Kitobni o'qish: «Дочери и отцы. Отцовская фигура в жизни женщины»

* * *

© Карлин Е., 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

© Издательство «Альма Матер», 2025

От автора

В начале 2022 года вышла моя книга про отношения дочери и матери. В ней я рассказываю о том, каким образом мать и отношения с ней становятся частью психики, проявляющейся в самых разных аспектах: от внутренних убеждений женщины о себе самой до ее конкретных поведенческих реакций в отношении окружающих. Впоследствии мне задавали вопросы о том, типично ли это и для фигуры отца, становится ли и он внутренним объектом, частью психики? Влияет ли опыт взаимоотношений с отцом в детстве на последующую жизнь женщины? Безусловно, да.

Папа…

Если про мам нам всем есть что сказать, то, поднимая тему отца, мы часто чувствуем растерянность. Отсутствующие отцы, авторитарные и агрессивные, эмоционально недоступные, оставленные мальчики и слабые мужчины, порой – призраки и тени, порой – любимые папы и папочки. И хотя надежные близкие отношения с отцом большая редкость, а отчасти и роскошь, фигура отца – одна из важнейших в формировании личности. С помощью отца мы отделяемся от матери, он первый другой в нашей жизни, он не принимает нас безусловно, только потому что мы есть: как сверхродитель (общество или Бог) он ставит определенную планку и предъявляет требования. Общество предстает именно символическим отцом, а не матерью, потому что требовательно и принимает не всякого. Чтобы быть принятым обществом, нужно соответствовать. Природа – символическая мать, а Общество как социальный строй – отец.

Отец открывает социальные двери, учит постоять за себя, помогает формировать границы. Я знаю, что многие читатели тут же возразят, что ничего подобного отцы не давали им, что не способствовали их социальной реализации, не давали чувства защищенности, не учили давать отпор, а иногда и вовсе отсутствовали. Да, это тоже правда. И именно такие разные правды мы будем исследовать в этой книге, многомерно изучая и осмысляя свой опыт и фигуру отца не только как живого человека, но и как психологическое явление.

Не каждый «дорастает» до отношений с отцом. Это не значит, что до отца нужно «дотянуться», но значит, что вопросы и проблемы, глубинно связанные с фигурой отца, – это вопросы более поздних этапов развития. Многие из нас фиксированы на материнском дефиците – на том, что мы не смогли получить от матери в раннем детстве, а потому впоследствии продолжаем искать в других людях, женщины – часто в мужчинах (муже, друге, наставнике). Травмированные своими матерями, женщины и мужчины пытаются восполнить детские утраты в отношениях с самыми разными людьми, проецируя свои ожидания на близких; жаждут безусловного принятия, понимания и гиперзаботы, хотят быть «взятыми на руки», что, в сущности, является ранними нуждами маленького ребенка, обращенного к мамочке. В этом случае женщины ищут даже не отца, а папика, ожидая занять позицию крошки, которая сможет освободиться от ответственности и заботы о себе самой. Многие из нас продолжают стремиться оставаться в слиянии как форме отношений, столь естественной для самых ранних этапов развития, но препятствующей дальнейшему росту.

Как и когда проявляется роль отца в жизни ребенка? Какую роль отец играет в развитии? Как влияют на нас наши реальные отцы: сильные, слабые, вовлеченные, безучастные, а иногда полностью отсутствующие? На эти и другие вопросы мы будем искать ответы в этой книге.

В моем кабинете женщины больше говорят о своих матерях, но иногда дело доходит и до отцов. На то, что отцовская фигура появляется реже, есть разные причины. Папы, как правило, участвуют в жизни детей, а особенно дочерей, значительно меньше, чем мамы. Быть брошенным отцом, при этом живя с ним, – довольно типичная история. Реальные отцы чаще похожи на персонажей народных сказок: глупых королей и безвольных мужей мачех, чем на справедливых богов и мифологических героев. При этом высокая социальная значимость мужчины (в том числе как главы семьи) в патриархальном обществе сохраняется, создавая явный диссонанс между декларируемым и фактическим.

На группах, посвященных теме отношений, я спрашиваю участниц: что вам было нужно, но вы так и не получили в детстве? Этот вопрос можно сузить: что вам было нужно от вашего папы в детстве, но вы так и не смогли получить? Часто в качестве ответов называются базовые эмоциональные потребности: быть в безопасности, быть увиденной и услышанной, быть признанной, быть любимой, мочь быть уязвимой и маленькой, научиться быть смелой… Стремление удовлетворить то, что было не удовлетворено в детстве, часто становится лейтмотивом всей последующей жизни.

Путь к наполнению детских дефицитов и заживлению детских травм, как правило, долгий и тернистый. Сначала многие годы уходят на осознание того, как ты устроен: где ты, а где твои психологические защиты, выстроенные в ответ на травматический опыт, на боль, на невозможность принятия; затем идут годы терапии (излечения и заживления ран в широком смысле этого слова), внутренней работы по наполнению себя, а иногда – бережного вынашивания и рождения себя заново. На этом пути мы множество раз встречаемся с нашими родителями внутри себя самих, с самыми разными сторонами наших матерей и отцов, год от года меняющих свои лица и характеры, и в наших силах сделать так, чтобы эти изменения были для нас гармоничными.

Так же, как и в случае отсутствующей матери, даже если отца нет рядом, внутренние отношения с ним все равно существуют. Я знаю это не только как психолог, но и как человек, выросший без отца, как женщина, которая когда-то, будучи маленькой девочкой, а потом девочкой постарше, вела вдумчивые и незамысловатые внутренние диалоги со своим придуманным папой, меняющим свои лики от активного успешного человека, живущего в вымышленном нарядном особняке, до присматривающего за мной Бога, оберегающего меня и периодически подшучивающего надо мной. Папа, совершенно непохожий на моего реального отца (с которым я познакомилась, когда мне было чуть больше тридцати лет), неплохо устроился в моих ранних детских фантазиях, изображенный широкими яркими мазками, и в более поздних – кропотливо прорисованных в моих детских пестрых грезах.

В моем воображении папа жил вполне достоверной жизнью во множестве ее деталей. Он был обаятелен, отлично сложен, подтянут, занимался спортом (любил играть в теннис и плавать), со вкусом одевался, много работал, читал, играл в преферанс и на бильярде, водил новенький автомобиль и имел блестящий финансовый доход, позволявший делать щедрые подарки… Здесь можно задать резонные вопросы: как эти детские грезы влияют на последующие отношения с мужчинами? Не создают ли они утопические представления касательно того, каким должен быть мужчина? И что лучше: если ребенок растет с разрушающим абьюзивным отцом в полной семье или если он растет в неполной семье, но где нет скандалов? По своему опыту (хотя мой биологический папа и не был тираном, психопатом или химически зависимым, то есть не обладал ни одной из тех характеристик, которые в глазах большинства оправдывают развод) я могу сказать, что меня вполне устраивает, как сложилось мое детство и принимаю дальнейшую жизнь со всеми ее радостными и грустными моментами, в том числе и факт того, что, не имея опыта общения со своим реальным отцом, я имела возможность создать его сильный ресурсный внутренний образ, давший мне опору. Его формировали встречи с другими людьми, книги, кино и прочие впечатления взаимодействия с большим и разнообразным миром, где мужское проявляется в самых разных чертах. Безусловно, мой образ отца был идеализирован и неправдоподобен. Это не хорошо и не плохо – просто факт моего развития, отразившийся, в том числе, в моих завышенных ожиданиях в отношении мужчин и порой их обесцениванию из-за этого. Но, с другой стороны, эта та планка, которую мой внутренний отец ставит и для меня самой, способствуя развитию моей воли, усердности и умению идти вперед.

Безусловно, как девочка, взрослевшая без отца, я имела определенные дефициты и прочее психологическое «наследство», которое я пробую с любопытством разбирать в своей душе и на последующих страницах. Но кто из нас не имел дефицитов? Даже при обоих родителях рядом. Ведь родители почти всегда не дают достаточно: нам либо слишком много чего-то, либо слишком мало. И только наша задача научиться давать себе достаточно. Одной такой задачи может хватить на всю жизнь.

Опыт отсутствия внешней фигуры отца – один из вариантов развития. Встречи с моими клиентами и друзьями, истории их жизни и очень разные отношения с их отцами – множество других жизненных вариантов. Все они легли в основу этой книги, которая, я смею надеяться, уравновесит тему яда и меда материнской любви, окажется интересной и полезной, позволит прикоснуться к важному.

Евгения Карлин, Рига, 2023–2024 гг.

Глава 1
Папины дочки

И неважно, что многие из них росли без своих отцов…

– Я всегда чувствовала себя папиной дочкой. Знала: где-то он есть, думает обо мне, тоскует. В том, что он живет не со мной, виновата мама. У нее тяжелый характер, с ней сложно ужиться. Второй раз она не вышла замуж, и друзей у нее почти нет, что немудрено. О моем папе мы с ней не говорим. Разве что как-то она кинула, что человек он пропащий. Но я не верила ей и не верю. Хотя и мало знаю о нем.

– Прошло столько лет, есть ли возможность поговорить с мамой теперь, когда ты взрослая, задать те вопросы, которые ты не решалась задать раньше?

Инга пожимает плечами.

Ее отец – фигура умолчания. И мама, и бабушка Инги (теперь уже покойная, ушедшая из жизни три года назад) избегали говорить о нем. Как и любой ребенок, Инга следовала родительскому предписанию и хранила молчание, внутри же продолжало расти напряжение.

Семейная тайна – пустота. Семейная тайна вызывает тревогу. Тревога заполняет собой пустоту. Как все вытесненное, тайна помещается в тень, в бессознательное, продолжая незримо существовать, ища выхода. Симптом (физический или психологический, как нежелательное проявление) есть способ вывести напряжение. Как бы странно это ни звучало, но в определенном смысле симптом – это не проблема, а специфическое решение проблемы, которые находит семья или человек. Симптом (ссоры, измены, алкоголизм, пищевые расстройства, психосоматические болезни и др.) позволяет выйти внутреннему напряжению, обратить внимание на то, что игнорируется. В случае Инги игнорируется ее право принадлежности – право знать историю своего рождения, мочь принять и свою мать, и своего отца, говорить о них обоих свободно, без чувства вины и предательства по отношению к матери.

Недавно ко мне обратилась за помощью семья по поводу сына-подростка. С двух лет воспитываемый любящим отчимом, он лишь год назад узнал, что это не его биологический отец. Сейчас мальчику тринадцать, и у него начались «странности» поведения, в том числе нервные тики, которые и обеспокоили его мать. Когда мы углубились в то, что происходит в семье, то обнаружили, что, несмотря на то что сын узнал столь значимый факт истории своего рождения, он не имел возможности говорить об этом, потому как мать, рассказав ему о том, как сильно была ранена и обижена его отцом, ясно выразила свое отношение к отцу, в том числе и неприязнь к его национальности. В свою очередь, мальчик внешне похож именно на него, и как уместить в себе свое происхождение, свою кровь без чувства стыда и вины, он не знал. Как кентавр, он был разделен надвое и надрывался от этого конфликта.

Вытесняя фигуру отца, свою естественную привязанность к нему, не говоря о чем-то важном, мы не избавляем себя от фигуры, о которой умалчивают, но оказываемся захвачены ею на неосознанном уровне. Мы чувствуем присутствие чего-то в «воздухе», чего-то подобного радиации, невидимого, но разъедающего семью, отношения между ее членами или наиболее уязвимого члена семьи. В случае Инги, с истории которой я начала эту главу, росла ее враждебность к матери, а также еще в детстве развилась физическая болезнь – астма.

Фантазия Инги рисовала идеального отца на фоне далеко не идеальной растившей ее мамы, при этом обида и злость на мать подавлялись. Инга не могла открыто говорить, задавать неудобные вопросы, проявлять злость, дышать полной грудью – в буквальном смысле она задыхалась. И чем более демонической становилась в глазах Инги ее мама, тем более идеальным – отец. Мать представала разлучницей, лишившей дочь отцовской любви, а бабушка – сообщницей, и выйти за пределы такой внутренней картины мира Инга не могла и не хотела.

Инга тянулась к старшим мужчинам, идеализировала их, ценила, а порой и переоценивала. Например, преданно следовала за руководителями мужчинами и не любила руководителей женщин. Трижды она влюблялась, каждый раз это был недоступный, статусный мужчина, значительно старше ее. Больше всего Инга боялась разочаровать объект своей любви, тратя всю свою энергию на то, чтобы соответствовать тому образу, который придумала сама, – сильной, смелой, выносливой и решительной – противоположности своей матери, которую оставил отец.

До того, как Инга обратилась ко мне, она не видела связи между выгоранием на работе и потребностью в отцовском признании. Это были отдельные для нее темы. Более того, и враждебность к матери, как и эмоциональный треугольник «мать – отец – она», Инга видела туманно, замечая лишь импульсы, которые время от времени рождались внутри нее, – например, желание накричать на мать, отвергнуть ее без особого повода, периодическое волнение или замешательство, которые она испытывала, казалось бы, в абсолютно простых рабочих ситуациях.

Постепенно мы обнаруживали то, как она переносит свой предыдущий опыт на настоящее. Характер отношений с одним из родителей или треугольник, образованный родителями и ребенком, часто становится основой последующих отношений. И хотя во взрослом возрасте реальные мать и отец уже могут не быть рядом, их психических внутренних «двойников» достаточно для того, чтобы заданный сценарий продолжал разворачиваться. Например, старший мужчина, имеющий высокий статус (преподаватель, руководитель и др.), может ассоциироваться с отцом, как это было у Инги, и, соответственно, возникающие к этому человеку эмоции и чувства часто оказываются не адекватны ситуации здесь и сейчас. Или пьющего отца напоминает оказавшийся в беде человек, которого хочется спасти, «расколдовать», изменить. Снова и снова я вижу наслоения двух реальностей (далекого прошлого и настоящего), когда слушаю людей, рассказывающих, как они вовлекаются в чужие жизни и страдания, как делают больше, чем хотели бы, как испытывают необоснованное чувство вины или обрывают контакт, не давая возможности быть в близости. Испытывая страх, стыд, беспомощность, столь похожие на чувства из раннего детства, они бегут из отношений или удерживают всеми силами то, что разрушает их самих.

«Я готова стать душой умершего во младенчестве сына своего папы, только бы он полюбил меня, как его», – такой фразой можно отразить боль моей матери, верящей в то, что она и ее старший брат, первенец родителей Витя, проживший всего несколько часов и ставший огромной утратой для моего дедушки, есть одна и та же душа.

«Я никогда не повзрослею, папочка, только не переставай меня любить», – демонстрирует своим инфантильным поведением нарядная сорокалетняя Люся, продолжающая играть и соблазнять, чтобы быть принятой.

«Я готова отказаться от собственной жизни, только не отвергай меня», – говорит отказом от своих желаний Маша, из последних сил тянущая карьеру финансиста, которая лично ей невыносима.

«Я буду бороться с любой авторитарной властью, напоминающей мне тебя, я не подчинюсь», – снова и снова выходя на митинги, отстаивает свое право на свободу талантливая оппозиционная журналистка Нина, обесцененная своим не менее талантливым, но властным отцом.

Как работает отцовское заклятье? Или заколдовывают только ведьмы-матери, подобны злобным мачехам, колдуньям из сказок и мстительным древним богиням?

Отцы оказывают психологическое влияние на развитие ребенка с самого начала его жизненного пути, хотя, в отличие от материнского, такое влияние часто неявно и опосредовано. Материнское питает нас изнутри, отцовское – разворачивает вовне. Отец обращает нас во внешний мир, помогая выйти из слияния с матерью, осознать свою инаковость и индивидуальность. Но прежде отец создает внешний круг защиты и безопасности, внутри которого молодая мать кормит и покачивает свое дитя, вначале он признает ребенка как своего… Так хотелось, чтобы так оно и было, но в действительности… В действительности чаще всего иначе.

Бойкая Рони, дочь разбойника Маттиса, мечтательная Ассоль, дочь отвергнутого в Каперне замкнутого Лонгрена, Пеппилотта Длинныйчулок, дочь капитана дальнего плаванья негритянского короля Эфроима, женщина-скелет¹, брошенная в море отцом, – такие разные дочери таких разных отцов: добрых, благородных, мудрых, глупых, слабых, сильных, властных, жестоких, защищающих или предающих, надежных или покидающих, оберегающих или насилующих своих дочерей…

Папины дочки психологически обращены к своим отцам, они пытаются им угодить или противостоять, заслужить любовь или доказать свою ценность. Зависимые или контрзависимые по отношению к своим отцам, они активные и по-мальчишески резвые, продолжающие отцовское дело или, напротив, стыдящиеся или отвергающие своего отца, желающие вычеркнуть его из своей жизни. Боящиеся отцов, чтобы ступить на мужской берег (мир мужчин с характерными занятиями и явлениями), или шагнувшие на него, но не совершившие следующего шага обратно на женский берег. Выбранные своими отцами и не выбранные ими, столь по-разному переживающие значимость отца в своей жизни и судьбе.

При предложении клиентам поговорить об отцах беседа часто обрывается. «Многие из нас практически не знакомы со своими отцами. И речь не обязательно идет о фактической безотцовщине. Конечно, многие могут сообщить конкретные факты, такие как возраст, место рождения, работа или состояние здоровья отца. Однако в целом отцы выглядят в их описании как некие бесформенные, мифические, несуществующие персонажи»², – пишет в своей статье моя коллега Тина Уласевич.

Подобно многочисленным сказочным героям, реальные отцы не присутствуют при рождении принцесс, исчезают при появлении злых мачех и ведьм, оказываются глупыми королями, теряющими своих дочерей. И все же в жизни или в душе порой возникает образ сильного, смелого и любящего Маттиса, отца, подхватывающего свою дочь на руки, показывающего ей дикие леса, учащего стоять на крепких ногах, следовать по дорогам, полным приключений, уметь противостоять внутренним и внешним чудовищам:

– У меня ребенок! Эй, слышите все, у меня родился ребенок!

– Мальчишка или девчонка? – спросил из своего угла Лысый Пер.

– Счастье мое! Радость моя! – вопил Маттис. – Вот она! Дочь разбойника!

Он взял девочку из рук Ловисы и подошел с нею к каждому из двенадцати разбойников.

– Вот, любуйтесь, если хотите, самым прекрасным ребенком, который когда-либо рождался в разбойничьих замках! – дочь лежала на огромной ладони отца и глядела на него, не мигая.

Люся воссоздает в памяти образ молодого отца, сидящего у ее кроватки, считая это первым своим воспоминанием. Свет в детской комнате приглушен, поздний вечер наполняет комнату уютным треском кузнечиков за окном. Отцовская ладонь касается детской ладошки сквозь деревянные перекладины. Столько уверенности в этом касании, столько нежности и любви; маленькая девочка и большой мужчина. Это один из наиболее счастливых моментов жизни Люси, запечатленных памятью. Минуты принятия и безопасности, обеспеченных старшим мужчиной, которые в дальнейшем, уже во взрослом возрасте, она будет стремиться пережить снова, чтобы удовлетворить очень раннюю детскую тоску. «Маленькая девочка и большой мужчина», – так звучит мечта… Так же звучит иллюзия Люси.

– Что ты хочешь получить от мужчин?

– Обожание. Хочу, чтобы они любили, как никого на свете.

Приглушенный свет в моем кабинете. Я прошу Люсю подняться с кресла и найти позу, которая бы отражала ее состояние, когда она говорит о своем желании быть обожаемой. Она медленно движется вдоль стены, опускается на напольные подушки, садится, поджав колени к подбородку. Челка опустилась на лицо, нижняя губа закусана, она похожа на маленькую девочку.

– Как ты чувствуешь себя здесь?

– Никак. Пустота. Как будто меня не существует… Мне необходима любовь, обожание, чтобы они любили сильнее всех, чтобы я стала самой главной в их жизни, чтобы я была.

– Чтобы ты была?

– Да, будто иначе меня не существует.

То, как чувствует себя Люся, можно сравнить с голограммой – объемным изображением, воспроизводимым интерференцией волн с некоторой поверхности. Голограмма выглядит вполне достоверной и даже яркой, пока на нее светят лучи извне, но стоит им погаснуть – она тут же исчезает.

Много раз мы возвращались с Люсей к теме мужчин и жажды их любви, отчаянного желания стать самой главной в их жизни и тем самым обрести собственное право жить, собственную ценность. Описывая себя и свои отношения с мужчинами, Люся называет себя исключительно девочкой. Мужчины и девочка. Мы ясно видим параллели между отсутствием отца в ее детстве и ее отношениями с мужчинами в настоящем. В течение нескольких сессий я поддерживаю Люсю в проявлении и проживании чувств: покинутости, горечи утраты, злости на отца, тоски. Мы выходим на понимание связи между зависимостью от отношения мужчин (часто случайных), которых Люся наделяла властью, и давней потребностью в папиной любви, и однажды Люся заключает:

– Это не работает. Так много сил уходит на то, что не работает… Как перестать следовать за этой невосполнимой утратой его в детстве? Как стать самой для себя главной теперь?

Другие люди редко относятся к нам лучше, чем мы сами к себе. Но иногда мы все же получаем от жизни «авансы», и кто-то может оказаться к нам доброжелательнее. Однако со временем, продолжая «настаивать» на собственной недостаточности и дефективности, на том, что с нами что-то не так, мы обычно добиваемся своего, и изначально хорошо к нам относившейся человек начинает менять свое мнение. Именно так воспроизводится и подтверждается то, во что мы верим. Например, тот, кто больше всего боится быть отвергнутым, делает все для того, чтобы отвергнутым стать. Или изначально выбирает человека с теми чертами характера, который будет вести себя так, как предписывает сценарий. В случае Люси – эгоцентричные и яркие недоступные мужчины.

Но и будучи расположенным к созданию прочных отношений, другой человек может устать убеждать, что ему хорошо, изматываться в противостоянии встречному недоверию. В какой-то момент он может проявить резкость и раздражение. И тогда недоверяющий партнер восклицает: «Я так и знал! Знал, что тебе плохо со мной. Что ты уйдешь от меня, что бросишь». Так работают самосбывающиеся пророчества: человек ведет себя согласно своим же прогнозам, что приводит к тому, что эти прогнозы реализуются.

Глава 2
О том, как отцы живут внутри нас

Я ищу тебя по свету, папочка, за разными лицами и личинами пытаюсь найти тебя. Но если тебя нет, если никогда ты не скажешь, что любишь меня, то пусть несчетное количество мужских рук и глаз восполняют тоску по тебе…

Много лет прошло с тех пор, как Люся, будучи девчонкой, подолгу висела на домашнем телефоне. Она забиралась на стул, поджимала колени к груди и, придерживая трубку плечом, задумчиво наматывала на указательный палец провод. Проходя мимо, ее мама обычно кидала – мол, вылитый отец, «тот так же, закрутится в узел сам и выкручивает близких». Она была измучена недолгими отношениями с ним. Люся никогда не признавалась, но в душе испытывала трепет от материнского сравнения. Похожесть казалась ей обаятельной и занятной, а главное – утверждала их родство и факт, что у нее есть папа.

Люся – одна из множества папиных дочек, никогда не видевших своего отца. В том раннем воспоминании отец сидит рядом с детской кроваткой, касаясь ее ладони. Возможно, это обман памяти, довольно беспомощное доказательство его существования.

Вместо воспоминаний об отце – дыра. В попытках ее заполнить Люся сочинила историю его благородной гибели в драке. Африка, Марокко, порт Агадир, куда причалил его корабль; вечером в душном баре Марракеша, где в спертом воздухе и дыме толпятся сомнительные ребята, он был заколот в потасовке. Эта история передавалась в духе боевика с видеокассет, которые Люся запоем смотрела в начале 90-х, и имела два важных момента: первый – папа становился личностью героической, поскольку защищал от нападения своего друга, второй – гибель оправдывала его тотальное отсутствие.

Люся верила в то, что рассказывала другим, и скоро миф о гибели отца прочно вошел в ее личную историю. Возможно, и поэтому тоже ее влекли горячие и вздорные ребята, всегда готовые безрассудно прыгнуть в драку.

Люся любила своего папу, она стойко защищалась от едких комментариев родственников и подруг, отстаивала его право на жизнь, жизнь лучшую, чем у них, более яркую и даже по-своему выдающуюся, отстаивала свое право на отца. Она рассматривала две маленькие черно-белые фотокарточки, чудом сохранившиеся и сокрытые в дневнике, предаваясь фантазиям об альтернативном сценарии жизни. Миру, где ее отец жив, где возвращается из морского плаванья, движется быстрым шагом навстречу с чемоданами, коробками, покупками, заграничными вещицами: блоками жевательных резинок, джинсами, какой-нибудь кофточкой с Микки-Маусом и модным американским флагом на кроссовках.

На снимках она обнаруживала явное сходство своих и его черт, и широкая улыбка светловолосого мужчины, удивительно знакомая, вопреки жизненным обстоятельствам, вызывала в ней тоску по несбыточному. Вот та же ямочка на левой щеке при улыбке, вот та же волна волос. Люся представляла, как он стоит перед ней во весь свой высокий рост, закатывает рукава светлой рубашки – сегодня солнце и теплый летний день, и они обязательно куда-то отправятся. А пока он подхватывает ее на руки, подбрасывает ввысь, ловит, проделывает это снова, а после ведет за руку по длинной увлекательной жизни.

Блондины с тонкими чертами лица так нравились Люсе. Влюблялась она легко и часто, но и быстро остывала, особенно если интерес оказывался взаимным. В отношениях была капризна, кокетлива, разговаривала высоким ребяческим голосом, много шутила и избегала привязанностей. Отзывчивые внимательные к ней парни и мужчины не интересовали ее, но стоило отнестись к ней тем же образом, каким отнесся к ней в детстве папа, Люся моментально включалась.

Недолгое внимание с последующим внезапным угасанием интереса являлись триггерами, действующими безотказно. Какое бы отцовское отношение ни рисовало воображение Люси, бессознательно она реагировала на правдивую и грустную историю своего прошлого: короткое появление отца в ее жизни, после – исчезновение и игнорирование (Люсина мама в попытке возобновить связь несколько раз отправляла ему письма, оставшиеся без ответа, и где он был в последующие годы и теперь, неизвестно: «он погиб в потасовке» – этого было достаточно). С упорством Люся делала все возможное, чтобы стать той самой единственной в жизни мужчины, но, добиваясь взаимности, мгновенно теряла интерес. Часто она «шла на опережение», отвергая первой, чтобы не отвергли ее. Это дарило короткую радость и ощущение могущества.

Отвергающих и покидающих мужчин Люся наделяла властью, именно их расположение и любовь искала она. И чем ненадежнее был человек, тем сильнее требовалась его верность. Но незаинтересованный или просто эмоционально нестабильный мужчина исчезал, тем самым закрепляя ее первичную травму покинутости.

Человек, охваченный субъективной реальностью, смоделированной травматическим прошлым, теряет свободу. Не пережитое и не отпущенное регулирует поведение. Он стремится получить любовь или признание, одобрение или победу – все то, что так и не смог получить когда-то от своего родителя, – но часто действует непригодным для этого способом. Желая близости – отталкивает, желая поддержки – опирается только на себя, теряет чувство меры, ожидает невозможного.

В психотерапии воспроизведение травм можно наблюдать через такие феномены, как проекция, проективная идентификация, перенос³ и отыгрывание, которые без помощи психолога/психотерапевта трудно заметить. Все эти «умные» понятия относятся к проективному механизму, вследствие которого мы переносим черты одного человека на другого, опыт прошлого на ситуацию настоящего. Непережитый травматический опыт – это опыт неоконченности, оборванности и часто несправедливости. Психика стремится завершить то, что не было завершено, получить то, что не было получено, порой действуя из очень ранних потребностей, которые для взрослого человека уже не так актуальны, но, охваченные травмой, мы не думаем об этом.

В два года без родительского внимания и любви ребенку не выжить, в двадцать мы без этого жить можем. В три года безусловное принятие родителя дает нам возможность проявляться и формировать чувство самоценности, в тридцать лет мы не нуждаемся в безусловном принятии матери или отца, чтобы проявляться. Но разве мы думаем об этом, когда проваливаемся в боли нашего детства? Вновь и вновь мы воспроизводим ситуации из прошлого, видим в других людях своих матерей и отцов, возможность наказания с их стороны или одобрения, разрешения или запретов.

Человек наступает на одни и те же грабли и снова получает этими граблями. Инга, Люся и другие женщины, чьи истории я описываю в этой книге, воссоздавали в своей жизни болезненные истории, связанные с их отцами. Без помощи психолога/психотерапевта такое воспроизведение крайне сложно увидеть. «Слепыми пятнами» оказываются паттерны нашего собственного поведения и наши отщепленные части – то, что мы не видим в себе, хотя оно и явно присутствует. Так работают защитные механизмы психики, стремящиеся к сохранению наших представлений о себе и мире, снижению уровня тревоги и препятствующие изменениям.

В индивидуальной работе, но особенно в групповой, я наблюдаю, как воспроизводятся ситуации из детства, мешающие близости и усложняющие отношения с другими людьми. Например, для работы в паре участник группы неосознанно выбирает самого неподходящего для построения эмоционального контакта человека, в очередной раз «доказывая» и убеждаясь, что людям нельзя доверять. Одна моя клиентка, назовем ее Елена, испытывая дефицит эмоциональной поддержки, несколько раз выбирала в группах наиболее закрытого и отстраненного участника, похожего на ее безучастных и эмоционально холодных отца и мать. Не осознавая собственного поведения и вклада в происходящее, она делилась тем, как снова оказалась покинута и отвергнута даже здесь, в группе, и понадобилось время, пока она стала действовать по-другому, делая выбор не из своей травмы, а из заботы о себе.

Я задаю своим клиентам вопросы: каков ваш вклад в то, что вы оказались в такой ситуации? Что вы сами сделали для этого? Первая реакция: «Ничего, мне снова не повезло» или «Я не нравлюсь другим людям», но, внимательнее исследуя произошедшее, в ходе работы мы обнаруживаем, как изначальные проекции и фантазии о чувствах и мотивах действий других людей влияли на то, каким образом сам человек вел себя – например, действовал так, словно его уже отвергли. С некоторыми из своих клиентов я чувствовала, как хочу сделать нечто нетипичное для меня, как будто реагирую на их бессознательные послания: возьми меня на ручки, реши за меня, удержи меня, оттолкни меня. Такие нетипичные чувства, появляющиеся в контакте с клиентом в рамках терапевтической работы, называют контрпереносом – это бессознательный ответ на перенос клиента. Например, клиент видит в терапевте заботливую мудрую мать, и мы внутренне откликаемся на него как на ребенка, желая соответствовать его фантазиям о нас.

Схожий феномен можно наблюдать и в повседневной жизни. На неосознанном уровне, общаясь с другими людьми, мы невербально предлагаем им вступить с нами в ту или иную игру, дополнить определенную роль, быть тем, кем нас ожидают видеть. Я уверена, что вы неоднократно замечали, что с разными людьми ведете себя по-разному, а с некоторыми – совершенно нетипичным, и может быть, даже несколько странным для себя образом. Этот механизм является проективной идентификацией, о которой я упоминала выше, – явлением, проявляющимся в неосознанном влиянии одного человека на другого таким образом, что этот другой начинает вести себя в соответствии с бессознательной фантазией данного человека.

Во время терапии неосознаваемые паттерны становятся явными, а неясные движения души – выявлены и облечены в слова. Такой переход от непонятного импульса к осознаваемой и сформулированной потребности позволяет сделать существенный шаг в эмоциональном развитии. Фактически это движение от младенческого слияния, при котором потребности ребенка угадывает мать, к дифференциации, автономии и заботе о себе, которое возможно у старших детей и взрослых.

Дифференциация (от лат. differentia – «различие») – разделение процессов или явлений на составляющие части, видение того, что принадлежит вам, а что – другому, различение мыслей и чувств, называние явлений. Это необходимая стадия развития любых отношений, в том числе отношений с самим собой. Фактически это способность различать и видеть, понятным образом формулировать свои желания, отличать свои субъективные переживания от того, что происходит в действительности. Этап дифференциации – следующий в развитии после слияния и зависимости.

Вышли ли вы из эмоционального слияния со своими отцами и матерями? Способны ли вы различить, смотрите ли вы на мир глазами вашего родителя или своими собственными?

Слияние дочери с матерью – явление более распространенное, чем слияние с отцом, поскольку именно оно является изначально заданным, природным: со слияния с матерью начинается жизнь любого человека. Психологически отец во многом нужен для преодоления такого слияния, о чем мы будем подробно говорить далее, однако примеры слияния ребенка с отцом тоже достаточно часто встречаются.

Мы изучаем тему матери и отца, материнский и отцовский комплексы как сочетание самых разных психологических явлений, связанных с материнской и отцовской фигурами. В процессе терапевтической работы мы ищем доступ к вытесненному, к бессознательному материалу, в том числе травматическому, анализируем интроекты (установки других людей, включенные в наш внутренний мир), из которых человек действует автоматически. Формулирование фраз, отражающих интроекты, как правило, вызывает сильные эмоции. Произнося их вслух, точно магические заклинания, человек может начать дрожать, испытывать озноб или жар, плакать… Не дыши. Не живи. Не чувствуй. Радуй мамочку, бойся папу (или наоборот). Будь послушной девочкой. Думай о других. Угождай. Соблазняй. Стыдись. Давай пользоваться своим ресурсом и чувствуй себя виноватой…

Мы склонны воссоздавать свои травмы, равно как регулироваться неудовлетворенными потребностями. В физическом плане это кажется само собой разумеющимся: если человек испытывает голод, то потребность в еде будет существенно влиять на его поведение, самочувствие и мысли. То же самое происходит и с психологическим голодом. Я говорю сейчас об очевидных вещах: человек не может утолить физический голод без еды, как и не может удовлетворить эмоциональный голод без эмоциональной пищи, получаемой нами во взаимодействии с другими людьми. Однако в случае психологических потребностей мы реже прислушиваемся к себе и иногда обращаем внимание уже только на симптом, сигнализирующий о том, как долго мы игнорируем важное. Мы продолжаем начатое нашими родителями дело, не обращаем внимания на эмоциональные нужды, на потребность в любви и творчестве, в проявлении и самореализации.

Через череду неразборчивых связей Люся пыталась удовлетворить глубинную потребность в отцовском признании и любви. Не получая удовлетворения, она тем не менее продолжала освоенный паттерн, соблазняла, шла на свидания, занималась все более изощренным сексом, не приносившим ей успокоения. Подобно героине сказки «Красные башмачки» (описанной Клариссой Пинколой Эстес), которая обнаружила, что в красных башмачках ее ноги сами пускаются в пляс, она не могла остановить свое одержимое движение, став его заложницей.

Девочка была в восторге и не понимала, что попала в беду, пока не захотела сделать поворот влево, потому что башмачки понесли ее вправо. Тогда она решила танцевать по кругу, но башмачки понесли ее прямо вперед. Башмачки понесли ее по дороге, через поля, в темный мрачный лес.

Там, прислонившись к дереву, стоял старый солдат с рыжей бородой и рукой на привязи, одетый в короткую тужурку. «Надо же, – сказал он, – какие красивые бальные туфельки!» Девочка в ужасе пыталась стащить башмачки, но они будто приросли к ее ногам. Она стала прыгать то на одной ноге, то на другой, стараясь сбросить башмачки, но при этом нога, стоявшая на земле, продолжала отплясывать, а другая, которую она держала руками, тоже выделывала свои па⁴.

Сказка оканчивается трагически – оказавшись у палача, девочка молит отрубить ей ноги, поскольку снять башмачки оказывается более невозможным. Иногда это единственный способ избавиться от тяги к саморазрушению. Эстес верит в то, что иногда единственная надежда в том и состоит, чтобы одним ударом отсечь зависимость, а также в то, что «ноги» снова отрастут и человек найдет свой путь, а в один прекрасный день будет снова двигаться, прыгать и танцевать, но не в агонии собственной зависимости, а от радости и наполненности души.

Заводя множественные романы, Люся испытывала не только кураж, но и тревогу маленькой девочки, соблазняющей большого мужчину. Сексуализация отношений стала для Люси формой проявления зависимости – тем, что снимало ее тревогу, отвлекало, но не наполняло ее. Секс для нее был скорее психологической защитой, чем подлинным желанием, удовольствием и близостью. Подобно героине сказки,

так она плясала, плясала, плясала, по холмам и долинам, в дождь и в снег, ночью, на восходе и в сумерках. Только танец ее был нехорош – то был ужасный танец, и не было ей ни покоя, ни передышки.

Нам крайне важно понимать суть нашего голода – подлинную потребность, лежащую в основе того или иного импульса к действию. Из голода, суть которого нам неясна, мы можем набрасываться на непригодную пищу. В связи с этим мне хотелось бы привести еще один фрагмент из книги Эстес, где она пишет следующее:

Изголодавшаяся женщина примет любые предложенные ей заменители, в том числе и бесполезные, как плацебо, которые ничем ей не помогут, и разрушительные и опасные для ее жизни, которые заставят ее впустую расточать время и таланты или подвергнут ее жизнь реальной опасности. Именно неутоленный голод души побуждает женщину выбирать то, что заставит ее неудержимо мчаться в бешеном танце, – чтобы в итоге очутиться у двери палача (Эстес, 2023. С. 295).

Голод по отцовской любви пронизывает отношения женщины с другими мужскими фигурами, прежде всего – отцовскими (например, учителем, руководителем или другим мужчиной, наделенным властью) и партнерскими (другом, коллегой или возлюбленным). Опыт общения с отцом укрепляет или, напротив, ограничивает доверие и уважение к мужчинам.

Психическое развитие во многом связано с двумя процессами: интроекцией и проекцией. Интроекция предшествует проекции и представляет собой процесс вбирания внешнего мира во внутренний. Проекция – проявление внутреннего мира во внешний. Все интроецированное будет когда-то спроецировано.

Сначала ребенок вбирает в себя мир и структурирует его. С помощью взрослых усваивает названия предметов, их физические границы и свойства, информацию об устройстве мира в категориях, которые ему предлагаются, узнает правила самого разного порядка. И хотя что-то в таком познании мира остается для большинства людей общим (например, как для представителей определенной культуры), многое оказывается индивидуальным (поскольку наш субъективный опыт очень разный), формирующим устойчивую картину мира человека – его личную «правду».

Внешние объекты постепенно становятся внутренними частями психики, влияющими на восприятие себя и других, на особенности построения контакта и поведенческие реакции. Впитанное начинает проявляться вовне: мы говорим словами, которые слышали раньше, действуем из насмотренных примеров и выводов, которые сделали из опыта взаимодействия со значимыми людьми.

Мы смотрим на мир не как на экран телевизора, где показывают определенный канал, а как на экран для проектора, в котором пленка – наша собственная психика. Если вы поставите перед собой человека, на лицо которого ложится изображение, исходящее из проектора, то увидите, как сливаются его черты с изображением, как сложно различить его реальную внешность. Схожим образом наши психологические проекции иногда почти до неузнаваемости искажают человека, на которого они попадают. Смотря на мужчину, попадающего в нашу проекцию отца, мы будем лишь отчасти видеть его таким, каким он является, но в значительно большей степени, особенно на начальных этапах знакомства, свои собственные фантазии о нем.

Внутренний интериоризированный отец продолжает жить внутри нас, независимо от того, сохраняются ли у нас отношения с реальным отцом, давая оценки поступкам, ставя свои запреты и табу, одобряя то или иное поведение, запуская определенные реакции и поведенческие сценарии. Он может быть крайне похож на нашего отца из детства, быть созидательным или разрушительным. Или он может быть похож на другого мужчину, символически ставшего нам отцом, или на оберегающего или карающего Бога, если девочку с детства знакомили с образом Бога-отца, как часто бывает в религиозных семьях.

Изначально внутренний отец относится к нам тем же образом, как относился его прототип (имаго): с участием или отстраненностью, нападая или защищая, предавая или приходя на помощь. В жизни это проявляется в наших реакциях на те или иные стимулы (слова других людей, события), оценках и сопровождающих чувствах. Например, в случае препятствия мы привыкаем говорить: «Я верю в тебя, у тебя получится» или останавливать: «Не смей. Ты не справишься». Призывать нас бороться или бежать, выражать свое мнение или молчать, противостоять своей матери или следовать за ней.

При этом мы знаем, что сильнейшее психологическое влияние оказывает на нас и внутренняя мать, и нередко две родительские внутренние фигуры вступают в конфликт, вызывая противоречивые чувства и растерянность. Например, опираясь на опыт взаимодействия с отцом, мы можем проявлять активность и инициативу (если папа в нас верил) и при этом испытывать за это стыд (если мама внушала, что нужно быть скромной и уступчивой).

Помещение в себя родительских образов – процесс многоуровневый. Мы впитываем в себя слова наших родителей, их безмолвную реакцию, выражение лиц, настроение, отношение к нам, модели поведения, которые они демонстрировали. Мы впитываем в себя их собственный травматический опыт, который они отыгрывали, взаимодействуя с нами, рассказывая нам о мире, нападая на нас или чрезмерно опекая. Часто мы становимся родителями собственных родителей, рядом с ними мы развиваем наши первичные представления о себе и идентификацию. В связи с этим Зигмунд Фрейд различает филогенетическое наследование и биологическое наследование. Так, размышляя о филогенетическом наследовании, основатель психоанализа задается вопросами: как мы можем пояснить психическую непрерывность в сменяющихся поколениях и какими средствами одно поколение передает свои психические состояния другому? И далее сам отвечает, что часть проблемы, по его мнению, может быть описана как наследование психических установок (Freud, 1910. p. 157). То есть в нашей психике есть не только то, что было в нашем собственном опыте, но и то, что мы сами никогда не проживали, но унаследовали от родителей. Довольно часто мы наследуем непрожитый и неассимилированный психический материал, который родители неосознанно скидывали на нас. Именно так из поколения в поколения передается непережитый травматический опыт, сопровождаемый сильнейшей тревогой и деструктивным поведением. В ходе своего собственного жизненного пути и взросления важно сначала «распаковать» психологическое наследство, понять его природу, изначальных обладателей и изначальный смысл, а тогда уже решать, что оставить себе, а что оставить прошлому. Ведь то, что мы получаем в наследство от родителей и прародителей, часто оказывается неприменимым к настоящему, как старое программное обеспечение, которое мы встраиваем в современное устройство. На старом приборе оно работало, а теперь замедляет процесс.

Здесь уместно вспомнить старый анекдот про традиции:

Муж заметил, что жена перед варкой обрезает кончики у сосисок.

– Зачем ты так делаешь?

– Я не знаю, моя мама всегда так делает.

Позвонили теще.

– Так варила еще моя бабушка.

Прабабушка встрепенулась, услышав разговор:

– А вы что, до сих пор варите в моей маленькой кастрюльке?

В общем, если мы не перебираем время от времени психологическое наследие, подобно тому, как перебираем физическое наследство (в виде старых и старинных вещей, скарба и дедушкиных пальто), то есть шанс, что мы будем носить в себе много лишнего, тяжелого, усложняющего и препятствующего нашему движению по собственной единственной жизни.

Психоаналитик Розин Жозеф Перельберг (Perelberg, 2009) отмечает, что истинный психоаналитический подход неоднократно поднимает вопрос этой бессознательной передачи: что именно передается от взрослого к ребенку, от матери – к младенцу, от отца – к ребенку? Но что бы это ни было, это всегда и бессознательный материал: фантазии, первичное вытеснение, первичные идентификации с обоими родителями. Бессознательные желания и фантазии родителей с точки зрения психоаналитического подхода являются решающими для формирования личности. Более того, как полагал Жак Лакан⁵, ребенок еще до рождения предуготовлен вступать в «поле Языка» своих родителей, которое уже создано для него. В качестве примера можно привести семью, где ребенка не ждали. В великолепной книге «Рожденный дважды» (2011) Маргарет Мадзантини описывает, как главная героиня по имени Джемма отправляется вместе со своим шестнадцатилетним сыном Пьетро в Сараево. Она хочет показать Пьетро его родной город и рассказать о его отце Диего, которого он никогда не знал. В ходе повествования раскрывается тайна истории рождения Пьетро: его биологическая мать была изнасилована во время войны в Югославии, ее беременность – результат огромных страданий и горя. Она не хотела этого ребенка, и он был рожден дважды как сын своей биологической матери и как любимый сын Джеммы, усыновившей его, родившей его своим сердцем. Переплетение чувств и судеб – психологическое наследие Пьетро, и, хотя изначально он не знает об истории своего появления на свет, это влияет на него.

Семейные травмы, тревога, связанная с ними, тайны рождения – все это варианты бессознательного наследия. Но есть и множество других. Родительская зависть к ребенку, конкуренция с ним, рождение ребенка как средство достижения определенной цели: получения денег, удержания партнера, доказательства собственной состоятельности на фоне провалов в других областях. В психоаналитической практике описывается множество примеров воплощения в ребенке фантазий родителей, о которых на сознательном уровне он не знает. Моя клиентка Луиза, третья дочь в семье, с детства видела повторяющийся сон, как мать ее убивает. Много лет спустя, будучи взрослой, она узнает, что ее мама хотела сделать аборт, но из-за религиозных убеждений страшилась греха. Тем не менее с помощью народных средств (травяных отваров и горячей бани) она совершила несколько безуспешных попыток прервать беременность. Конечно, мы могли бы толковать сновидение Луизы и иначе, но в данном случае она сама склоняется именно к такому пониманию.

Надежда грезит о жизни в Санкт-Петербурге – она никогда не была в этом городе, но с юных лет охвачена фантазиями о жизни в нем. Она видит, как идет по широкому проспекту, заворачивает на узкие улочки, тянущиеся вдоль каналов. И знает точно: там ее любовь. Нет никакого рационального объяснения Надиным стремлениям, но, когда она собирается выходить замуж, ее мама неожиданно и с волнением настаивает на том, как важно выйти замуж по любви, а после признается, что много лет назад, будучи студенткой, проходила практику в Петербурге, тогда Ленинграде, где встретила свою единственную большую любовь, но, испугавшись, вернулась в Ригу, где после познакомилась с Надиным отцом, который по всем разумным критериям подходил для семейной жизни гораздо больше, но с ним она так и не была счастлива.

Сейчас, когда я делаю эти записи, я думаю о том, что могу привести довольно много случаев описанного бессознательного наследия от матери. Что касается отцовского наследия, то из собственной практики я не смогу привести примеров. Возможно, это просто избирательность моей памяти, а может быть, иррациональное и тонкое сильнее проникает в нас от наших матерей.

Исследуя послания родителей, мы встречаемся с самыми разными их сторонами. Мы обнаруживаем, что человеческое проявляется не только в доброте и способности к сопереживанию, но и в подлости, ревности, зависти, мстительности, также свойственных и нашим родителям, которые, как бы мы ни хотели другого, в действительности такие же люди, как и все остальные. Охваченные самыми разными чувствами и идеями, родители могут наполнять своего ребенка не жаждой жизни, а жаждой смерти, не верой в себя и любовью, а стремлением к разрушению и ненавистью. Мы входим в мир не только через парадные двери, но и черные ходы, что, как писала Донна Тартт в романе «Щегол», совершенно не значит, что хорошее в жизнь не может прийти через черный ход. «А что, если все гораздо сложнее? Что, если и в обратную сторону все тоже – правда? Потому что, если от добрых намерений иногда бывает вред, то где тогда сказано, что от плохих бывает только плохое? А вдруг иногда неверный путь – самый верный? Вдруг можно ошибиться поворотом, а придешь все равно, куда и шел? ‹…› если эта наша нехорошесть, наши ошибки и есть то, что определяет нашу судьбу, то, что и выводит нас к добру? Что, если кто-то из нас другим путем туда просто никак не может добраться?» (Тартт, 2014)

Порой разрушительные желания сопровождают кризисный период в жизни, часто они следствие боли и желания хоть как-то от нее избавиться, иногда – это подавленная агрессия, которая могла бы нам помогать жить полнее, если бы ее не боялись и освоили. Я верю, что встреча с собственной тенью – всем тем, что мы вытесняем, порой неудобным началом в себе, дает мощнейший ресурс и что мир, где объекты не отбрасывают тени, обманчив. В процессе терапии, а иногда и просто по мере взросления, расширяются возможности принятия себя, других людей и жизни со всем, что в ней есть, и в этом внутреннем разрешении быть всему тому, что есть, больше возможностей для понимания и контакта, чем в попытках насильственного изменения.

Спустя время родители, когда-то не принимающие своего ребенка, могут по-другому взглянуть на него, испытать к нему глубокую привязанность и любовь, сожалея о своих прошлых мыслях и поступках. Но, конечно, бывает и так, что с течением жизни они все глубже погружаются в собственные травмы, видя и слыша исключительно себя и свою боль, а не другого, которым в данном случае является их сын или дочь. Иногда с годами становится не лучше, а хуже, иногда пропасть между родителем и ребенком становится только шире. Но если на эмоциональную близость между собой и своим родителем далеко не всегда можно влиять, то выстроить крепкие поддерживающие отношения с внутренним родителем, будь то мать или отец, всегда возможно. И это наша собственная ответственность.

Глава 3
Сквозь призму психоанализа и аналитической психологии

Я сижу в кресле напротив психотерапевта. В этот раз я в клиентской позиции. Передо мной мужчина, годящийся мне в отцы, им очарована моя преподавательница психологии: веря в силу переноса, она рекомендовала его для работы с темой отца. В отличие от нее, я им не очарована, мой «папа на пятьдесят минут» улыбается глазами, но я чувствую его эмоциональную отстраненность и даже безучастность. Он соблюдает границы: начало и конец сессии минута в минуту, никаких прикосновений, ничего личного, минимальная информация о нем самом. Что может рассказать мой перенос? Я обесцениваю его и при этом… Желаю ему понравиться. Да, мне важно, чтобы я ему нравилась, а он мне – нет. Это дает ощущение безопасности и даже определенной власти, которая, быть может, позволила бы ощутить сладость реванша. Три десятилетия молчал мой собственный отец, отсутствуя в моей жизни. Что я могу получить здесь? Понять, что я могу обойтись без отцовского участия и поддержки, опираться на себя, находить ответы и принимать решения самостоятельно? Увидеть в нем человека, а не свои проекции? Научиться доверять мужчинам? Уважать их? Но я не знаю, как научиться этому абстрактно, а здесь и сейчас не получается. Терапевт вызывает амбивалентные чувства, которые я прячу за высокомерным отношением к нему. Я убеждаюсь в том, в чем хочу убедиться: мужчины не ценны, я сильнее, умнее, способнее их. А может быть, мне действительно тогда не повезло с терапевтом?

Несколько лет спустя я повстречаю двоих эмоционально доступных, вовлеченных, проявляющих личное участие терапевтов-мужчин, опыт общения с которыми поспособствует внутренним изменениям. Но встрече с ними предшествовали изменения во мне самой, и, возможно, именно поэтому я смогу не обесценить и дать не столько им, сколько себе шанс на более уважительные отношения с мужчинами. Как бы то ни было, я поверю их вере в меня, они вдохновят меня и придадут больший смысл тому, что я делаю в профессии, у меня появится ощущение прикрытой спины, я почувствую себя увиденной и услышанной. Это будет позже, уже тогда, когда в моей жизни появится мой реальный отец, – и это многое изменит.

Каков психологический взгляд на фигуру отца?

Подобно фигуре матери, описанной мною в книге «Яд и мед материнской любви»⁶, понимание отцовской фигуры шире понимания биологического и бытового папочки. Более того, в отличие от материнской фигуры, оно шире природного понимания и даже вне его.

Отец – социальный, а не биологический конструкт, в том числе поэтому о нем сложнее размышлять, сложнее описывать и строить внешние и внутренние отношения с ним. Материнство и его задачи обусловлены природой и понятны, отцовство – явление социально-культурное и не столь очевидное. Природная функция не столько отца, сколько мужчины в паре (поведение которого во многом запускается действием гормонов) – оберегать женщину, пока она вынашивает и выкармливает дитя, и именно этой функцией обуславливается продолжительность влюбленности – три года⁷, как это, в частности, напоминает название популярной книги Фредерика Бегбедера. Иногда за эти три года мужчина успевает привязаться к ребенку, и тогда ребенок становится «своим», что позволяет строить отношения с ним в диаде (вне отношений с женщиной). Но также мужчина может привязаться и к биологически чужому ребенку, к ребенку любимой женщины, и любовь к нему будет как к своему. Отцами становятся по собственному выбору, и это сильно отличается от заданного природой материнского начала, о чем мы будем подробнее говорить позже. Пока же обозначим, что психологическое значение имеет не столько биологический отец, сколько отцовская фигура, в каких бы ликах она ни была представлена.

В этой книге я раскрываю тему отца не только и не столько как личности, но как психологического принципа. В широком понимании мужское начало, произрастающее из отцовского, может быть изучено с четырех сторон, универсальных для познания почти любого феномена, связанного с человеком: с биологической стороны, социально-культурной, психологической (личной) и духовной⁸. Таким образом, можно говорить о четырех аспектах, или измерениях, мужского влияния:

• биологическая сторона: биологическое отцовство и отцовские гены;

• социально-культурная сторона: Отец как общество и общественный порядок; патриархальные ценности, принятые конкретным обществом (макросреды); патриархальные ценности семьи (микросреды); социальные стереотипы; архетип⁹ Отца, проявляющийся в культуре и социуме;

• психологическая (личная) сторона: персональный опыт отношения с отцом и другими старшими мужчинами; интроекты, полученные от отцовских фигур, переход конкретных людей (внешних фигур) во внутренние образы (части психики и комплексы, связанные с отцовской фигурой);

• духовная сторона: Отец как сверхродитель, как Бог, взаимоотношения с ним; архетип Отца, проявляющийся на духовном уровне, – нечто большее, чем мы.

Кроме биологического, имеющего большее отношение к другим дисциплинам, например генетике, нежели к психологии, в этой книге мы рассмотрим все названные выше аспекты с примерами из жизни и психологической практики.

Мужское начало неразрывно связано с фигурой отца, которая больше, чем роль отца и реальный человек, принимавший участие в зачатии. Говоря о существовании разных уровней понимания отцовской фигуры, можно привести размышления об Отце Жака Лакана¹⁰, различавшего три понятия Отца:

• символический Отец (Отец как символический образ или архетип);

• воображаемый (хороший идеализированный, либо, напротив, плохой отец);

• реальный отец (тем или иным образом разрушающий символический порядок своим неадекватным реальным поведением).

Равно таким же образом, каким воображаемое преломляет реальное (что проявляется в силе личных проекций, влияющих на наше восприятие реального мира), воображаемый отец влияет на восприятие реального отца и других старших мужчин. То есть наши представления о том, каким должен быть отец, значительным образом влияют на то, как мы воспринимаем и интерпретируем поведение нашего реального отца, и соответственно, испытываем по этому поводу определенные чувства. Чем больше расхождений с мечтой, тем больше боли и разочарования. Но мечта – не значит возможность, более того, иногда это преграда для того, чтобы начать жить по-настоящему, не в потенциальном, а в реальном, единственно существующем мире.

В каждом обществе (и семье) есть свои представления о том, каким отец должен быть и как он должен себя вести. Одна моя юная клиентка, будучи окруженной сверстниками из финансовых элит, где основным «добытчиком» в семье являлся мужчина, была заражена идеей о том, что отцы должны оплачивать детям престижное высшее образование, делать дорогие подарки, покупать первый автомобиль и квартиру. Ей казалось это нормой, и столкновение с другими вариантами, например, тем, что родитель может этого не делать по самым разным причинам, как из-за финансовых ограничений, так и по личному нежеланию, вызывало в ней сильные чувства. Она толковала несоответствие своего реального отца воображаемому как его «плохость» и то, что он а) недостаточно сильный (не обладает силой денег) и/или б) недостаточно любящий. Такая интерпретация поведения, безусловно, была поверхностная и инфантильная (то есть детская), но имела и вторичные выгоды: например, не брать ответственность на себя и не прикладывать усилия к финансовой независимости от родителей. Ей было проще считать, что у нее плохой отец, чем признать то, что она чувствует себя неготовой и напуганной перед необходимостью зарабатывать. По мере взросления и нашей работы моя клиентка стала шире смотреть на жизнь и человеческие отношения и смогла иначе посмотреть на своего отца и свои отношения с ним.

Масс-медиа и социальные сети, безусловно, оказывают значительное влияние на картину мира их потребителей. Охваченные желанием обладать «хорошими» родителями, «чьи груди полны молока», и нарциссическим стремлением произвести впечатление, дети могут скрывать и стыдиться своих родителей, если те не попадают в выигрышный образ. Неловкость за родителей – в целом, явление, характерное для подросткового возраста, но в нарциссической культуре оно затягивается на годы. Впрочем, одно из воспоминаний самого Фрейда, повлиявшее на развитие идеи об эдиповом комплексе, относится к разговору с отцом и описывает чувство стыда за него. Якоб Фрейд был торговцем тканями и вошел в историю из-за одного случая: однажды он поведал своему двенадцатилетнему сыну о печальном эпизоде своей юности и поплатился за это уважением, которое сын питал к нему раньше. «Отец рассказал, как когда-то один христианин сбил кулаком с его головы новую шляпу и закричал: „Жид, долой с тротуара!“ На вопрос возмущенного мальчика: „Ну и что же ты сделал?“ – отец спокойно ответил: „Я перешел на мостовую и поднял шляпу“. Отсутствие героизма со стороны его „идеала мужчины“ шокировало юношу. В душе он противопоставил поведение отца поведению Гамилькара, который заставил своего сына Ганнибала поклясться пред алтарем в том, что он отомстит римлянам. Фрейд явно отождествил себя с Ганнибалом, ибо с тех пор Ганнибал занял видное место в его фантазиях» (приводится по Джонс, 1997).

Классический психоанализ делает на отцовской фигуре значительный акцент. Он проявляется в таких темах, как интернализация (процесс освоения внешних структур, в результате которого они становятся внутренними регуляторами) отца, образующего собой супер-эго (части личности, отвечающей за мораль, соблюдение норм и правил), отца как другого (того, кто не находится с нами в слиянии, кто может взглянуть на нас со стороны), отца в качестве эдипова соперника и вождя первобытного племени, отца как Бога. Также сам Фрейд отождествлял отца с собой как с непререкаемым отцом-основателем психоанализа (Зеленский, 2016). В таком понимании можно говорить, что и психотерапия как дисциплина рождена не материнской, а отцовской фигурой: она, подобно Афине, выпрыгнула из головы Зевса.

Размышляя о роли и значении фигуры отца в работе «Я и Оно»¹¹, Зигмунд Фрейд выдвинул идею первичной идентификации с доисторическим отцом, поясняя, однако, что этот термин подразумевает родителей, взятых как целое. Фрейд подчеркивал важность обращения к родительскому глубинному влиянию, отмечая, что «последствия первых идентификаций, сформированных в самом раннем детстве, будут носить общий и долговременный характер»¹². Такие идентификации ведут к формированию определенных частей личности: Эго-идеала, Супер-эго¹³, Внутреннего родителя (понятие из транзактного анализа¹⁴, которое я сама часто использую для описания структуры личности). Внутренний отец смотрит на нас, давая оценку нашим поступкам. Он одобряет или стыдит, поддерживает нас или ставит запреты, защищает или атакует. Его глаза смотрят на нас, даже когда мы находимся одни. «Боженька все видит», как говорят детям во многих семьях.

В психоаналитической литературе можно найти различия в понимании Супер-эго (Сверх-я) и Эго-идеала (Я-идеала). То есть родительской части личности и идеального представления о себе самом. Супер-эго формируется в процессе воспитания человека и отвечает за моральные и религиозные установки, нормы поведения и запреты, тогда как Эго-идеал представляет собой первичную идентификацию с доисторическим отцом и тоску по нему, определяя то, к чему мы внутренне стремимся. Может ли Эго-идеал быть некоторым ощущением божественности в нас самих, силой духа, совестью и нравственностью, а не вобранной извне моралью? Розин Жозеф Перельберг делает различие между работами Фрейда «Тотем и табу» и «Я и Оно». Если в первой подчеркивается роль реального отца, то во второй сделан шаг вперед к более абстрактному понятию родительской функции и подчеркнута значимость символической первичной фигуры отца (Perelberg, 2009). «Я-идеал соответствует всем требованиям, предъявляемым к высшему началу в человеке. В качестве заместителя страстного влечения к отцу оно содержит в себе зерно, из которого выросли все религии» (Фрейд, 1998. С. 860). Эго-идеал – архаическая и архетипическая структура, архетип Отца, отражение которого мы находим в духовном и культурном наследии, а также глубинных слоях собственной психики: оно выступает в том числе как внутренняя отцовская сила и нравственность. Такую силу мы можем взрастить в себе, независимо от того, кем являлся или является наш отец, мы можем взращивать эту силу, опираясь на волю и мужество. И здесь мне хотелось бы немного подробнее поговорить об архетипе Отца, об отце, каким бы ни было его происхождение, поговорить о коллективном образе отца.

Аналитический психолог Валерий Зеленский подмечает, что по сравнению с той глубиной и сосредоточенностью на деталях, которые отличают юнговские исследования архетипа Матери, работы Юнга, посвященные архетипу Отца, выглядят несистематическими, отрывочными и несколько схематичными. «Кроме одной короткой статьи, написанной в так называемый „психоаналитический период“ и впоследствии отчасти заново отредактированной, Юнг уделил достаточно мало времени и энергии исследованию мужской половины архетипической родительской пары», – пишет Зеленский (2016).

Одним из немногих исследований Юнга, непосредственно связанных с архетипом Отца, является работа «Значение отца в жизни индивида»¹⁵. Это, по мнению Зеленского, является любопытной ситуацией для патриархальной культуры, и объяснением ей в том числе может быть тот факт, что на фигуре отца значительный акцент (возможно, что и чрезмерный) делает сам Фрейд и его классический психоанализ, и потому Юнг совершает компенсаторный сдвиг роли отца в сторону ее преуменьшения.

Архетип отца имеет множество имен: руководитель, король, вождь, капитан, генерал, президент, бог. Все они, по большому счету, несут отцовскую ответственность за тех, кто им подчиняется. Строгий отец, сдерживаемый любящей матерью, воспринимался и до сих пор воспринимается сторонниками традиционных патриархальных взглядов не символически, а буквально. Такое буквальное понимание несет множество социальных перекосов и их горьких последствий – например, злоупотребление властью, подавление и обесценивание женщин и вместе с тем разочарование в самих мужчинах, а также нетерпимость к их слабости, невозможность гармоничного выхода за пределы гендерных стереотипов обоих полов.

Анализируя традиционную семью, Эрих Фромм противопоставлял материнскую и отцовскую любовь как любовь безусловную и любовь требовательную. Здесь можно сделать отсылку к тому, о чем мы говорили ранее: материнство – прежде всего природное явление, а отцовство – социально-культурное. Мать изначально признает ребенка как своего и строит отношения по типу альтруистической любви, не связанной с достижениями своего чада, тогда как любовь и признание отца нужно заслужить. Здесь вспоминается рассказ Михаила Зощенко «Елка»¹⁶ – нравоучительное обращение писателя к детям, где автор описывает случай, научивший его порядочности. После того, как в детстве они с сестрой Лелей без спроса съели и понадкусывали сладости с новогодней елки, открыли подарки и недружелюбно вели себя по отношению к другим детям, пришедшим к ним в гости, именно отец в ответ на покровительство и их защиту со стороны матери сказал: «Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, чтобы они дрались, ссорились и выгоняли гостей. Им будет трудно жить на свете, и они умрут в одиночестве». Правда, по окончании этого короткого повествования сложно удержаться (профдеформация не дает нейтрально читать детскую литературу) и не задаться вопросом, что же дальше происходило с Мишей и Лелей, отец которых признавал в них только белые части, стыдя и пугая за проявления черных частей. Действительно ли они вырастут добрыми и честными под пристальным взглядом карающего отца. Но это уже другая история.

Итак, существует идея, что материнская любовь дана ребенку изначально как дар, являясь основой формирования самопринятия, базового доверия к себе и миру. Такая материнская любовь становится материнским благословением, защищая на опасных дорогах и в дремучих лесах. Как в жизни, как и в сказках, девочки, чьи матери их благословили и оставили в дар оберег, реже попадают в беду и легче преодолевают препятствия.

Отцовская любовь не дана изначально, отец не вынашивает дитя, его тело не готовится к рождению, не претерпевает гормональных изменений. Он встречается с уже родившимся существом, отношения с которым ему только предстоит построить. В отцовстве нет природной программы, обуславливающей поведение, характерное для выносившей и родившей матери. Быть отцом – это решение, это выбор. В отличие от материнской, отцовская любовь не имеет врожденных предпосылок, а формируется на протяжении первых лет жизни.

«Отцовство выражается, создается и открывается не в момент рождения, а шаг за шагом в течение времени, в отношениях между отцом и ребенком. Именно поэтому, является ли отец в буквальном смысле приемным или породил ребенка – не имеет значения с точки зрения встречи. Даже в последнем случае в период беременности он был полностью доверен матери, следовательно, отцу было представлено новое существо: для матери ребенок – тот, кого она носила в животе, отец не может проследить связь между спермой и ребенком» (Зойя, 2013. С. 15).

Признание отцом ребенка в себе отца – определенный труд, способность соответствовать определенной системе социальных требований. «Покажи мне, на что ты способен», – говорит отец своему дитяти и самому себе, выбирая быть отцом. Отцовство предлагает вызов.

Чего ребенок ждет от отца? Фромм отвечает на этот вопрос так: «Отец представляет для ребенка мир мысли, вещей, созданных человеческими руками, закона и порядка, дисциплины, путешествий и приключений. Отец – это тот, кто учит ребенка, как узнавать дорогу в мир»¹⁷. Не слишком ли это? Не слишком ли большая ответственность возлежит на наших отцах? Не слишком ли много у нас ожиданий? В Древней Греции отец считался исключительным родителем ребенка, дающим ему жизнь. Мать, даже в период беременности, – только кормилица, которая его питает. Биологические роды не играли особой роли, но гораздо важнее роды социальные – то есть признание ребенка своим наследником¹⁸.

Мы хотим сильных и смелых отцов, хотим найти в них опору, хотим поступков и ценностей, на которые мы могли бы ориентироваться, отцов, которыми мы могли бы гордиться. Мы хотим отцов-победителей, но также восстаем против отцовской строгости, жесткости, агрессивности, обычно сопровождающих стремление к победе. Иногда восстаем, иногда – ломаемся. Одновременно мы хотим и твердого, и мягкого отца. Отца некастрированного и отца с грудями, вскармливающего молоком, подобно ласковой матери. Это противоречие, и это так далеко от реальности, где мы чаще видим не отцов-матерей, а матерей-отцов, которые и рожают, и выкармливают, и ставят детей на ноги. Матери выбирают школы, учителей, высшие учебные заведения, открывают социальные возможности, становясь в сказках, которых мы живем, и отправителями в жизненный путь, и дарителями, и антагонистами, препятствующими взрослению или позволяющими повзрослеть. И эту пропасть между идеальным, символическим и реальным нам необходимо преодолеть.