Я так рада за них, – с деланым воодушевлением сообщила Маруся.

– Я тоже, – буркнул я.

– Он скоро снова будет в Москве.

– Замечательно.

– Подозревает, что у нас что-то неладно, и хочет, чтобы мы втроём встретились.

– Не проблема, встретимся.

– Я хотела предупредить, что он попробует нас помирить, – Маруся нервно усмехнулась. – Прям идея-фикс у всех.

– А мы разве ссорились? – отвернувшись, спросил я. – Мы добрые друзья, зачем нас мирить?

Маруся молчала, а я боролся с желанием развернуться и отправиться на футбол. Меньше всего я хотел услышать, что от меня требуется какое-то содействие. Например, изображать, что всё по-прежнему, чтоб Ваня не стал ни о чём расспрашивать. Приготовившись прощаться, я наконец посмотрел на Марусю: по красным щекам в два ручья текли слёзы.

– Ты чего? – испугался я.

Маруся мотала головой, но не могла произнести ни слова. Вместо слов только всхлипы. Мне стало ужасно её жаль.

– Я тебе очень сочувствую, – сказал я. – Правда. Помнишь, как там Танька пела: мы выбираем, нас выбирают…

Маруся мотала головой, рыдая всё сильнее.

– Всё будет хорошо, не плачь, – продолжал я. – Они с Никой уже столько лет не виделись. Может, встретятся и вообще друг друга не узнают.

Маруся на секунду затихла, а потом отстранилась.

– Ты что? – пытаясь унять рыдания, выговорила она, – ты думаешь, я из-за Вани?

– А из-за чего ещё? – я уставился на неё с искренним недоумением.

Маруся закрыла лицо руками.

– Не смотри.

– Куда не смотреть?

– На меня не смотри.

– Ну хорошо, – я послушно отвернулся. – Так что случилось-то?

– Я больше не могу без тебя, – произнесла она срывающимся голосом и зарыдала с новой силой, а я вконец растерялся. – Если ты больше… в общем, если ты не хочешь начать с начала, то я переведусь в другую школу. Нервы уже не к чёрту. Сам видишь.

– А как же Ваня? – всё ещё не понимал я.

– В каком смысле? – устало уточнила Маруся.

– Ну, чувства к нему в прошлом? – я с трудом подбирал слова.

– Да не было никаких чувств. Одна глупость моя несусветная.

– Это как?

Маруся немного успокоилась.

– Он мне приснился после той встречи, и потом я три дня возвращалась мыслями к этому сну – как наваждение, понимаешь? И решила тут же тебе доложить. Потому что иначе мне казалось нечестным.

– А в какой момент наваждение закончилось? – спросил я.

– Да тут же и закончилось. Как только ты молча ушёл. Так жутко стало от того, что я натворила.

– Почему ж ты сразу ничего не сказала? – не мог поверить я.

– Стыдно было, очень стыдно. За то, что так легко предала и всё разрушила. Что, если б я подошла на следующий день, ты б меня не послал куда подальше?

Я честно пожал плечами, пытаясь представить ситуацию.

– Я бы, наверное, понял. Ну, может, не сразу…

– Не смогла я, – вздохнула Маруся. – Не чувствовала себя вправе, понимаешь? Даже Вергилии не смогла рассказать, но она всё равно насела, что надо исправлять, что бы ни произошло. Я уже собиралась с духом, но тут появилась эта девочка из 10-го. У меня чуть разрыв сердца не случился, когда я вас увидела. Ночь не спала и заболела. Мама вызвала врача, он диагностировал нервное истощение, стали мне успокоительное давать. Мама ещё психолога прямо на дом вызвала. Долго с ней говорили. Отпустило немного, наступила апатия, да волосы чуть все не вылезли.

Я слушал и понимал, про какой стыд говорила Маруся. Причинить такую боль действительно очень стыдно. Я даже отстранился и опустил голову – до того стало досадно на самого себя.

– А потом Вергилия опять за своё, – продолжила Маруся. – Сообщила, что вы расстались по твоей инициативе. Опять разбередила мне всё, только сил-то уже не было. Просто не было. Не могла себя заставить рот открыть. А ты, ты долго ещё молчать будешь?

– Я не знаю, что сказать. Это какой-то треш.

– Что именно?

– То, что мы себе устроили.

– Я устроила! Я! – с яростью возразила Маруся. – Но дальше? Дальше-то что?

Я остановился, посмотрел ей в глаза, а потом обнял крепко-крепко.

На футбол я так и не пошёл. Мы гуляли до самого вечера. И ещё час стояли около её подъезда, не в силах расстаться. Кошмарный сон оказался именно сном. И если б я зимой не записал всё по свежим следам, то сейчас бы уже ничего из этого сна и не вспомнил.

Придя домой, я написал Вергилии «мы помирились, всё позади» – так хотелось хоть с кем-то поделиться. Она перезвонила – чуть не плакала от радости. И рассказала, что в воскресенье утром дядя Вадик приходил за своей машиной и встретил Марину Ивановну. Она пригласила его на чашечку кофе, где выслушала извинения за неподобающее поведение. Дядя признался, что он впервые встретил близкого по духу человеку и страшно расстроился, когда наметилось расхождение по столь важному для него вопросу. В конце разговора Вергилия поручила вдохновить дядю на новые шаги. А если не получится, придётся устраивать поэтический вечер. «Или даже конкурс», – добавила она угрожающе.

Цветана

На следующий день я проснулся с улыбкой и, наскоро перекусив, погнал в школу на всех парах. Встретив Бочку в школьном дворе, чуть не обнял его. Ограничились очень крепким рукопожатием.

– Как насчёт реванша? – спросил Бочка с хитрым взглядом. – Скажем, через месяцок?

– С удовольствием, – сказал я и помчался в класс.

Никита пришёл раньше Маруси. С удивлением посмотрел на мою сияющую физиономию.

– О, чувствую, жизнь налаживается?

Я кивнул, и Никитка похлопал меня по плечу.

– Не прошло и года.

– Угу. Я, наверное, сегодня с Марусей посижу – ты не против?

– На алгебре и физике – пожалуйста. А на русском – извини: контрольная – забыл?

– Забыл, – честно сознался я. – Каким уроком русский?

– Третьим.

– Ну я пошёл.

И я отправился на Танькино место, чтоб сделать Марусе сюрприз.

Пришли Клещики. Венька вместо «привет» укоризненно покачал головой, а на мой вопросительный взгляд высказал:

– А врать всё-таки нехорошо.

– Ну ты злопамятный, – ответил я, не осознавая, что схватка состоялась вчера, а не месяц назад. Видимо, Венька всё ещё надеялся, что я расколюсь и Сенька вернёт ему тысячу.

Наконец пришла и Маруся – такая же светящаяся.

– Я переехал на пару уроков, ты не против? – обрадовал я её.

Она улыбнулась в ответ.

Как это ни удивительно, мы впервые в жизни сидели вместе на уроке, и это оказалось очень приятно. Учительница Ксения Степановна еле заметно улыбнулась, заметив моё перемещение, но, к счастью, никак не прокомментировала. На том уроке математика действительно звучала для меня чудесной музыкой, и, если бы Ксения Степановна меня вызвала, я бы того гляди чего-нибудь спел. Пришлось уткнуться в тетрадь, прикрыв рот ладонью, чтоб она не видела то и дело всплывающей на лице улыбки. «Да, – подумал я, – если я продолжу сидеть с Марусей, с четвёркой по алгебре можно распрощаться». На первом уроке случилась небольшая самостоятельная, а с ней и небольшое затруднение. Я и не думал просить Марусиной помощи – она сама подсунула мне листочек с наброском решения. Я его спрятал под тетрадь и не стал смотреть, напряг извилины и решил сам.

На перемене мы вышли в коридор, и я сказал, что не стоит мне помогать, Маруся не спорила. Я начал пересказывать новости насчёт дяди Вадика, когда она вдруг изменилась в лице, я обернулся и увидел Вику. Почему-то даже не поздоровался. Тут же забыл об этом, а вечером, когда лёг спать, ни с того ни с сего вспомнил слова Вергилии о том, что Вика способна на любую пакость, и ни на шутку перепугался за Марусю.

Недолго думая, написал Вике сообщение – извинился, что не поздоровался.

Тут же пришёл ответ: «Ты из-за неё меня бросил?»

«Нет, с Марусей мы старые друзья, – поспешил я, будто Вика прям в десять вечера побежит делать ей пакости, – а та – девочка с футбола».

«Не верю».

«Приходи на матч», – написал я в надежде, что она не станет унижаться подобными проверками.

«Приду».

С одной стороны, я немного успокоился – пакости, как минимум, отложены. С другой – как же я досадовал на себя за то, что приходится разгребать эту ерунду вместо того, чтоб спокойно наслаждаться новым счастьем.

На следующий день я признался Марусе, что опасаюсь ответки со стороны Вики и поэтому до каникул нам лучше не сидеть и не появляться вместе.

Она сначала не поверила:

– Не выдумывай. Я её уже с другим мальчиком видела. Сдалась я ей.

– Лучше перестраховаться, – сказал я. – Мне будет спокойней.

– Как скажешь, – вздохнула Маруся.

– После уроков догоню на повороте, – пообещал я.

– Да ну, это совсем перебор, – нахмурилась Маруся.

– Вергилия так не считает, – прибег я к авторитету нашего главного интуитивщика.

– Ну раз Вергилия… – улыбнулась Маруся. Конечно, она понимала, что сам бы я до такого не додумался, а упоминание Вергилии что-то да объясняло.

На одной из перемен я поделился новой проблемой с Никитой.

– Видимо, придётся матч пропустить, – пожаловался я. – Или… у тебя нет никого на примете, чтоб изобразить мою девушку? – спросил я безо всякой надежды.

– Откуда? – развёл руками Никита.

– Не знаю.

– Есть! – вдруг преобразился Никита. – Цветик!

– Какой цветик?

– Соседка моя, мы в один детский сад ходили. И она передо мной в долгу. Ну, то есть она так думает.

– В смысле?

– Я её спас от бешеной собаки. Она возвращалась домой…

– Кто – собака? – уточнил я в шутку.

– Нет, Цветик. А собака сорвалась с поводка у старушки и давай лаять. Я как раз из дома выходил, рванул за поводок и оттащил.

– Ты крут, – восхитился я (сам-то собак опасаюсь).

– Да не, собака на самом деле не страшная, брехливая просто. А вот хозяйка как налетит на меня: типа как я посмел бедную собачку дёргать. Долго потом обтекал.

– Понятно. А почему «Цветик»?

– Цветана её зовут.

– Не поэтесса?

Никита нахмурился, припоминая.

– Вроде нет.

– А она в тебя не влюблена случаем?

– С какой стати?

– Мне кажется, ты нравишься девочкам с такими именами, – заметил я и прикусил язык.

– С этого места поподробней, пожалуйста, – напрягся Никита.

– Шучу, – сказал я. – Но спасители всем нравятся, это 100%.

– И что? – не понимал Никита.

– Ну, ей будет обидно, если ты попросишь изображать чью-то подружку.

– Достал, честное слово, – разозлился Никита.

– А как она? Вика поверит вообще?

(По ходу разговора мне всё меньше хотелось затевать эту авантюру).

– Она, конечно, не без странностей, – сказал Никита, пожав плечами. – Но по внешности самое то.

– Самое что? – уточнил я на всякий случай.

– Увидишь. Кстати, она ж в театральной студии занимается! – вспомнил Никита.

– О как. Ну давай, – сдался я. – Только ты тоже приходи – подстрахуешь, если что.

– Да неужели я такое пропущу, – захихикал в предвкушении Никита.

И вот настал день матча, важного матча, между прочим. Но об игре я вообще не думал. Я очень переживал, что Маруся выразит желание прийти и не мог придумать на этот случай никакой вразумительной отмазки. Но, к счастью, она, как обычно, не стала напрашиваться.

По пути к стадиону я тщетно пытался понять, как докатился до такой жизни – разыгрывать любовь с девочкой, которую увижу первый раз в жизни, перед бывшей подружкой. Будто не про меня всё это. Если б к нам присоединилась Маруся, получился бы полный улёт. Я нервно смеялся над ситуацией. Прибыл на стадион первым, сразу переоделся и стал ждать в форме и без шапки, несмотря на десятиградусный мороз. Солнце грело слабо, хорошо хоть ветра не было. Нос щипало от мороза и прибитых к земле выхлопных газов.

Никита пришёл, как договорились, заранее. Я позавидовал его пуховику.

– Цветик опаздывает, – сообщил он.

– На много?

– Не знаю. Не отвечает.

– А если она придёт позже Вики? Мы даже не успеем познакомиться.

– Ну, я её встречу, укажу на тебя, чтоб не промахнулась.

– Что-то будет, Никитос, – покачал я головой. – Что-то будет, я чувствую.

– Расслабься. Ну что страшного может случиться?

– Вика поймёт, что я её обманул, разозлится, и всем хана.

И мы рассмеялись. Но я видел, что Никита и сам немного нервничает.

– Иди встречай своего Цветика, – сказал я ему, издалека заметив приближающуюся к стадиону Вику.

Вика подошла, мы поцеловались в щёчку, она огляделась вокруг.

– Девушка передумала? – спросила она с многозначительной улыбкой.

– Нет, задерживается, – ответил я.

Вика явно не верила.

– Тебе идёт форма, я уже говорила?

– Наверное. Спасибо.

– Мы с тобой хорошо сочетаемся.

– Угу.

Форма у «Бурана» красная, нос у меня, должно быть, под неё уже мимикрировал, а у Вики, как я уже говорил, ярко-красные волосы.

Она поздоровалась с моими ребятами, которые как раз вышли из раздевалки. И вдруг вижу – на поле входит блондинка с волосами до пояса, в короткой шубке, короткой юбке и высоких сапогах. Выглядит на все двадцать пять. Шагает прямо через поле, как модель по подиуму. Смотрит на меня и машет рукой в длинной перчатке. А Никита по кромке пробирается.

Я, конечно, в театральной студии не занимался, но актёрский опыт тоже имеется. И я начал влюблённо улыбаться и махать в ответ рукой, одновременно думая о том, как быть, если вдруг это вовсе не Цветана.

А она как припустит прямо ко мне и хрясь – целует в губы. Я чуть не укопался – ко всему прочему она оказалась выше меня! Наверное, из-за каблуков. Ребята присвистнули у меня за спиной.

– Какая удача, что я успела, – заворковала она. – Не смогла найти кроссовки, пришлось срочно менять весь лук.

– Отличный лук, – похвалил я, немного придя в себя. – Познакомься, это Вика из моей школы.

Цветана смерила её оценивающим взглядом и широко улыбнулась.

– Очень приятно. Цветана.

– И мне, – холодно ответила Вика.

– Это ты – лучшая подруга из его класса? – спросила Цветана.

Я даже глаза раскрыл от удивления – как она круто всё поняла и продумала.

– Нет, я лучшая подруга из другого класса, – ответила Вика с усмешкой.

Цветана перевела на меня слегка ревнивый взгляд. «Гениальная актриса», – отметил я про себя.

Я оглянулся на судью, который разговорился с нашим тренером и не спешил звать нас на игру. С одной стороны, мне хотелось поскорей отчалить, с другой – я боялся оставить девочек вдвоём. Никита стоял в сторонке и давился смехом – на него трудно было положиться.

– Обожаю футбол, – призналась тем временем Цветана.

– Правда? – удивился я, не успев сориентироваться. – Это здорово.

– А ты думаешь, я бы стала сюда приходить только ради тебя? – И она заливисто рассмеялась. И приобняла меня, будто утешая. – Я ж тебе говорила, что тащусь от Роналду.

– Ну где Роналду, а где мы… – я скромно потупил взор.

– Футбол и в Африке футбол, – снова рассмеялась Цветана. – Ты тоже любишь футбол? – обратилась она к Вике с якобы скрываемой издёвкой.

Вика кивнула.

– А ты все молодёжные матчи в Москве посещаешь? – та решила не остаться в долгу. – В поисках местного Роналду.

– Зачем мне Роналду, если у меня есть… – Цветана вопросительно посмотрела на меня, – сама знаешь кто.

– Сейчас-то да, – не отставала Вика, – мне просто стало любопытно, как ты впервые тут оказалась. Обычно болельщики – из друзей или родственников.

– Так… хм… Роналду и позвал, – немного замешкалась Цветана.

– А-а, я считала, вы здесь познакомились. – Вика сощурила чёрные глаза, как детектив, который напал на след.

– Ну, в общем, так и есть, – подтвердила Цветана.

– Это как? – спросила Вика, и мне тоже стало ужасно интересно.

– Да вот так. Я иду мимо, вот в тот магазин на углу, – Цветана показала куда-то, и мы с Викой туда повернулись, – и вдруг бац – мне на голову прилетает мяч. Я чуть не упала, думала, сотрясение будет. И тут… рыцарь мой прибегает, на скамейку препровождает, извиняется, все дела. А глаза такие добрые. Ну, думаю, судьба. Задержалась на матч, потом он ещё проводить предложить. А то вдруг что…

На моём лице читалось такое искреннее восхищение, что Вика, кажется, поверила.

Судья наконец свистнул.

– Покажи им, где раки зимуют, – напутствовала меня Цветана, когда я попятился в сторону поля во избежание очередных нежностей.

– Непременно, – пообещал я.

Она смотрела на меня такими влюблёнными глазами, что я и правда готов был всех порвать, чтобы оправдать её доверие.

Мы выстроились. И когда судья велел пожать друг другу руки, многие не двинулась с места, так как глазели на Цветану, которая прохаживалась вдоль кромки, несмотря на призывы Никиты пройти к трибунам.

Играл я, конечно, в тот день неплохо. Даже вдохновенно. Чего и следовало ожидать. Я почувствовал себя героем спортивного фильма, и два отличных лонг-шота попали, куда я и хотел. Цветана распевала «але, але, але» после моих голов и пронзительно свистела, когда мяч задерживался в нашей штрафной. Когда нам закатили дурацкий гол, я великодушно поддержал оплошавшего вратаря, хотя, не будь на трибуне моих болельщиц, я бы не удержался высказать ему многое из того, что подумалось в этой связи. В общем, я примерил на себя роль сильного, благородного, уверенного в себе воина, которому важен не столько результат, сколько fair play. И когда игрок из противоположной команды со всей дури влетел мне головой в солнечное сплетение, покатился я вполне натурально. Было больно, дыхание перехватило, я судорожно пытался глотнуть воздух, как выброшенная на сушу рыбёшка, но для нашего кино получилось зрелищно. Моё героическое лежание прервала Цветана – я заметил, что её длинные ноги приближаются к судье.

«Только не это! – успел подумать я. – Сейчас нас дисквалифицируют, а меня вообще выгонят из клуба».

Я поскорее поднялся и, всё ещё задыхаясь, направился к ним. К моему удивлению, невысокий, но суровый судья улыбался и согласно кивал. И назначил противникам фолл. Я поскорее отдышался, перекинул «стенку» и забил. И хотя это не был решающий гол, получилось красиво. Мы выиграли 3:1.

Наш тренер был счастлив и даже поблагодарил Цветану за содействие, но попросил на будущее на поле не выходить. Она изобразила лёгкую обиду. Вика сухо меня поздравила и ушла. Я выдохнул и без сил бухнулся на скамейку.

– Дорогой, в какое кафе сегодня сходим? – обратилась ко мне Цветана.

– Вика ушла, – сказал я.

– Что? – не поняла Цветана.

– Вика уже ушла, – повторил я. – Спасибо большое. За всё.

– А-а.

Цветана мгновенно поменялась в лице, и мне даже стало на секунду обидно, что в прекрасных глазах не осталось и намёка на любовь. На её месте мне привиделась затаённая грусть. Возможно, она фонила и раньше, но на контрасте стала более заметна.

– Не за что, – сказала она. – Мне даже понравилось.

Я согласно кивал.

– Ладно, я пойду, – сказала она. – А как тебя зовут-то? Забыла.

– Костя. Погоди немного, вдруг Вика недалеко.

– Не страшно. Придумаю что-нибудь.

В этом уже не приходилось сомневаться.

В раздевалке меня засыпали словами восхищенья:

– Ну ты, Костян, даёшь!

– С виду скромный такой. А оказалось…

– Поделись секретом, как ты это делаешь?

Как же мы с Никитой смеялись на обратном пути – не передать! Просто складывались пополам, чуть не падая на асфальт, приходилось друг за друга держаться.

– Отличный лук, – кое-как выговаривал Никита, и нас накрывала новая волна смеха. Прохожие смотрели на нас с недоумением.

– Сама-знаешь-кто, – выдавливал я. – Тот-Кого-Нельзя-Называть.

Насилу успокоились.

– Как ты в неё не влюбился? – спросил я. – Она реально крутая.

– Слишком крутая, – признался Никита. – Это меня пугает. Готов поспорить, будет известной актрисой.

– А я даже не смогу похвастаться, что целовался с ней.

И мы снова рассмеялись.

Придя домой, я достал телефон и увидел сообщение от Маруси: «Как сыграли?» «Выиграли», – ответил я. «Погода отличная, не хочешь погулять?»

Она впервые сама позвала – ей, наверное, это непросто далось. А вдруг столкнёмся с Викой? Хотя с какой стати? Но целоваться в один день с двумя девочками это как-то перебор. Пока я размышлял, Маруся, видимо, успела расстроиться.

«Ладно, забей. Ты устал, наверное».

И я понял, что не могу не пойти.

«Пойдём в Нескучный», – поспешил написать я.

Я принял душ и как следует почистил зубы. Мама не хотела пускать меня после душа на улицу, но я утеплился по максимуму.

В Нескучном есть подходящие маршруты для прогулок, где шансы встретить кого-либо стремятся к нулю.

«Какой же я счастливчик, – думал я, когда мы гуляли молча, крепко держась за руки. Если б нас не занесло в один класс, сколько бы я её искал? Да и нашёл бы? Знал бы я вообще, кого искать? Прилипла бы ко мне какая-нибудь Вика или же я сам гонялся бы за какой-нибудь Цветаной – как угодно могло случиться, если б я не знал наверняка, как должно быть в идеале».

Время от времени я вспоминал весёлое начало дня, мне ужасно хотелось посмеяться над ним вместе с Марусей. Может, лет через пятнадцать я покажу ей эти записки и она тоже повеселится.

Мы зашли на пустую детскую площадку, покатались с горок, я покачал Марусю в «корзине». Потом туда прибежали двое детей, и мы собрались на выход. И столкнулись нос к носу с их папой – моим тренером. У него были ТАКИЕ глаза. Придя в себя, он покачал головой:

– Ну, Куликов, умеешь удивлять.

Я скромно пожал плечами.

– А чему он так удивился? – поинтересовалась Маруся.

– Сам не пойму, – соврал я.

Да, «Ревизора» отыграли в конце декабря. «Ромео и Джульетты» не получилось. «Ревизора», наверное, тоже. Сквозник-Дмухановский с удовольствием тонул в глазах прекрасной супруги: Маруся была обворожительна в пышном платье с корсетом и с высокой причёской, из которой выбивались и пружинили милые кудряшки. А Хлестаков недвусмысленно подмигивал жене Земляники и мало интересовался Марьей Антоновной, а «чмокал» её и вовсе с какой-то досадой. Зрителей смешил Осип: из-за присутствия обоих родителей он так переволновался, что забыл даже те небольшие пассажи, которые успел выучить.

«Блин, жрать так хочется, – досадовал Осип, – а этот болван всё промотал. В каждом городе давай выпендриваться: дай мне, Осип, лучшую комнату, да лучший обед. А потом картишки – хоп и всё просадил. А Питере-то жить хорошо. Но это если бабки есть. Там и собаки танцуют, и горничная… Вежливые все, воспитанные, тьфу». И всё в таком духе. Мы, конечно, на его фоне потерялись, разве что Клещики, чуть не подравшиеся взаправду прямо на сцене, удачно его дополнили.

Сепарация

Моя мама тревожится из-за своей гипертревожности – в частности, переживает о том, что она передастся и мне. Приходится её успокаивать, что в этом плане я целиком и полностью в папу – у обоих тревожность отсутствует. А ещё мама подозревает у себя гиперопеку в отношении меня и боится пропустить тот момент, когда мне пора сепарироваться, то есть уйти в свободное плаванье. Но первое время предлагаемые мамой начатки сепарации приобретали совершенно нежелательные формы: самому приготовить яичницу, самому выбрать себе кроссовки и самый экстремальный вариант – подрабатывать курьером. Но на этих новогодних каникулах мама резко превзошла себя, предложив мне съездить на дачу со своей компанией. С ночёвкой. Папа не мог поверить в то, что услышал.

– Не рановато? – нахмурился он.

– Костя – ответственный товарищ, я ему доверяю, – заявила мама безо всякой уверенности в голосе.

– Ты сколько раз в жизни печку топил? – недовольным голосом спросил меня папа.

– Какая разница?

– А если напьются и дом спалят? – обратился он к маме.

– Мы не пьём, – заявил я.

– Я маме тоже так говорил, – ответил папа.

– Мы не пьём, – повторил я.

– Ты пил в девятом классе? – уточнила мама у папы.

– Представь себе, – ответил папа, – я не помню, в каком классе пил.

– Представляю.

– В общем, спалённая дача будет на твоей совести, – сказал маме жестокий папа и покинул кухню.

Мама, конечно, была напугана, но не отступила. И в течение последующих двух дней я выслушал пять лекций о профилактике отравления угарным газом. Не успокоившись на этом, мама составила мне целую памятку из двадцати трёх пунктов, включая указания, куда положить ключи после входа в дом, сколько литров воды купить, что проверить перед тем, как лечь спать, и перед тем, как уехать. Что ни говори, сепарация для мамы шла туго. Когда я был уже в дверях, она велела мне взять с собой на прогулку складной ножик на случай столкновения с бездомными собаками.

Когда мы шестеро расселись в полупустом натопленном вагоне электрички, меня неожиданно охватило тревожное предчувствие. «Это, наверное, мамина тревога передаётся на расстоянии», – успокоил я себя.

Никита с трудом закинул на полку огромный тяжеленный рюкзак.

– Что там у тебя – кирпичи? – пошутил я.

– Сюрприз, – многозначительно сообщил Никита, а я почему-то напрягся.

Для самоуспокоения я продемонстрировал мамин список.

– У тебя мама – контрол-фрик, – высказался Матвей.

– Чего? – спросил я угрожающе.

– Ну, любит, чтоб всё было под контролем, – объяснил он.

– Да, у неё всё под контролем, – подтвердил я, – но трудно сказать, любит ли она это. Она регулярно пытается перепоручить что-то нам с папой, но этот номер редко проходит.

Я заметил, что Маруся собрала заборчик между бровей, и спохватился.

– Редко проходит не из-за нас, – уточнил я. – Мы-то готовы, а мама срывается и возвращает всё под собственный контроль.

– А вы и рады, – закончила за меня Вергилия.

– Ну, в общем, не возражаем, – честно согласился я. – Так, мы сели на нужную электричку и, скорее всего, выйдем на нужной станции, так что пункты 1 и 2 вычёркиваем.

Далее следовали ц/у по открыванию калитки, дома, включению электричества и растопке печи. Между ними затесались крупными буквами:

НЕ ПИТЬ

НЕ КУРИТЬ

НЕ ОСТАВЛЯТЬ НА НОЧЬ ГОРЯЩИЕ УГЛИ

Доехали весело, вышли будто в другом мире – идеально-белом, пустынном, безмолвном. Свернув с основной дороги, попали на нехоженую тропу со снегом почти до колена. Я, как первопроходец, прокладывал путь. К счастью, мама настояла на высоких сапогах, тогда как я хотел ехать в новых крутых ботинках.

Калитку я открыть не смог, перелез через забор и отворил ворота. На участке снег оказался ещё глубже – крыльцо было завалено до верхней ступеньки. К счастью, дверь в дом оказалась сговорчивей калитки, и мы попали в промёрзший дом, где неприятно пахло сыростью. Я направился прямиком к печке и растопил довольно ловко: напихал побольше берёзовой коры, хвороста, а потом уже дровишки. Отыграл пару очков, потерянных откровениями о контроле. Вот печка, как минимум, под контролем. В листок я, естественно, заглядывать дальше не собирался, так как с питанием девочки и без списка справились бы.

Они тут же поставили на печку чайник с водой, и мы вскоре согрелись за горячим чаем с печеньем, приготовленным Мариной Ивановной. Было вкусно и уютно, я расслабился. И тут Никита вытащил из своего рюкзака большую коробку.

– Это ещё что? – Я присмотрелся к ней.

– Фейерверк, – гордо сообщил Никита. – Колян подарил.

И тут же расстроился, не заметив нашего энтузиазма.

– Крутой фейерверк, красивый, – добавил он. – Скоро ведь стемнеет, вот и запустим.

– Ну, почему бы и нет, – решил поддержать я друга. – Ты умеешь?

– А чего тут уметь? Поджечь фитиль и любоваться.

– Не время сейчас для фейерверков, – заметила Маруся. – Зачем людей пугать?

– В такой мороз тут нет никого, зимние дачи далеко, – сказал я. Меня больше беспокоила перспектива устроить пожар, но раз кругом снег, то риск невелик. – Пойдём к реке и там запустим.

– Мы будем до темноты гулять? – робко поинтересовалась Маруся.

– А как ещё? – расхрабрился я. – В пять уже темно.

Закрыв поддувало, мы в пятом часу тронулись в путь. Выходя, я заметил на серванте свой перочинный ножик, которым я одно лето пытался вырезать по дереву. Ножик был качественный, острый – мама никогда не скупилась на мои увлечения, тем более такие созидательные. Проскользнуло опасение, как бы он не стал тем самым ружьём, которое обязательно должно выстрелить, но я всё-таки сунул его в карман.

Мы направились через участки в сторону речки. Дачи и правда в основном пустовали. Лишь за парой заборов при нашем приближении лениво залаяли собаки.

Я повёл друзей длинной дорогой через поля. Идеально ровные белые ковры тускло сверкали на заходящем солнце. Мы брели молча, как завороженные глядя на статичный чёрно-белый пейзаж. Его оживлял лишь уютный дымок, зависший над трубами новых домов за полями. Мне было неспокойно из-за фейерверка, а сумерки и безлюдность только усиливали тревогу. «Что за ерунда, – злился я, – а вдруг мне и правда передалась мамина гипертревожность, просто проявилась только сейчас?» «Да нет у меня никакой гипертревожности, – успокаивал я сам себя, – а лёгкое волнение объяснимо – всё-таки впервые оказался на даче один без взрослых, и ответственность за всю компанию маленько давит. Не зря же мама говорила, что я ответственный».

Мы вышли к обрыву над рекой уже в темноте. Обрыв высокий и крутой, я предложил Никитке спуститься вдвоём и запустить фейерверк на берегу, откуда он точно не долетит до дачных участков. А у остальных получится прекрасный вид с высоты.

Все согласились. Маруся к тому моменту уже успела изучить инструкцию, велела нам воткнуть фейерверк строго вертикально и после поджога сразу отойти на безопасное расстояние.

Мы с Никиткой кое-как спустились, прошли ещё метров тридцать до берега и осторожно извлекли из коробки громоздкую штукину с шестнадцатью ракетами. Установили. Дрожащей рукой я достал зажигалку и героически поджёг фитиль. После чего мы отошли на три метра, и я включил камеру на телефоне. В этот момент что-то щёлкнуло, и штукина слегка наклонилась в нашу сторону. Мы с Никиткой переглянулись и побежали. За спиной раздавались жуткие взрывы, а мы неслись по глубокому снегу. Когда остановились, фейерверк уже отстрелялся. Мы с Никиткой от смеха свалились в снег. В какой-то момент я поднял взгляд и тут же перестал смеяться: количество фигур над обрывом явно увеличилось, мне мигом поплохело.

– Никитос, там кто-то есть, давай скорей.

И мы снова побежали изо всех сил. Рядом с нашими стояли трое парней лет восемнадцати. Судя по специфическим интонациям, навеселе. Марусино лицо мне показалось испуганным, и я направился прямиком к ним.

– О, это вы запустили? – очень благодушно встретили нас эти трое. – Классно. У вас больше нет?

– Нет, – ответил я сурово.

Я разглядел их: одеты вроде прилично, на отморозков не похожи, но им явно скучно, а ещё они покрупнее-покрепче, один так вообще громадный. Другой, чернявый, в косухе и без шапки, примерно нашего роста, но неприятнее – глаза так и бегают, явно зуд к кому-нибудь пристать и поиздеваться. Третьему, в смешной шапке-ушанке, наоборот, недостаёт энтузиазма – он лениво зевает и даже как будто смущается.

– Жаль, – сказал второй. – А вы далеко живёте?

– Далеко, – ответил я. – В Москве.

– Смотрите, он по ходу крутой, – обратился тот к своим друзьям, и они заржали по-идиотски. – Ещё и москвич. А мы здешние, родниковские, – сообщил он. – Пригласите нас в гости. Пожалуйста. Мы хорошие.

– В другой раз, – сказал я, и мы двинулись в обратный путь. Как и следовало ожидать, троица поплелась за нами, громко и натужно смеясь.

Я судорожно соображал, что делать. Не приводить же их домой. Бежать? Идеально – в разные стороны. Но это смешно, и все заблудятся. Водить их кругами, пока не устанут? Но идти с ними в безлюдные поля как-то стрёмно, рядом с дачами всё-таки спокойней. Нет, всё не то. Надо немного припугнуть – отстанут. Мы уже подходили к нашему СНТ.

– Матвей, помнишь дорогу? – спросил я. – Мы вон оттуда выходили.

– Да, – ответил он.

– Иди с девочками домой, а мы их задержим на повороте. – И я отдал ему ключи от дома. Матвей колебался, но недолго.

А мы с Никиткой притормозили.

– Ты что, собрался драться? – поинтересовался на всякий случай Никита.

– Нет, если план А не сработает, бежим вон туда. – И я указал на лесок в противоположной стороне от моего участка. – Они не побегут.

Я снял варежки и сунул руки в карманы. Ножик обжёг холодом мою вспотевшую ладонь. Наши потенциальные гости наконец дошли и остановились.

– Разрешите пройти, – попросил здоровяк со смехом.

– Не разрешаю, – сказал я.

– Нарываешься, что ли? – спросил чернявый.

– Это вы нарываетесь, – сказал Никита. – Отстаньте и идите своей дорогой.

Те переглянулись. Здоровяк и ленивый растерялись, не зная, что делать, а чернявый, похоже, был не прочь подраться, с такими-то друзьями за спиной. И тогда я вытащил нож. За целое лето занятий я с ним сроднился и держал в руке очень уверенно.

– Идите, – повторил я внушительно.

Здоровяк сразу перестал улыбаться и сделал шаг назад.

– Да идём уже, чего так нервничать-то? – сказал он.

Ленивый тоже поспешил ретироваться, и чернявый нехотя последовал их примеру. Они уже отошли, когда он обернулся и крикнул:

– Мы к вам ещё заглянем! И тоже не с пустыми руками.

Мы с Никитой выдохнули и потопали домой, нам навстречу бежали девочки с Матвеем.

– Что это вы задумали? – возмущалась Вергилия. – А ты? – напустилась она на Матвея. – Ты почему их оставил?

Матвей смущённо молчал.

– Успокойся, Вергилия, – попросил я всё тем же внушительным голосом. И тут все увидели мой нож (скажу честно – специально не убрал его сразу).

– Ты что? – Маруся не могла поверить своим глазам. – С ума сошёл?

– Идём домой, – сказал я и закрыл ножик. – И хватит истерить.

– Им, видимо, мальчики понравились, – пошутил Никита, – а ты их разогнал.

Никто не посмеялся, и мы молча вернулись домой. Открыв дом, я позвал Никиту выйти. Девочки опять напряглись, но я сказал, что мы за дровами. На самом деле, я хотел протоптать следы с дороги к другим участкам.

– Да брось, – отмахнулся Никита. – Думаешь, они правда вернутся? Делать им больше нечего?

– Именно – нечего.

– Ну закроем дверь и всё. Проникнут на участок – полицию вызовем.

Я согласился. К тому же протаптывать ложные следы бесполезно, потому что свет в окнах и дымок из трубы всё равно будут только у нас.

Когда мы вернулись с дровами, девочки уже начали сооружать бургеры, а Матвей снова растопил печку. Я незаметно для всех запер дверь изнутри, но намного спокойней мне не стало. «Сейчас они нас вычислят, а когда уедем, подожгут дачу». Я скинул куртку и плюхнулся на диван у печки. Посмотрел на бургеры, но, к собственному удивлению, не почувствовал голода. Достал из рюкзака мамин список – там не было ровным счётом ничего на случай встречи пьяных бездельников. Как я мечтал в этот момент вернуться домой. Туда, где не надо ничего контролировать и где единственная ответственность – оценки в ЭЖД да результативный пенальти. А не целая компания с домом в придачу.

Мама рассказывала, что, когда она была маленькой, дом частенько взламывали воры и на этот случай дедушка оставлял на столе бутылку водки, и тогда в благодарность они ничего не разносили и не гадили. Может, повесить извинительное письмо на ворота? И пачку сигарет в пакетике приложить? Нет, глупость. Лучше переставить табличку «объект под охраной» с соседнего участка. Нет, ничего не подходило. Я злился: вся поездка из-за них насмарку.

Девочки постарались сделать вкусные бутерброды, Никита с Матвеем их вовсю нахваливали, а мне кусок в рот не лез.

– И чего мы выпивку не взяли? – подумал я вслух.

– Я взял, – скромно сообщил Никита и вытащил из рюкзака полулитровую бутылку. – «Вермут». Коля сказал, с этого можно начать.

«Приехали», – усмехнулся я про себя.

– Для тех, у кого нет опыта, – продолжил злостный нарушитель, – можно разбавить апельсиновым соком.

Пакет сока прилагался.

– Я не буду, – категорично заявила Маруся.

– А я попробую, – сказал я – мне почему-то захотелось её позлить.

Танька сомневалась, Вергилия с Матвеем отказались.

– Зря вы, – сказала Вергилия, – потом без него всё будет казаться пресным.

Я не внял и глотнул вермута без сока – он и так оказался очень сладким.

– То что надо, – сказал я, почувствовав, что напряжение начинает отпускать. В голове разлилось приятное тепло. Я был очень благодарен Никите и простил Колю за бестолковый фейерверк.

Мы с Никитой подняли бокалы за полезную инструкцию и ужасно развеселились.

– Какой следующий пункт нам следует нарушить? – смеялся Никита, вырывая из моих рук мамин манускрипт.

Маруся сидела мрачнее тучи. Вергилия укоризненно качала головой.

– Ай-ай-ай, связались с дурной компанией, – подначивал я их, делая очередной глоток.

Но воспоминание о трёх товарищах отравляло и это веселье. Я выпил меньше стаканчика, Никита – целый. Тем не менее, когда я отлучился по нужде, странно ощущал ноги или, скорее, совсем не ощущал. Избалованный маминым ЗОЖ-питанием желудок активно возмущался, меня немного мутило. Я уселся на крыльце под звёздным небом и жадно дышал морозным воздухом. Не хотелось обратно в душную комнату. А хотелось снова встретить ту троицу и убедить их оставить мой любимый дом в целости и сохранности.

«За меня не волнуйтесь – я проветриваюсь на крыльце», – написал я Марусе в полной уверенности, что она придёт составить мне компанию и успокоит насчёт дома. Она прочла, но не пришла. И на месте веселья водрузилась чёрная обида. Появилось огромное искушение выйти погулять за участок. А почему бы и нет? Поднялся я резко, и голова закружилась так, что я чуть упал с лестницы. Зато необычайно лёгкие ноги сообщали всему телу ощущение полёта, и я побежал. Быстро, несмотря на глубокий снег. Мне реально казалось, что я лечу, даже руки в стороны расставил. Выбежав за калитку, я полетел с удвоенной скоростью вниз по дороге. К реке, к деревне «Родники»!

«Мама поспешила с сепарацией», – эта мысль меня очень веселила. Я бежал, а усталость никак не наступала. «Хорошо-то как!» – восхищался я, чувствуя себя кем-то вроде Бэтмена. И совершенно не удивился, заметив вдалеке знакомые силуэты. Судя по всему, они возвращались в свою деревню. Я решил, что это единственный шанс развеять мои страхи, и нагнал их.

– Как же я рад вас видеть! – крикнул я – ребята обернулись и, кажется, не разделили моей радости. – Вы меня простите? Я тогда повёл себя грубо.

Те переглянулись.

– Давайте дружить, – продолжал я. – Правда.

– Приглашаешь в гости? – с усмешкой уточнил чернявый в косухе (как он не околел до сих пор?). Нет, приглашать я их не собирался.

– Нет, – сказал я. – Я к своим не пойду – обиделся.

– За что? – поинтересовался здоровяк.

– Ну я вышел по нужде, а они меня не позвали обратно, – поведал я. – Обидно ведь?

Товарищи заржали.

– Костя, – представился я и протянул им поочерёдно руку. Серёга (здоровяк), Димыч (в косухе) и Андрюха её пожали.

– Идём, – сказал Димыч, – разберёмся с твоими.

– Идём, – бодро блефовал я. – Вот они удивятся.

И мы потопали той же самой дорогой. Я мгновенно протрезвел, но изображать пьяного не представляло трудности. Что же делать? Бежать или пугать уже не варианты. Нужно сделать так, чтобы они сами расхотели к нам идти. Но как? Думай! Думай! Где-то вдалеке послышался звук сирены, и меня посетила идея. Я начал кашлять. Сначала пару раз подкашлянул, а потом изобразил целый приступ. Реально чуть горло не разодрал. Пытался что-то сказать и снова закашливался.

– Не волнуйтесь, – выдавил я, – это остаточное после ковида.

– Вроде закончился ковид, – сказал ленивый.

– Не, мама говорила, новый штамм, – сочинил я. – Но на свежем воздухе точно не передаётся.

Ребята не впечатлились ни капли.

Я уже ругал себя за то, что потащил их: очевидно же, что у них и в мыслях не было вычислять мой дом и поджигать его. Это ж просто скучающие бездельники, но кинуть их после извинений всё-таки чревато. Мы уже подходили к повороту, когда у меня зазвонил телефон.

– Ты где? – слабым голосом спросила Маруся.

– Я на вас обиделся, – сказал я громко, – и нашёл себе новых друзей.

– Ты в порядке? – голос её задрожал. – Полицию не надо вызвать?

– Вы с ума сошли, полицию-то зачем? – заорал я. – Как? Соседи? Бли-ин! Так вы им скажите, что все живы. …Полиция уже здесь? Так это она к вам ехала?

– Кость, помощь нужна? – успела вставить Маруся.

– Нет! Ни в коем случае! – крикнул я, остановился и повесил трубку. – Соседи полицию вызвали, – сообщил я товарищам. – Криков они, видите ли, испугались. Так разве ж это крики? Вот гении жизни! Я чур туда не пойду. Электрички ещё ходят? – И я тут же открыл на телефоне расписание. – О, через пятнадцать минут поезд. Я погнал. Если что, вы меня не видели.

Я спешно пожал руки новообретённым друзьям, которые растерянно оглядывались вокруг, и побежал в сторону станции. Добежал я быстро и даже поднялся на мост: моих друзей в обозримом пространстве не было. Я позвонил Марусе и заверил, что со мной всё в порядке и я скоро буду дома.

На мосту было чудесно. Жизнь налаживалась – моей любимой даче больше ничто не угрожало! Яркие звёзды радостно подмигивали мне с чёрных небес. Хорошо, что я уже не мнил себя Бэтменом, а то был соблазн сигануть с моста в сугробы.

Обратно я добрался без приключений. Зайдя в дом, громко и смешно икнул, но никто не рассмеялся. Все глядели сердито, кроме Никитки.

– Я им говорил, что всё с тобой нормально, а они чего-то разволновались, – пожаловался он.

– Со мной всё просто замечательно! – И я распахнул объятья, в которые почему-то никто не кинулся.

– Что за друзья? – спросила Маруся, которая, кажется, держалась на грани обморока.

– Да те же самые, я с ними подружился, и они снова захотели в гости, – объяснил я. – Пришлось разыграть небольшой спектакль про полицию, чтоб они отстали.

– А чего тебя туда понесло? – подхватила Вергилия.

Я честно пожал плечами.

– Это всё ваш гадкий алкоголь, – ответила она за меня.

– Точно, гадкий, – неожиданно солидаризировался с ней Никита. Он вдруг показался мне слегка зеленоватым. – Я тоже прогуляюсь.

И, заплетаясь ногами, он кинулся к двери. Я каким-то чудом всё понял и успел вывести его на крыльцо. Рвало его недолго. Девочки хотели помочь, но я никого не пустил, сам сходил и принёс тёплой воды. Никита между приступами то благодарил, то извинялся, то клял старшего брата. А я убеждал его, что всё в порядке и жизнь прекрасна.

Когда мы вернулись, он всё ещё с трудом держался на ногах.

– Так, – сказал я, – мама велела девочкам спать у печки, а мальчикам на втором этаже. Туда мы сейчас и отправимся.

– Я не усну в такой духоте, – вдруг запротестовала Маруся.

– Готов поменяться, – вызвался Матвей.

И я повёл Никиту наверх, Маруся – за нами. В мамином списке было указание заранее включить обогреватель на втором этаже, но я, естественно, забыл, и мы поднялись в настоящий морозильник.

– Схожу за шапкой, вам принести? – спросила Маруся.

– Не, сейчас обогреватель включу, – ответил я.

Маруся осталась, я усадил Никиту на родительскую кровать, снял ему ботинки, а потом уложил посерёдке, прямо на покрывало. Достал из шкафа одеяла и накрыл Никиту одним из них. Он лежал на спине и стучал зубами. Такой трогательный. Я предложил Марусе занять сторону ближе к обогревателю. Выключил свет, и мы оказались в кромешной тьме. Сколько ни моргай, ничего не видно. Я свернулся калачиком под тяжёлым затхлым одеялом. Голова начинала трещать – неужели я всегда буду так реагировать на вино?

– Зачем ты ушёл с участка? – вдруг спросила Маруся.

– Мм? – промычал Никита.

– Захотелось пробежаться, – ответил я.

– Захотелось… – передразнила Маруся. – Это же очень рискованно. А о нас ты подумал? О родителях?

– Угу, – согласился Никита.

Я не знал, что ответить.

– У меня нет слов, – продолжила Маруся (значит, слова всё-таки были). – Сначала ножик, теперь это.

– Угу, – снова вклинился Никита, и я пихнул предателя локтем.

– С ножиком всё в порядке, – возразил я. – Я же видел, с кем имею дело. Ножик был вполне уместен.

– А пробежка? – не отставала Маруся.

Никита икнул.

– Ну что со мной могло случиться? Я был один, места́ знаю, я мог убежать от кого угодно. Ты даже не представляешь, как быстро я бежал.

Маруся замолчала, но даже через Никиту я чувствовал её горестное бессилие. Как я мог её успокоить? Никак. Никита тем временем засопел – его мерное сопение действовало умиротворяюще.

– Ладно, прости, я ж тебе не мама, – вздохнула Маруся. – Психологиня говорила, что у меня повышенная тревожность.

– Сочувствую, – обрадовавшись примирению, сказал я, – я вот один вечер пожил в этой тревожности – совсем невесело.

– Да, – подтвердила Маруся. – Утром, днём ещё ничего, а как стемнеет – всякая ерунда в голову лезет. Знаешь, я в детстве ужасно боялась за родителей. Что война, или авария, или ещё что. А теперь… за тебя. Если вдруг что-то случится, то как дальше? Вся жизнь впереди и вся без тебя.

Мне мгновенно стало жарко от этих слов.

– Почему со мной должно что-то случиться?

– С каждым может случиться что угодно, – вздохнула Маруся. – Хрупкие мы. Я знаю, что это неправильные страхи, только силы отбирают, но не могу ничего с собой поделать. Вот ты ушёл прогуляться, и страх мой ожил. Я представила, что мы идём тебя искать, а ты лежишь в сугробе. Со своим ножиком. А я понимаю, что если бы вышла на крыльцо, то всё было бы хорошо. И как после этого жить?

– Я не знал, что ты такое выдумываешь, – искренне удивился я. – Больше не буду гулять один в темноте. Наверное, я и правда зря рисковал.

– Да нет, я не к тому. То есть я не для того рассказываю, чтоб ты боялся меня напугать. А просто чтоб понимал, почему я так реагирую. Мне вообще иногда кажется, что я ненормальная. Другие ведь такого себе не выдумывают. И ты тоже. Я вообще не могу представить, что мне уготовано счастье на долгие годы. Как будто это с кем угодно может быть, но не со мной.

– А психологине ты говорила об этом?

– Нет. Но она спрашивала про отношения с родителями, видела Катины кубки и дипломы. Сестра же у меня кладезь талантов – играет на скрипке, танцует и даже рисует. И родители с ней везде носились, это нормально, как же иначе? Знаешь, почему я никогда не приглашала одноклассников домой?

– Нет.

– Катя не только талантище, но и настоящая красавица. На её фоне я такой невзрачный бездарь. Ты бы сразу это понял. А знаешь, как меня родители зовут?

– Нет.

– Когда сердятся – мышь, а ласково – мышка. Недовольны, что одеваюсь как серая мышь, пытаются мне Катины вещи всучить. Кстати, Катю они зовут принцессой. Когда мне было лет пять, я спросила маму: «А я разве не принцесса?» Она рассмеялась и ответила: «Нет, не принцесса – королевна». Я была так счастлива – даже Кате похвасталась. А потом мы все вместе посмотрели «Морозко». И когда я услышала эту фразу в адрес Марфутушки, то прям дыхание перехватило. Последняя опора моя рухнула, ещё и с таким треском.

– Бедная, – сказал я, не придумав ничего лучше.

– Психологиня сказала, что я чувствую себя недостойной и любви, и счастья. Пытаюсь заслужить их пятёрками. Только пятёрки эти никому не нужны, даже мне.

– Ты лучше всех, – прошептал я. – Правда.

И я протянул руку в её сторону. Она, видимо, догадалась по шороху, и наши ладони встретились поверх одеяла в районе Никиткиной груди. Сейчас это смешно вспоминать, а тогда воспринималось совершенно нормально.

– Не говори так, – сказала Маруся с горечью.

– Почему?

– Это подтверждает мою версию о том, что у тебя просто временное помутнение.

– Ничего себе – временное, – усмехнулся я.

– Да, – продолжала она, – поступишь в институт, и оно закончится. С одной стороны, в глубине души я верю, что меня можно любить, но, когда начинаю об этом думать, ничего не сходится. А психологиня меня ещё больше запутала. Сказала, что я такая правильная и положительная, чтобы всем нравиться. И нужно искать себя, свои истинные потребности, а не пытаться соответствовать тому, что другие от меня ждут. То есть выходит, что это всё – не моё? А на самом деле что? Голову сломать можно. Я только одну потребность вычислила.

– Какую?

– Быть с тобой.

– Отличная потребность, – одобрил я.

– И ещё хочу приносить пользу – не важно кому. Но это уже опять получается какая-то ненастоящая потребность.

– Зачем вообще об этом думать? Ты счастлива?

– Очень.

– Ну и всё. Была бы несчастлива – тогда бы и разбиралась, где истинные, где неистинные…

– Да, наверное. Горе от ума.

– Во-во, – согласился я с облегчением.

Помолчали. Обогреватель потихоньку согревал комнату. В моём животе продолжали урчать бургеры, но, к счастью, ватное одеяло оказалось неплохим звукоизолятором. Никита перестал сопеть и замолк, как будто его тут и не было. И только одеяло мерно вздымалось под нашими руками.

– В такой тишине и темноте легко представить, что мы вне времени и пространства, – сказала Маруся. – Но главное – вместе.

– Угу, – согласился я и крепче сжал её руку. Мне тоже хотелось сказать что-то эдакое – умное или романтичное, но ничего не придумалось.

– Зря я тебе всё вывалила, – сказала Маруся. – Это ваш дурацкий вермут виноват.

– Ты тоже попробовала? – удивился я.

– Угу. Мы уже собирались за тобой идти и допили для смелости. Не надо было. Смелости не прибавилось, зато такая болтливость напала, что завтра буду в ужасе, если вспомню.

– Наоборот, хорошо, что поделилась, – возразил я.

– Какая-то несчастная я получилась. Можно подумать, что если что не так, то вообще рассыплюсь. А на самом деле я сильная, ты не думай. И если вдруг ты меня разлюбишь, не бойся мне сказать. Договорились?

– Непременно, – вздохнул я.

– Я серьёзно. С этим можно жить. Я уже всё продумала: заплачу́ какому-нибудь парню, чтоб изображал моего мужа, а с тобой будем общаться как друзья и ты ничего не заподозришь.

– Ну ты совсем ку-ку, – не сдержался я.

– Вот, – тихо рассмеялась Маруся, – я о том тебе и толкую.

– Толкуй-толкуй, – зевнул я.

Минуту полежали молча, Маруся вдруг засопела, и рука её расслабилась. А я долго не мог уснуть. Как гриб вырастает за ночь, так и я вырос за эту ночь. Точнее – повзрослел. Костя в августе и Костя в январе – это два разных человека. В отличие от Маруси, которая, кажется, такой и родилась. Как получилось, что мы общаемся бо́льшую часть жизни, а я так мало о ней знаю? Сколько боли в её словах! Я ничего подобного не переживал. Глядя на Марусю, я всегда был уверен, что родители гордятся ею безмерно, а оно вон как. Да, она сильная, но как страшно её обидеть. Надо быть бережнее.

Когда я проснулся, Маруси рядом не было, а Никита дрых в той же позе, в какой уснул. Я даже на секунду испугался, но быстро заметил, что одеяло слегка поднимается и опускается.

Никита вдруг повернулся на бок и открыл глаза.

– Костян, мне такие сны приснились – улёт, – и он мечтательно улыбнулся. – Мы с тобой летали – над лесами, над полями, а Маруся с Танькой и остальные кричат снизу: «Осторожней, разобьётесь!» И так приятно было, что они за нас волнуются. – Никита вдруг резко изменился в лице. – Слушай, а то, что на крыльце, тоже ведь приснилось?

– Ничего страшного, – повторил я.

– И все видели? – скривился Никита.

– Никто ничего не видел.

Я сложил одеяла обратно, поправил кровать, выключил обогреватель из сети, и мы отправились вниз.

Печка уже горела, и на ней подогревалось молоко. Маруся, как сама и предполагала, была если не в ужасе, то в большом смущении: покраснела тут же, как я спустился. Завтрак прошёл весело: я рассказал в подробностях о своём полёте (правда, соврал, что я случайно столкнулся с товарищами, а не сам их нагнал), Никита – о своём. Матвей смешно изобразил, как я круто охранял Никиту на крыльце. Посмотрели на моём телефоне видео фейерверка: Никиткино бодрое «горит», потом пауза и мои ноги, мелькающие под звуки взрывов. Вообще, приятно вспоминать приключения, когда всё уже позади.

Мы поели хлопья с молоком, наесться которыми принципиально невозможно. Подогрели хлеб на сковородке, намазали джемом. Мне уже не хотелось домой – так душевно было сидеть у печки в обнимку со смеющейся Марусей.

Потом отправились гулять, прихватив из сарая мои детские санки. К речке уже не ходили, гуляли в противоположных краях. Катали девочек, скидывая в сугробы на виражах, играли в снежки, в поле устроили бег наперегонки. К сожалению, бежать так же легко и быстро, как накануне вечером, не получалось. Наоборот, ноги были как свинцовые, но, хоть и с трудом, я всех обогнал, чтоб не уронить честь футболиста.

Дома сверился с маминым списком, девочки навели уборку, мы доели остатки съестных припасов и налегке отправились в обратный путь.

– Ну как, все живы? – Мамины глаза выдавали бессонную ночь.

– Все, – заверил я.

– И дом стоит?

– Стоит.

– И калитку закрыл?

– Я её и не открывал.

Мама даже не удивилась.

– Ножик не пригодился?

Я покачал головой, и она наконец выдохнула.

– Голодный?

– Не очень, – соврал я.

Меня не было всего полтора дня, но маму я воспринимал совершенно по-новому – с сочувствием, что ли, даже промелькнуло желание её опекать. Но это быстро прошло. Зачем спешить: сепарация не волк – в лес не убежит.

Кстати, неделю назад я встретил родниковскую троицу на речке, куда мы с Витечкой приехали искупаться. Я их сразу узнал, а они, скорее всего, не заметили бы меня, если я б сам не подошёл. Они были с девушками – совсем не грозные, даже смешные, как все, кто пытается произвести впечатление.

– Какими судьбами? – сказал Серёга, когда я пожал им руки.

– Так я ж из «Лесного».

– А-а. С полицией-то разобрались? – сразу припомнил Димыч.

– Да не было полиции, – признался я чистосердечно.

– А я вам говорил! – рассмеялся Димыч.

– Ну ты актёр! – покачал головой Андрюха.

Я отмахнулся:

– Да заврался просто.

– Бывает, – подтвердил Серёга.

– Ну, до новых встреч! – сказал я. – Водичка сегодня отличная.

И мы распрощались.

– Это кто? – услышал я за спиной заинтересованный вопрос от девушек, но, к сожалению, ответ расслышать уже не мог.

Почти детективная история

Тот понедельник в середине марта начался неожиданно плохо. Неожиданно – потому что я тогда жил с ощущением, что в школе вообще не может случиться ничего плохого. Оценки меня не волновали, с Марусей все выяснялки позади, у друзей всё отлично – просто неоткуда ждать подвоха.

А тут Вергилия перед уроками наехала на меня за то, что я не спешу вдохновить дядю Вадика на несвойственные ему подвиги. Она, видите ли, по маминым стихам чувствует, что появилась реальная надежда. Я ей сообщил, что уже спрашивал дядю насчёт Марины Ивановны, внятного ответа не получил и больше ничем помочь не могу. Она обозвала меня эгоистом. Типа, когда мне надо, я включаю творческий подход, а когда собственного интереса нет, то работаю «на отвали». Я разозлился и сказал: «Ну и отвали». Она сделала большие глаза и ушла. Обиделась. «Они ж взрослые люди, – сказал я сам себе, – разберутся как-нибудь без нас».

Вторым уроком у нас была литература, а третьим – русский, в том же кабинете. После второго большая перемена, большинство ребят ходят в столовую, а мы с Никиткой отправились погонять мяч на площадке.

Русский начался с контрольной, и Игорь Иванович попросил, как обычно, сдать ему телефоны. Все сдали, одна Вергилия замешкалась.

– А у меня пропал, – сказала она встревоженным голосом.

– Ладно, не ищи, – снисходительно ответил Игорь Иванович.

– Но он правда пропал, – повторила Вергилия. – Я ж его на парте оставила и ушла. Я точно помню.

– В карманах нет? – подсказал Игорь Иванович.

– У меня карманов нет, – ответила Вергилия. Она уже едва не плакала, и мне стало её жаль, несмотря на ссору.

– Номер не отвечает, – сообщил Матвей.

– Он был включён, – Вергилия всхлипнула.

– Да, я, когда выходил, видел на парте её телефон, – сказал Венька – они с братом сидели в том же ряду.

– Есть ли те, кто не выходил на перемене? – спросил Игорь Иванович.

Никто не откликнулся.

– Есть ли те, кто выходил последним, оставляя класс пустым?

Все замотали головами.

– Приходили ли ребята из других классов?

То же самое.

– Так, товарищи, – вздохнул Игорь Иванович, – если это чья-то шутка, то самое время её закончить. Потому что телефон, украденный в классе, это не шутки.

И снова тишина.

– Вергилия, если до завтра телефон не вернётся, а я верю, что вернётся, – возможно, он при этом посмотрел на Даню, – даём делу ход, а пока открываем тетради…

Даня неожиданно поднялся.

– Осмотрите мой рюкзак, – сказал он и вывернул карманы штанов.

– В этом нет необходимости, – ответил Игорь Иванович.

Тогда Даня вышел к доске, выложил на первую парту учебники, тетради, свой телефон и встряхнул рюкзак вверх тормашками – оттуда высыпался только мусор, он подобрал его и отнёс в мусорку. Потом вернулся на своё место.

Все, конечно, были заинтригованы, но контрольную кое-как написали.

– Выйдем, – сказал мне Никита со звонком и прихватил с собой листок и ручку.

Он подошёл к подоконнику и начал записывать в столбик имена наших одноклассников.

– Сегодня было двадцать человек, – сказал он тоном заправского детектива. – Начнём с метода исключения. Да, ещё Игорь Иванович. Двадцать один. Итак, кого исключаем?

И он передал листочек мне, видимо, назначив доктором Ватсоном. Надо сказать, что Никита читает исключительно детективы, так что от него следовало ожидать подобной инициативы.

– Вергилию, – сказал я как можно серьёзней.

– Не спеши.

– В смысле?

– Возможно, у неё был мотив избавиться от телефона.

– Например?

– Компромат.

– На кого?

– На неё.

– Почему бы ей не удалить этот компромат?

– Действительно. Возможно, она хотела новый, а мама отказывалась ей покупать.

– Тогда легче разбить, – сказал я.

– Может, и легче. Но так можно старый кому-нибудь задвинуть, – не отступался Никита. – Ещё вариант: она хочет подстроить так, чтоб кого-то обвинили в краже телефона.

– Интересно, кого.

– Посмотрим.

– Окей, Вергилию оставляем, – заключил я. – Марусю-то можно вычеркнуть?

– Вычёркивай, – подумав, вздохнул Никита.

– Ура, дело сдвинулось! Матвея?

– Ни в коем случае.

– А у него какой мотив?

– Прочесть компрометирующую переписку. Если телефон завтра вернётся к Вергилии, значит, точно он.

– Значит, завтра сможем его вычеркнуть? – уточнил я.

– Посмотрим. Вообще, по закону жанра вор – либо Игорь Иванович, либо Вергилия.

– Почему?

– Как – почему? Потому что их труднее всего заподозрить.

– А нас?

– Мы детективы.

Тут я заметил, что Никита нас даже не вписал, а жаль – мне нравилось вычёркивать.

– Ясно. А Даня?

– Даня? Можно вычёркивать, – удивил в очередной раз Никита.

– Почему?

– Потому что все думают на него.

– Гениально. Но ведь, скорее всего, он и украл. Просто деньги срочно понадобились. Может, у мамы день рожденья или ещё что.

– Нет, если б он не показал свой рюкзак, точно бы вычеркнули. Зря он это сделал.

– Почему?

– Потому что стало труднее подозревать, а раз труднее, значит, больше вероятность, что он.

Я немного запутался, но не подал виду.

– Я не знаю ничего про твои законы жанра, – сказал я раздражённо, – но ежу понятно, что он не стал бы класть его в рюкзак. Спрятал куда-то. Помнишь, как с твоим телефоном тогда в спортзале?

Я постарался не заметить слабый укол совести.

– Где можно спрятать телефон? – задумался Никита.

– Где угодно. В раздевалке, например.

И мы отправились туда. Порылись в ящике с потерянными вещами, Никита признал любимую перчатку, утраченную зимой. Посмотрели под лавками и за батареями.

– Да, но нет, – сказал Никита.

– Что – нет?

– Это не Даня.

– Почему?

– Не интересно. Я уверен, что это не он.

– Вообще, ты прав, – согласился я.

– Почему?

– Он хочет на контрактную службу поступать. Он мне говорил, что ему нужна хорошая характеристика.

– Так-так-так, а вот это интересно, – прищурился главный сыщик. – А, может, кто-то решил его подставить, чтоб он не поступил на эту службу?

– Кто, например?

– Игорь Иванович.

– Очень смешно.

– Записывай версию, – Никита ткнул в строчку с И.И., – украл телефон, чтобы подставить Даню, по указанию директора. Если телефон обнаружится у Дани, эта версия станет основной.

– А если не обнаружится?

– Значит, прорабатываем другие версии.

– Хорошо. Таня.

– Вычёркивай.

– Почему?

– Я не могу её подозревать. Это выше моих сил.

– А ты вспомни, как она мастерски блефует.

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что. Ладно, мне не жалко. Вычёркиваем. Клещики.

– Венька сказал, что видел телефон. Подозрительно.

– Очень подозрительно, – я больше не мог сохранять серьёзность. – А мотив?

– На спор. Они всё время спорят. Запиши: на спор. В этом случае телефон завтра вернётся.

– Значит, если вернётся, то либо Клещики, либо Матвей, – резюмировал Ватсон.

– Пока так.

– Окей. Алиса.

– Алису и остальных вычёркивать нельзя. Но мотив не известен. Зависть, ревность, месть? – перебирал Никита.

– Деньги, – сказал я со знанием дела. – Только деньги.

Всю физику мы рассматривали затылки и профили одноклассников на предмет повышенной нервозности: крутят ли в руках ручку, озираются ли, слышат ли учителя. Но, кажется, все слышали. Кроме нас. К сожалению, Даня сидел позади, и мы не могли оценить изменения в его поведении.

– Эврика! Будем брать на живца, – заявил Никита, когда мы вышли из класса.

– Что? – уточнил я, с трудом сдержав смех.

– Мы оставим телефон на парте, – объяснил Никита.

– Чей телефон? – уточнил я.

– Ну, мой или твой.

– Мой или твой?

– У тебя старый уже, – напомнил Никита. – Не хочешь сменить?

– Вообще не хочу, – сказал я.

– Эврика! Я попрошу у Коли – у него целый склад поломанных телефонов, он их на запчасти брал.

– Гениально, – похвалил я.

Я шёл из школы в приподнятом настроении – мне понравилось быть детективом и следить за подозреваемыми. И Никита Холмс меня здорово веселил. И, конечно, мне ужасно хотелось самому раскрыть преступление, проявить чудеса наблюдательности, проницательности и дедукции с индукцией.

На следующий день первым уроком был русский. По лицу Игоря Ивановича было понятно, с чего он начнётся. А по лицу Вергилии – что телефон не вернулся, чему я, честно говоря, обрадовался.

– Садитесь, – сказал учитель. – Вергилия, телефон не нашёлся?

Она покачала головой.

– Очень жаль. Я сегодня сообщу директору.

– Не надо, – сказала тихо Вергилия. – Телефон старый, просто там фотографии ценные, стихи опять же. Я не все смогла вспомнить. Ребята, верните, пожалуйста, можно за вознаграждение.

Она не выдержала и всплакнула.

В этот момент меня осенило: я залез в ВК, нашёл Данину страничку, среди друзей его маму – день рожденья у неё 20-го марта, через неделю. Вот кто настоящий детектив! Безо всяких списков сразу назвал и вора, и мотив. Это в книжках преступник – тот, кого никто не подозревает. В жизни-то по-другому. Единственно возможный мотив красть чужой телефон – деньги. Единственный, кому они нужны, – Даня. Но я не стал сразу сообщать о своём открытии – пусть Никита позабавится со своей наживкой и прочими приёмами.

Со звонком Никита выложил на парту телефон-приманку и позвал меня на выход. Когда мы вернулись, у нашей парты стояли Клещики.

– Никитос, у тебя новый телефон? – спросил Венька.

– Ага.

– Вергилия, это не твой? – пошутил Сенька.

Вергилия обернулась, но не ответила.

– А что со старым? – поинтересовался Сенька. Видимо, братцы тоже решили поиграть в детективов.

– Лагает часто, – ответил Никита.

– А-а, – сказал Венька, – ну ты бы поостерёгся так оставлять.

– Да кому он нужен, – отмахнулся Никита.

И наши конкуренты удалились.

– Клещиков вычёркиваем? – шепнул я Никите.

– Почему?

– Они тоже детективы. – И я рассмеялся.

– Ладно, вычёркивай, – согласился Никита.

Я обрадовался – дело как-никак двигалось.

– Слушай, а что это ты к Вергилии не подходишь утешить? – вдруг спросил меня Никита, когда мы вышли в коридор на следующий перемене. – Не поссорились?

Я догадался, что Никита уже в курсе нашей ссоры, и мгновенно вскипел:

– Только не делай вид, что ничего не знаешь.

– О чём?

Я так на него посмотрел, что он быстро передумал изображать неведенье.

– Ну ладно, мне Танька рассказала.

– Понятно. И ты решил, что я в отместку украл телефон?

– Ну нет, конечно. Я для полноты картины спросил. Чем больше информации, тем лучше.

– Ну-ну.

– Так что? – не отставал Никита.

И я пересказал ему наш с Вергилией последний разговор.

– Да, правильно ты её послал, – поддержал Никита.

К счастью, подошедшая к нам Вергилия этого не услышала.

– Кость, прости меня за вчерашнее, – сказала она. – Вот мне, видимо, наказание.

– Да брось, – ответил я великодушно. – Всё нормально. Слушайте, я думаю, это Даня. У его мамы скоро ДР. Видимо, деньги на подарок понадобились.

– Да? – расстроилась ещё пуще Вергилия. – Может, ты поговоришь с ним насчёт выкупа? У меня есть пять тысяч, дороже он его не продаст. И, само собой, никому не скажем.

– Да нет, – спохватился я. – А если не он? Неудобно получится.

Вергилия согласилась.

На Никитину наживку так никто и не покусился. После уроков в раздевалке мы обсуждали с ним зашедшее в тупик следствие, когда снова подошла Вергилия.

–Я поговорила с Даней. Это не он, – сказала она.

Я похолодел.

– Что ты ему сказала?

– Ну, я сразу попросила прощения за свои подозрения. Сказала, что не представляю, кому ещё мог бы понадобиться мой телефон, что сама бывала в такой ситуации, когда срочно нужны деньги, а попросить не у кого. Ну и про то, что в телефоне очень дорогие мне фотографии. Предложила дать или одолжить денег и найти телефон где-нибудь в раздевалке.

– А он что?

– Он сказал, что не брал телефон.

– И ты поверила?

– Да, 100%.

– А меня ты не упоминала?

– Нет, конечно.

Я выдохнул.

– Вычёркивай Даню, – велел мне Никита.

Я вынул из кармана уже измятый список и вычеркнул Даню.

– Что за список? – полюбопытствовала Вергилия. – А меня почему не вычеркнули?

– Ну, ты само собой, – промямлил я.

– А Матвея? Чего там у него написано?

Я сунул список обратно.

– Ну, на всякий случай оставили. Вдруг ему понадобилась твоя переписка.

– Что-то вы заигрались, ребят, – нахмурилась Вергилия.

– Да это всё несерьёзно, не бери в голову, – сказал я.

– Заканчивайте, – посоветовала Вергилия. – Из этих подозрений ничего хорошего не получится.

– Согласен. – И я порвал листок.

В среду школьная жизнь уже текла своим чередом, только теперь никто не оставлял телефон в классе. Ну и Даня заметно посмурнел. Надерзил училке, как в прежние времена. И на мою безобидную шутку резко среагировал. Вергилия смирилась. Матвей нашёл какой-то старый телефон на замену, пока ей не купят новый, и мы переслали на него все общие фотки с Вергилией.

В общем, уже ничто не предвещало развязки. Я стоял у доски на русском языке, когда у кого-то зазвонил телефон. Я сразу узнал Вергилин рингтон и в сладком предвкушении драматичного разбирательства обернулся на Даню – звук шёл от одной из задних парт. Но он не двинулся с места. Зато на Никите лица не было. Вергилия поднялась и пошла к нашей парте. Звонок прекратился. Все взгляды обратились на меня. Вергилия взяла мой рюкзак и принесла его мне. Ничего не понимая, я запустил руку в основное отделение и тут же вытащил Вергилин телефон. В полной тишине она забрала его и, даже не посмотрев мне в глаза, вернулась на своё место.

– Костя, – сказал Игорь Иванович, – это крайне неудачная шутка.

– Я не знаю, как он у меня оказался, – только и смог ответить я.

– То есть тебя подставили?

– Да.

– Кому же понадобилось разрушить твою безупречную репутацию?

– Понятия не имею.

Я обвёл глазами класс – все смотрели на меня кто с удивлением, кто с осуждением. Матвей – с гневом. Одна Маруся – с сочувствием. Я чуть не взорвался.

– Я не брал телефон Вергилии, – повторил я, но прозвучало так жалко, что я бы сам себе не поверил.

– Ладно, садись, – сказал Игорь Иванович.

Я проследовал на место, опустил буйну головушку и слушать учителя не мог и не хотел. Что ж, единственный вариант теперь – перейти в другую школу. По-другому никак.

– Что за ерунда? – шепнул Никита. – Кто это мог сделать?

– Не представляю.

Со звонком я не двинулся с места, Маруся подошла и села за парту перед нашей.

– Не переживай, мы вычислим, кто это сделал, – сказала она.

Я покачал головой.

– Каким образом? Это совершенно нереально. Это конец.

– Не отчаивайся. У каждого случаются испытания. Всё образуется.

Она взяла мою руку. Я был безмерно ей благодарен. А между тем вокруг нас образовалась пустота.

– Я не смогу простить Вергилию и Матвея, – сказал я, неожиданно поняв, что меня добила именно их реакция.

– Сможешь, – сказала Маруся с полной уверенностью.

После урока меня в коридоре нагнали Клещики.

– Костян, стой, мы с Венькой поспорили, ты или не ты, – как ни в чём не бывало сообщил Сенька.

– И как вы узна́ете?

– Да вот сами не поймём, – признался Сенька.

Я пожал плечами.

– Не могу ничем помочь.

– Костян, ну ты чего так? – заволновался Сенька, видя мою скорбь. – Да нам вообще всё равно, брал ты или нет. У нас тоже были неудачные приколы.

– И очень неудачные тоже, – добавил Венька.

Я промолчал.

– Слушайте, – осенило меня, – а если один из вас говорит «честное слово», другой не обязан ему поверить?

Братцы переглянулись.

– У нас другое, – сказал Венька.

– Что – другое?

– Ну, словечко своё. Но юзаем его только в крайних случаях. Самых крайних.

– Что за словечко?

Клещики засомневались.

– Костян, прости, это только наше, – сказал Венька.

– Да пожалуйста.

Они посовещались и вернулись.

– Ладно, словечко – «чтоб мне сдохнуть», – прошептал Сенька.

– Отлично, – обрадовался я. – Чтоб мне сдохнуть, я не брал Вергилин телефон.

– С тебя штука, – сказал Сенька Веньке после паузы.

Венька не стал спорить.

– Понимаешь, Костян, – сказал он. – Мы ведь ещё можем потребовать правду.

– В смысле? – не понял я.

– Если я спрошу Сеньку: «Скажи по правде, чтоб тебе сдохнуть», он обязан сказать.

– Окей. Не вопрос.

– Ты не поддавался Бочке?

Я улыбнулся.

– Это разве самый крайний случай?

Венька смутился.

– Ладно, – смилостивился я, – поддался, чтоб мне сдохнуть.

– Квиты, – сказал обрадованный Венька Сеньке.

Они пожали руки друг другу, а потом мне. Я немного приободрился. Но полный осуждения, если не презрения, взгляд Таньки снова поверг меня в уныние. Может, мне так аукнулся стащенный у Никиты телефон? Неужели мироздание так злопамятно? Неужели всю оставшуюся в школе жизнь терпеть косые взгляды? Мне они уже мерещились на каждом шагу – от учителей и учеников других классов. Конечно, новость должна была быстро разлететься. Вот как себя чувствуют прокажённые. Родителям решил ничего не рассказывать – мама наверняка очень расстроится. Маруся – моя главная поддержка.

С последним звонком Даня, проходя мимо меня, бросил:

– Не рой другому яму…

Я в ярости остановил его за плечо.

– Я не рыл никому яму.

– И о дне рождения моей мамы Вергилия не от тебя узнала? – Его слегка раскосые глаза смотрели на меня в упор.

Я промолчал. Даня горько ухмыльнулся.

– Я не брал её телефон, – крикнул я вслед. Уже хотел сказать «чтоб мне сдохнуть», но удержался.

– Это он подкинул мне телефон, – сказал я Никите, который всё слышал и уже готов был вмешаться, – усовестился после разговора с Вергилией и вернул вот таким образом, чтоб заодно отомстить мне за подозрения.

– Он опоздал на первый урок, – напомнил Никита, – и не мог незаметно подбросить. Подбросил тот, кто уже был в классе.

– Все уже были в классе, когда мы выходили перед уроком, – сказал я упавшим голосом.

– Вот именно, – подтвердил Никита. – Если только он там не со вчерашнего дня…

– Нет. Он даже не на дне лежал – подбросили в открытый рюкзак перед уроком.

– Давай я всех опрошу, чтобы узнать, кто приближался к нашей парте, – предложил Никита.

– Составим ещё один список? – усмехнулся я. – Нет уж, мне хватило.

Никита не стал настаивать.

Мы шли с Марусей из школы молча. С ней я чувствовал себя не прокажённым, а невинным страдальцем, что куда приятней. Мартовский ветер пробирал насквозь. Куда ни повернёшь – везде настигает, ни в одном переулке от него не скрыться.

– Клещики мне поверили, – сообщил я. – А Даня считает, что я хотел его подставить, но сам погорел. Интересно, он правда думает, что я такой идиот – буду носить в рюкзаке украденный телефон с включённым звуком перед тем, как ему сбагрить?

– Да нет, вряд ли – просто ему обидно, что все его подозревали, – сказала Маруся.

– Да, возможно, – согласился я.

– А теперь представь, что у него вообще нет никого, кто ему безоговорочно поверит. Вообще никого.

Я не сразу, но представил: что Маруся отворачивается, что родители горько вздыхают, а Никитка, как Клещики, говорит, что ему пофиг, крал я или нет. На мгновенье мне стало так жутко, так безнадёжно, что я поскорее вернулся в свою реальность.

– И как вообще выжить в таком одиночестве? – подумал я вслух.

– Хороший вопрос, – сказала Маруся. – Думаю, надо держаться за какую-то сердцевинку в себе. Может, она называется чувство собственного достоинства, не знаю. Вот его нельзя терять.

Я не очень понял, о чём говорила Маруся, но мне всегда нравилось водить с ней серьёзные разговоры.

– А как его можно потерять? – спросил я. – Спиться?

– Не обязательно, – ответила Маруся. – На самом деле рецепт прост: жалеть себя без конца, обвинять всех вокруг, упиваться своей никчёмностью и одновременно искать того, кто разубедит, оценит, поддержит. Но проблема в том, что только родители и могут любить тебя такого. Больше никто. И если с родителями не заладилось, получается замкнутый круг.

Я с трудом ухватил логическую нить.

– Откуда ты всё это знаешь?

Маруся пожала плечами.

– Сужу по себе и по другим.

– По себе? Ты себя жалеешь? – удивился я.

– Бывало.

– И ты одинока?

– Бо́льшую часть жизни.

Я немного обиделся.

– Хм… Мы ж знакомы бо́льшую часть жизни?

– Ну, мы раньше почти не общались. Так, романтика, переживания… Поделиться которыми не с кем.

– А теперь?

– Теперь я не одна, – успокоила Маруся. – Но к этому очень сложно привыкнуть. И страшно, наверное.

– Привыкай, не бойся. А кто ещё, по-твоему, одинок? Кроме Дани.

– Вика твоя, – огорошила Маруся.

– Моя? – раздражённо переспросил я.

– Ну извини. Не твоя, – поправила себя Маруся.

– Я не знаю, что там у неё в семье, – сказал я, – но есть же подружки, поклонники.

– Популярность не заменяет ни любви, ни уважения. Она очень одинока, – повторила Маруся. – Поразительно, как можно этого не видеть.

– Да уж, поразительно, – согласился я.

Когда мы расстались, меня вдруг пронзило ранее не испытанное жгучее чувство стыда. Какое я имел право подозревать Даню, да ещё убеждать Никиту и Вергилию в его виновности? Как это гнусно! Зачем кричать ему, что я не брал телефон? Просто думал только о себе – «невинной жертве». Разве Дане есть дело до того, брал я или не брал? Никакого. Я его предал – вот что важно. Предал то доверие, которое было между нами. Получается, я видел в нём не человека, а только собственные заслуги. И только поэтому переживал за его успехи – боялся, что мои усилия окажутся напрасны. И в этой ситуации с телефоном о нём я думал в последнюю очередь, а в первую, вторую и третью – о себе.

Я оглядывался в ужасе по сторонам, не понимая, почему прохожие не шарахаются от меня.

А в ком вообще я вижу человека? В Марусе? Снова нет! Если б она сама не рассказала о своей боли, я бы ничего не знал! Потому что меня не интересует чужая боль, даже если это самый близкий человек! Меня интересует только одно – нравлюсь я ей или нет, максимум – хорошо ей со мной или нет. Остальное – по барабану.

Я перебирал в памяти свои добрые поступки и нигде не находил подтверждения бескорыстной заботы о других. Что это за диковинный дар – видеть в окружающих – людей? Почему он есть у Маруси, а у меня нет? Это несправедливо. И как дальше жить без него?

Мне стало так плохо, что я понял, что не дотяну в таком состоянии до следующего дня. И позвонил Дане. Оказалось, он ещё не ушёл из школы. И мы встретились рядом.

– Что с тобой? – сразу спросил он. Вид у меня, наверное, был неважный.

Заметив искреннее участие с его стороны, я ощутил себя ещё гаже: даже Дане небезразлично, что со мной, одному мне на всех плевать.

– Я хотел попросить прощения, – сказал я.

– Прощаю.

Он собрался уходить.

– Погоди.

– Что?

– Я не брал телефон Вергилии и не думал тебя подставлять, но я действительно тебя подозревал. Без каких-либо оснований. Это было мерзко.

– Ничего, я привык.

Я замотал головой.

– Не надо привыкать. Я, может, выгляжу приличней, потому что у родителей есть деньги. А так я в сто раз хуже тебя, понимаешь?

– Нет, – усмехнулся Даня. – Выпил, что ли?

– Да нет же. Я просто понял.

– Ладно, как знаешь.

И он ушёл.

– Постой, – крикнул я и догнал его. – Знаешь, у Клещиков есть своё словечко, типа «честное слово». Оно для крайних случаев, но они обязаны друг другу безоговорочно верить, если его произнесут.

– И что?

– Давай у нас с тобой тоже будет такое.

– Зачем?

– На всякий случай.

– Ну давай, – пожал плечами Даня. – Какое?

– Например, «не сойти мне с этого места».

Даня хрипло рассмеялся.

– Ну, предложи сам, – сказал я.

– Жизнью клянусь, – предложил он.

– Договорились.

Мы крепко пожали друг другу руки, я не удержался и приобнял его.

Отпустило немного. Я почувствовал, что мой диагноз небезнадёжен: буду учиться у Маруси и когда-нибудь научусь.

В пятницу я пришёл в школу воодушевлённый, а Никитка был мрачнее тучи. Я сразу постарался сосредоточиться на нём.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего. А ты чего такой счастливый?

Я уже хотел рассказать про Клещиков и Даню, но вовремя спохватился.

– Нет уж, – сказал я, – я первый спросил.

– Мы с Танькой поссорились, – признался Никита.

– Из-за меня?

– Как ты догадался?

– Она что, велела тебе с ворами не водиться? – грустно пошутил я.

– Нет, конечно. Я сам поставил ей ультиматум, что если она продолжает обвинять тебя, то между нами всё.

– Ну ты даёшь! – Я не знал, как выразить свои чувства по поводу услышанного. – А она что?

– Она сказала: «Раз тебе друг дороже, то и нечего нам вместе делать». И что ты Марусю ни на кого бы не променял. И кто прав?

Я задумался.

– Она не может наверняка знать, брал я телефон или нет, – сказал я. – А я могу. Поэтому ты веришь мне. Тут ты прав. Но заставлять её верить мне необязательно. Как-то так, наверное.

– Наверное, – согласился Никита. – Не переживай, помиримся.

«Вот, – отметил я про себя, – и Никита думает в первую очередь обо мне. Что ж я один такой душевный инвалид?»

Вергилия с Матвеем подошли с виноватым видом.

– Прости, Кость, – сказала Вергилия. – Я пришла в себя, и мне очень стыдно. Это было какое-то умопомрачение.

– Прощаю, – улыбнулся я. – С телефоном-то всё в порядке?

– Да. Мне правда очень стыдно, – повторила она.

– Ты не перезванивала по тому номеру, который звонил тогда?

– Перезванивала, недоступен.

На той же перемене Никита с Таней помирились. Игорь Иванович видел, что мы нормально общаемся с Вергилией, и, надеюсь, тоже сделал вывод. Никакие косые взгляды мне больше не мерещились. Если не зацикливаться на себе, жизнь вообще становится приятней и играет новыми красками.

Вечером я ни на шутку удивил маму, позвав Анюту играть со мной в конструктор. Мама потом так благодарила, что мне стало неловко. При этом она даже не отдыхала, как мне того хотелось, а занималась уборкой.

На матче в субботу я сам предложил новичку поменяться со мной, чтобы дать ему поиграть. Катастрофы из-за моего отсутствия не случилось, мы выиграли.

После обеда гулял с Марусей, расспрашивал о её детстве, она делилась, что мечтает о близкой подруге. Я снова порывался обидеться, а потом понял, как для меня важна дружба с Никитой.

Сейчас я вспоминаю эти дни с некоторой грустью: воодушевление потихоньку угасало и теперь думать о других приходится усилием воли, которой противостоит мощная лень. И всё-таки я стараюсь их не забывать.

Да, в понедельник Даня вызвал меня на разговор. Я, само собой, напрягся.

– Я знаю, кто тебя подставил, – сказал он очень спокойно.

– Кто?

– Твоя бывшая.

– Какая бывшая? – не понял я.

– Вика.

– Ты знаешь, как её зовут? – удивился я.

– Так мы учились в одном классе.

– А-а. Но как?

– Она Тёму подговорила.

– Нашего Тёму?

– Да.

– Как ты узнал?

– Услышал сегодня, как они ссорятся. Он ей: «Я ради тебя рисковал, а ты…» А она ему: «Я тебя не заставляла, сам вызвался».

– Думаешь, об этом?

– Сто проц.

– Да-а, – протянул я. – Ни за что б не догадался.

– Хочешь, я с ней поговорю? – вдруг предложил Даня, я струхнул.

– В смысле?

– Ну, сделаю страшное лицо, челюсть вперёд, попрошу больше не шалить.

– Ну это как-то… гм… некрасиво… с моей стороны.

– Я вежливо попрошу, честное слово, – усмехнулся Даня, но я сомневался. –Нравится она мне, а тут повод хороший.

– Шутишь? – не поверил я.

– Нет.

– А-а, ну тогда я не против. Но ты это… поосторожней с ней.

Даня хитро улыбнулся.

Мне очень хотелось рассказать другим эту новость, но что-то меня удерживало. И, когда я решил, что не стану, то всем сердцем почувствовал, что это правильное решение. А потом уже понял, что это я, значит, подумал о Тёме и Вике, а не о себе в первую очередь.

В пятницу 22-го марта случился теракт в Крокус Сити Холле. Просто не могу не написать здесь об этом. Я тогда много думал о произошедшем. Вглядывался в лица террористов на фото и не мог понять, как люди могут творить такое за деньги. Представлял, как бы я себя повёл, если б оказался среди зрителей. Хорошо было бы совершить что-нибудь героическое и при этом выжить. Я прям завидовал парням-гардеробщикам, которые помогали людям эвакуироваться. Может, Маруся была права в том, что я могу стать спасателем?..

Август 2024. Перечитал тут на летнем досуге весь 9-й класс. Какой-то я по большей части крутой получился. Самому не верится, что это обо мне и не приукрашено. Так что для полноты картины напишу про свои конфузы.

Конфузы и свадьба

Да, у меня с детства есть страх оконфузиться. Не то чтоб он меня сильно мучил и часто преследовал, но где-то глубоко всегда сидел. И конфузы я переживал очень тяжело – подолгу их помнил и мусолил в голове.

Конфузы это такое обоюдонеприятное дело: плохо и тому, кто оконфузился, и тому, перед кем оконфузились.

В случае дурного поступка есть возможность исправить последствия или хотя бы попросить прощения, а перед конфузом ты совершенно бессилен – его ни отменить, ни забыть, вообще ничего с ним не сделать.

В детском саду я, перебрав морса на обед, описался во время тихого часа. Проснулся, всё понял, никому не сказал. Сколько ж я тогда нервов потерял, представляя, как воспитуха, обнаружив мокрое бельё, выстроит нас и начнёт допрашивать с пристрастием, кто описался. Но позора так и не случилось, я просто ходил до вечера в мокрых трусах в ожидании кошмара. Ну потом этот растаявший снеговик и ужасные треники. Конечно, никому не было дела до чужих нарядов – только мне всё представлялось катастрофой.

Как я решился выступать с импровизацией на поэтическом конкурсе – загадка. Скорее всего, дело в том, что у конфузов есть такая особенность – они случаются совсем не тогда и не там, где их ожидаешь. Так вот на поэтическом конкурсе я заранее смирился с позором, а вышел триумф. А, например, в третьем классе мы ходили с классом в панда-парк. Незадолго до этого я посетил аналогичное место с папой и там с лёгкостью прошёл сложный уровень. В результате чувствовал себя настоящим профи и даже успел похвастаться оробевшей Марусе, что тут всё просто и совсем не страшно. После чего я ни с того ни с сего застрял на тарзанке посреди троса – как-то неудачно оттолкнулся и не хватило веса доехать до площадки. И можно было бы помочь себе руками, но из-за узкой куртки я не смог дотянуться до троса, и пришлось двум дядькам, которые не стали скупиться на издёвки, лезть меня спасать. Уж как Клещики тогда веселились!

А ещё я всегда боялся не ответить на какой-то очевидный вопрос. Ну вроде «где восток, где запад», или «какая ближайшая к Земле планета», или «когда началась Вторая мировая война». Я терпеть не мог уроки музыки в четвёртом классе, когда нам задавали выучить авторов известных произведений. А я никак не мог установить в уме связь между мелодией и композитором. Запомнил только «Кармен» И позорился регулярно, перебирая все подряд известные фамилии.

Конфузы на выступлениях – отдельная тема. Мне всегда казалось ужасным забыть слова роли или выученного стихотворения. На стихотворениях я ни разу за школьную жизнь не запнулся, а в «Буратино» я всё-таки не свою роль играл, так что спектакль не в счёт.

При этом я всегда волновался и за других выступающих, так как меня напрягало быть свидетелем конфуза: за тех, кто декламировал стихи на детсадовских утренниках, за актёров нашего школьного театра, а также за футболистов, которые бьют пенальти мимо ворот, фигуристов, которые иногда начинают падать с каждого прыжка, и даже за президента, когда тот два часа отвечает на каверзные вопросы в прямом эфире.

Но самые ужасные конфузы, на мой вкус, – когда ты говоришь о ком-то нехорошее, и это становится ему известно. Так я оконфузился перед училкой по русскому в восьмом классе (она заменяла Игоря Ивановича в первом триместре). Она тогда исправила мне запятую в сочинении, а мама стала читать и сказала, что у меня правильно, и очень возмущалась, как так – учительница по русскому не знает, что при наличии общего члена предложения запятая между частями сложносочинённого предложения не ставится. Меня эта запятая совсем не волновала, тем более что на оценке она никак не сказалась, но перед следующим уроком русского я услышал, как Клещики обсуждают училку между собой.

– Да что вы волнуетесь? – встрял я. – Она сама русского не знает. Молодая ещё, неопытная.

– В смысле? – уточнил Венька.

И я предъявил им несчастную запятую.

И как назло, на уроке училка принялась распекать Сеньку за контрольную, в которой оказалось ошибок больше, чем слов.

– Все совершают ошибки, – вступился за брата Венька. – Правильно Костя сказал, что вы сами русского не знаете.

– Не может быть, чтобы Костя так сказал, – уверенно ответила учительница. (Я ж был у неё любимчиком).

– Я такого не говорил, – подтвердил я не своим голосом.

– Ну так твоя мама говорила, – поправился Венька (как хорошо, что мама этого не слышала).

Я тогда реально чуть сквозь землю не провалился. На лбу холодный пот выступил.

– Покажи, Кость, не стесняйся, – вмешался Сенька.

Училка подошла ко мне, и я молча указал на исправленную запятую.

Даже сейчас при этом воспоминании мне становится нехорошо, и я до сих пор избегаю с ней встреч.

Но всё-таки конфузы – дело нечастое. Концентрат случился на Колиной свадьбе 11 мая. Да-да, они с Настей решили пожениться. Никита рассказал, что Коля устроился удалённо в IT-компанию и на тамошнюю зарплату смог снимать квартиру. Но Настя заявила, что она не приемлет гражданский брак. Тогда Коля предложил пойти расписаться без шума и пыли, а Настя сказала, что хочет нормальную свадьбу. Коля повздыхал, но делать было нечего. Уговорил ограничиться ближайшим кругом родных и друзей. Никита должен был идти с Таней, но она заболела прямо накануне, и он упросил Колю пригласить вместо неё меня, чтоб ему было не скучно. С одной стороны, я не очень хотел на свадьбу – что там, спрашивается, делать? С другой – Никитка очень просил. Во избежание конфузов я заранее обговорил с ним тему тостов. Предупредил, что я не умею и не люблю, и вообще – я им никто. Никитка сказал, что он тоже не умеет, и не любит, и не собирается. Я порекомендовал ему предупредить Колю или, ещё лучше, Настю. Он согласился.

Погода на той неделе удивила снежными метелями, мама, горько вздыхая, вытаскивала из шкафов убранные до следующей зимы пуховики, шапки и перчатки. Они сильно пахли лавандой.

К счастью для молодожёнов, в субботу погода чуть выправилась, градусов шесть-семь весеннее солнце нагрело. Перед выходом мы ни на шутку поссорились с мамой из-за костюма. Я собирался идти в джинсах и рубашке, а мама настаивала на костюме. В конце концов она пошла на подкуп и пообещала купить мне новые бутсы, если я надену свой костюм для торжественных случаев. Я его терпеть не могу. Сначала он был мне велик, а потом стал явно мал. Ко всему прочему мама настояла на галстуке. Свадьба, по её словам, раз в жизни, галстуки обязательны. Папа в качестве большого одолжения завязал мне свой модный розовый галстук (не уточняя, сколько лет назад он был модным), но ещё по дороге в ресторан я его начал поправлять и допоправлялся до того, что тот съехал набок. Ко всему прочему для костюма не нашлось подходящей куртки – все короткие, кроме длинного зимнего пуховика, и я назло маме отправился вообще без неё. И пожалел об этом не только потому, что меня сразу насквозь продуло холоднющим ветром, но и потому, что пришлось в таком торжественном прикиде ехать на метро, да ещё с очередной корзинкой цветов. Я чувствовал себя в высшей степени конфузливо – не было человека, который, войдя в вагон, не поленился бы смерить меня удивлённым взглядом. Пять станций тянулись бесконечно, и на предпоследней зашла разудалая компания моих сверстников. Девочки, увидев меня, начали хихикать и коситься в мою сторону. Я делал вид, что не замечаю. Парни ржали как кони.

– Эй, мэн, тебе галстук поправить? – спросил один из них, когда я начал пробираться к выходу.

На той станции мы встретились с Никитой – он был в брюках, рубашке и куртке.

– Что у тебя с галстуком? – рассмеялся он.

Я снял его и отдал ему.

– А мне зачем? – возмутился Никита.

– А куда мне его девать?

– Сунь в корзинку, потом заберёшь.

Я аккуратно свернул галстук, и букет обзавёлся дополнительной розочкой.

– Ты что, без куртки? – справился Никита, когда мы вышли под очередные вихри.

– Ага.

– Молодец, закалённый.

К счастью, идти было недалеко.

Ресторан оказался симпатичным, на тихой улице с цветущей сиренью. Молодожёны ещё не прибыли с фотосессии. Никитка стал рассказывать про гостей. Выяснилось, что родители Насти с самого начала были не в восторге от дочкиного выбора. Очень радовались, когда они с Колей расстались, а теперь почти в трауре. И действительно, хоть они и не оделись в чёрное, но выглядели удручёнными. Принимали поздравления как соболезнования. Друзья или родственники, как могли, их утешали. Некоторые, впрочем, не без злорадства.

В Настиной семье очевидным образом рулила мама – невысокая, стройная и очень энергичная. Издалека чувствовалось, что у неё гигантские запасы неизрасходованной энергии. Папа, высокий и солидный, всё время находился чуть позади неё со скучающим видом. Мама беспрестанно подзывала официантов и давала указания. Натуральный контрол-фрик, даже похлеще моей мамы, и, в отличие от неё, явно ловит кайф от контроля и указов.

Никиткины родители держались особняком и ни с кем не общались, заметно нервничали. Мама поправляла причёску, а папа то и дело заглядывал в листок.

– Стихотворение сочинил, – усмехнулся Никита.

– О-о, – протянул я в предвкушении.

Мы с Никитой пробовали разложенные на общих столиках закуски, когда вдруг какой-то толстый дядька с микрофоном провозгласил:

– Десятиминутная готовность, уважаемые гости! Встречаем молодожёнов.

– Это кто? – поинтересовался я у Никиты.

– Тамада.

– Что?

– Ну типа ведущий. Причём он тамадил на свадьбе у Настиных родителей.

– Круто.

Тамада был одет в белую рубашку, тёмные брюки и цветастый жилет, пуговицы которого держались на животе с большим натягом. Он не уступал по энергичности Настиной маме, и ему явно не терпелось начать торжество. Он тоже дал указание официанту, и тот принёс Настиной маме огромный каравай.

– А это зачем? – спросил я.

Никита сходил к родителям и узнал, что это какой-то обряд, смысл которого в том, что кто больше откусит, тот и будет главным в семье. Я подивился.

А вот наконец и молодожёны: Настя – настоящая принцесса в элегантном белоснежном платье, с россыпью сверкающих штук в высокой причёске, а Коля – этакий пират в белой рубахе навыпуск и с серёжкой в ухе. Волосы зачёсаны назад и блестят от геля. Оба такие счастливые, что, глядя на них, невозможно было не улыбаться.

Их осы́пали лепестками и конфетти, тут же подъехал каравай. Он оказался жестковатым, и Настя долго не могла откусить хоть кусочек, зато Коля отхватил приличный кус. Мне показалось, что тёща попыталась чуть повернуть каравай так, чтоб Коля выпустил его из зубов, но вместо этого у него во рту оказалось полбока. Настя не возражала.

Потом были поздравления, объятья, вручение подарков. Я тоже протиснулся и отдал свою корзинку. Настя меня расцеловала, передала корзинку Коле, Коля уже передавал её дальше, но заметил странную розу и потянул за крайний «лепесток».

– Оригинально, спасибо, – поблагодарил он меня.

– Это мой, – сказал я, краснея.

– Совсем оригинально, – сказал Коля, возвращая мне галстук.

Близстоящие посмеялись.

Я был уверен, что на сегодня норма конфузов выполнена и перевыполнена, но не тут-то было.

Тамада попросил всех занять места согласно табличкам и, пока официанты разносили салаты и закуски, толкнул длинную пафосную речь, из которой я понял лишь то, что он является гарантом счастливой семейной жизни и надеется потамадить на свадьбе внуков и правнуков славной семьи Морозовых.

Слово перешло к родителям жениха. Папа достал свой потрёпанный листок и прочёл:

Сынок наш быстро рос, и вот

На свадьбе мы его гуляем.

И хоть не водим хоровод,

Но очень дружно поздравляем.

Желаем молодым любви,

Ценить друг друга, уважать,

Детишек много нарожать

(На этих словах Настина мама очень натурально поперхнулась)

И стариков не забывать.

На последней строчке у него выступили слёзы на глазах, и мы дружно захлопали.

Потом Настина мама около получаса рассказывала о том, какая у них замечательная дочка и сколько в неё вложено трудов, начиная от осложнённых родов, бессонных ночей, борьбы с диатезом и заканчивая подготовкой к теперешнему торжеству. По окончании тоста тамада от лица всех присутствующих преклонил колено перед Настиными родителями. После чего все наконец загремели вилками, и тут тамада пустил по рядам ползунки розового и голубого цвета. Я заметил, что Настя в ужасе оглянулась на Колю, а тот с усмешкой пожал плечами.

– Не скупимся, господа дорогие, – выкрикивал тамада. – Кто желает молодожёнам мальчика, закидываем в голубые ползунки, кто девочку – в розовые. Не возбраняется голосовать рублём за оба варианта.

Люди рылись в карманах, но наличных почти ни у кого не было. Вот это конфуз так конфуз! Я завидовал тамаде в том, что он, похоже, вообще не знает, что это такое – оконфузиться.

– Да ерунда всё это, – громко сказала Настина мама. – Нам двадцать лет назад напихали в голубые ползунки, и вот результат. Да и вообще – рано ещё.

Бедный результат покраснел ещё гуще. Ползунки уплыли, понеслись другие тосты. И вот, когда мы с Никиткой наелись и расслабились, до нашего слуха донеслось:

– Слово предоставляется родному младшему брату жениха Никите и его верной спутнице Татьяне.

Мы с Никитой переглянулись. Он отчаянно замотал головой, пока тамада искал глазами означенных. Коля издевательски кивал и даже указал тамаде на нас.

– Кто из вас Никита? – спросил тамада в микрофон, направляясь в нашу сторону.

Никита вжался в стену, но деваться было некуда.

– Хотя чего это я спрашиваю, когда сходство налицо, – посмеялся тамада. – А вы, стало быть, Татьяна? – обратился он ко мне – это была его первая шутка за вечер.

Мне, конечно, очень захотелось настучать ему микрофоном по лбу, но в данной ситуации выгодней было быть Татьяной, чем Никитой.

– Костян, спаси, умоляю, – прошептал Никита.

И я сжалился. Самоотверженно поднялся навстречу тамаде:

– Нет, я Никита, – сказал я громко и гордо, – а это – Татьяна.

Никита с облегчением закивал, гости рассмеялись, я приободрился, тамада вручил мне микрофон. Я второй раз жизни держал его в руках и на автомате подул в него, постучал и сказал «раз, два, три». На сей раз сработало даже лучше, чем в первый: людям явно хотелось посмеяться и вот наконец нашёлся какой-никакой повод.

– Должен сказать, что мы с Татьяной были свидетелями начала отношений этой прекрасной пары, – и я показал на молодожёнов. (Честно сказать, я в ночи набросал-таки тост, хоть и не мог представить, что может заставить меня его произнести).

Гости отложили вилки и уставились на меня с неподдельным интересом.

– Да, – продолжил я. – Мы учились, кажется, во втором классе. Стоим как-то в вестибюле, вдруг подходит Коля и говорит: «Хотите прогулять урок и пойти в Макдональдс?» А мы не хотели: зачем нам ИЗО прогуливать?

По зрительским рядам снова прокатился смешок. Настя тоже начала посмеиваться, догадавшись, о чём пойдёт речь.

– И тогда Коля нам чем-то пригрозил, – продолжил я. – Нет, не побить. (Снова смех). А мы стоим и вообще не поймём, зачем мы ему сдались. Как думаете, зачем мы сдались шестикласснику?

Люди в основном пожимали плечами.

– А он просто стеснялся идти на свидание один, – сообщил я.

(Раскат смеха).

Тут я глянул на родителей Насти – они смотрели на меня сурово, как на соучастника преступления. Перевёл взгляд на Колю – а он брови сдвинул и ножик в руке сжимает. Я осёкся.

– Так-так, очень интересно, – подбодрил меня тамада. – Мы все во внимании.

«Ну, – думаю, – из песни слов не выкинешь».

– В общем, мы с Татьяной удостоились чести присутствовать на их первом свидании. (Неужели я два раза произнёс это жуткое слово?). Мы умело поддерживали непринуждённую беседу о кино и любимых уроках, когда в тот же ресторан пожаловал наш учитель физкультуры. Как думаете, где мы спрятались?

(Ресторан задрожал от смеха, сквозь который пробивались верные отгадки).

– Верно, – подтвердил я. – Мы спрятались от него в туалет. Вчетвером в одну кабинку.

Дождавшись относительной тишины, я продолжил:

– Там мы доели всё недоеденное, и Татьяне захотелось уединиться. (Настя уже складывалась пополам от смеха, а на Колю я не смотрел). Пришлось покинуть убежище. Настя оставалась внутри, а мы выходили по одному и по одному встречались с физруком. Мы взяли всю вину на себя, но он зашёл именно в ту кабинку, где оставалась Настя. Кто из них при этом испугался сильнее, сказать до сих пор невозможно. В общем, мы с Татьяной желаем Николаю с Анастасией, чтоб им всегда было нескучно вместе.

– Горько! – вставил веское слово Никита.

«Ну уж теперь-то лимит конфузов точно исчерпан», – решил я гордый собой, но тут начались игры – одна ужасней другой. Мы с Никитой готовы были спрятаться под стол, только бы нас туда не зазвали. Например, игра «крутой мачо». Одно название чего стоило! Тамада насилу приволок пятерых упирающихся мачо, шестым вызвался папа жениха – ему, как и тамаде, неведом страх конфуза. Этим смельчакам было велено придумать себе крутые имена, крутые боевые стойки, клич, а потом ещё выбрать коня в лице стула, оседлать его и поскакать, отстреливаясь. Крутые имена не блистали оригинальностью (Человек-паук, Супермен, Росомаха и так далее), и только папа Никиты представился как Несокрушимый Джо. «Почему Несокрушимый Джо?» – шепнул я Никите – тот пожал плечами. А клич он выдал первым, крикнув «хенде хох». Стойки все позаимствовали у ниндзя или кунфу или чего-то в этом роде. Никитин папа очень устойчиво стоял на одной ноге, подняв колено другой чуть наискосок и держа руки на поясе. Это впечатляло. «Стойка дулибу», – шепнул мне Никита. Неугомонный тамада попросил каждого повторить комбинацию: назвать имя, принять стойку и бросить клич. Несокрушимый Джо в стойке дулибу, приказывающий «хенде хох!» привёл всех в восторг. Ну а скакали и стреляли все по-ковбойски, официанты с ужасом смотрели на несчастные стулья. Победителя выбирали аплодисментами. Какие там аплодисменты – я бы каждому поставил памятник! Приз – поцелуй невесты. Настя с удовольствием одарила им победителя – своего свёкра.

Название следующего конкурса не уступало «крутому мачо» – игра называлась «Добытчица». На сей раз тамада приглашал шестерых девушек – можно было расслабиться. Нашёл пятерых, усадил их на стулья, оставшихся от мачо. И тут его взгляд остановился на Никите. Тот снова замотал головой. Но нет, на сей раз спасать его я не собирался, хотя мне было искренне его жаль.

– Татьяна! – повторил тамада свою по-прежнему единственную шутку. – Не откажите.

Папа его подтолкнул, и Никита поплёлся к девушкам. Оказалось, что в этой игре не надо было ничего изображать, а всего лишь искать определённый предмет на скорость. Пока девушки заняты поиском, тамада оттаскивает один из стульев, так что вернувшаяся последней остаётся без коня и выбывает. Я уже смеялся про себя, представляя, что призом будет поцелуй жениха, но тамада сориентировался (тут надо отдать ему должное) и назначил призом любое желание, которое победительница загадает жениху. Я сразу заметил огонёк азарта в Никиткиных глазах. И так как я сидел неподалёку, то решил ему помочь. Правда, с первым заданием – сигаретами – я был бессилен. Но Никитка раздобыл их у отца. Расчёску он взял у мамы. Со шнурком я его выручил.

– Брюки! – крикнул тамада, и повисла тишина. Самая конфузливая тишина в моей жизни. Кто-то из Колиных друзей начал расстёгивать ремень, когда тамада сказал: – Чего ни сделаешь ради любимой, но я пошутил.

Никто не рассмеялся, а того, кто уже приспустил штаны, пришлось держать, чтоб он не побил тамаду.

– Белая туфелька!

Настя отдала обе Никитке. Вероятно, она не хотела, чтобы девушки загадывали Коле желание. Оставалось трое добытчиц.

– Пуговица!

Никто не спешил отдирать пуговицы на тот случай, если тамада вновь пошутил, и тогда Никитка начал яростно драть пуговицу со своей рубашки, только она оказалась крепко пришитой.

– Не смей! – крикнул его папа. Он поднялся, подошёл к тамаде, без усилия дёрнул пуговицу с его жилета и отдал Никите. Зрители смеялись, аплодировали, тамада снял жилетку, безуспешно пытаясь скрыть огорчение.

Последней добычей по закону жанра оказался… да-да, галстук. Он так феерично летел к Никите и так феерично упал, не долетев. Никита с соперницей бросились за ним, и после короткой борьбы Никита поднял добычу над головой.

– Татьяна, ваше желание жениху, – сказал тамада.

Коля поднялся – даже странно, что у него не оказалось на поясе пиратского кинжала, потому что глаза его сверкали совершенно по-пиратски.

– Я желаю, чтобы Коля… – Никита выдержал отличную паузу, – был счастлив.

Вот тут уже у всех маленько увлажнились глаза. Коля явно не ожидал – он вышел из-за стола, и они с Никиткой крепко обнялись.

И вот последняя игра – самая безобидная – «Угадай мелодию».

За команду невесты вышла девочка лет восьми – чья-то дочка. За команду жениха желающих угадывать не было.

– Иди, Кость, выручай, – обратился ко мне Никитин папа. – Нам всем медведь на ухо наступил.

Не успел я ничего возразить, как оказался в центре рядом с этой девочкой, которая уже подпрыгивала от нетерпения.

Все мелодии были до боли знакомые, но я совершенно не мог вспомнить, откуда они. Как только в голове начинали звучать слова, девочка уже выкрикивала название песни.

– Всё, потерпи, – велел тамада девочке, – надо дать Никите заработать хоть одно очко для команды жениха. А то ж совсем позор получится.

Мне ужасно захотелось оторвать ему пару пуговиц на рубашке.

Очередная знакомая мелодия играла бесконечно, девочка вся извелась, кто-то пытался мне подсказать.

Я наклонился к девочке:

– Подскажешь? – спросил я шёпотом.

Но девочка возмущённо замотала головой. Свидетели позора рассмеялись. Я вспомнил уроки музыки в четвёртом классе.

– «Крылатые качели»! – крикнул я.

– Нет!

– «Пусть бегут неуклюже»!

– Нет!

(Почему он не говорит «последняя попытка»? – злился я. – Я ж не бесконечное количество детских песен знаю).

– «Мамонтёнок»!

– Опять мимо.

А зал снова заходился в хохоте.

– «Бременские музыканты»!

– Та-ак, – неожиданно протянул тамада. – Близко.

Я уже понял, какая играла песня, но названия, конечно, не помнил.

– А давайте споём, – предложил тамада и встал сбоку от меня с микрофоном, да ещё руку на плечо положил. Лицо у меня сделалось такое, что некоторые из гостей от смеха чуть не клюнули носом в тарелку.

– Ночь пройдёт, наступит утро ясное, – тем временем запевал тамада поставленным голосом.

– Знаю, счастье нас с тобою ждёт, – вступил я, жутко фальшивя.

– Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная, – проголосил тамада.

– Солнце взойдё-ёт, – пропели мы хором. – Солнце взойдё-ёт.

– Наш человек, – сказал мне Никитин папа, когда я вернулся за стол.

Вынесли трёхэтажный торт, молодожёны отрезали кусочек, потом досталось и нам. После этого невеста бросала подружкам букет. Про этот обычай я откуда-то и раньше знал. Одна из подружек, та самая, что боролась с Никитой за галстук, видимо, занималась баскетболом или волейболом, потому что выпрыгнула так, что оказалась на полкорпуса выше соперниц.

Потом начались танцы. Коля сместил ди-джея, подключил телефон и поставил собственный музон. Родители Насти с компанией демонстративно покинули танцпол, а Коля с Настей и друзьями зажигали. Настя подбежала и вытащила нас туда же. Образовался круг, и все по очереди выходили в центр откаблучивать кто во что горазд. Я вообще не умею танцевать, и получилась очередная пытка. Я уже готов был убить Никиту за то, что он притащил меня на эту свадьбу. А вишенкой на торте стал медленный танец, на который меня пригласила та самая прыгунья в высоту. Сами молодожёны при этом от танца воздержались.

– Классный тост, – сделала она мне комплимент.

– Да, – выдал я, – Настя так смешно сидела на унитазе.

Я попытался скомпенсировать эту глупость, вспомнив шаги из вальса, но это закончилось плачевно для ног моей партнёрши, и я установился почти неподвижно. Песня казалась бесконечной, я уже не понимал, продолжается ли старая или она плавно перетекла в следующую. Но в какой-то момент пары разъединились, и я откланялся. Решил выйти на улицу – оставаться в этой пыточной больше не мог.

Во дворике ресторана было прекрасно – свежо, тихо, свободно. Тут я увидел у самого выхода Настю – она что-то набирала на телефоне. Окончив, она бросилась ко мне. Я заметил, что у неё щёки горят, а глаза на мокром месте.

– Костенька, дорогой, как я вам с Никиткой благодарна!

– За что? – опешил я.

– За то, что пришли. Если б не вы, это была бы самая жуткая свадьба на свете.

– Да ладно, нормальная свадьба, – смутился я.

– Не надо обманывать, – отмахнулась Настя. – Но это ерунда. Хуже всего то, что Коля радуется, точнее – злорадствует. Типа «я говорил, что не нужно свадьбы, теперь пожинай результаты своих хотелок». Это самое невыносимое. Это ужасно.

Я не нашёлся, чем её утешить.

– А вдруг я совершила ошибку? – продолжила Настя. – Вдруг все вокруг были правы, а я просто глупая и упрямая?

– Нет, конечно, – поспешил возразить я. – Вы правда замечательная пара. Честное слово.

– Кость! – возмутилась Настя. – Если жених на свадьбе злорадствует, то какая мы нафиг замечательная пара?

– Тебе показалось. То есть ты преувеличиваешь. Думаю, он не видел, что ты переживаешь. Со стороны ты всем довольна. Или почти всем.

– У тебя есть салфетка?

– Нет, – я порылся в карманах. – Возьми галстук.

– Спасибо.

И она промокнула им чёрные разводы под глазами.

– Мне захотелось уехать, и я сейчас уеду, – сказала Настя. – Такси будет через минуту.

– В смысле? Куда? – перепугался я.

– Не знаю. Куда-нибудь. Мне надо прийти в себя. А то я сейчас на развод подам. Можешь одолжить пиджак, чтоб я не шокировала никого? Завтра верну.

– Могу, конечно. – Я снял пиджак. На улице притормозило такси. – Но ты постой. Лучше сейчас выговори ему всё, что хочешь.

– Нет, сил уже нет, – помотала головой Настя. – Он даже на танец меня не пригласил.

– Ну, ты же знаешь Колю.

– Знаю. Но всё время надеюсь. Не могу не надеяться.

Она уже надела мой пиджак, а таксист просигналил.

– Не уезжай, не надо, – сделал я ещё попытку.

Я всей душой желал, чтобы Коля сейчас же пришёл и остановил её.

– Не переживай, мы скоро помиримся, – грустно улыбнулась Настя. – Куда теперь деваться…

Таксист вышел из машины и направился к нам. Настя обняла меня на прощанье, я попытался удержать её подольше.

– Дорогие, авто вызывали? Едем или как?

– Едем, едем, – ответила Настя и тут же изменилась в лице.

Я оглянулся и увидел Колю. Я не смогу описать, что прочёл в его взгляде: ярость и бессилие, разочарование и надежду… Я также обратил внимание на сжатые кулаки.

– Едем или как? – повторил таксист.

– Кость, попроси Ыхвала подождать в машине, – сказала мне Настя устало, и я отправился успокаивать водителя. Так как мне совсем не хотелось возвращаться, то я взялся подробно изложить ему ситуацию.

– Что такое, уважаемый? – возмущался Ыхвал. – Тут нельзя стоять, понимаешь? Ты чего невесту оставил?

– А я не жених. Жених – тот, и им нужно ещё немного времени.

– Какого времени, дорогой? Вся жизнь впереди. А я не обедал ещё.

– Понимаешь, дело такое, – не отступал я, – невеста хотела настоящую свадьбу, а жених не хотел.

– Понимаю, чего ж не понимать.

Ыхвал закурил и предложил мне сигаретку. Я отказался.

Время от времени я поглядывал в сторону новобрачных, пытаясь разобраться, как у них дела: Коля стоял несчастный, говорила Настя. Наконец они вдвоём направились к нам, я выдохнул. Настя отдала мне пиджак, глаза её вновь сияли от счастья. Коля пожал мне руку.

– Передай всем, что невеста украдена, – сказал он. – Навсегда.

Я кивнул.

– «Балчуг Кемпински», – обратился он к водителю.

– Как скажешь, дорогой, – отозвался водитель.

И они умчали, а я на полусогнутых ногах поплёлся в ресторан. Это свадьба сожрала стратегический запас моих нервных клеток.

У входа я наткнулся на тамаду и смело взял у него микрофон.

– Минуточку внимания, пожалуйста, – попросил я. – Жених попросил меня передать, что невеста украдена. Навсегда.

Я вернул микрофон и отправился за Никитой, чтоб поскорее убраться из этого кошмарного места.

– Ну как всё прошло? – поинтересовалась мама, когда я вернулся.

– Чудесно, – ответил я. – Я, кажется, больше не боюсь конфузов.

– Ты не пил там случайно? – заподозрила мама.

– Нет, – очень бодро заявил я и вынул из кармана папин брендовый галстук – папа не сразу его узнал.

– Что ты им делал? – поинтересовался он.

– Чего только ни делал, – признался я.

– Отстираю, не волнуйся, – заверила мама, так как папа явно расстроился.

– А вы боитесь конфузов? – спросил я, присоединившись к ужину.

– Ещё как! – призналась мама. – На синхроне такие ляпы случались – вспомнить страшно. (Синхрон – это синхронный перевод). Однажды простейшее слово из головы вылетело – до сих пор холодею при одном воспоминании.

– А я вообще не боюсь, – заявил папа. – Кто я такой, чтобы кого-то волновали мои оплошности?

– А ещё в институте помню, – продолжила мама, – я постоянно попадала в конфузы из-за того, что очки не носила до третьего курса: то разулыбаюсь незнакомому человеку, то мимо знакомого препода проскочу, не поздоровавшись. В общем, если увижу вдалеке кого-то, кто похож на знакомого, то останавливаюсь или сворачиваю.

– Так вот оно что! – воскликнул папа.

– Что? – спросили мы с мамой хором.

– Да стою я как-то с компанией на центре, – поведал папа, – вижу – идёт моя новая знакомая, улыбается.

Мама рассмеялась:

– Я тогда постоянно на всякий случай улыбалась.

– Я рукой помахал, пёрышки, так сказать, распушил, а она бац и свернула куда-то.

– Ты обиделся? – уточнил я.

– Нет, конечно. Я просто не понял. Обычно девушки от меня никуда не сворачивали, скорее, наоборот.

– Нашёл, чем похвастаться, – пожурила его мама.

– И что дальше? – спросил я.

– Ну дальше я взялся исправлять ситуацию. Возможно, переусердствовал.

– Переусердствовал, значит? – переспросила мама.

– Самую малость, – и папа ей подмигнул. – В общем, Кость, конфузы – ерунда, на смертном одре мы о них точно не вспомним.

– Смотри-ка, папа умную вещь сказал, – похвалила мама. – А я-то думала, он весь запас ещё тогда израсходовал, когда усердствовал.

«Что ж, конфузы больше не страшны, и теперь я точно знаю, какой свадьба не должна быть, – подводил я итог, засыпая. – Я сам буду тамадить, тосты будут говорить только те, кто хочет, игр никаких не будет, ну разве что футбол… Да, свадьба на футбольном поле – это гениально!»

Знакомство с родителями

Но увы, насчёт нестрашных конфузов я тогда выдавал желаемое за действительное. Последнюю порцию вспоминаю регулярно и не уверен, что к смертному одру забуду.

В конце мая мы с Марусей радостно шли с консультации по ОГЭ. Учёба резко закончилась 17-го мая, ни о каких экзаменах я лично и не думал. Планировал в июне почитать историю, остальное (русский, литература и даже математика) не вызывало опасений.

Погоды стояли чудесные: влажный после короткого дождика воздух был особенно свеж и сладок, а Марусина улыбка – особенно очаровательна. Вот зачем, спрашивается, ей понадобилось всё испортить?

– Кстати, – сказала она, – родители приглашают тебя к нам в гости в воскресенье. На дачу.

Сказать, что я напрягся, – ничего не сказать. И даже побрёл через дорогу на красный свет, но Маруся меня удержала.

– Зачем? – спросил я, вернувшись на тротуар.

– Мама сказала, что хочет с тобой познакомиться.

– С чего вдруг?

– Ну, там долгая история.

– Там – это где?

– У Кати появился молодой человек, – взялась объяснять Маруся, – у них всё серьёзно, и родители пожелали с ним познакомиться. Но Катя сказала, что тогда нужно и тебя позвать.

– А нельзя сказать, что я не смогу? – Светофор переключился, но я не двигался с места. – Что поеду к себе огород перекапывать, а это в другом конце Подмосковья.

Маруся потянула меня через дорогу.

– Ну, во-первых, они знают, что от нас час езды, – сказала она.

– Это на машине, а у меня машины нет, – не терял надежды я.

– А если Катя предложит за тобой приехать? – предположила Маруся.

– Ладно, не смогу и всё, – рассердился я. – Никто ж не расстроится.

– Хорошо.

Маруся отпустила мою руку, якобы чтоб поправить причёску, и замолчала. Я уже знал эту её манеру – многозначительно замолчать вместо того, чтоб уговаривать.

– Или ты хочешь, чтоб я приехал? – спросил я раздражённо.

– Нет, – сказала она. – То есть мне не принципиально. Но боюсь, они подумают, что ты не хочешь с ними встречаться. А папа… он немножко зациклен на понятии «настоящий мужчина» и может сделать неверные выводы. Они очень впечатлились тем моим нервным срывом осенью, мама вообразила невесть что…

– Чудесно, – заключил я. – Просто класс.

Я уже хотел сказать, что готов увидеть её родителей единственный раз на свадьбе, но вовремя спохватился.

– Слушай, ну рано или поздно через это придётся пройти, – сказала Маруся. – И так как они уже не очень хорошего о тебе мнения, то и бояться нечего.

Она неожиданно рассмеялась.

– Издеваешься, да? – разозлился я.

– Немного. Слушай, папа у меня очень спортивный, вы с ним найдёте общий язык.

Я вздохнул: Маруся права – рано или поздно это случится, так что нет смысла оттягивать. Плюс есть вероятность, что внимание будет сосредоточено на Катином женихе, а мы просто тихо посидим, и я уеду пораньше.

– А что он вкладывает в понятие «настоящий мужчина»? – уточнил я.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Маруся. – Что и все.

– Нет, ну что? – не отставал я, чувствуя подвох. – Сильный? Защитник типа?

– Ну, это тоже, наверное.

– А что ещё?

– Ну, он не любит выпендрёж, болтливость, нытьё…

– Замечательно, это всё не про меня.

– В общем, да, – подтвердила Маруся, но как-то без той уверенности, которой мне бы хотелось.

– Буду нем как рыба – сойду за настоящего мужчину? – пошутил я.

– Да не надо ничего специально делать. Веди себя естественно, – посоветовала Маруся.

«Это как?» – хотел спросить я, но вместо этого кивнул.

– Во, вспомнила! – обрадовала Маруся. – Он считает, что мужчина должен обязательно разбираться в электричестве и черчении.

– Электричестве? – переспросил я.

– Закон Ома помнишь?

– Повторю. А черчение мужчине зачем?

– Не знаю. Для строительства, наверное.

– Какого строительства? – спросил я уже совсем слабым голосом. Шансы сойти за настоящего мужчину таяли на глазах.

– Забей. Тебе ещё далеко до строительства, – обнадёжила Маруся.

– Может, ещё что-то? – на всякий случай спросил я.

– Кроссовки с малиновой полоской лучше не надевай.

– Не вопрос. У меня есть чёрные.

Маруся собрала заборчик между бровей, припоминая.

– Зимние, что ли?

– Какая разница? Главное – мужественные.

– Ну, не надо перебарщивать.

– Мужественности слишком много не бывает, – заявил я. – Что-то ещё?

– Да вроде нет. – Маруся снова задумалась. – Он ценит целеустремлённость, трудолюбие.

– Я тоже. И хорошо учусь, – напомнил я.

– Оценки его не волнуют. Пятёрками у нас все сыты. Даже наоборот – папа говорит, что все отличники, с которыми он учился, куда-то подевались.

– Куда подевались? – не понял я.

– Ну, не пробились в жизни. В отличие от троечников.

– У меня бывали тройки по алгебре, – сообщил я с гордостью.

– Лучше бы по русскому, – уже откровенно издевалась надо мной Маруся.

– И что мне сказать, если он спросит про планы на будущее?

– А какие у тебя планы на будущее? – с искренним интересом спросила Маруся.

Я не собирался говорить про литинститут даже ей, но у меня была версия прикрытия – журфак МГУ. Потому что дядя работает в МГУ. Мы уже стояли во дворе её дома. Отцвёл куст сирени, которым мы любовались каждый раз, когда я провожал Марусю. Солнце скрылось за облаком, и вся моя будущность омрачилась предстоящей встречей.

– Они в стадии формирования, – сказал я.

– Так и скажи.

– Ох. Ну ты приготовься морально к моему позору, – сказал я, преисполненный решимостью поразить всех мужественностью, воспитанностью и чувством юмора в придачу.

– Всегда готова, – снова рассмеялась Маруся.

По ночам с того дня мне снилась полоса препятствий, как в мультике «Кунфу панда»: только проскочишь одно, настигает следующее, и ты понимаешь, что добраться до конца шансов нет.

Оба моих родителя отнеслись к грядущему событию с полной серьёзностью. Мама ложилась костьми, отговаривая меня надевать зимние ботинки и чёрную обтягивающую футболку (чёрная была только такая). Папа смотрел на меня с искренним сочувствием, время от времени с улыбкой качал головой.

– Что ты всё время качаешь головой? – не выдержал я.

– Да, – поддержала мама, – не можешь, что ли, сказать сыну, что это полный идиотизм надевать в конце мая зимние ботинки?

– По ним не видно, что зимние, – повторил я в сотый раз.

– Оставь его в покое, – сказал папа маме. – Никому не будет дела до его ботинок.

– А до чего им будет дело? – поинтересовался я.

Папа вздохнул. Эти вздохи не добавляли мне оптимизма.

– Будь собой, – посоветовал он после размышлений. – Попытаешься произвести впечатление – 100% попадёшь впросак.

И не приходилось сомневаться, что папа говорил со знанием дела.

Как назло, погода в воскресенье выдалась совсем летняя. Я взмок в синтетической футболке ещё по дороге, в душной электричке. Про ботинки и говорить нечего. «Главное – чтоб не пришлось их снимать», – прикидывал я.

Маруся встретила меня на станции и, оглядев, рассмеялась.

– Бедный, – сказала она, – ты весь мокрый.

Сама она была в лёгком жёлтом платье и босоножках – натуральная принцесса, по крайней мере, ничем не хуже британской – только шляпки недоставало.

– Кондиционеры ещё не включили, – пожаловался я.

– Ты сними пока – она высохнет по дороге, – посоветовала Маруся.

Это было слишком заманчивое предложение, чтобы отказаться. Без футболки на освежающем ветру было так прекрасно, что я не выдержал и следом снял ботинки, благо в пустом рюкзаке места было достаточно. В результате, на мой собственный вкус, я выглядел не просто мужественно, а даже брутально, когда шагал босыми ногами по колючему асфальту с развевающейся за спиной чёрной футболкой.

– Так. Иван Петрович и Ксения Петровна? – решил я повторить материал.

– Пётр Иванович и Ксения Петровна, – поправила Маруся.

– Точно. Сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению.

– Да, – подтвердила Маруся. – Расслабься, пожалуйста.

И для пущего ободрения остановилась и поцеловала меня. Подействовало, кстати, неплохо, и я уже хотел попросить дополнительную порцию, но тут рядом с нами притормозила и просигналила машина. Оказалось, Марусин папа ездил докупить овощей и решил захватить нас по дороге. Маруся покраснела, а я чуть заметно напряг мышцы, когда он смерил меня удивлённым взглядом, от чего его взгляд стал, скорее, скептичным. В машине я надел футболку, а открывать рюкзак, конечно, не стал.

– Жарко сегодня, – сказал Марусин папа, будто оправдывая мой непотребный вид.

– О да, – согласился я.

Места, которые мы проезжали, были совсем не похожи на наши лесные дачи – тут в чистых полях стояли высокие дома на маленьких участках. Из-за трёхметровых заборов выглядывали туи и голубые ели. Мы въехали на один из таких участков через ворота на пульте управления. Моему взору предстал трёхэтажный кирпичный дом, несколько хозяйственных построек и небольшой сад со стрижеными кустиками и извилистыми дорожками, усыпанными белой щебёнкой.

– О, у вас кирпичный дом, – восхитился я, проявив задатки строителя.

Надо сказать, что Петру Ивановичу пришёлся по вкусу мой интерес, и, пока мы шли к месту действа, он подробно обосновал такой выбор материала и ещё кучу нюансов про ориентацию дома относительно сторон света. Я кивал с полным одобрением.

Ксения Петровна, красивая и, как говорит мама, ухоженная женщина, в юбке и блузке, то есть совершенно не дачном, по моим понятиям, наряде, встретила нас лучезарной улыбкой.

– Закаляетесь? – рассмеялась она, заметив, что я босиком.

– Просто жарко, – ответил я и достал из пакета большую коробку, похожую на обувную.

Ксения Петровна сделала большие глаза:

– Отнести их в дом? – спросила она.

– Это мама передала пирожки, – поспешил объяснить я.

Героическая мама напекла в ночи целую коробку своих фирменных маковых плюшек. Ксения Петровна забрала её, поблагодарив.

– Катя ещё не приехала? – спросила Маруся.

– Нет, нашли где-то пробку.

«Подстава», – подумал я.

– Кость, пойдём с мангалом подсобишь, – позвал меня Пётр Иванович.

С чем я мог подсобить, понять было трудно. Потому что он сам его поставил, сам сложил дровишки и поджёг тоже сам. В теньке земля была сырой и холодной, и мне оставалось лишь переминаться с ноги на ногу с неизменным видом знатока. Пётр Иванович теперь рассказывал о своём любимом месте на даче – бане. О том, как строители накосячили, когда её ставили, и о том, как он собственными руками исправлял их косяки. О том, что иногда после трудного рабочего дня он едет не в московскую квартиру, а на дачу, снять напряжение. И вообще, он бы давно уже переехал сюда, если б не Марусина учёба.

– Тут, кстати, отличная частная школа рядом, – сказал он между прочим. – Я Маруське давно предлагаю, а она ни в какую. Вот чего, спрашивается, выдающегося в вашей школе?

Так я понял, что уже давно являюсь главной занозой в жизни этого уважаемого человека – он же наверняка понимает, почему Маруся не переходит в крутую частную школу рядом с дачей. Холод от ног начинал подниматься выше, я покрылся мурашками. Это, должно быть, не добавляло мне мужественности.

Когда Пётр Иванович замолкал, я судорожно придумывал хоть один умный вопрос для поддержания беседы и наконец придумал:

– Морковку не сажаете? – спросил я.

Пётр Иванович растерялся.

– Зачем морковку?

– Ну, я имел в виду в широком смысле – огород не сажаете?

– Да где ж его сажать, – резонно заметил Пётр Иванович, а я пожал плечами.

После чего твёрдо решил помалкивать.

– Так, пора уголёк, – объявил Пётр Иванович. – Принесёшь?

– Конечно.

– В гараже, в углу.

Я кивнул и отправился на ответственное задание.

Во-первых, я не спутал гараж ни с сараем, ни с баней, хотя машины там не было. Во-вторых, я довольно быстро обнаружил в одном из четырёх углов мешок с углём. 25 кг, открытый, но почти полный. Сверху лежал большой совок. Чего ж он от меня ждёт – что я принесу уголь в совке или приволоку весь мешок? В совке это как-то смешно и несерьёзно, наверняка придётся не раз туда-сюда бегать. Так что я обнял мешок, поднатужился и понёс.

И снова удивлённый взгляд со сдержанной улыбкой. Мешок оказался грязным, так что к белёсым разводам на моей футболке добавилась серая пыль, которая никак не хотела отряхиваться.

Пётр Иванович зачерпнул два раза по полсовка и высыпал в мангал.

– Относить? – спросил я.

– Пожалуй, да, – вздохнул Пётр Иванович.

Когда я вернулся, у мангала уже стояли Катя с женихом. Пётр Иванович представил нас друг другу.

Недолго я радовался, что я тут уже практически свой, да ещё при деле, а у Олега знакомство только начинается. К моему разочарованию, он, судя по всему, не волновался ни капли. Как же я завидую таким уверенным в себе людям! Страх конфузов им неведом просто потому, что они никогда в них не попадают. Можно ли представить, что этот Олег задаст идиотский вопрос про морковку? Нет, невозможно.

Катя действительно оказалась яркой красавицей – вся такая модная, благоухающая, глаза горят, кожа блестит, украшения сверкают. Но мне бы и в голову не пришло сравнивать её с Марусей: у Кати своя красота, у Маруси – своя. А вот я сравнение с Олегом проигрывал по всем статьям. Он и выше меня, и накачанней, а про прикид и говорить нечего: моя чумазая футболка и подвёрнутые штаны с карманами не шли ни в какое сравнение с его идеальными джинсами, лёгкими замшевыми ботинками и белой тенниской с одной из известных эмблем, которые я никак не могу запомнить.

Маруся принесла шашлык, уже насаженный на шампуры, – и тут не получилось продемонстрировать своё мастерство. Я на всякий случай отошёл в сторонку, подальше от Олега.

Новоприбывшие отправились дальше, а я снова остался наедине с Петром Ивановичем.

– Девочки всё время ругают меня за недожаренный шашлык, – пожаловался он мне, поворачивая шампуры, – а я люблю сочный, а не сухари.

Я снова кивал, параллельно вспоминая мамины страшилки о свином цепне, который, раскормившись в кишечнике, достигает невероятных двух метров в длину. И мысленно смирялся с тем, что у меня теперь заведётся такой жилец.

Пётр Иванович надре́зал один из кусочков – оттуда брызнул розовый сок.

– Вот! – воскликнул он, довольный собой, – главное – чтоб не отправили дожаривать. Прикроешь, если что? – И подмигнул мне.

Я слабо представлял, каким образом я должен прикрыть недожаренный шашлык –видимо, убедить всех, что им всё померещилось.

Маруся принесла огромное блюдо с крышкой для готового шашлыка.

– Пап, надеюсь, шашлык дожарен? – спросила она строго.

– А как же, – ответил Пётр Иванович как ни в чём не бывало.

Тут Маруся посмотрела на меня, и, вместо того чтоб подтвердить его показания, я принял вид тех заложников, которые говорят то, что им велено, но всем своим видом дают понять, что говорят неправду.

– Вроде да, – сказал я.

«В конце концов, я-то проживу с цепнем, а Марусе он зачем?» – подумалось мне.

Маруся надре́зала кусок.

– Папа, он совсем сырой, – констатировала она.

Так я стал не только занозой и оборванцем, но ещё и предателем.

– Кость, ты тут замёрз совсем, иди лучше за стол – мы справимся, – позаботилась Маруся.

И я с облегчением откланялся.

За столом всё шло более-менее ровно. Пётр Иванович сначала ругал пересушенный шашлык, но, глотнув коньяка, смягчился. Тостов не было, так как, кроме него, никто не пил. Звездой обеда стал Олег – Пётр Иванович подробно расспрашивал его о работе. А работал он в сфере IT и не просто IT, а в области, связанной с искусственным интеллектом. Пётр Иванович мучил его на тему потенциальных угроз: и куда девать миллион таксистов, и можно ли давать ИИ допуск к «красной кнопке», и ещё кучу вопросов задавал, на каждый из которых Олег отвечал складно, обстоятельно, увлекательно – заслушаешься, в общем. Катя поглядывала на него с восхищением. А я с грустью думал о том, что, наверное, никогда в жизни не смогу изречь что-то настолько умное и интересное.

– Кость, а у тебя какие планы? – поинтересовалась Ксения Петровна, видимо, из вежливости.

– Журфак МГУ, – выдал я свою заготовку.

– Хочешь стать журналистом?

– Да, спортивным, – сказал я.

– Что ж, языком чесать – тоже дело, – посмеялся Пётр Иванович.

Как же мне захотелось тогда встать из-за стола и уехать… Но я почувствовал, что Марусю тоже задел этот комментарий – она перестала есть и уставилась в тарелку. Я испугался, как бы она не высказала что-то папе.

– А вы разве не смотрите спортивные передачи? – поинтересовался я после большой паузы.

– Смотрю-смотрю, как же, – улыбнулся Пётр Иванович.

– И комментаторы, наверное, любимые есть?

– Есть, – подтвердил Пётр Иванович.

– Ну вот, – заключил я весомо.

– Что – «ну вот»?

– Полезная профессия, значит.

– Да кто бы спорил, –развёл руками Пётр Иванович.

Маруся вроде выдохнула.

После обеда Катя с Олегом отпросились погулять. Мне тоже ужасно хотелось свинтить.

– Кость, в шахматы умеешь играть? – обратился ко мне Пётр Иванович.

– Конечно, – отозвался я. Всю началку нас этими шахматами мучали.

– Мышка, будь добра – принеси доску, – попросил Пётр Иванович.

Я-то думал, что вопрос был теоретический, из того же разряда, что и закон Ома, а пришлось садиться за ненавистную игру.

Фигуры я расставил правильно, короля с королевой, которых всегда путал, подсмотрел у Петра Ивановича. Уже на третьем ходу он поднял на меня удивлённый взгляд, но я был спокоен как слон. Я помнил, что нужно развивать фигуры, и развивал их очень активно, с размахом. Даже короля не оставил без дела. Очень скоро я отдал ладью, отчего Пётр Иванович погрузился в глубочайшую задумчивость, видимо, пытаясь разгадать мой хитрый план. Не знаю уж, сумел ли он что-то разгадать, но ещё через несколько ходов я услышал растерянное «шах и мат». Я молча протянул пожать ему руку, как заядлый шахматист. Маруся пришла забрать шахматы, Петру Ивановичу кто-то позвонил, и он ушёл.

– Ты не могла меня предупредить? – прошипел я. – Ты же знаешь, что я не умею играть.

– А ты не знаешь, что ли? – возмутилась и Маруся.

– Может, скажешь всем, что мне уже пора – огород зовёт? – не выдержал я.

– Но… – замялась Маруся.

– За настоящего мужчину я уже не сойду, дальше будет только хуже, – предупредил я.

– Будет хуже, если ты вдруг уедешь под надуманным предлогом.

Я понимал, что она права.

– Не переживай так, всё хорошо, – попыталась успокоить Маруся. – По папе сразу видно, если ему кто-то не нравится.

Я хмыкнул и уточнил:

– Как видно?

– Ну, он начинает задавать каверзные вопросы, насмехаться, – поделилась Маруся.

– Отличная перспектива, – заключил я.

– Хочешь посмотреть дом? – сменила тему Маруся.

Я пожал плечами, и мы отправились. Я не очень понимаю этот обычай – показывать дом, сад-огород, но делать всё равно было нечего, да и от Петра Ивановича хотелось скрыться подальше. Осмотрев идеально чистую кухню, где я боялся наследить грязными ногами, и шикарную гостиную с камином, мы поднялись наверх. Марусина комната, очень светлая благодаря окнам с обеих сторон, занимала весь третий этаж. Ближе к центру стояла кровать с мягкими игрушками, рядом – стол с жёлтым светильником, у противоположной стены – платяной шкаф и стеллажи с книгами. У окна – огромное одинокое кресло и небольшой телескоп. На стене рядом с кроватью висела гитара в окружении гербариев, фотографий и рисунков. Приятный тонкий аромат комнаты смешивался с весенним ветром из окна.

– Ують, ничего не скажешь, – похвалил я.

– Моё любимое место на свете, – призналась Маруся. – Я тут могла целое лето провести. Родители буквально пинками выгоняли меня погулять.

– А что ты тут делала? – поинтересовался я. – Читала, рисовала?

– В основном, мечтала. Когда я была маленькой, представляла себя царевной в тереме. Дедушка называл эту комнату светёлкой.

– Надо было предупредить – я бы залез через окно, – пошутил я.

– Не принципиально, – улыбнулась Маруся. Она подошла к окну и плюхнулась в мягкое кресло. – Это мой трон. Нигде так сладко не мечталось, как в нём. Лет до семи я могла тут и уснуть, свернувшись калачиком.

Мне, конечно, было любопытно узнать, сбылись ли её мечты, но не хотелось смущать. Я подошёл разглядеть гербарии – хрупкие букетики из засушенных цветов под стеклом.

– Это ты сделала?

– Да. Увлекалась одно время.

– Грустные они, тебе не кажется?

– Конечно, это же мёртвые цветы.

– Картины тоже твои?

– Картины – Катины, карандашные рисунки – мои.

– А у вас талант, милочка, – вспомнил я комплимент Нового Тюбика.

– Ни одного, – отозвалась Маруся.

И тут мой взгляд упал на маленький, до боли знакомый гербарий. Как и остальные, в рамочке под стеклом.

– Не может быть! – воскликнул я.

Маруся, не оглядываясь, догадалась, о чём я.

– Почему не может? Вергилия хотела обсудить, кто мог отправить ей валентинку. Я честно сказала, что она попала к ней по ошибке.

– Бедная Вергилия!

– Да, она даже написала стихотворение «Чужая валентинка».

– Неплохо сохранилась, сфоткаю для мамы. – И я достал телефон и сфоткал историческую валентинку. Потом принюхался – она до сих пор хранила запах папиного одеколона.

Маруся молчала.

– Ты же догадалась, что это мама соорудила? – уточнил я (зачем, не спрашивайте).

– Я думала, ты приложил руку, – серьёзно ответила Маруся.

– Не-а, – продолжал я легкомысленным тоном. – Ничего не приложил.

– Значит, она и ко мне попала по недоразумению, – заключила Маруся. – Забери, верни маме её труд.

Я уже понял, что меня унесло не туда, но как вырулить обратно, не знал.

– Обещаю, – сказал я, – в 10-м классе я отправлю тебе лучшую валентинку во всей школе.

– Буду ждать с нетерпением. – Марусин голос уже дрожал.

– Ты обиделась, что ли? – продолжал я в том же духе.

– Зачем ты так со мной разговариваешь? – Она едва сдерживала слёзы. – Мстишь за то, что уговорила тебя сюда приехать? Или отыгрываешься за то, что не получается быть таким крутым, как обычно?

Я замолчал пристыженно, хотя и в мыслях не было ничего подобного.

– Мышка, я прошу прощения, – на лестнице появился Пётр Иванович с телефоном у уха, – у нас команда не набирается, можно украсть кавалера? На полчасика, не больше. И в баньку подбрось минут через пятнадцать.

– Папа про волейбол, – пояснила для меня Маруся.

– Я как-то больше по футболу, – сказал я скромно, наученный горьким шахматным опытом.

– Да какая разница, – отмахнулся Пётр Иванович, – я-то вообще теннисист. Выручай, Кость. Сейчас и Олега возьмём.

Олег сидел на улице в телефоне, от волейбола отлынивать не стал, хоть и не горел желанием. Я надел свои мокрые кроссовки, и мы отправились втроём. Миновав несколько участков, оказались на открытой местности. Тут была натянута волейбольная сетка и насыпан песок – не глубокий, как на пляже, а тонким слоем. С одной стороны площадку ограждал высокий забор, а с другой – заросли кустарников и травы.

Пётр Иванович представил нас своим компаньонам – Витасу, Игорьку и Сергею Евгеньевичу, которого все звали Сёрджен.

Сёрджен, высокий балагур, ровесник Петра Ивановича, то и дело вставлял слова и фразы на английском. Я ему один раз ответил на английском и автоматически попал в приятели. Он стал обращаться исключительно ко мне. Причём таким тоном, как будто мы тут одни такие продвинутые. Я уж было порадовался нашему сближению, но вскоре заметил, что Сёрджен с Петром Ивановичем не в самых тёплых отношениях, подкалывают друг друга постоянно, так что получилось, что я лишь укрепил свою репутацию предателя.

Витас, колоритный накаченный дед с длинными седыми усами, непрестанно ругал всех подряд. Я никак не мог взять в толк – всерьёз или нет. Меня, единственного, подбадривал. Закрадывалось подозрение, что объяснялось это тем, что я запарывал нашей команде кучу очков.

Игорёк, наоборот, молчаливый, философски-позитивный. Колени, плечи, пальцы – в защитных повязках и тейпах. Никого не гнобил, меня хвалил при любой возможности. Я полюбил его всем сердцем.

Разделились мы, соответственно, на две команды по трое (а ведь они могли и двое на двое сыграть). Я снова скинул кроссовки, ну и футболку заодно. Уже на разминке стало понятно, что из-за меня выиграть нам будет непросто. Принимать сверху я побаивался, так как однажды вывихнул таким образом палец, а при приёме двумя руками снизу мяч отскакивал, куда ему вздумается – даже мне за спину.

Мы иногда играли в волейбол в школе, но при нашей численности команд мне доставалось лишь пару раз ударить по мячу. Здесь же считалось дурным тоном перебросить мяч соперникам без предварительной распасовки.

Я изо всех сил старался не подвести команду – бегал и нырял за всеми мячами, даже за теми, которые очевидно летели в аут. Но это усердие не прибавляло нам очков. Зато Пётр Иванович быстро сыгрался с Олегом, и без меня они бы точно выиграли. Минут через двадцать после бесславного начала пожаловали Катя с Марусей. Только их мне не хватало для полного счастья! Чтоб показать всем, на что способен, я поднял мяч ногой и, красиво почеканив, переправил его на ту сторону головой. Никто почему-то не впечатлился, а Витас вообще сделал замечание, что мяч надо передавать под сеткой.

Если до этого я подавал сравнительно неплохо, то с появлением болельщиц ни с того ни с сего залепил подачу в сетку, и Пётр Иванович предложил мне подавать в следующий раз снизу, «с кулака». В школе у нас только девочки так подают. Потом мы приняли их подачу (обошлось без моего участия), и Олег засадил такой смэш, что от рук Витаса мяч улетел далеко от площадки. Все охали-ахали, но никто за не спешил за ним бежать. Так я стал бол-боем. Мяч перелетел кусты и обнаружился в зарослях крапивы, злой молодой крапивы. Но не возвращаться же за ботинками! И я, стиснув зубы, ринулся в самую гущу. А все продолжали шутить и даже не заметили моего подвига.

Ноги и руки горели и чесались. «В следующий раз тоже буду стоять как вкопанный», – решил я про себя. Со злостью игралось чуть лучше: я перестал пасоваться, прыгал над сеткой как ошпаренный (а я и был ошпаренный) и лупил куда попало. Один раз попало Сёрджену в ухо – он не успел увернуться. Я извинился, а Пётр Иванович как-то не очень смешно пошутил (вроде «чего уши развесил?»). После чего Сёрджен очевидным образом целился в меня при каждой возможности. Взять я не мог – приходилось просто уворачиваться в надежде на аут. Иногда надежда оправдывалась, и я снова бежал за мячиком, хорошо хоть что не в крапиву.

Витас смеялся громоподобным смехом:

– Костян решил, что мы в вышибалы играем!

Я мельком взглянул на Марусю – она смотрела на моих обидчиков как-то устало, даже обречённо, типа «что с мужиков возьмёшь, даже с самых настоящих». Меня это немного развеселило, и я подмигнул ей.

– Бомбочка! – крикнул в этот момент Сёрджен, но вместо бомбочки в меня полетел очередной смэш. Я успел подставить руки, но мяч отлетел мне прямо в нос. Я чуть не опрокинулся. На футболе, конечно, и не такое прилетало, так что я лишь поморщился. Но из носа хлынула разгорячённая кровь. Салфеток ни у кого не нашлось, и я вытерся многострадальной футболкой.

– Сорри, – Сёрджен поднял руку, – всё окей?

– Нормально, – отозвался я, хлюпая носом.

И в доказательство подал эйс. Ясное дело, не с кулака. А потом принял смэш ногой, и мяч приземлился аккурат на линию на их стороне. Оказалось, что это было решающее очко.

Когда мы возвращались, видок у меня был ещё тот – локти расцарапаны, руки в волдырях, лицо в крови. Олег, кажется, даже не вспотел – только замшевые ботинки немного запылились.

– Поделом мне? – шепнул я Марусе.

Она кивнула и наконец улыбнулась.

– Ну теперь надо в баньку, – хлопнул меня по плечу Пётр Иванович, довольный нашей победой.

Я уже привычно кивнул. Надо ли говорить, что я ни разу не был в бане?

– Давай ты первый, попарься как следует, я догоню, – обрадовал Пётр Иванович, вручая мне полотенце и футболку. – Футболку можно не возвращать, маловата мне.

Я поблагодарил.

– Что там делать-то? – шепнул я Марусе по дороге в чудо-баню.

– Да ничего особенного: льёшь воду на камни, в душевой бадейка стоит. И паришься.

– А как париться?

– Просто сидишь и потеешь. Можно лечь.

– Долго?

– Сколько выдержишь, – пожала плечами Маруся.

– Ты только никого не пускай, – предупредил я.

– Хорошо, – пообещала она.

В предбаннике мне сразу бросились в глаза две висящие на стене войлочные шапки с надписями «настоящий мужик» и «мужик всегда прав». Я взял вторую и нацепил на голову.

В душевой я действительно обнаружил бадейку с половником. Но когда я вошёл с ней в парилку, то в первый момент попятился назад – меня обдало таким жаром, что дыхание перехватило. Я закрыл дверь и попытался продвинуться вперёд. Горячий воздух обжигал нос, и я задышал ртом, пытаясь сообразить, не обожгу ли я таким образом лёгкие. Ноги с трудом стояли на раскалённом полу. Само собой, сесть было абсолютно невозможно. Но я обнаружил что-то вроде подстилки и кое-как пристроился на неё в самом углу на нижней полке. Я рассчитывал поскорее вспотеть, но кожа оставалась сухой. Чуть попривыкнув, я вылил первый половник на камни. Испугался сначала зверского шипения, потом новой волны жара. Зато по лицу сразу покатились капельки (чего, не знаю). Мне стало дурно, и я вышел отдышаться, заодно окатил себя холодной водой. Этот номер я повторил несколько раз, в результате ощутив себя профессиональным парильщиком. В один из заходов я приметил в другом углу парилки берёзовый веник. Я видел в каком-то фильме, как мужики (без сомнения, настоящие) стегали друг друга такими вениками. И попытался извернуться так, чтоб попасть себе по спине. С веника посыпались сухие листья, я испугался, что испортил его, и вернул на место. Листья подобрал и закинул в печку.

Помывшись и наскоро вытеревшись, я нехотя натянул белую футболку – видимо, чей-то подарок. На груди была надпись «когда ты лучший, трудно быть скромным». Интересно, как это расценивать – как комплимент или как насмешку? Скорее всего, ни то ни другое – Пётр Иванович, наверное, просто схватил её с полки, даже не разворачивая.

Когда я вышел, гордый собой, меня встречало всё семейство – кто с сердитым, кто с обеспокоенным выражением лица.

– Славно попарился, – сообщил я. – Спасибо.

Пётр Иванович молча отправился в баню. Маруся удручённо качала головой.

– Что ты там делал целый час? – спросила она, когда все разошлись.

– Парился. Как следует, – ответил я.

– Папа уже извёлся весь, пять раз собирался к тебе идти.

Тут только до меня дошло, что я опять устроил человеку облом.

– Как же мне тут надоело! – не выдержал я.

– Сейчас попьёшь чай и поедешь, – успокоила Маруся, которая, видимо, тоже утомилась за меня краснеть.

– Как тебе футболка? – Я показал ей надпись.

– Это я дарила папе два года назад, – сказала она грустно.

– Зачем же он её отдал? – удивился я.

– Он просто забыл, – вздохнула Маруся. – И с размером я немного промахнулась. Только не надо ему напоминать. Пусть будет у тебя.

– Как скажешь.

Мне ужасно хотелось попить холодной воды, а мне уже налили кипятошный чай, причём какой-то супер-пупер из Японии. С каждым глотком у меня выступала испарина на лице. Я никак не мог остыть. Мамины булочки зашли на «ура» – все ели только их, а шикарный торт, привезённый Катей и Олегом, стоял нетронутым.

– Кость, придётся тебе торт спасать, – обратилась ко мне Ксения Петровна.

И передо мной нарисовался гигантский кусок, истекающий жирным кремом. Я даже смотреть на него не мог. Но кое-как отъел микрокусочек с красной смородиной.

Петр Иванович присоединился к нам уже через десять минут. Банька не вернула ему прежнее благодушие. Он тоже взялся за плюшки и оценил их по достоинству.

– Кость, не понравился торт? – не отставала Ксения Петровна.

– Я сладкое не очень, – ответил я.

– Худеешь? – пошутила Ксения Петровна.

– Нет, – сказал я очень серьёзно.

– Не диабет случаем? – нахмурился Пётр Иванович.

Я перепутал диабет с диатезом и сказал:

– Да, есть немного.

И зачем-то предъявил свои руки – общая краснота с них спала, но волдыри от крапивы после парилки стали ещё ярче. Кто-то ахнул, повисла пауза.

– Это крапива, – поспешил я успокоить всех.

– Крапивница? – переспросила Катя.

– А есть разница? – уточнил я.

Она перевела обеспокоенный взгляд на моё лицо. Я сам перепугался, заметив испуг в её глазах.

– Дышишь нормально? – спросила она.

– Ну так, – честно ответил я.

– Олеж, сбегай в машину за аптечкой, – попросила Катя. – Давай скорей.

Я замотал головой.

– Это точно крапива, – спасла меня Маруся. – Он на волейболе за мячом лазил и обжёгся.

И все рассмеялись с облегчением.

Я всё ждал, когда чай наконец подстынет. В ушах гудело, я с трудом вникал в застольный разговор. По обрывкам фраз сообразил, что зашла речь об Украине. Олег снова говорил что-то взвешенное и любопытное. Даже обидно, что я был не в состоянии уследить за его мыслью.

– Да уж, заварили мы кашу, – сокрушался Пётр Иванович. – Когда теперь расхлебаем…

– Это не мы заварили, – сказал я тихо, но твёрдо. Что меня сподвигло встрять, сам не знаю. Разве что от перегрева.

– Не мы? – переспросил Пётр Иванович задумчиво. – Знаешь, Кость, мне как-то претит популярная нынче позиция вечной жертвы: нас-де вынудили, нас кинули, нам не оставили выбора… А молодым людям ничего? Заходит, как вы говорите?

«Вот и каверзные вопросы с насмешками», – отметил я про себя без особых эмоций.

– Просто так и есть, – ответил я. – Во Второй мировой мы сначала были жертвой, а потом всех победили. А в этот раз не стали дожидаться 22-го июня. Если драки не избежать, лучше бить первым, – повторил я за президентом.

– Ты часто дерёшься? – прищурился Пётр Иванович.

– Нет.

– Дрался вообще? Всерьёз.

– Да. – Я мысленно возблагодарил Даню за возможность ответить утвердительно.

– Бил первым?

– Нет.

– Почему?

– Петь, – укоризненно вмешалась Ксения Петровна, – ну что ты привязался к ребёнку?

(А я порадовался, что не придётся давать отчёт по ходу и итогам так называемой драки).

– Ребёнку скоро шестнадцать, – сообщил супруге Пётр Иванович, – через пару лет может загреметь в действующую армию, если большие дядьки продолжат мериться кулаками. Чужими кулаками, стоит заметить.

Я промолчал.

– Не пугает перспектива? – обратился ко мне Пётр Иванович.

Я взял паузу – хотелось ответить честно, но без бравады.

– Пугает, но куда деваться-то, – сказал я.

– И снова заложник ситуации?

– Ну почему? Выбор есть.

– Да, можно уехать, – подтвердил Пётр Иванович. – Такой вариант не рассматриваешь?

– Нет. Чем я лучше тех, кто не сбежал?

Порцию Марусиного восхищения я получил гораздо раньше, чем мог даже предположить. Жаль только, что ничем не заслуженную. «Хорошо, что я это сказал, – подумал я тогда. – Теперь уж точно выбор сделан, даже без особых мук, и заново делать его не придётся».

Пётр Иванович тяжело вздохнул.

– Видишь, – обратился он к супруге, – у Леночки такой же парень был. Был.

Он сокрушённо покачал головой и, кажется, хотел выйти из-за стола, но всё-таки остался. Воцарилась тишина. Только птицы заливались где-то за высоким забором.

– У тебя через полчаса электричка, – тихо сказала мне Маруся.

– А можно этот кусочек с собой завернуть? – попросил я.

Мне положили полторта в ту же коробку, с которой я приехал, и я душевно со всеми распрощался. Пётр Иванович предложил мне поехать с ними на машине через пару часов, но я отказался, нагородив какой-то ерунды про недописанное сочинение, – достойный финал провального дня. Он не настаивал. Маруся пошла меня провожать и, когда мы покинули участок, сама взяла меня за руку – видимо, пыталась хоть как-то компенсировать мои муки. Голова потихоньку остывала, но щёки по-прежнему горели. Я уже снова хотел снять зимние ботинки, но Маруся выразила опасение, что я могу простудиться после бани.

– Мне приятно, что ты хранишь валентинку, – сказал я. – Я её не мастерил, но принёс-то добровольно. Почти, – я решил быть максимально честным.

Маруся рассмеялась.

– И главное, – продолжил я, – я ж действительно был тайным поклонником. А потом переквалифицировался в явного, ну и как-то странно отправлять в такой ситуации валентинки.

– То есть на лучшую во всей школе валентинку мне рассчитывать не стоит? – сделала правильный вывод Маруся, вроде без обиды.

Я развёл руками.

– Маму мне никак не переплюнуть. Можно, конечно, попросить её превзойти саму себя, и она, конечно, превзойдёт… Папин одеколон, кстати, ещё жив.

Мы уже стояли на станции, обдуваемые ветрами, и Маруся, кажется, озябла. Мне было по-прежнему жарко, и я приобнял её, чтоб согреть.

– Приготовься, что папа станет с новой силой упрашивать тебя перевестись в школу поблизости, – предупредил я.

– Почему?

– Потому.

– Не выдумывай, – нахмурилась Маруся. – Ты тут ни при чём. Это мама не хочет переезжать за город, а мою школу использует в качестве предлога. Папа, думаю, это понимает.

Вдалеке прогудела электричка. Обидно было прощаться, почти не успев пообщаться.

– До завтра! – крикнул я Марусе уже через закрывающиеся двери.

Она кивнула и помахала рукой.

Я встретил её по дороге в школу. Даже не верилось, что ещё накануне вечером был шашлык, волейбол, баня… Я так соскучился, будто неделю не виделись.

– Ну что папа сказал? – спросил я с замирающим сердцем.

Маруся замялась.

– Говори-говори, не стесняйся, – подбодрил я, понимая, что она подбирает слова, чтобы смягчить папины формулировки.

– Что-то вроде «ничего не знает, ничего не умеет, но в разведку я бы с ним пошёл», – поведала Маруся. – Про Олега сказал , что шибко умный.

Это было неожиданно. Я сразу приосанился, хоть и не мог вспомнить, в какой именно момент проявил необходимые для разведки качества. Но гораздо больше меня порадовало, с какой гордостью это передала Маруся.

– Кстати, Генрих Иванович тоже говорил, что на тебя можно положиться, – добавила она.

– О-о, – только и смог произнести я, расплывшись в счастливой улыбке. – А Катя не обиделась из-за слов об Олеге? (Кто меня тянул за злорадный язык?)

– Так это папа мне сказал, – ответила Маруся. – Когда мы с тобой ушли, они с Олегом объявили родителям, что хотят пожениться. Думаю, папе просто жаль отдавать Катю кому-либо, даже такому идеальному Олегу.

– Идеальному значит? – уточнил я: моя самооценка, едва взлетев, вернулась на место.

– Ну а как? – Маруся сделала вид, что не заметила моей обиды. – Всё при нём.

– Это да, – вынужден был согласиться я.

– Правда, он на полгода уезжал, когда объявили мобилизацию, – добавила Маруся. – Но родители считают, что это разумно. Свадьбу запланировали на сентябрь. Пойдёшь?

– Только не свадьба, – простонал я.

– В смысле? – удивилась Маруся. – Что ты имеешь против?

– Всё! – не сдержался я.

– Не знала, – взгрустнула Маруся, и тут только я понял, что она принимает и на свой счёт. Но нам-то и думать рано! Я ж только сепарацию начинаю!

Чтоб оправдаться, я пересказал ей Колину свадьбу, Маруся смеялась. Чуть не выболтал идею с футбольным полем. Из-за длинного рассказа мы задержались и уже опаздывали на консультацию. При этом не спешили – хотелось ещё побыть вдвоём.

– Ну ты всё-таки приходи, тост буду я говорить, – заверила Маруся уже у кабинета. – А ты будешь меня морально поддерживать.

– Да приду, – пообещал я. – Куда деваться-то…

Кстати, ОГЭ я написал достойно: русский и литературу на «пять», математику и историю – на «четыре». Ездил на экзамены с дачи, вообще не волновался, готовился только к истории. В конце июня приехал на вручение аттестатов. Был горд отсутствием троек. К моему разочарованию, аттестат оставили в школе. Родители класса пытались замутить выпускной, но что-то у них не срослось. Я особо не расстроился: мне нравится на даче и скоро Маруся приедет погостить. Что ещё нужно для счастья :)