Kitobni o'qish: «Где заканчивается сон Творца?»

Ачерез три года он ее предаст. Люмена знала это наверняка — видела нити судьбы,сплетенные в тугой, болезненный узел, который развяжется слезами, разбитойпосудой и пустотой там, где сейчас с трепетом стучит сердце. Но сейчас, в этотмомент, на этой стене, любовь была настоящей. Идеальной. Хрупкой, какгранатовое зернышко. Достойной сохранения в коллекции.

Поэтомуона опоздала.

—Ты выглядишь... задумчивой, — заметил Солюм, когда она скользнула на свое местоза круглым столом из лунного камня.

Онсидел напротив, как всегда в тени колонны, хотя солнце уже хозяйничало в зале.Бог заката умел находить темноту даже в самом ярком свете — темнота саманаходила его. Сегодня он был особенно хорош: глубокий синий оттенок плаща,медные искры в волосах, глаза, в которых, как в догорающем костре, тлеликрасные угли.

—Я наблюдала, — ответила Люмена, поправляя волосы — идеальные, но руки требовализанятия.

—За кем?

—За людьми.

Белла,сидевшая справа, фыркнула. Богиня войны была в полном доспехе, как всегда, мечна поясе, спина прямая, взгляд острый.

—Вечно ты за ними следишь, — бросила она. — Как за муравьями. Надоело уже.

—Они интереснее муравьев.

—Они слабые.

—Именно поэтому интересные.

Финисмолчал. Бог смерти сидел в самом темном углу, хотя темноты здесь уже неосталось — рассвет заливал золотом колонны, стол, лица. Но Финис умудрялся дажев этом золоте оставаться тенью. Свет обтекал его, как вода обтекает камень. Онсмотрел куда-то вдаль, сквозь стены цитадели, сквозь миры.

—Финис, — окликнула его Люмена. — Ты сегодня совсем молчалив.

Онперевел на нее взгляд — серо-голубой, прозрачный, как вода в горном озере.

—Сегодня что-то изменится, — сказал он тихо. — Я чувствую.

—Что именно?

—Не знаю. Но это пахнет... началом.

Люменахотела спросить еще, но в этот момент воздух в центре зала дрогнул.

Нетак, как дрожит воздух от ветра или магии. Иначе. Глубже. Так дрожит ткань,когда ее протыкают иглой. Так дрожит вода, когда в нее падает камень. Такдрожит реальность, когда в нее входят те, кому она не принадлежит.

Финисподнялся первым. Белла выхватила меч — сталь запела, рассекая тишину. Солюмшагнул из тени, и тень послушно двинулась за ним, готовая укрыть.

Люменапросто смотрела.

Вцентре зала, прямо на полированном камне пола, стоял человек.

Нет.Не человек. Обличье человека. Высокий, темноволосый, в длинном пальто, котороеразвевалось без ветра — полы жили своей жизнью, касаясь камня и не оставляяследов. На пальцах — кольца, темный металл, камни, похожие на застывшие звезды.В глазах — золотые искры, пляшущие в глубоком омуте. На губах — улыбка, откоторой у Люмены вдруг заныло под ложечкой, как перед падением с большойвысоты.

—Привет, — сказал гость. Голос низкий, обволакивающий, с хрипотцой человека,который молчит гораздо больше, чем говорит. — Давно не виделись. Не смотритетак! Если вы не помните, не значит, что этого не было.

Беллашагнула вперед, меч нацелен ему в горло.

—Кто ты и как посмел войти без зова?

Гостьпосмотрел на нее. Долго. Внимательно. С любопытством хирурга, который вскрываетпациента и находит орган, которого там быть не должно.

—Я Итер, — сказал он просто. — А вошел я без зова, потому что ваш зов меня некасается. Как и ваши законы. Как и вы сами.

Онсделал шаг к столу. Белла не двинулась с места, но меч в ее руке дрогнул.Впервые за тысячелетия.

—Видишь ли, в чем дело, — продолжил Итер, разглядывая их с веселым интересом. —Вы тут все... как бы это сказать... ненастоящие.

Тишина.

Абсолютная,звенящая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко, в Нижних мирах, поетутренний жаворонок.

—В каком смысле? — спросила Люмена.

Голосее звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но внутри, глубоко под золотым свечениемкожи, что-то скрежетало.

Итерпосмотрел прямо на нее. В глаза. Дольше, чем смотрят смертные. Дольше, чемсмотрят боги.

—В прямом, — ответил он мягко. — Вы — чья-то фантазия. Чей-то сон. Чье-тоискусство. Вас придумали. Нарисовали. Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Онобвел взглядом зал — колонны, трон, богов, застывших в позах, которыетысячелетиями считались величественными.

—Ваш создатель спит уже пять тысяч лет. А я пришел вас навестить. По старойдружбе.

Финисшагнул вперед. Лицо его оставалось спокойным, но Люмена знала его достаточно,чтобы увидеть: бога смерти сейчас трясет изнутри.

—Ты лжешь, — сказал Финис тихо. — Я помню каждую душу, что уходила в вечность. Япомню начало мира. Там не было тебя.

—А меня там и не было, — легко согласился Итер. — Я пришел позже. Но я видел,как вас создавали. Сидел у него на плече, пока он рисовал твои глаза, Финис.Спорил с ним, когда он делал тебя слишком печальным. Говорил: сделай хотькапельку света, а то люди испугаются. Но он не послушал.

Онподошел к столу, провел пальцем по лунному камню. На камне остался след —золотой, мерцающий, будто камень в этом месте вдруг вспомнил, что он когда-тобыл звездой.

—Хотите, расскажу, как вы устроены? — предложил он. — Из чего сделана вашабожественность? Почему вы не можете умереть, но можете сойти с ума?

Онобернулся. Улыбнулся.

—Хотите узнать правду о том, кто вы на самом деле?

Люменасмотрела на него и чувствовала то, чего не чувствовала никогда за всетысячелетия своего существования.

Страх.

Неза себя. За то, что сейчас услышит.

Потомучто в его глазах, в этих золотых искрах, пляшущих на темном дне, она вдругувидела отражение. Себя. Но не такую, какой привыкла видеть в зеркалах небеснойцитадели. А маленькую. Нарисованную. Чью-то.

Иу этой отраженной Люмены были чужие глаза.

—Кто ты? — прошептала она.

Итерсклонил голову набок. Жест был странно знакомым — она сама так делала, когдаразглядывала людей.

—Я? — переспросил он. — Я тот, кто помнит ваше начало. И тот, кто, возможно,станет свидетелем вашего конца.

Пауза.Ровно такой длины, чтобы сердце успело сделать три лишних удара.

—А еще я чертовски давно не пил нормального вина. Настоящего, терпкого, чтобыдрало горло и напоминало, что ты живой. У вас здесь есть такое? Или богипитаются только амброзией и чужими молитвами?

Никтоне ответил. Тишина в тронном зале длилась вечность.

Апотом Финис шагнул к гостю и сказал то, чего никто не ожидал:

—Пройдем в мои чертоги. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Итерусмехнулся, и усмешка эта была теплой, почти человеческой.

—Смерть всегда была самой умной, — сказал он. — Пошли, старик. Поболтаем.

Онивышли. А боги остались. И мир вокруг них больше никогда не будет прежним.

Дверьза ними закрылась без звука.

Этобыло неправильно — двери в чертоги Финиса всегда звучали. Они должны былизвучать. Тысячелетия назад Люмена специально слушала этот звук: глухой,тяжелый, окончательный. Звук, после которого кто-то никогда не возвращался. Асейчас створки сомкнулись бесшумно, равнодушно, навсегда. Тишина навалилась,как высота.

Взале пахло рассветом. Её рассветом. Тем самым золотым, теплым, обещающим. Новпервые за тысячелетия Люмена не чувствовала в этом запахе себя. Он висел ввоздухе отдельно, как чужая одежда, которую на тебя надели, пока ты спал.

Онаподошла к столу. Провела пальцем по тому месту, где стоял Итер. Камень подрукой был холодным. Ледяным. Лунный камень не мог быть ледяным — он всегдахранил тепло ночного света. А сейчас он выстыл, как выстывает печь, в которойникогда не разводили огонь.

—Люмена.

ГолосБеллы прозвучал странно — без металла. Богиня войны стояла у своего кресла, имеч в её руке всё еще был обнажён. Лезвие дрожало. Тонко, едва заметно, ноЛюмена видела — по стали бежала мелкая дрожь.

—Убери меч, — сказала она тихо.

—Что?

—Убери. Он тебе не поможет.

Беллапосмотрела на клинок так, словно видела его впервые. На стали проступил иней. Втронном зале, где не бывало зимы, где сама Люмена каждое утро разгоняла холод,на мече богини войны цвёл белый, колючий иней.

—Это я? — спросила Белла. Голос её дрогнул. — Я сделала?

—Ты не можешь делать холод, — ответила Люмена. — Ты — война. Ты — жар битвы,пот, кровь, горячая сталь. Ты не умеешь морозить.

Онипосмотрели друг на друга.

Вглазах Беллы, стальных, всегда ясных, сейчас плескалось что-то мутное. То, чегоЛюмена не видела у неё никогда. Белла не знала этого выражения, но Люмена —знала. Она видела его у смертных. Когда тем сообщали, что их ребёнок мёртв.Когда приговорённому зачитывали приговор. Когда любовь уходила и невозвращалась. Это было лицо человека, которому сказали правду.

—Я не умею морозить, — повторила Белла механически. — А он умеет. Этот... гость.Он вошёл и принёс холод. А я просто стояла рядом.

Онауронила меч. Сталь грохнула о камень, и звук этот был таким обычным, такимчеловеческим, таким неправильным для богини, что Люмену передёрнуло.

—Соберись, — приказала она. Голос её звучал ровно, красиво, но внутри всёскрежетало так, что казалось — ещё мгновение, и механизм рассыплется. — Мыбоги. Мы правим этим миром тысячелетия. Мы...

—Мы ненастоящие, — перебил Солюм.

Онстоял в тени колонны. В той самой тени, где прятался всегда. Но сейчас Люменавпервые заметила: тени у него не было. Совсем. Тень была только от колонны —длинная, острая полоса. А тело Солюма, пронзенное утренним светом, неотбрасывало ничего. Оно просто… висело в воздухе, как пыль в солнечном луче.

—Солюм, — позвала она. — Твоя тень...

Онпосмотрел вниз. Долго смотрел на пол, где должно было быть черное пятно, а былатолько золотая плитка. Потом поднял глаза.

—Её нет, — сказал он просто. — И я не знаю, почему. Я всегда знал, почему всёпроисходит. Тайны мира — они были моими. Я читал их, как книги. А сейчас... яоткрыл себя и увидел чистую страницу.

Онулыбнулся. Улыбка была страшной — тонкой, кривой, без тепла.

—Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь хранил тайны. Думал, что знаю всё. Аоказалось, главная тайна — это я сам. И я о ней даже не догадывался.

Люменашагнула к нему. Хотела коснуться, утешить — она же богиня любви, она должнауметь утешать. Но рука замерла в воздухе. Потому что она вдруг поняла: она незнает, как это делается. Все её тысячелетия наблюдений за людьми, все собранныеколлекции вздохов и поцелуев — это была теория. А практики не было. Никогда.

Онаумела заставлять людей влюбляться. Но не умела любить сама.

—Что нам делать? — спросила Белла. Голос её окреп — богиня войны брала себя вруки, хваталась за знакомое, как утопающий за соломинку. — Мы должны что-тоделать. Собрать совет. Призвать других богов. Допросить этого... Итера.

—Допросить? — Солюм хмыкнул. — Ты видела его глаза? Ты чувствовала, чтослучилось с воздухом, когда он вошёл? Мы не можем его допросить. Мы даже неможем его коснуться. Он — наш создатель. Точнее, друг нашего создателя. А мы...

Онне договорил.

Взале снова повисла тишина. Та самая, от которой немеют кончики пальцев. Та, чтопоёт низкой, вибрирующей нотой где-то под рёбрами.

—А мы — игрушки, — закончила Люмена за него.

Словоупало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу — по лицам, по мыслям, посамой реальности, которая вдруг стала зыбкой, как болотная ряска.

Игрушки.Она произнесла это вслух. Богиня рассвета, богиня любви, та, чьё имя высекалина свадебных амулетах и чей образ рисовали на стенах храмов, — сказала просебя: игрушка. И мир не рухнул.

Небоне упало на землю. Солнце не погасло. Реки не потекли вспять. Ничего неслучилось. Просто в груди, там, где всегда горел тёплый золотой свет, вдругобразовалась пустота. Маленькая. С игольное ушко. Но достаточная, чтобы сквозьнеё потянуло холодом.

—Финис ушёл с ним, — сказала Белла. — Зачем?

—Финис всегда был умнее нас, — ответил Солюм. — Он понял, что сопротивлятьсябесполезно. Или что узнавать правду нужно первому. Или...

Онзамолчал.

—Или что? — спросила Люмена.

Солюмпосмотрел на неё. В глазах его, тёмно-карих, почти чёрных, горели красные искры— последний свет заката.

—Или ему всё равно. Пойми: если мы — творение, если у нас есть создатель,который нас придумал, то Финис — смерть. Его создали, чтобы забирать души. Аесли души — тоже творение? Если всё, что он делал тысячелетиями, — просто частьчужого сценария? Что ему тогда остаётся?

Люменавспомнила глаза Финиса. Серо-голубые, прозрачные, как вода. В них всегда былаусталость. Глубокая, космическая усталость существа, которое видело слишкоммного концов. А теперь оказалось, что он и сам — чей-то конец. Нарисованный.Придуманный.

—Мы должны пойти за ним, — сказала она вдруг.

Беллауставилась на неё, как на безумную.

—К Финису? Сейчас? Когда там этот... этот...

—Именно поэтому. Мы не знаем, что он говорит Финису. Не знаем, что выйдет из ихразговора. А Финис — единственный из нас, кто может сохранить голову. Потомучто ему терять нечего.

—А нам есть что терять?

ВопросБеллы повис в воздухе. Честный. Страшный. Без ответа.

Солюмкачнулся от колонны. Шагнул к Люмене. Ближе, чем подходил обычно. Настолькоблизко, что она почувствовала запах вечера — сухой, пряный, с ноткой дыма.

—Ты права, — сказал он тихо. — Нам нужно идти. Но не всем сразу. Если мыввалимся толпой, он либо замолчит, либо скажет то, что мы не готовы услышатьвсе одновременно. Кто-то должен пойти первым.

—Я пойду, — сказала Люмена.

—Почему ты?

Оназадумалась. Всего на мгновение. Но в это мгновение вместилось всё: тысячелетиянаблюдений за чужой любовью, коллекция разбитых сердец, холод под рёбрами и этоновое, липкое, мерзкое чувство, которое она не могла назвать, потому чтоникогда его не испытывала.

—Потому что я должна понять, — ответила она наконец. — Если я — богиня любви, носама не способна любить... если это не моя вина, а конструкция... если менятакой создали... я должна это знать.

Онапоправила волосы — идеальные, золотые, живые. Руки дрожали. Впервые затысячелетия руки дрожали.

—Останьтесь здесь, — сказала она. — Если я не вернусь...

—Что? — спросила Белла. — Что тогда?

Люменапосмотрела на дверь, за которой скрылись Финис и гость. На дверь, за которой,возможно, ждала правда. Или безумие. Или пустота.

—Если я не вернусь, — сказала она тихо, — значит, правда тяжелее, чем мы думали.И тогда... тогда решайте сами, хотите ли вы её знать.

Онашагнула к выходу. Светильники в зале дрогнули. Тени на стенах ожили, потянулиськ ней длинными пальцами. Но Люмена не обернулась. Сзади молчали боги. Впередимолчала дверь.

Онатолкнула створку. За дверью оказалась тишина. Не та тишина, что бывает в пустыхзалах, и не та, что наступает после ссоры. Это была тишина-существо. Густая,тёплая, живая. Она дышала. Она слушала. Она ждала.

Коридоруходил вперёд и вниз — Финис всегда жил глубоко, под толщей камня, ближе к тем,кого провожал. Воздух здесь был плотнее, пах сырой землей и чем-то, что можноназвать тленом. Стены здесь были сложены не из лунного камня, как в цитадели, аиз чёрного базальта, гладкого, отполированного временем до зеркального блеска.На стенах горели светильники, но свет их был странным — не золотым, не белым, асероватым, как предрассветные сумерки.

Люменапошла вперёд. Шаги её были бесшумны — даже здесь, на камне, даже в тишине. Онавсегда умела ходить так, словно не касалась пола. Но сейчас это умение казалосьчужим. Наведённым. Кем-то прописанным в её природе.

Ты— чья-то фантазия.

ГолосИтера звучал в голове, как звучит колокол — долго, гулко, не замолкая.

Нарисовали.Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Онаостановилась. Прижалась ладонью к стене. Базальт под пальцами был холодным, ноне ледяным — хранил тепло глубоких слоёв земли. Люмена закрыла глаза.Сосредоточилась на себе. На том, что внутри.

Золотойсвет горел. Тёплый, ровный, знакомый. Но теперь она прислушивалась к немуиначе. Искала швы. Стыки. Места, где один кусок прилеплен к другому.

Ничего.Или она не умела их видеть. Или их не было. Или...

—Ты пришла быстрее, чем я думал.

ГолосФиниса раздался из темноты впереди. Люмена открыла глаза.

Онстоял в арке, ведущей в библиотеку. Один. Итера видно не было. Финис выгляделкак всегда — седые волосы, бледная кожа, глаза цвета выцветшего неба. Но что-тоизменилось. Что-то в том, как он стоял. Как смотрел. Как молчал.

—Где он? — спросила Люмена.

—В библиотеке. Пьёт вино и читает книгу, которую я запретил открывать даже себе.

—Какую книгу?

Финисусмехнулся. Усмешка была тёплой — последний луч перед закатом.

—Ту, где написано моё имя. Настоящее. Не то, что я носил тысячелетиями.

Люменашагнула ближе. Коснулась его руки. Кожа Финиса была прохладной, как всегда, нопод ней чувствовался ток — жизнь, которой у смерти быть не должно.

—Ты веришь ему?

Финиспосмотрел на неё долго. Очень долго. Так смотрят на тех, кого собираютсяоставить.

—Он знает вещи, которые невозможно знать, — ответил он наконец. — Он назвал мнеимена. Все. Те, что стёрты из памяти мира. Те, что я сам забыл, потому чтохранить их слишком долго — пытка. Он помнит каждое.

Пауза.

—А ещё он показал мне свои руки. Там, под кольцами, — ожоги. От творения. Такиеже, как у Него. Как у того, кто спит.

—Ты видел Создателя?

—Нет. Но я чувствовал его. Когда Итер говорил, я чувствовал рябь. Как будтогде-то глубоко, на самом дне мира, кто-то вздохнул во сне.

Люменасжала его руку. Крепче, чем следовало. Финис не отдёрнул.

—Что нам делать? — спросила она. Голос её дрогнул — впервые за весь день. — Я незнаю, что делать. Я всегда знала. Я — богиня. Я дарила любовь. Я решала судьбы.А сейчас я стою в коридоре и чувствую, что мои руки — не мои.

—Твои руки — твои, — ответил Финис. — Даже если тебя создали, это не отменяеттого, что ты сделала. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетиярассветов, которые ты зажигала. Это было по-настоящему. Потому что мычувствовали это по-настоящему.

—А если наши чувства — тоже часть сценария?

Финиспромолчал.

Тишинав коридоре стала гуще. Тени на стенах замерли, прислушиваясь. Где-то далеко, вбиблиотеке, звякнул бокал.

—Хочешь поговорить с ним? — спросил Финис.

—С Итером?

—Да.

Люменапосмотрела в арку. Там, за ней, горел тёплый свет — не её, не золотой, акрасноватый, живой, с отблесками пламени. Там ждал тот, кто знал правду. Тот,от кого пахло мирами.

—Хочу, — сказала она.

Ноне двинулась с места. Потому что боялась. Богиня рассвета, богиня любви, та,что видела миллионы судеб и ни разу не дрогнула, — стояла в коридоре и бояласьшагнуть вперёд.

Финиссмотрел на неё. В глазах его не было осуждения. Только усталость. И странная,тёплая нежность.

—Тогда иди, — сказал он. — Я подожду здесь. Если захочешь уйти — уйдёшь. Еслизахочешь остаться — останешься. Выбор за тобой.

Онотошёл в сторону, освобождая проход.

Впередибыла арка. За ней — свет. Голос, напевающий что-то древнее. Шорох страниц. Иправда.

Глава 2. Трещина

Люменасделала шаг назад.

Нев сторону — назад. В тень, которую отбрасывал массивный дверной проём. Финиспосмотрел на неё с удивлением, но она приложила палец к губам — жест, которомунаучилась у смертных матерей, когда те унимали плачущих детей.

Богсмерти кивнул и бесшумно растворился во мраке коридора. Уходить не стал — замергде-то там, за спиной, молчаливый свидетель. Или страж. Люмена не знала. Сейчасона вообще ничего не знала, кроме одного: там, за стеной, говорили о ней.

Онаприжалась спиной к холодному базальту и закрыла глаза.

Слушать.

ГолосИтера доносился приглушённо — сквозь толщу каменных стен, сквозь плотную тканьтишины, сквозь собственное сердцебиение, которое вдруг стало оглушительногромким.

—...забавно, знаешь. Он всегда говорил, что смерть должна быть тихой. А сделалтебя говорящим. В смысле — библиотеку. Тысячи книг. Миллионы страниц. И всё этодля одного существа, которое провожает души в тишину.

Пауза.Шорох переворачиваемой страницы.

—Хотя, может, в этом и был смысл. Чтобы ты не сошёл с ума от этой тишины. Чтобыбыло куда уйти, когда проводы заканчиваются. Он вообще был добрым. Слишкомдобрым. За это его и...

Звякнулбокал. Итер сделал глоток.

Люменазатаила дыхание. Сердце билось где-то в горле — глухо, часто, по-смертному. Онавдруг поняла, что считает удары. Раз, два, три, четыре. Пришла совершеннобезумная мысль: «Вдруг оно остановится прямо сейчас, прямо здесь, и я узнаю,что такое смерть, которую сама никогда не могла подарить?». — Ты знаешь, что онспит не просто так? — спросил Итер. Голос его звучал теперь тише, обращённый нек слушателю, а к самому себе. — Он выложился досуха. Каждую эмоцию, каждуюмысль, каждую каплю любви — всё вложил в этот мир. А потом внутри него осталасьпустота. Не чёрная дыра, нет. Просто... белый лист. Чистый. Готовый для новогорисунка. Но рисовать больше нечем.

Страницаперевернулась снова. Итер, кажется, читал и говорил одновременно — легко,небрежно, как человек, который привык делать несколько дел сразу.

—Они даже не знают, — продолжал он. — Боги. Думают, что он бросил их. Обижаются,наверное. Если боги вообще умеют обижаться. Хотя та, с рассветом... она умеет.Она вообще много чего умеет, сама не зная об этом.

Люменавздрогнула. Словно он назвал её по имени.

—Видел её лицо, когда я вошёл, — усмехнулся Итер. — Красивая. Божественнокрасивая, прости за тавтологию. В ней есть что-то... надломленное. Как будтовнутри неё трещина, которую она сама не замечает. А трещины — это самоеинтересное. В них проникает свет.

Люменаневольно коснулась груди. Там, под рёбрами, действительно что-то отозвалосьтонкой болью, как будто пальцем провели по ещё не зажившему шраму.

Пауза.Долгая. Такая, от которой немеют кончики пальцев.

—Или тьма. Смотря какой свет снаружи.

Бокалзвякнул снова. Итер, кажется, наливал себе ещё.

—А ведь он сделал её специально такой, — сказал он вдруг тихо, почти шёпотом. —Любопытной. Наблюдательной. Вечно изучающей людей, потому что внутри себя —пустота. Он знал, что рано или поздно она захочет узнать, кто она. И тогда...тогда либо сломается, либо станет чем-то большим.

Тишина.

—Ставки делаются, господа, — усмехнулся Итер сам себе. — Я ставлю на слом.Слишком много в неё вложено красоты. Слишком мало — стали.

Люменастиснула зубы. Челюсть свело судорогой. Зубы были настоящими. Она чувствовалаих — каждый, до единого, чувствовала язык, нёбо, гортань. Весь этот хрупкиймеханизм, который умел говорить, дышать, кричать. Значит, хоть что-то в нейбыло реальным.

—А война? — спросил вдруг Итер, и Люмена поняла, что он обращается к книгам. Илик призракам, что жили между страниц. Или к самому миру, который, возможно,слышал его сквозь камень и сон. — Белла. Сталь. Дисциплина. Он сделал еёидеальным солдатом. Никаких сомнений, никаких рефлексий. Только долг и меч. Изнаешь, что самое смешное?

Онзасмеялся. Смех был тёплым, почти человеческим, но Люмена расслышала в нёмнотку горечи. Так смеются над старыми шутками, которые перестали быть смешнымитысячи лет назад.

—Она единственная, кто мог бы его разбудить. Если бы захотела. Если бы пробиласьсквозь слои сна и позвала. Но она не позовёт. Потому что она — солдат. Асолдаты не будят генералов. Они ждут приказов. Даже если генерал спит вечность,а враг уже стоит у ворот.

Страница.Ещё одна.

—Солюм. Закат. Тайны. Вечно в тени, вечно прячется. Он думает, что скрываетправду от других. А на самом деле всю жизнь скрывал её от себя. Потому что еслибы он заглянул в самую глубокую свою тайну, то увидел бы...

Итерзамолчал. Так долго, что Люмена решила — он уснул. Или устал говорить. Илипонял, что сказал слишком много. Или ушёл. Или растворился в воздухе, как ипоявился.

Ноголос раздался снова. Совсем другой. Тихий. Почти нежный. Таким голосом говорятс умирающими.

—Он увидел бы, что его создали вторым. После неё. Как тень. Как дополнение. Каквечер, который нужен только для того, чтобы утро казалось ярче. И он знает это.Где-то так глубоко, что сам себе не признаётся. Поэтому и прячется в тенях —ищет место, где его существование оправдано. И не находит.

Бокалзвякнул в третий раз. Или это было что-то другое? Люмена не поняла.

—А Финис, — продолжил Итер, и голос его вдруг стал серьёзным, без тени усмешки.— Финис — единственный, кто понял с самого начала. Он не спрашивал «кто я?». Онспросил «зачем я?». Потому что знал: ответ на первый вопрос ничего не меняет. Аответ на второй — меняет всё.

Шорох.Итер, кажется, встал. Люмена услышала шаги — мягкие, почти неслышные, но всё жеразличимые на каменном полу.

—Я сказал ему, — произнёс Итер тихо. — Всё сказал. И знаешь, что он сделал? Онпошёл в свой сад. Тот, где вместо деревьев имена. И сел там. Просто сел. Исидит до сих пор. Осмысливает.

Пауза.

—Тысячелетия провожать души, и вдруг узнать, что твоя собственная душа — тожечей-то сценарий. Это кого угодно сломает. А он сидит. И молчит. И смотрит наимена. Потому что они настоящие. Все эти люди, что умерли — они настоящие. Ихболь, их радость, их любовь — настоящие. Даже если их создал кто-то сверху, онипрожили это сами. И он, Финис, был с ними в последний миг. Это не отнять.

Шагиприблизились к двери. Люмена вжалась в стену, затаила дыхание.

—Она стоит там и слушает, — сказал вдруг Итер. Негромко. Буднично. Точно так жеон мог бы сказать «дождь пошёл» или «вино закончилось». — Богиня рассвета.Люмена. Прижалась к стене, как нашкодившая смертная девочка, и слушает. Дышитчерез раз. Боится.

СердцеЛюмены пропустило удар.

—Заходи уже, — позвал Итер. Голос его звучал устало и вместе с тем ласково. —Всё равно всё слышала. А подслушанное наполовину хуже, чем недослышанное.Особенно когда речь о тебе самой. Заходи, я налью тебе вина.

Тишина.

Люменастояла, прижатая к стене, и чувствовала, как холод базальта проникает сквозьодежду, сквозь кожу, сквозь золотое свечение, прямо в ту пустоту, о которойговорил Итер.

Онамогла уйти. Просто развернуться и уйти — Финис не выдаст, коридор тёмен, шагибесшумны. Итер, возможно, даже не станет её удерживать. Зачем ему?Но тогда онаникогда не узнает. Ни о трещине, в которую проникает свет. Ни о том, что еёсоздали любопытной специально. Ни о том, кто она на самом деле — слом иличто-то большее.

Онапоправила волосы. Идеальные. Золотые. Чужие. Пальцы дрожали. Шагнула в арку.

Светбиблиотеки ударил в лицо — тёплый, живой, красноватый. Пахло старыми книгами,вином и чем-то ещё. Тем, от чего у Люмены перехватило дыхание. Правдой.

Вкресле у камина сидел Итер. Он был без пальто — бросил его на спинку соседнегокресла. Рубашка, тёмная, расстёгнутая у ворота, открывала ключицы и крайтатуировки — сложный узор, уходящий под ткань. Волосы растрёпаны, падают налоб, закрывают глаза. В одной руке — бокал с тёмно-красным вином, в другой —раскрытая книга в переплёте из чёрной кожи.

—Садись, — сказал он, не поднимая глаз. — Вино Финиса — единственное приличноево всех мирах, что я видел. Он сам его делает. Из чего — не спрашивай, я незнаю. Но пьётся как слёзы богов.

Люменане двинулась с места. Итер поднял глаза. Золотые искры в тёмной глубинеплеснулись, разгораясь теплом.

—Боишься? — спросил он просто.

—Да, — ответила Люмена.

Голосеё звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но где-то глубоко внутри механизмскрежетал так, что казалось — ещё слово, и шестерёнки разлетятся.

Итерулыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

—Это правильно, — сказал он. — Страх — единственное, что доказывает: ты живая.Даже если тебя создали, даже если ты чья-то фантазия — страх, настоящий,липкий, холодный, его не подделать.

Онподнял бокал, сделал глоток. Посмотрел на неё поверх стекла.

—Ты слышала, что я говорил. Хочешь спросить что-то ещё? Или сразу перейдём кглавному?

БиблиотекаФиниса дышала. Книги на полках перелистывали себя сами — тихий, шелестящийзвук, похожий на шёпот многих голосов. В воздухе пахло старым пергаментом,воском и чем-то ещё — тем самым отсутствием запаха, которое всегда сопровождалобога смерти. Но сейчас этот не-запах перебивался другим: тёплым, пряным, чутьсладковатым. Вино. И ещё — сам Итер. От него пахло дальними мирами, кострами иозоном после грозы. Пахло жизнью в царстве смерти.

Онасела в кресло напротив. Не в то, где лежало пальто — подальше. На самый край.Спина прямая, руки на коленях, волосы струятся по плечам золотым водопадом.

Итернаблюдал за ней с ленивым интересом. Отпил вина. Ждал.

—Ты сказал, что он спит, — начала Люмена. Голос звучал ровно, но где-то подрёбрами всё дрожало. — Наш создатель. Тот, кто... придумал нас.

Итеркивнул. Молча. Не помогая.

—Почему?

—Устал, — пожал плечами гость. — Это не метафора. Он действительно устал.Представь, что ты рисуешь картину тысячу лет. Вкладываешь в неё всё — каждуюэмоцию, каждую мысль, каждую каплю себя. А когда заканчиваешь, внутри неостаётся ничего. Пустота. Ты пустой сосуд, который когда-то горел.

Онотпил ещё.

—С ним так и случилось. Он выложился досуха. Слишком любил этот мир. Слишкоммного вложил.

—А ты?

—Что — я?

—Ты тоже творишь миры, — Люмена смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Взолотых искрах плясало пламя камина. — Не боишься так же... выложиться?

Итерусмехнулся. Криво. Одним углом рта.

—Я творю иначе. Мимоходом. Как дышу. Там, где я прохожу, остаются миры, но я невкладываю в них душу. Они — просто следы на песке. Прилив придёт — смоет. Ядавно перестал оглядываться.

—Значит, ты не способен любить свои творения?

—Я способен не привязываться, — в его голосе впервые проскользнула сталь. — Этоважный навык, когда ты бессмертен и живёшь вечность.

Люменапомолчала. В камине треснуло полено, брызнули искры. Тени на стенах дрогнули,перестроились, стали другими.

—Можно ли его разбудить? — спросила она тихо.

—Можно, — ответил Итер легко. — Вопрос — нужно ли?

—Что значит «нужно ли»? Он наш создатель. Если он спит — мы сироты. Если онпроснётся...

—Если он проснётся, — перебил Итер, подаваясь вперёд, и тени на его лице сталирезче. — он может не узнать вас. Может не узнать этот мир. Может посмотреть нато, что создал, и ужаснуться. Или разочароваться. Или просто отвернуться снова,потому что смотреть на старое творение скучно, когда внутри пустота, готовая кновому.

Голосего стал тише, но твёрже.

—Ты думаешь, разбудить — значит спасти? А вдруг разбудить — значит потерятьпоследнее, что у вас есть? Сейчас он спит, но он есть. Где-то там, в колыбелимиров, он дышит, он видит сны, может быть, иногда чувствует вас. А проснётся —и уйдёт. Насовсем.

Люменасмотрела на него. В свете камина лицо Итера казалось высеченным из тёмногокамня — острые скулы, резкая линия челюсти, тени под глазами. Красивый.Опасный. Одинокий.

—Ты боишься, что он уйдёт, — сказала она вдруг. — Не мы. Ты. Ты боишься, чтоесли он проснётся, ты потеряешь единственное существо, которое было теберовней.

Итерзамер. На одно мгновение — крошечное, почти неуловимое — золотые искры в егоглазах погасли. Осталась только тьма. Глубокая, древняя, бесконечная тьмасущества, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобысогреться. А потом искры вспыхнули снова. Он улыбнулся. Широко. Почти искренне.

—Умная, — сказал он. — Он сделал тебя умной.

—Не уходи от ответа.

—Я не ухожу. Я просто не знаю, что тебе сказать. Да, я боюсь. Да, я один. Да, он— единственный, кто понимал, каково это — творить миры и видеть, как онистареют. Но это не значит, что я имею право решать за вас. Хотите будить —будите. Не хотите — не надо.

Оноткинулся в кресле, сделал большой глоток вина.

—Только знайте: если вы его разбудите, всё изменится. Мир, в котором вы жили,перестанет быть прежним. Потому что творец, проснувшись, может захотеть что-тоисправить. Или дорисовать. Или стереть. Это его право. Он создал — ему ивладеть.

Тишинаповисла в библиотеке плотная, густая, как та, что пела в коридоре. Книгиперестали шелестеть. Даже огонь в камине замер, словно прислушиваясь.

Люменасмотрела на свои руки. Золотое свечение пульсировало под кожей — ровно,спокойно, как всегда. Её руки. Её свечение. Её жизнь.

—Итер, — сказала она тихо. — Можно я спрошу тебя о том, о чём не спрашиваланикого? Даже себя?

Онподнял бровь. Ждал.

—Ты говоришь о нём. О Создателе. О мире. О нас. Ты рассуждаешь так, будто стоишьнад всем этим, будто ты — единственный, кто видит правду. Но... — она поднялаглаза, встретила его взгляд. — Откуда взялся ты сам?

Итермолчал. Долго. Очень долго. Так долго, что Люмена успела услышать, как бьётсяеё сердце — глухо, часто, по-смертному.

—Я видел рождение миров, — сказал он наконец. — Я помню, как из пустотыпрорастали первые звёзды. Я помню запах только что созданной материи. Я старше,чем вы можете представить.

—Это не ответ.

—Знаю.

Онпоставил бокал на столик между ними. Провёл рукой по лицу — жест усталости,слишком человеческий для демиурга.

—Ты хочешь спросить, не считаю ли я себя тоже чьим-то творением? — произнёс онтихо. — Хочешь узнать, не мучает ли меня тот же вопрос, что теперь мучает вас?

Люменамолчала. Но глаза её сказали всё.

Итерусмехнулся. Без веселья.

—Я не знаю, — сказал он просто. — Я правда не знаю. Я помню начало. Но что былодо начала — не помню. Может, я сам себя создал. Может, меня создал кто-то ещё,более великий, а потом забыл, как ваш. Может, я просто существую, потому чтодолжен существовать. Как ветер, который дует, потому что не может не дуть. Какпустота, которая знает, потому что ей так назначено. Как время, которое течёт,не зная, кто его пустил.

Оннаклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Лицо его оказалось близко —слишком близко для богини, не привыкшей к нарушению дистанции.

—Знаешь, что самое страшное в бессмертии? — спросил он шёпотом. — Не то, что тывидишь смерть всего. А то, что ты никогда не узнаешь, кто ты на самом деле.Потому что некому тебе это сказать. Нет никого старше. Никого, кто помнил бытвоё рождение. Ты есть — и это единственное доказательство твоегосуществования.

Оноткинулся обратно. Взял бокал. Отпил. Рука его дрожала — чуть-чуть, едвазаметно, но Люмена увидела.

—Так что да, — сказал он уже обычным голосом, слегка хрипловатым, с привычнойусмешкой. — Я задаю себе тот же вопрос. Каждую тысячу лет. Особенно когдавыпью.

Онподнял бокал, словно предлагая тост.

—За тех, кто не знает, чьи они. За нас.

Люменасмотрела на него и чувствовала странное, почти незнакомое тепло где-то в груди.Не то золотое свечение, что горело всегда. Другое. Тише. Глубже.

—Ты одинок, — сказала она. Не спросила — констатировала.

—Бесконечно, — согласился Итер. — Но это не новость. Я всегда был один. Дажекогда мы творили вместе с Ним, я был один. Потому что он уходил в свои миры сголовой, а я оставался снаружи. Смотрел. Ждал. Снова шёл дальше.

Онпосмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

—А ты? Ты — богиня любви, которая не способна любить. Ты одинока по-другому. Тыокружена чужими чувствами, как стенами, и не можешь сквозь них пробиться ксебе. Мы с тобой — два сапога пара, знаешь?

Люменахотела возразить. Хотела сказать, что она не одинока, что у неё есть боги, естьмир, есть тысячелетия наблюдений за любовью, которые наполняют её жизньсмыслом. Но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Красивая ложь,которую она повторяла себе так долго, что почти поверила.

—Что мне делать? — спросила она тихо. Впервые за тысячелетия — спросила совета.У чужака. У демиурга. У того, кто сам не знает, кто он.

Итерпосмотрел на неё долго. Очень долго. Потом протянул руку — медленно, даваявремя отстраниться — и коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми. Шершавыми накончиках — следы ожогов от творения. Прикосновение длилось мгновение. Потом онубрал руку.

—Для начала выпей вина, — сказал он. — А потом... потом думай. Не о том, кто ты.А о том, чего ты хочешь. Это единственный вопрос, на который стоит искатьответ.

Онпододвинул к ней второй бокал — до этого скрытый в тени на столике. Бокал,которого она не замечала, который ждал её всё это время.

—Финис налил для тебя. Знал, что придёшь.

Люменавзяла бокал. Стекло было тёплым — от камина, от руки Итера, от самого вина,которое здесь, в чертогах смерти, почему-то не остывало. Смерть согревала питьёдля жизни. В этом был какой-то символ, слишком глубокий, чтобы думать о нёмсейчас.

Онаподнесла его к губам. Сделала глоток. Вино было густым, терпким, с привкусомвечерней зари и чего-то ещё — далёкого, забытого, почти родного.

—Он хороший, — сказал Итер. — Финис. Самый хороший из вас. Потому что меньшевсего цепляется за себя.

Люменакивнула. Смотрела в огонь. В голове крутились вопросы. Десятки, сотни вопросов.О Создателе. О мире. О себе. Об Итере. О том, что будет завтра, когда онавыйдет из этой библиотеки. Но один вопрос бился громче всех. Она повернулась кИтеру. В золотых глазах горел отблеск пламени.

—Если мы решим его будить... ты поможешь?

Итерзамер. На одно мгновение лицо его стало абсолютно пустым — ни усмешки, нитепла, ни привычной иронии. Только усталость. Глубокая, как те миры, что онсоздавал мимоходом.

—Помогу, — сказал он тихо. — Потому что тоже хочу знать. Проснётся он — или нет.Узнает он меня — или нет. Простит — или нет.

—За что простит?

Итерне ответил. Просто смотрел в огонь, и золотые искры в его глазах плясали в тактпламени.

Позднийвечер (или раннее утро — здесь не понять). Они сидели молча. Вино в бокалахубывало. Огонь в камине угасал, но никто не вставал, чтобы подбросить дров.

Где-тоза стенами чертогов, в мире, который вдруг стал чужим и зыбким, другие богиждали решений. Белла сжимала меч, на котором больше не выступал иней. Солюмискал свою тень и не находил. Финис сидел в саду имён и смотрел на имена.

Аздесь, в тёплом полумраке, сидели двое. Богиня, которая не умела любить. Идемиург, который не знал, кто он. И оба молчали.

Где-тоглубоко, в колыбели миров, Создатель вздохнул во сне. Мир дрогнул — чуть-чуть,на грани восприятия. Но ни боги, ни люди этого не заметили.

Заметилтолько Итер. Он поднял голову, посмотрел куда-то сквозь потолок, сквозь камень,сквозь реальность. И улыбнулся одними уголками губ.

Глава 3. Четыре голоса

Люменадопила вино одним долгим глотком.

Терпкоетепло разлилось по груди, спустилось ниже, коснулось того самого места, гдезолотое свечение встречалось с пустотой. Места, которое Итер назвал трещиной.Странное ощущение — словно внутри впервые за тысячелетия что-то оттаяло. Совсемчуть-чуть. С игольное ушко. Но в это ушко уже можно было продеть нитку. Нитку,за которую кто-то мог потянуть.

Онапоставила бокал на столик. Поднялась. Пламя камина качнулось, провожая еёвзглядом. Тени на стенах вздрогнули, перестраиваясь — будто сам мир запоминал,как она выглядит сейчас, уходящая.

—Я должна идти, — сказала она.

Итерне удивился. Кивнул, будто ждал этих слов. Поднялся тоже — легко, текуче, какподнимается дым над потухшим костром.

—К Белле и Солюму?

—Да.

—Тяжелый разговор будет.

—Все разговоры теперь тяжёлые.

Онусмехнулся. Подошёл ближе. Остановился на расстоянии, которое смертные называютприличным, а боги — просто пустым местом между телами.

—Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он тихо. — Помни об этом. Особенно когда ониначнут паниковать. Особенно когда сама запаникуешь. Ты сильнее.

Люменапосмотрела в его глаза. Золотые искры плясали в тёмной глубине — тихо, устало,почти ласково.

—Откуда ты знаешь?

—Я видел, как ты вошла. Боялась — но вошла. Слушала — но не сбежала. Селанапротив меня — хотя внутри всё кричало «беги». Это и есть сила. Не отсутствиестраха. А способность идти сквозь него.

Онпротянул руку. На мгновение Люмене показалось, что хочет коснуться снова. НоИтер лишь поправил прядь её волос — золотых, живых, идеальных — и убрал руку.

—Иди, — сказал он. — Я буду здесь. Если понадоблюсь.

Люменакивнула. Развернулась. Пошла к выходу. У самой арки остановилась. Обернулась.

Итерстоял у камина, тёмный силуэт на фоне угасающего пламени. В одной руке — бокал,другая — в кармане брюк. Смотрел на неё. Молча.

—Спасибо, — сказала Люмена. Тихо. Искренне. Впервые за тысячелетия — кому-тоспасибо.

Онулыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

—Иди уже, богиня. А то вино стынет.

Онавышла.

Финисждал там же, где она его оставила. Стоял, прислонившись к стене, и смотрелкуда-то вдаль — сквозь камень, сквозь миры, сквозь время. Базальт за его спинойказался мягче, податливее — смерть умела договариваться даже с камнем. При еёпоявлении повернул голову.

—Жива, — констатировал он. Голос сухой, как пергамент. Но в уголках глаз — теньулыбки.

—А ты сомневался?

—Я вообще теперь ни в чём не уверен. Даже в том, что камни должны быть твёрдыми.

Онаподошла ближе. Встала рядом. Плечом к плечу — холодная ткань его одеяний итепло её кожи. Чувствовала, как её тепло медленно перетекает в него, согреваяткань, согревая холод под тканью. Или ей только казалось. Странный контраст.Странная близость.

—Он сказал, ты самый хороший из нас, — произнесла Люмена. — Потому что меньшевсех цепляешься за себя.

Финисусмехнулся. Коротко. Безрадостно. Усмешка, которой научился у смертных — тетоже часто усмехались, когда было слишком больно плакать.

—Хороший. Смерть не может быть хорошей. Она просто есть.

—Ты не просто смерть. Ты провожатый. Ты сад имён. Ты...

—Я тот, кого придумали, чтобы забирать души. А теперь выясняется, что моясобственная душа — тоже чей-то сценарий. Так какой смысл цепляться за себя,если себя, возможно, не существует?

Люменавзяла его за руку. Холодные пальцы дрогнули, но не отдёрнулись.

—Ты существуешь, — сказала она твёрдо. — Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты здесь,рядом со мной, говоришь со мной. Твои пальцы холодные. Это реально. Этогодостаточно.

Финиспосмотрел на неё долгим взглядом. В глазах цвета выцветшего неба плескалосьчто-то, чему Люмена не знала названия. Может быть, надежда. Может быть, еёотражение.

—Ты изменилась, — сказал он тихо. — Пока была там. Стала... теплее, что ли.

—Выпила твоего вина.

—Вино тут ни при чём. Вино просто согревает горло. А ты согреваешься изнутри.

Онипомолчали. Где-то далеко, в глубине чертогов, шелестели страницы — книги листалисами себя. Где-то ещё дальше, в мире за стенами, наступал вечер — Солюмчувствовал бы его приближение, если бы вообще сейчас что-то чувствовал.

—Пойдём, — сказала Люмена. — Надо им рассказать. Всё.

Финискивнул.

Онипошли по коридору вдвоём. Молча. Рука в руке. Богиня рассвета и бог смерти.Тепло и холод. Начало и конец. Вместе.

Светздесь был другим. Не рассветным, не золотым — серым, больным, как перед долгойгрозой. Люмена не сразу поняла: это она сама перестала светить. Ушла в чертогиФиниса — и унесла с собой утро. Белла встретила их у дверей.

Богинявойны стояла в боевой стойке — ноги на ширине плеч, рука на рукояти меча,взгляд острый, как лезвие. Но Люмена видела: под этой броней, под этой сталью,под этой идеальной выправкой — дрожит что-то. Маленькое. Беззащитное.

—Долго, — сказала Белла вместо приветствия. Голос хриплый, будто она неговорила, а кричала всё это время про себя.

—Много было разговоров, — ответила Люмена, оглядывая зал. Здесь ничего неизменилось снаружи — те же колонны, тот же стол, тот же лунный камень. Новнутри, под кожей реальности, всё скрежетало.

—Солюм с ума сходит. Сидит в своей тени, которой нет, и смотрит на руки. Ужечас. Ни слова.

Онивошли в зал.

Солюмсидел на полу у колонны. Не в тени — колонна отбрасывала длинную полосу мрака,но он сидел сбоку, на свету, и тупо смотрел на свои ладони. Поворачивал их тотак, то этак, словно искал что-то, чего не мог найти. Словно впервые увидел,что они пусты. Что между пальцами не струится вечер, что линии на коже — простолинии, а не карта сумерек.

Приих появлении поднял голову. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — были пустыми.Красные искры в глубине погасли. Без них лицо его казалось чужим. Чьим-тонеудачным портретом.

—Я не чувствую заката, — сказал он тихо. — Совсем. Солнце там, за окном,садится. Я знаю это. Помню, как должно быть. Но не чувствую. Как будто внутривыключили свет.

Белластиснула рукоять меча так, что костяшки побелели. Меч дрогнул — сталь,помнившая тысячу битв, вдруг стала лёгкой, как игрушка. Бесполезной.

—Я тоже не чувствую войны, — выдохнула она. — Была стычка в Нижних мирах, часназад. Два клана сошлись из-за воды. Я всегда чувствую такие вещи — за версту,за тысячу вёрст. А сейчас... тишина. Как будто войны больше нет. Как будто ябольше не нужна. Как будто меня выключили из уравнения.

Онапосмотрела на Люмену. В стальных глазах плескался ужас. Тот самый, что бывает усолдат, когда они остаются без приказа в кромешном аду.

—Что с нами происходит?

Люменашагнула в центр зала. Встала так, чтобы видеть обоих. Финис остался у входа —тень среди теней, молчаливый свидетель.

—Садитесь, — сказала она. — Я расскажу всё, что узнала. Это займёт время. И этобудет больно.

Беллаи Солюм переглянулись. Сели.

Люменаначала говорить.

Онарассказывала долго. О том, что сказал Итер про Создателя — как тот выложилсядосуха и уснул. О том, что будить его можно, но страшно. О том, что,проснувшись, он может не узнать их, может отвернуться, может стереть. О том,что Финис знал правду и не сломался — потому что у него есть сад имён,настоящих имён, которые никто не отнимет.

Онарассказала про Итера. Про то, что он сам не знает, кто он и откуда. Про егоодиночество, которое длится вечность. Про то, как он смотрел в огонь и молчал.

—Он поможет, если мы решим будить, — закончила Люмена. — Но решение за нами.Только за нами.

Тишинаповисла в зале тяжёлая, густая, как та, что пела в коридорах Финиса.

Белласидела, вцепившись в подлокотники кресла. Лицо её, всегда острое, всегдарешительное, сейчас казалось высеченным из серого камня.

—Значит, наш создатель — спящий художник, который нас бросил, — произнесла онамедленно. — А этот, Итер — такой же сирота, как мы, только старше. И мы должнырешить: будить или нет.

—Да.

—А если разбудим — он может нас уничтожить.

—Может.

—А если не разбудим — так и останемся игрушками, про которые забыли.

—Да.

Беллазамолчала. Смотрела в одну точку. Меч на поясе дрожал мелкой дрожью.

Солюмподнялся с пола. Подошёл к окну — огромному, во всю стену, откуда открывалсявид на миры. Закат догорал за горизонтом, разливая по небу багровые и золотыеполосы. Красиво. Страшно. Пусто.

—Я чувствую это только глазами, — сказал он тихо. — Понимаю, что красиво. Новнутри — ничего. Никакого отклика. Как будто я смотрю на чужую картину.

Онобернулся.

—Если он нас создал такими — зачем? Зачем делать бога заката, который нечувствует заката? Бога войны, которая не слышит битв? Богиню любви, которая...

Оносёкся. Посмотрел на Люмену.

Онакивнула.

—Которая не умеет любить, — закончила за него. — Я знаю. Я тоже это чувствую.Всю жизнь изучала любовь со стороны, а внутри — пустота. Думала, это мояособенность. Моя сила. А оказалось — конструкция.

Финисшагнул вперёд.

—Конструкция, — повторил он. — Но это не отменяет того, что мы сделали.Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетия битв, которые Белланаправляла так, чтобы гибли не все, а только те, кто должен. Тысячелетиязакатов, что Солюм делал прекрасными, даже когда сам их не чувствовал. Это былопо-настоящему.

—Откуда ты знаешь? — спросила Белла.

Финиспосмотрел на неё. Глаза цвета выцветшего неба были спокойны.

—Потому что я видел, как умирали те, кого вы касались. И они уходили с вашимиименами на устах. Это не сценарий. Это жизнь.

Тишина.

Беллавдруг резко выдохнула — так выдыхают после долгого бега.

—Хорошо, — сказала она. — Допустим, мы всё это приняли. Что дальше? Мы решаем:будить или нет?

—Да, — ответила Люмена.

—Тогда голосуем. Как в старые времена, когда спорили о смертных.

Солюмусмехнулся. Криво.

—В старые времена мы знали, кто мы. А сейчас голосуем за то, чтобы узнать,существуем ли мы вообще.

—Тем более надо голосовать.

Онипереглянулись.

Финисмолчал. Стоял у входа, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль.

Люменаобвела взглядом зал. Колонны из лунного камня. Стол, за которым они заседалитысячелетия. Окно, в котором догорал чужой, нечувствуемый закат.

—Хорошо, — сказала она. — Голосуем.

Светзаката падал на лица — багровый, больной. Делал их чужими.

Первыйголос — Белла. Она поднялась с кресла. Медленно, как поднимаются передпоследним боем. Прошлась по залу — чеканный шаг, звенящий на каменных плитах.Остановилась у окна. Долго смотрела на закат.

—Я воин, — сказала она наконец. — Я привыкла встречать опасность лицом к лицу.Если он проснётся и решит нас уничтожить — я приму бой. Если он проснётся иотвернётся — я буду жить дальше, зная правду. Но сидеть и ждать, пока решитсясамо — не для меня.

Онаобернулась.

—Я за то, чтобы будить.

Второйголос — Солюм. Он не встал с места. Сидел на полу у колонны, обхватив коленируками — поза, недостойная бога, слишком человеческая, слишком уязвимая. Лучзаката полз по его лицу, разрезая его надвое — свет и тень. Но тень быланенастоящей. Просто отсутствие света.

—Я всю жизнь хранил тайны, — произнёс он тихо. — Думал, что знаю всё. Аоказалось, главная тайна была от меня скрыта. И теперь я не знаю, что хуже:узнать остальное или остаться в неведении.

Онпомолчал. Провёл рукой по лицу — жест усталости, заученный у людей. Они всегдатак делали, когда правда оказывалась тяжелее, чем они могли вынести.

—Смертные... они боятся правды. Прячутся от неё, врут себе, строят иллюзии. А мывсегда считали себя выше этого. Мы — боги. Мы должны смотреть правде в глаза.Даже если она нас уничтожит.

Онподнял голову. В глазах, тёмно-карих, почти чёрных, зажглись красные искры.Слабые, едва заметные, но — зажглись. Впервые за этот час. Впервые с тех пор,как Итер вошёл в их жизнь.

—Я за то, чтобы будить.

Третийголос — Финис. Он не двигался с места. Не менял позы. Не поднимал глаз. Стоял увхода, скрестив руки на груди — тень среди теней, но тень настоящая. Та, чторождается от света. Люмена вдруг поймала себя на мысли, что это успокаивает.Хоть что-то в этом зале оставалось настоящим.

—Я видел достаточно смертей, чтобы знать: иногда правда убивает быстрее меча, —сказал он тихо. — Но я видел и другое: те, кто умирал с правдой в сердце,уходили легче. Потому что не тащили за собой груз лжи.

Онподнял глаза. Серо-голубые, прозрачные, как вода в горном озере. Как вода, вкоторой отражается небо — даже если само небо умерло.

—Я за то, чтобы будить. Потому что если мы не узнаем правду сейчас, она сожрётнас изнутри. Медленно. По кусочкам. И это будет хуже любой смерти.

Четвёртыйголос — Люмена. Она стояла в центре зала, золотая, тёплая, красивая. Богинярассвета, богиня любви, та, что тысячелетия дарила смертным счастье и сама незнала, что это такое. Сейчас она чувствовала себя голой. Без своей силы, безсвоей уверенности, без своей вечной правоты. Просто женщина, которая боится.

Онадумала об Итере. О его руках, испещрённых ожогами. О его глазах, в которыхгорели искры созданных миров. О его одиночестве, таком огромном, что его можнобыло потрогать. Она думала: если он выжил в этом одиночестве, может, и онавыживет.

Онадумала о Создателе. О том, кто лежит сейчас в колыбели миров и видит сны. Отом, вложил ли он в неё что-то своё — или просто нарисовал красивое лицо ипустоту внутри. Или пустота — это и есть его часть?

Онадумала о трещине. О той, в которую проникает свет. Или тьма.

—Я боюсь, — сказала она просто. — Очень боюсь. Если он проснётся и скажет, чтомы — ошибка, что он хотел нас другими, что мы не оправдали... я не знаю,выдержу ли.

Воздухв зале стал густым, как вода. Трудно дышать. Трудно думать. Трудно быть.

—Но я больше не могу жить в неведении. Не могу притворяться, что всё хорошо. Немогу смотреть на смертных и завидовать их чувствам, зная, что у меня внутри —пустота.

Вглазах — лазурных с золотыми крапинками — стояли слёзы. Впервые за тысячелетия.Они были тёплыми. Настоящими. Может быть, первым настоящим, что она когда-либочувствовала.

—Я за то, чтобы будить.

Четыреголоса. Четыре «за».

Беллакивнула. Солюм выдохнул. Финис закрыл глаза. Люмена стояла в центре зала ичувствовала, как золотое свечение под кожей пульсирует чаще. Быстрее. Живее.

—Значит, решено, — сказала она. — Мы будим Создателя.

Онидали себе время осмысление и принятие. Может быть несколько минут, а может час.А потом Белла шагнула вперёд.

—Как? — спросила она. — Мы даже не знаем, где он. Этот... Итер говорил прокакую-то колыбель миров. Где это? Как туда попасть? Что нужно сделать, чтобыразбудить?

Солюмподнялся с пола. Подошёл к остальным.

—Итер сказал, что поможет, — напомнил он. — Значит, надо спросить у него. Новерить ли ему?

—Он не врал, — тихо сказала Люмена. — Я чувствую ложь. Это единственное, что яумею по-настоящему. Он не врал. Он сам не знает всего, но не врал.

—Тогда идём к нему, — Белла уже взяла себя в руки, голос звенел сталью. — Всевместе. Спросим, что делать дальше. И если надо — пойдём хоть на край миров.

Финисоткрыл глаза.

—Я с вами, — сказал он.

Онистояли вчетвером в пустом зале, под лунным камнем колонн, под угасающим закатомза окном. Боги. Сироты. Те, кто решил узнать правду, чего бы это ни стоило.

Люменапосмотрела на дверь, ведущую в чертоги Финиса. Там, в библиотеке, у камина,сидел Итер. Ждал. Пил вино. Смотрел на огонь.

—Так не пойдёт, — сказала Белла, проследив за её взглядом.

Еёголос резанул тишину, как меч режет воздух перед ударом. Люмена обернулась.Солюм замер на полшаге. Даже Финис, уже ступивший в коридор, повернул голову.

—Что именно? — спросила Люмена.

—Мы все вломимся к нему толпой. Четверо растерянных богов, которые сами незнают, чего хотят, кроме как «узнать правду». — Белла скрестила руки на груди.— Я не привыкла приходить к противнику без плана. А он — противник? Союзник?Пока неясно. Значит, нужна стратегия.

Солюмхмыкнул. Коротко, без веселья.

—С каких это пор Итер — противник?

—С тех пор, как мы не знаем, что у него в голове. Он старше. Он умнее. Он виделтысячу миров. Он может играть с нами, как кошка с мышками, а мы даже не поймём.

—Он не играл, — тихо сказала Люмена. — Я же говорила: я чувствую ложь. Его словабыли...

—Его слова были словами, — перебила Белла. — А что за ними? Ты видела егонасквозь? Видела, что у него внутри?

Люменапромолчала.

Нет.Не видела. Золотые искры, тёплая улыбка, усталые глаза — но что там, глубже?Она не знала. Поняла, что пытается заглянуть за эти искры — и упирается встену. Такую же гладкую, как базальт в коридорах Финиса. Такую же холодную.Такую же чужую.

—Нет, — сказала она наконец. — Не видела. Но я видела его руки. Ожоги. Те, чтоостаются от творения. Такие не подделаешь. Наверное.

—Поэтому предлагаю разделиться, — продолжила Белла. — Ты и Финис идёте к нему.Вы уже говорили, у вас есть... контакт. Финис вообще с ним оставался. Вывытянете максимум.

—А вы? — спросил Солюм.

—А мы с тобой пойдём готовить остальных. Если Создатель проснётся и решит что-томенять — миры могут рухнуть. Боги должны быть готовы. Смертные должны бытьготовы. Нужно предупредить, собрать совет, разработать планы на любой исход.

Онаговорила жёстко, чеканно, как отдавала приказы в битве. Но Люмена видела: заэтой сталью — страх. Белла боялась идти к Итеру. Боялась услышать то, что невыдержит. И прикрывалась делом, как щитом.

—Ты права, — сказала Люмена. — Мы разделимся.

Финискивнул. Молча. Он вообще в последнее время говорил мало, но его присутствиеощущалось как корень дерева — глубоко, надёжно, незыблемо.

Солюмшагнул к Белле. Встал рядом. Плечом к плечу — закат и война. Он был ниже неё наполголовы, но сейчас, в этом свете, они казались одним существом о двухголовах. Странная пара, но в их позах чувствовалась готовность. К чему угодно.К битве. К смерти. К правде.

—Если что-то пойдёт не так, — сказал Солюм, глядя на Люмену, — ты знаешь, гденас искать. Мы будем в зале совета. Созываем малый пантеон.

—А если что-то пойдёт не так у вас? — спросила Люмена.

Беллаусмехнулась. Впервые за весь вечер — усмехнулась по-настоящему, хищно, какволчица перед прыжком.

—Мы боги войны и тайн. У нас всегда есть план Б.

Ихшаги стихли в коридоре. Сначала чеканный, звенящий ритм Беллы. Потом — почтибесшумная поступь Солюма, который даже сейчас, потеряв тень, умел растворятьсяв пространстве. Он просто исчез. Сначала стал прозрачным, потом — отсутствием.

Люменаи Финис остались вдвоём. Коридор вдруг показался бесконечным. Каждая тень —живой. Каждый звук — чужим.

—Пойдём? — спросила она.

Финиспосмотрел на неё долгим взглядом. Серо-голубые глаза были спокойны, как вода вбезветренный день.

—Ты готова? — спросил он.

—Нет.

—Тогда пойдём.

Онипошли по коридору. Молча. Рука в руке — тепло и холод, начало и конец. Сновавместе.

Вбиблиотеке ничего не изменилось. Те же книги, тот же камин, тот же запахстарого пергамента и вина. Но Люмена чувствовала: она ждала. Страницы нешелестели, огонь не потрескивал — всё замерло в напряжённом ожидании.

Итерсидел в том же кресле. Вино в бокале почти закончилось, но он не наливал себеещё — просто держал стекло в пальцах, смотрел сквозь него на огонь. Огоньотражался в стекле, в вине, в его глазах — множился, дробился, жил отдельнойжизнью. При их появлении не обернулся.

—Вернулись, — сказал он негромко. — И не одни.

—Мы решили, — ответила Люмена.

—Будить?

—Да.

Итермедленно повернул голову. Посмотрел на них — на Люмену, золотую и тёплую, наФиниса, бледного и тихого. В золотых искрах его глаз плеснулось что-то —облегчение? Боль? Тоска? Люмена не поняла. Это длилось мгновение. А потом искрыснова стали просто искрами — красивыми, тёплыми, чужими.

—Все четверо?

—Белла и Солюм пошли готовить богов. На случай... последствий.

—Умно, — кивнул Итер. — Война и тайны — лучшая пара для кризиса. Одна будетдержать строй, второй — следить за тенями.

Онподнялся. Подошёл к камину, бросил взгляд на поленья — те вспыхнули ярче,послушные невидимому приказу.

—Значит, вы двое — делегаты. Богиня, которая не умеет любить, и смерть, котораяне цепляется за себя. Интересный выбор.

—Мы не выбирали, — сказал Финис. — Так сложилось.

—Так всегда «складывается», когда нужно идти в самое пекло. Идут те, кому нечеготерять. Или те, кто устал терять.

Итеробернулся. Встал напротив них — тёмный, острый, красивый, опасный. Сейчас, всвете камина, он казался высеченным из обсидиана — твёрдым, древним,непроницаемым. Но Люмена знала уже: под этой твёрдостью — ожоги. Пустота.Одиночество.

—Хорошо. Я отведу вас к нему. Но сначала — ответьте на один вопрос. Честно. Длясебя, не для меня.

Онсделал паузу. Длинную. Тягучую. Такую, от которой немеют кончики пальцев.

—Зачем вы это делаете? Не потому, что проголосовали. Не потому, что надо. Зачем— лично каждый из вас?

Финисответил первым.

—Я провожал души тысячелетиями, — сказал он тихо. — Каждой обещал, что там, запорогом, их ждёт покой. А теперь я не знаю, есть ли там вообще что-то. Не знаю,не врал ли я им всё это время. Мне нужно узнать, правдивы ли мои обещания.Иначе всё, что я делал, — ложь. Иначе я — ложь.

Итеркивнул. Медленно. Уважительно.

Повернулсяк Люмене. В золотых искрах мелькнуло что-то похожее на боль узнавания.

Онамолчала долго. Смотрела на огонь. На свои руки. На кольцо на пальце Итера —тёмное, с камнем, похожим на застывшую кровь. Жизнь. Смерть. Любовь. Всёперемешалось в этой комнате, в этих людях, в этих вопросах.

Онаискала ответ. Не тот, красивый, что можно сказать вслух. А тот, настоящий, чтолежит на дне, под слоями тысячелетий, под золотым свечением, под идеальнойулыбкой.

—Я хочу понять, — сказала она наконец. — Если я — конструкция, если любовьвнутри меня — пустота... значит, всё, что я дарила смертным, было ненастоящим?Я раздавала фальшивки? Или...

Оназапнулась.

—Или я могу научиться? Может быть, если я узнаю, кто меня создал и зачем, ясмогу стать настоящей? Не просто наблюдателем. Не просто коллекционером чужихчувств. А той, кто...

Онане договорила.

Итерсмотрел на неё. Очень внимательно. Очень долго. Взгляд его был тяжёлым — но недавил, а скорее держал, не давая упасть.

—Ты уже становишься, — сказал он тихо. — Тот, кто боится, уже не фальшивка.Фальшивки не сомневаются. Они просто есть.

Оншагнул ближе. Остановился в двух шагах.

—Я отведу вас. Но предупреждаю сразу: путь будет нелёгким. Колыбель миров — неместо, куда можно просто прийти. Нужно пройти сквозь слои реальности. Сквозьзабытые сны. Сквозь то, что он создавал и бросал, не закончив. Там опасно. Дажедля богов. Даже для меня.

—Мы готовы, — сказала Люмена.

—Нет, — усмехнулся Итер. — Не готовы. Но пойдёте всё равно. Потому что другогопути нет.

Онподошёл к стене, провёл рукой по корешкам книг. Те засветились — тёмно-красным,глубоким, пульсирующим светом в ритме сердца. Или в ритме мира за стенами.

—Соберитесь с мыслями. У вас есть время до рассвета. Настоящего рассвета, когдаваш мир начнёт новый день. Если вы уйдёте сейчас, к утру либо вернётесь справдой, либо не вернётесь вообще. Либо вернётесь другими.

Люменапосмотрела на окно. Там, за стенами чертогов, догорал закат — последние лучисолнца уходили за горизонт. Скоро наступит ночь. А после ночи — рассвет.Который, может быть, зажигала не она. Который просто случался, а ей лишьказалось, что это её рук дело. Скоро она узнает.

Еёрассвет.

Тот,который она зажигала тысячелетиями, сама не зная, откуда у неё эта сила.

—Мы успеем проститься? — спросила она.

—С Беллой и Солюмом? — Итер покачал головой. — Нет. Если пойдёте прощаться —начнутся разговоры. Слёзы. Обещания. Это ослабит. Уходите сейчас. Или неуходите вообще.

Люменаи Финис переглянулись.

Финискивнул.

—Я готов, — сказал он. В голосе его не было страха. Только усталость. И что-тоещё — может быть, надежда. Та самая, которую он видел в глазах умирающих.

Люменаглубоко вздохнула. Золотое свечение под кожей пульсировало ровно, сильно, какникогда прежде. Оно не дрожало. Оно горело.

—Я тоже, — сказала она.

Итерусмехнулся. Широко. Почти искренне.

—Тогда держитесь.

Онподнял руку. И мир вокруг них начал таять.

Сначалаисчезли цвета. Лунный камень стал серым, золото Люмены — бледным, багровыеотсветы камина — чёрными. Потом поплыли контуры — стены библиотеки дрогнули,как отражение в воде, пошли рябью. Люмена почувствовала, как рука Финисасжалась сильнее. Холодный пальцы впились в её ладонь — единственное, чтооставалось реальным в этом распадающемся мире.

—Не отпускай, — услышала она голос Итера откуда-то издалека. — Что бы нислучилось — не отпускай.

Глава 4. Две стороны листа

Реальностьтаяла не страшно.

Люменаожидала боли, крика, разрывающей ткани реальности — чего-то, чтосоответствовало бы важности момента. Вместо этого библиотека Финиса просто...поблекла. Краски стекли с книг, как вода со стекла, оставляя серые,безжизненные корешки. Огонь в камине замер, превратившись в ледяную скульптурупламени. Воздух стал густым, как кисель, и дышать приходилось с усилием, скаждым вздохом зачерпывая лёгкими что-то тягучее, липкое.

—Не сопротивляйся, — услышала она голос Итера. Он звучал приглушённо, словноиз-под толщи воды. — Просто позволь нести себя.

Онапозволила.

Имир рассыпался. Не сложился заново — именно рассыпался на миллионы мельчайшихчастиц, чтобы собраться снова. Тело будто собрали по кусочкам — сначала ступни,потом икры, потом колени. Странное, щекотное ощущение.

Ногикоснулись чего-то мягкого. Люмена инстинктивно отдёрнула ступню — но опоры небыло. Только это: податливое, влажное, дышащее под подошвой. Она опустилавзгляд и увидела, что стоит на облаке. Самом настоящем — белом, пушистом, чутьвлажном от невыплаканного дождя. Оно пружинило под ногами, как хорошо взбитаяперина. Шаг вперёд — облако прогнулось, но не порвалось. Второй — и следызатянулись за ней, будто она никогда здесь не проходила.

—Где мы? — спросила она.

Голоспрозвучал глухо — звук тонул в ватной тишине этого места. Слова вылетали изорта, но гасли, не пролетев и локтя.

Рядомматериализовался Финис. Не вышел из темноты, не проявился — именноматериализовался, собравшись из тех же частиц, что и облако под ногами. Богсмерти выглядел... обычно. То есть так же, как всегда — бледный, седой, сглазами цвета выцветшего неба. Но Люмена заметила: его тень, которую он потерялв тронном зале, снова была с ним. Чёрная, густая, она стелилась по облаку, каквернувшийся домой пёс. И пёс этот, кажется, был рад.

—Тень, — сказала она, указывая.

Финиспосмотрел вниз. На лице его мелькнуло что-то (удивление? облегчение?) и тут жеисчезло. Но пальцы, сжимавшие её ладонь, дрогнули. Впервые за всё время.

—Здесь другие законы, — произнёс Итер, выступая из пустоты. Он появился несразу. Сначала возникла тень, потом силуэт, потом он сам. — Это место ближе кпервоосновам.

Онне объяснял дальше — просто обвёл рукой горизонт. И Люмена поняла сама. Вокруг,насколько хватало глаз, простиралось нечто, что нельзя было назвать ни небом,ни космосом. Скорее — холст, на котором художник только начал наносить краски.Горы здесь были полупрозрачными, реки текли вверх, а звёзды... звёзды дышали.Загорались и гасли, как пульс гигантского сердца.

—Забытые сны, — тихо сказал Итер. — Всё, что он не успел, не захотел или не смогвоплотить. Черновики миров. Эскизы богов. Наброски судеб.

Люменаогляделась.

—Красиво.

—Опасно, — поправил демиург. — Здесь нет законов. Время течёт иначе. Причина иследствие могут меняться местами. И здесь обитают те, кто так и не родился.

Вдоказательство своих слов он указал куда-то в сторону. Там, в мерцающей дымке,было видно, как один из силуэтов — полупрозрачное существо с десятком рук —попытался прикоснуться к пролетавшей мимо искре. Искра вспыхнула ярче, существодёрнулось... и растворилось. Не исчезло — именно растворилось, распалось на теже частицы, из которых было соткано.

Онпосмотрел на неё внимательно.

—Они могут завидовать. Могут хотеть занять ваше место. Могут попытаться войти ввас. Если дадите слабину — какая-нибудь нерождённая идея решит, что ваше тело —отличный способ наконец появиться на свет. И выпнет вас наружу.

Финиснахмурился.

—Мы можем защититься?

—Держитесь друг друга, — просто ответил Итер. — И не забывайте, кто вы. Этоместо питается сомнениями. Если вы засомневаетесь в себе — оно сожрёт вас.

Оншагнул вперёд, прямо в пустоту за краем облака. Но пустота не приняла его — подногой материализовалась дорожка из света. Узкая, мерцающая, она уходила вдаль,теряясь среди полупрозрачных гор и пульсирующих звёзд.

—Идёмте. — бросил он через плечо. — Первая остановка — Галерея Несозданных. Тамвы увидите, какими вас могли сделать. И, возможно, поймёте, почему сделалитакими, какие вы есть.

Богипереглянулись.

—Ты как? — спросила она.

Каквсегда, — ответил Финис. — Тишина и пустота.

—Это не ответ.

—Это единственный ответ, который у меня есть.

Онавзяла его за руку. Холодные пальцы дрогнули, сжались в ответ. Вместе ониступили на светящуюся дорожку.

Тапривела их к месту, которое невозможно было описать словами. Это было и нездание, и не площадь, и не зал. Скорее сгусток пространства, где реальностьсжималась в складки, как ткань, и в этих складках висели... картины? Статуи?Существа? Подобрать слово было невозможно.

Онивисели в воздухе прозрачными, мерцающими силуэтами. Некоторые почти живые,некоторые лишь намёк на форму. Женщина с крыльями вместо рук. Мужчина, чьё телосостояло из текучей воды. Ребёнок, который был одновременно и старцем. Существос тысячей глаз и ни одним ртом.

—Те, кого он придумал, но не создал. — тихо сказал Итер. — Эскизы. Наброски.Пробы пера.

Онуказал на один из силуэтов — высокую фигуру с длинными волосами, похожими насеверное сияние.

—Вот, например. Богиня тишины. Он хотел сделать её сестрой Финиса. Но решил, чтотишина и смерть вместе — слишком тяжелое сочетание. Оставил только смерть.

Богсмерти смотрел на силуэт. Та, богиня тишины, вдруг открыла глаза — прозрачные,белые, без зрачков — и посмотрела прямо на него.

—Здравствуй, брат. Ты пришёл навестить меня? — Голос её звучал внутри головы.Плоть её обрела прозрачную зыбкость, но глаза остались пугающе живыми. — Илипросто мимо? Мы тут все скучаем. Нас забыли, но мы помним. Я могла бы бытьтобой. А ты мной. Он просто выбрал. Тебя выбрал. А меня оставил здесь. Гнить ввечности.

—Я помню тебя, — тихо сказал Финис. — Всегда помнил. Где-то глубоко.

—Недостаточно глубоко, — усмехнулась она. — Я могла быть тобой. А ты — мной. Онпросто выбрал. Тебя выбрал. А меня оставил здесь.

—Ты не гниёшь, — с тем же пугающим спокойствием ответил он. — Ты существуешь.

—Существовать здесь — то же, что гнить, брат.

Онапротянула руку — пальцы прошли сквозь его щёку, не встретив сопротивления.

—Ты даже не настоящий... Все вы — творение. А мы — те же творения, тольконедоделанные.

—Знаю, — кивнул Финис. — Но я есть. А ты только могла бы быть.

Тишина(богиня тишины — ирония) повисла между ними.

—Иди. Спроси его, почему выбрал тебя. Может, ответ освободит нас обоих.

Онаотступила назад, растворяясь в складке пространства. Снова стала силуэтом.Снова замерла.

Люменаперевела дыхание — только сейчас поняла, что не дышала всё это время. Финис таки стоял неподвижно.

—Ты как? — спросила она шёпотом.

—Она права, — ответил он. — Мы могли бы быть другими. Любой из нас мог бы бытькем-то другим. Просто он выбрал.

—Он выбрал тебя.

—Или просто нарисовал первое, что пришло в голову.

—Пойдём, — Итер, молчавший всё это время, шагнул ближе. — Здесь их тысячи. Еслибудете говорить с каждым, не дойдёте никогда.

—А ты не хочешь поговорить со своими? — спросила Люмена.

Онзамер. На одно мгновение. Голос прозвучал неожиданно жёстко для него.

—Мои в других галереях. И я не готов к этим разговорам.

Гостьпошёл вперёд, не оглядываясь. Богам оставалось только следовать за ним.

Онипрошли мимо десятков, сотен силуэтов. Каждый провожал их взглядом. Кто-томолча, кто-то шептал вслед. Шёпоты сливались в гул — низкий, вибрирующий, откоторого закладывало уши.

Почему ты, а не я?

Я лучше подходила.

Я могла любить по-настоящему.

Приходилосьсжимать зубы крепче, чтобы идти дальше и не реагировать. Но один силуэтзаставил её остановиться.

Онависела чуть в стороне от остальных — почти незаметная, скромная. Девушка.Молодая. Сначала Люмена подумала, что это её отражение: те же черты, тот жеразрез глаз. Но потом увидела разницу.

Вней не было золота. Волосы — русые, обычные, заплетённые в косу, выгоревшую насолнце. Глаза — серые, тёплые, с морщинками в уголках — теми, что появляются отчастых улыбок. Простой холщовый сарафан, какие носят смертные в южных деревнях.От неё пахло хлебом и мёдом. И потом после долгого дня.

—Привет, — сказала она. Голос её звучал не внутри головы, а снаружи — тихо,звонко, по-человечески.

Люменаостановилась.

—Кто ты?

—Ты.— просто ответила она. — Черновик. Он рисовал меня первой, но потом стёр.Решил, что богиня любви не может быть такой... простой.

Ишагнула вперёд. Плоть её была настоящей, тёплой. Такой не было ни у одногодругого силуэта.

—Я могла любить, — с какой-то болезненной нежностью продолжила девушка. — Ненаблюдать со стороны, а чувствовать внутри. Я была задумана так — смертнаяженщина с даром исцелять сердца. Не богиня, а целительница. Он хотел, чтобы яходила по земле, касалась людей, и они выздоравливали от тоски.

Онапосмотрела на свои руки — обычные, с мозолями на пальцах.

—А потом решил, что это слишком мелко. Что любовь должна быть великой.Божественной. Недосягаемой. И сделал тебя.

Люменасмотрела на неё и чувствовала странную, щемящую боль. Где-то внутри, там, гдезолотое свечение встречалось с пустотой, что-то сжималось.

—Ты могла бы быть мной, — сказала она тихо.

—А ты — мной, — кивнула девушка. — Мы — две стороны одного листа. Он выбралтебя. А меня оставил здесь.

—Ты злишься?

Та,что назвала себя черновиком, покачала головой. В серых глазах плескаласьстранная, тёплая печаль.

—Нет. Я понимаю. Он хотел красоты. Величия. Чтобы любовью восхищались, а непросто жили ею. Но знаешь...

Онаподошла ближе. Совсем близко. Взяла Люмену за руку. Пальцы её были тёплыми.Живыми. В них чувствовался неровный, человеческий пульс.

—Я могу тебя научить. Тому, чего ты никогда не знала. Чувствовать, а ненаблюдать. Любить, а не коллекционировать. Я могу войти в тебя — и ты станешьцелой. Не богиней, но живой.

Люменазамерла.

Вокруг,в складках пространства, шептались забытые. Итер стоял в отдалении, невмешиваясь. Финис сжимал её руку, но молчал — ждал её решения.

—Ты предлагаешь мне стать смертной? — спросила богиня.

—Я предлагаю тебе стать настоящей, — ответила девушка. — Богиня любви, котораяне умеет любить? Это насмешка. А смертная женщина, которая любит. Вот это ужечудо. Выбирай.

Золотоесвечение пульсировало согласно. Или в панике? Трудно было понять.

—Я...

Люменаосеклась. Она смотрела на тёплые руки девушки. На её простую косу.

Внутри,под рёбрами, ныла пустота. Та самая, о которой говорил Итер. Та, в которуюпроникает свет. Или тьма. Или правда.

Онаперевела взгляд на свои руки - золотые, светящиеся, идеальные. Не было нимозолей, ни царапин, ни шрамов. Не было жизни.

Воздухвокруг загустел. Силуэты в складках пространства зашевелились, будто ужечувствуя выбор.

—Нет.

Кругипошли по реальности. Девушка дрогнула, тени на стенах перестроились, даже светпомерк на мгновение.

«Ранняяверсия» замерла. Улыбка на её лице дрогнула, повисла — маска, которую забылиснять. Пальцы её, только что тёплые и живые, вдруг показались слишком длинными.И болезненно бледными.

—Ты не хочешь стать настоящей?

Голосвсё ещё тёплый. Но в нём новая колючая нота, тонкая как заноза.

—Я уже настоящая.

Собственныеслова удивили. Отозвались где-то глубоко. Там, где пустота встречается сзолотом.

—Ты лишь конструкция. Ты сама это знаешь. Богиня, которая не чувствует.Наблюдательница, которая не участвует. Во мне есть то, чего тебе не хватает.Целостность. — девушка протянула руку. Её пальцы остановились в миллиметре отщеки Люмены. Не касаясь. Пока не касаясь.

—Можешь, — кивнула богиня рассвета. — Но какой ценой?

Вответ «живая» девушка моргнула. Впервые. По-человечески растерянно. Те, ктоживёт вечность, забывают, как моргать.

—Цена? — переспросила наконец. Голос сел, потерял тепло. — Какая ещё цена?

Люменашагнула ближе. Не отстраняясь — входя в зону удара. Вглядываясь в серые глаза,которые вдруг перестали быть серыми, по ним пробежала тень. В морщинки, ставшиерезче, глубже. В улыбку, которая треснула по краям как старая краска.

—Ты слишком красиво говоришь, — каждое слово падало отдельно, тяжёлое. — Сладко.Убедительно. Точно знаешь, какие слова сказать, чтобы я дрогнула.

Девушкаотступила на полшага. Крошечное движение, но очень заметное.

—Я — это ты, — повторила та. — Один эскиз.

Люменапоймала взгляд Финиса. Тот чуть заметно качнул головой. Предупреждение. Но онауже знала, что делать.

—Из одного эскиза. Тогда ответь на вопрос. Что я чувствовала, когда впервыеувидела рассвет, который зажгла сама?

Пауза.Длинная. Тягучая. Такая, от которой немеют кончики пальцев.

—Ты чувствовала... гордость. Красоту. Трепет.

—Неправильно, — богиня услышала собственный голос со стороны. Ледяной, чужой, нов нём впервые зазвенело что-то настоящее. — Я не чувствовала ничего. Я смотрелана рассвет и понимала, что он красив. А внутри пусто. Тысячелетиями училасьимитировать чувства, потому что других не знала. Ты должна это знать — еслиправда создана из меня.

Девушкамолчала. Улыбка стекла окончательно, как грязь со стекла. Лицо стало другим —старше, злее, голоднее.

—Ты умнее, чем я думала, — сказала она другим голосом. Густым, низким,нечеловеческим. — Жаль.

Трансформацияначалась. Её кожа пошла рябью, волны побежали по всему телу. Запахло гнилью ичем-то тошнотворным, приторным. Черты поплыли, смешались. Рот растянулся доушей. Простая коса расплелась, волосы взметнулись, превращаясь в щупальца тьмы.Серые глаза почернели, стали бездонными. В их глубине копошилось что-то.Личинки? Обрывки несбывшихся надежд?

—Я не она, — прошипело существо. — Я вообще никто. Я голод. Я тоска по жизни.То, что пожирает забытых, когда они слишком долго ждут.

Люменане отшатнулась. Ноги будто приросли к месту. Внутри загорелся маленький, злойогонёк.

—Я знаю.

Дваслова. Тихих, ровных. Они упали в голодную тьму, и та отшатнулась.

Существозамерло. Щупальца застыло в воздухе.

—Знала? — прошипело оно. — Знала — и всё равно подошла? Говорила со мной?

—Хотела понять, — ответила Люмена с той неуловимой ноткой божественногопревосходства. — Чем питается это место. Итер сказал: не сомневаться. Я несомневалась. Ты не смогла войти.