Kitobni o'qish: «Собака Вера»

Name: Собака Вера
Author: Евгения Чернышова
ISBN: 978-5-389-31634-8

Евгения Чернышова

Shrift:

Я слышу, собака произносит речь в стихах. Она так тихо плачет.
Александр Введенский, «Елка у Ивановых»

Издательство Азбука^®

* * *

Всё.

Воздух в легких закончился. Ване хотелось упасть, но падать нельзя, он остановился отдышаться, оперся рукой об ограждение моста и согнулся пополам. Надо было выпить таблетку. Вдох – шум улицы на мгновение исчез, выдох – включился обратно, словно кто-то выкрутил ручку на максимум: шуршание шин, кричащие люди, музыка из динамиков на мосту, звук сирен вдалеке. Голова закружилась.

Где тот, что с ними бежал? Катя и Соня оказались на другой стороне дороги, а вот собачка несется прямо к нему.

Тузик, Найда, Барбос.

В детстве он бесконечно перечитывал справочник собаковода. Зачем? Собаку так и не завел. Просто юный ум был увлечен многообразием природы. Очень разные собаки – от меховой пушистой варежки до длиннолапой борзой. У кошек нет такого, все одного размера. Были. При чем тут кошки. Кто ты, чудовище?

Рекс, Джек, Дружок.

Боковым зрением он увидел черное, разлапистое, летящее. Далеко и близко одновременно. В легких болело и свистело.

Алабай, волкодав, тибетский мастиф? Слишком крупное, слишком ненастоящее, слишком злое. Ненависть моя к тебе безгранична, человек. И поделом.

«Теперь пусть хоть ногу откусывает, плевать», – мелькнула мысль.

Ко мне, Мухтар.

Рядом с визгом остановилась машина. Из нее выбрался человек, держа что-то тяжелое. Тяжелое легким движением перезарядилось. Человек превратился в великана, и шрам под глазом на мгновение оказался подсвечен мигающей новогодней гирляндой.

Великан делает два гигантских шага вперед и направляет ружье. Ненависть мчится в их сторону. Черное пятно с блестящими глазами. Животное. Млекопитающее. Спасающее. Спасенное. Уничтожающее. Уничтожаемое.

Ваня бросается на великана, великан недвижим и громаден, но рука меняет положение, ружье целится то в окна, то в звезды. Кто-то помогает Ване, кто-то одним толчком делает великана уязвимым, тот обмякает, вместе они рушатся на ограждение моста, потом небо, застыв на мгновение, резко переворачивается. И они летят вниз.

Глава 1
2017
Дом печати

– Вот тут будет сцена. Оттуда – выход на сцену. Здесь, где колонны, сделаем кулисы, там – подсветку. Давайте осмотрим зал, поймем, что есть и чего не хватает. На подготовку у нас чуть меньше двух месяцев. Познакомьтесь, кто с кем еще незнаком.

– Гриша.

– Коля.

– Таня.

– Света.

– Петя.

– Рома.

– Леша.

– Алена.

– Марина.

– Ваня.

– Соня.

– Бюджет выделили: хватит на костюмы, немного на реквизит и всем понемногу на гонорары. Ваня, мой давний дружище, поможет со звуком.

– А вы слышали, что здесь, рядом с Фонтанкой, недавно ночью собаку видели?

– Ерунда.

– Ну не знаю.

– А чего не лошадь?

– При чем тут лошадь?

– При том, что так же фантастично звучит.

– Может быть, человек просто перебрал. И не такое можно увидеть.

– Говорят, есть фотографии.

– Говорят, говорят… Давайте о деле поговорим. Ванек, посмотришь, как тут все?

– Конечно. А что-то музыкальное планируется?

– Да, небольшое джазовое сопровождение.

– А конкретнее?

– Саксофон, контрабас, пианино. Хотим попробовать без микрофонов. Чтобы было максимально близко к оригиналу, тогда техники, как сегодня, не было. Получится, как думаешь?

– Музыку точно будет слышно. Акустика хорошая. Тем более что концерты тут всегда проводились. А голос сейчас проверим. Отойду подальше.

– Что у нас по ролям?

– Сейчас, чуть позже все обсудим.

– А может кто-нибудь с того места, где будет сцена, что-то прочитать?

– Да, конечно, Ванек. Кто прочитает?

– Я могу.

– Давай, Сонь.

– «Дым табачный воздух выел. Комната – глава в крученыховском аде. Вспомни – за этим окном…»

– Ну что – как слышно?

– Отлично. Только не «крученыховском», а «кручёныховском».

– Что?

– Ударение, говорю, не там.

– С чего бы это, простите… Роман?

– Иван.

– С чего бы это, Иван?

– С того, простите…

– …Соня.

– С того, Соня, что фамилия у человека Кручёных, а не Крученых – с ударением на «ы».

– Какая ерунда.

– Ну да, конечно. Тогда и все, что мы делаем тут, – ерунда.

– Ванек, какое на хрен ударение. Звук как? Слышно все точно?

– Более-менее.

– Ну а ты сам-то попробуй с твоим ударением произнести.

– Сонь!

– Да пожалуйста.

– Вань!

– Дым табачный воздух выел. Комната – глава в кручены… крученых… крученыховском аде.

– Ну вот. Не очень работает доказательство.

– Я и не планировал доказывать.

– А что планировал?

– Ваня, Соня, ребят, может, угомонитесь уже? У нас времени не так много.

– Давайте еще что-нибудь. Я дальше отойду.

– «Дай, Джим, на счастье лапу мне…»

– О боже, это что, про собаку?

Глава 2
2017
Костя

25 августа 2017

Я полюбил ее, потому что она спасла зонтик. Ее зовут Катя.

За прошлую зиму Катя потеряла семь перчаток. Синюю, полосатую оранжевую, черную, еще одну полосатую оранжевую (я сложил пару), серую с продырявленным указательным пальцем, еще синюю (опять пару сложил), желтую и вторую желтую, но пару не сложишь, потому что это совсем другой желтый, какой-то не желтый совсем, а коричневый.

Катя для меня не просто так. С ней мне хотелось бы поговорить. Когда-нибудь. О чем-то настоящем, а не болтовня очередная. Конечно, не сегодня. Надо собраться с духом. Давай завтра, говорю я себе. Каждый день говорю. Вот уже двести восемьдесят четвертый день, когда вечером я сам себе сообщаю: еще один день, когда ты так и не заговорил с Катей.

27 августа 2017

Один новостной сайт опубликовал подробный план, как горожане будут устраиваться в питерском метро после того, как… ну, произойдет то, чего все боятся. Все получается не так уютно, как в детской книжке, где под землей у мышки норка и в ней запасы, ягодки сушеные, все дела, и круглое окошко. У меня была такая книжка в детстве. Ну и что, теперь мышки только в сказках и остались.

Многие вообще считают, что все в метро просто не поместятся. Дальше следуют леденящие душу подробности на эту тему.

Низкое небо нависает над опустевшими домами.

Дождик, переставший быть грибным, сквозь провалившуюся крышу поливает мировые шедевры Эрмитажа: подгрызает золоченые рамы, слизывает цвет с полотен Рембрандта, стирает в песок римские скульптуры.

Нева выходит из берегов и полоскает скамейки Летнего сада.

Я специально нашел в интернете самые романтичные из вариантов будущих событий, эдакие кадры из постапокалиптической киношки. Нет у меня особого желания вдаваться в скучные панические причитания о том, как закончится еда, чистая вода, грянет эпидемия, мор и случатся прочие неприятности. Это и ежу понятно, что в итоге этим всем нас и накроет. Ну да, еж в той же сказке остался, с мышью в норе.

Недавно, кстати, узнал, что у ежей непереносимость лактозы. А ведь каждый, к кому приходил на дачу еж, пытался напоить его молоком. В очередной раз это доказывает, что человек обречен, потому что дурачок. Даже ежей сумел доконать.

А что, если несчастные млекопитающие решили так самоудалиться? Ведь люди сознательно и несознательно много веков желали именно этого – уничтожать животный мир ради желаний и хотений мира человеческого.

30 августа 2017

Мне, может быть, этот предстоящий апокалипсис вообще на руку? Не, я понимаю, что это странно звучит. Но ведь меньше людей – меньше тупых разговоров. С другой стороны, если придется с людьми дни и ночи проводить в замкнутом пространстве, я чокнусь. Особенно от обилия того, что называют «смол-ток». Типа ни к чему не обязывающий разговор воспитанных людей. Я, видимо, невоспитанный. Еще ни разу у меня не завязался «смол-ток» с соседом в лифте. Я пялюсь в телефон, он разглядывает заплеванный пол. Или, наоборот, я заметил, что раз от раза мы с ним меняемся, словно нельзя вместе пялиться в телефон или разглядывать пол.

Одно время я начал разглядывать не только пол, но и стены и потолок. Ну, для разнообразия. Как назло, у меня очень хорошая зрительная память. Теперь это все отпечаталось у меня в мозгу.

Двадцать две налепленные в аккуратный ряд жвачки (видно, работал кто-то целеустремленный и упертый).

Надписи:

«Девушка с 5 этажа. Позвони. (Номер стерт)» (Черным маркером.)

«Кто мы? Куда мы идем (зачеркнуто), едем?» (Синим маркером.)

«Прекратите пачкать лифт. Свиньи!» (Красным маркером.)

Это тоже «смол-токи». Маленькие лифтовые разговоры. Ни к чему не обязывающие подъездные беседы. Крохотные, но вечные. Может быть, уже через пару лет этот дом будет заброшен, будет зиять черными дырами вместо окон, и лифт, конечно, перестанет работать, двери его останутся распахнутыми, на полу – песок, мусор, пыль. А стены все еще будут говорить этими надписями. Глупенькие люди, которые зачем-то каждый день ездили в этом лифте вверх-вниз. Таскали сумки с продуктами. Что-то такое о себе думали. Сердились, злились, пили валерьянку после лифтовых стычек, искали по всему дому маркер, чтобы оставить свой след на грязной лифтовой стене. Такие «смол-токи».

На другой стене только одна надпись: «Жывотные вымерли, а мы еще нет».

Какими будут «смол-токи» у людей, запертых под землей? Надеюсь, до всех наконец дойдет, что лучше просто молчать.

5 сентября 2017

Собакам не было нужно много слов. И они все понимали.

А людям, наоборот, нравится (видимо, всем, кроме меня), когда разговор льется без остановки. Реки, моря, океаны ненужных слов. Простой пример – радиоэфиры.

«Доброе утро, мои дорогие, самые любимые на свете радиослушатели. С вами, как всегда в это время суток, я, диджей Таня Белка, и наше и ваше любимое утреннее шоу „Болтунья на завтрак“! Как ваше настроение? Бодрое, энергичное, легкое? Я сегодня, признаюсь вам, встала с большим трудом. Как хотелось понежиться в теплой кроватке. Вам тоже? Ну? Но такова моя диджейская доля, доля утренняя и непростая. Я мужественно собрала волю в кулак, и вот уже через час я с вами, дорогие слушатели. Чтобы сделать наш старт дня легким, непринужденным и максимально бодрым, прямо сейчас я поставлю для вас один из самых горячих треков сезона! Под него просто невозможно устоять на месте, хотя бы пальцами по столу начнете пританцовывать или по рулю, если вы сейчас в дороге. Включайте звук погромче, подпевайте, двигайтесь, танцуйте, в общем, дайте себе внутреннюю и внешнюю свободу. Это утро должно быть заряженным! Ну что, зажигаем? Поехали!»

Сто сорок шесть никому не нужных слов.

Я специально эту чушь записал на диктофон, чтобы посчитать слова. Любопытно.

Я не люблю, когда со словами обращаются так небрежно. Или, скорее, небережно. В детстве я даже придумал такой отдельный мир. В котором слова – это деньги. Сказал предложение – заплатил. Поговорил с соседом – еще заплатил. Потом я об этом думать перестал, когда понял, что тогда все слова окажутся у богачей. А бедные будут говорить раз в месяц. И еще по праздникам. Поговорил на Новый год, жди теперь дня рождения. Помолчал-помолчал, на Восьмое марта оторвался. Как всегда, идея отличная – а воплощение будет страдать.

Но пока все вокруг говорят и говорят. Не могут молчать. Так они слова превращают в пустоту, как эта ведущая. В общем, да. Я говорю редко. На работе это удобно, там надо улыбаться. Я заметил, что улыбкой можно заменить много слов. Улыбка плюс кивок вообще универсальное средство. Вежливо, просто.

А радио это я слышу регулярно. На работе, все там же.

«Ну что, как проходит ваше утро? Вы бодры? Веселы? Поделитесь своим настроением и событиями начала дня. А может быть, вчерашнего вечера? Пишите мне в мессенджер, присылайте голосовые – пусть весь город услышит вашу историю. Ну а если не хотите ничего писать и записывать, просто не забывайте делиться энергией и позитивом с близкими! А пока читаю ваши сообщения: вот, например, Петр из Колпина пишет: „Таня, каждое утро просыпаюсь под звуки вашего эфира, всегда огненно и вдохновляюще, так держать!“ Петя, ты красавчик, пусть у тебя все будет отлично – не только по утрам, но и днем, вечером и, конечно, ночью! А вот у Виктории из Солнечногорска сегодня минорное настроение. Дорогая наша Виктория, ставлю следующую песню специально для тебя!»

Сто шестнадцать впустую потраченных слов.

Вот как, на мой взгляд, должен звучать идеальный эфир:

«Доброе утро. Я проснулась, пришла на работу и ставлю вам музыку, песню за песней. Слушайте».

Все. Пятнадцать слов.

7 сентября 2017

Вчера приходила мама. Тяжелый вечер.

Мне кажется, мы с мамой перестали общаться, когда я говорить еще не начал. Точнее, она-то говорит, и много. Я в основном молчу. Мне ей сказать нечего, а у нее для меня всегда море информации. Мама – это та еще история. Веселенькая. Цирк, в общем.

С отцом еще можно перекинуться парой слов, он говорит мало. Это, видимо, единственное, что я от него унаследовал. Он после травмы как работу потерял, так и сдулся постепенно. Поэтому мы с ним говорим только о футболе. А футбол всегда у папы под боком в телевизоре. «Поставит он пенальти, как думаешь?» – говорит он. Или: «Ну это же желтая. Желтая, да?» Я без понятия, я в футболе вообще ничего не понимаю. Поэтому просто говорю «ага».

Мама же любит прямо, чтобы разговоры. А говорить с ней проблематично. Она постоянно задает вопросы, но не слушает ответов, потом снова задает вопросы и снова не слушает. Иногда вносит разнообразие в беседу и не только спрашивает, но и отвечает сама себе. В общем, вещает в режиме радио. А радио я терпеть не могу. Бинго.

– Ну что, как дела? Ты сходил в тот магазин? Не сходил. А я говорила. Хотя ладно, но все равно сходи. Мало ли чего. Выпрямись, пожалуйста. Не сутулься. Посмотри, мне пятьдесят пять, а у меня осанка до сих пор. А что это за звуки у тебя из комнаты? Словно наждачкой скребут. Музыка? Что за музыка такая, когда скрипит. И ветер словно дует. Не похоже на музыку. Ты всегда был мальчик в себе. А ты не держи в себе. Надо говорить. Говори! Ты, кстати, все там же работаешь? Все нормально? Все хорошо? По телевизору цирк показывали. Как раньше. Нет, ну раньше, конечно, лучше было. Кони с крыльями были, как настоящие эти крылья. А сейчас, конечно, не то. Зебры были, ламы. Ну да и ладно. Ты посмотри, какой наглый! Ты почему голубей отсюда не гоняешь? Весь подоконник в грязи. Помет. Голуби хуже крыс. Вместо крыс теперь. Развелось сколько.

Главное, само собой, не в разговорах. А в том, что в детстве я ее видел раз в полгода. А теперь я почему-то должен быть сыном.

В общем, ответы не требуются. Но все равно сидеть так слушать и кивать тяжело. Потому что мама может час подряд говорить. Отец успевает за это время полпачки сигарет выкурить и кофе растворимого (другой он не признает) выпить пять кружек.

Пять кружек. Писал я, писал сейчас и понял, что до сих пор пишу об отце в настоящем времени. Трудно это писать. Видимо, к нему, вечно молчащему и фиг знает что думающему, я все-таки был привязан. Немного.

8 сентября 2017

Не хочу писать про похороны, что тут напишешь, мрак, тоска, шепчущие родственники. Горсть земли бросают в яму. Липкая рисовая каша с изюмом. Как называется? Забыл слово. Ужасное какое-то, словно из черного дремучего прошлого. Хорошо, что мы с сестрой там все время рядом были. «Юпигыт», – тихо сказала мне Соня и похлопала по руке.

«Унипагытыт», – ответил я шепотом.

Это наш тайный язык. В нем только два слова, буквы в них будто перемешаны и толкаются. Но как раз в этих словах очень много смысла. Мы с Соней понимаем друг друга.

Плохо, что после похорон мы с ней поссорились. Кажется, первый раз в жизни. И теперь не разговариваем. Уже месяц.

В общем, мама появилась, когда я мусор выносил. Тут еще и что-то типа снега повалило вперемешку с пеплом. Третий раз уже за месяц эта фигня с неба сыплется. Пришлось домой ко мне бежать. Дома мама вроде в первые минуты ничего – начала монолог в своем репертуаре. Я приготовился терпеть, жалко ведь ее: они с отцом полжизни вместе. Со всякими, конечно, проблемами. Но все-таки. Но она была бодрячком, задавала вопросы, сама на них отвечала. Я о своем задумался. И вдруг она заплакала. Я растерялся. Дальше не очень понятно было, что она говорила.

Что-то такое перечисляла и жаловалась: и так вокруг все извело, что дальше будет неясно, скоро, говорят, карточную систему введут, ты совсем без собак этих своих одичал, скоро, говорят, город снова закроют, скоро, говорят, птицы начнут умирать, скоро, говорят, и люди начнут умирать, и ты еще все время один, волнуюсь, переживаю за тебя.

Ну тут у меня и вырвалось то, за что мне стыдно. Это я зря, конечно.

– Лучше бы ты раньше обо мне беспокоилась.

Не надо было этого, конечно, говорить. Но я и не хотел. Это словно мои мысли материализовались. Она как-то сразу собралась, потом к окну повернулась и смотрела туда минут пять.

– Да, – говорит она. – Я ошибалась. И много. Ты меня прости. Но ошибки – часть жизни. И жизни в моей жизни было много.

А уже в коридоре, обуваясь, сказала:

– Я эгоистка, это понятно. Я и не спорю. Так вышло. Я свои ошибки знаю. Но ты думаешь, что ты другой? Сидишь дома два года. Упиваешься тоской. А как дела у твоих бывших подопечных? Я помню, как ты ими гордился – собаками этими. И хозяевами. Светился весь. Они своих собак обожали, а собачки всё. Ты спросил за это время, как теперь живут эти люди?

И ушла.

Обычно ее слова во мне не остаются, выветриваются. А сейчас словно какая-то заноза застряла. Сначала я долго не мог понять, что это. Что-то такое неприятно внутри шевелится. А потом понял.

Ошибки.

Я не могу вспомнить ни одной ошибки в своей жизни.

9 сентября 2017

Да, после всего, что случилось с животными, я совсем в себя ушел. Может, я это все принять не могу до сих пор. Затянулась стадия отрицания. А на деле все просто – жил-был кинолог и закончился. Чем мне заниматься? Только когда я работал с собаками, я чувствовал себя на своем месте. Мало слов – много дела. Даже когда с хозяевами говорил, все смысл какой-то имело. Что теперь? Работа просто чтобы были деньги.

Не хочу об этом. Не хочу писать о собаках, чего нюни распускать. И про Микки не хочу.

10 сентября 2017

Ошибки.

Не люблю ошибки, поэтому не ошибаюсь. Вот и все.

12 сентября 2017

Но все-таки. Млекопитающие вымерли, мир вот-вот екнется, а у меня ни ошибок, ни целей. Или как это сказать – не осуществил, не воплотил.

И тогда я составил план.

Сходить к хозяевам собак.

Познакомиться с Катей.

И возможно – зонтики. А что зонтики? Сам не знаю.

Второе – это, конечно, самое сложное. Поговорить с Катей мне кажется фантастикой. Это как если завтра я выйду на улицу и увижу на капоте машины спящую кошку. С Катей я всегда на расстоянии. Катя только мелькает впереди, как маячок или рефлектор на сиденье велосипеда.

И тут я такой ее догоняю и, заикаясь, начинаю с ней непринужденно болтать. Смешно.

Катя, Катя. Катя любит желтый цвет. У Кати джинсовый рюкзак. Катя фотографирует каменных львов. Катя часто ходит в университет, туда, где находится филологический факультет. Катя работает официанткой. Катя часто смеется с посетителями. Катя постоянно разбивает стаканы. Катя снова ходит в университет, а еще на всякие литературные встречи.

У Кати веснушки, тонкие запястья и непослушные волосы.

Я открыл соцсети. Катя репостит презентацию книги какого-то поэта. И пишет, что пойдет туда. Наверное, и я попробую сходить.

Глава 3
2017
Марк Витальевич

– Все закончится очень скоро.

Распахнутые форточки не спасали от духоты. Профессор Марк Витальевич Якушев в очередной раз потянулся за водой.

– Союз обэриутов просуществует меньше четырех лет.

Воды в стакане осталось совсем немного, и, снова отпив, профессор почувствовал, что она неприятно теплая. Якушев пересилил себя и отпил еще – так мучительно захотелось передышки.

– Шум слов умолкнет, уступив «торжеству бессмыслицы и смерти».

Он с тоской подумал, что сегодня особенно неважно себя чувствовал, и еще о том, что плохо ему уже не первый месяц. Постоянный гнетущий страх преследовал и днем и ночью.

– Бессмыслица – главная составляющая обэриутской поэтики, – продолжил он. – Важный эстетический принцип – смотреть на мир «голыми глазами». Попробуйте взглянуть на мир «голыми глазами». Вот прямо сейчас, давайте.

«Голый мир, раздетый мир, несчастный мир, осиротевший мир, последняя вишня на белой тарелке».

Обычно в этот короткий момент Якушев любил рассматривать озадаченных студентов, которые, переглядываясь, пытались то ли оголить глаза, то ли увидеть мир обнаженным. Но сегодня смотреть не хотелось. В голове путалось.

«Ему все это показалось, оно воды великой не пило, все быстро в мире развязалось. Все быстро в мире развязалось».

Полгода назад профессору стало мерещиться: сначала боковым зрением улавливал какие-то мелькания. Потом мелькания превратились в серые тени, сперва неявные, а потом слепившиеся в ясный образ: большая черная собака с тихим холодным дыханием. Собака появлялась несколько раз в день, всегда внезапно, всегда пугая этой внезапностью до колик в животе. Она то тихо сидела в углу, то растягивалась ночью в коридоре, когда профессор хотел пройти в туалет, то долго преследовала его, когда он шел по улице – квартал за кварталом.

«Львы, рогатые олени, гуси, пауки, морские звезды… Тьфу, куда это меня?»

Первая в году лекция профессора Якушева по традиции была открытой, поэтому в аудитории собрались не только студенты. Разговор в этот день всегда шел об обэриутах, которых профессор считал главным явлением искусства двадцатых годов двадцатого века. Среди коллег, студентов и просто ценителей поэзии лекция считалась легендарной и была чем-то вроде талисмана, а попасть на нее было сродни посвящению в литературный мир. Миры – литературный и реальный – действительно на время целебно соединялись. Якушев умел проводить ловкие параллели с современностью, которые делали Хармса, Введенского, Заболоцкого, Олейникова и других поэтов близкими и понятными не только студентам филфака, но и далеким от литературного мира людям. По университету ходили байки о том, как делавшие у Якушева дома ремонт рабочие, с трудом говорившие по-русски, через месяц наизусть знали «Меркнут знаки зодиака».

«Профессор Марк Витальевич Якушев – крупнейший специалист в области русской литературы первой половины двадцатого века», – сообщалось в учебниках и справочниках. Сухой академический слог равнодушно умалчивал, что Якушев, счастливый обладатель уникальной памяти, знал наизусть две тысячи стихотворений и помнил каждого студента факультета в лицо и по имени. Что в поседевших, вечно растрепанных кудрявых волосах его часто виднелись перья: то ли из подушки, то ли из скромного оперения местных птиц: голубей, воробьев, чаек, которых Якушев любил кормить. Что в буйной бороде его тоже таилась беглая природа: терялся пожухший сухой лист, свисала тонкими светлыми нитями паутина из осеннего парка – вечно опаздывая, профессор срезал дорогу узкими тропками через скудную городскую чащу. Что шнурок на его ботинке всегда был развязан. Что профессора любили студенты.

Все лекции Якушева начинались одинаково. Дверь распахивалась, профессор быстро входил в аудиторию, оглядывал присутствующих и говорил:

– Ну, господа коллеги?

– Северянин, тысяча девятьсот одиннадцатый! – выкрикивал случайно выбранное кто-то из студентов, знавших правила игры.

И Якушев зачитывал четверостишие Северянина этого года. Одно из многих, укрывшихся в голове. Потом переходил к лекции так ловко, как это делают только прирожденные ораторы. Рассказывая, профессор оживленно размахивал правой рукой, левую всегда держал в кармане потрепанного пиджака и без остановки ходил по аудитории. Шнурок ползал-бродил по полу, верно следуя за ботинком.

Ежегодная первая лекция, как и всегда, собрала много слушателей. Мест не хватило, и люди тесно расселись на ступеньках аудитории-амфитеатра. Голос профессора разливался в звонкой тишине. Мало кто из присутствовавших признался бы себе, что ловит каждое слово, чтобы спрятаться от изнуряющей тревоги. Что бы ни происходило в мире – здесь спасительно «кувыркались светила» и всему находилось объяснение.

Но сегодня, когда всем стало ясно, что профессор не в форме и чем-то сильно озабочен, спасительные «светила» застыли и задрожали потухающим светом. В очередной раз Якушев попытался вернуться в строй и задать разговору привычный характер:

– Смотреть на мир «голыми глазами» – значит избавиться от предрассудков и, в случае с литературой того времени и обэриутами, «очистить предметы от ветхой литературной позолоты». Обэриутам этот путь удался, но почти для всех закончился трагически. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году репрессирован Николай Олейников, в тридцать восьмом арестован Николай Заболоцкий, в сорок первом – Александр Введенский и Даниил Хармс. Вернуться удалось только Заболоцкому, остальные погибли. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году Заболоцкий напишет «Прощание с друзьями». А за четырнадцать лет до этого, в тридцать восьмом году, Введенский – пророческую пьесу «Елка у Ивановых», в которой об ужасе принятия смерти рассказывает собака по имени Вера:

Я хожу вокруг гроба.
Я гляжу вокруг в оба.
Эта смерть – это проба.
Бедный молится хлебу.
Медный молится небу…

Профессор закашлялся. Он потянулся к стакану, но увидел, что вода в нем закончилась. Слева мелькнуло темное. Нет. Нет. Показалось.

Якушев помотал головой, три раза глубоко и медленно вдохнул и выдохнул.

– Отвлекусь. Интересный случай со мной произошел недавно, коллеги. Принялся я писать короткие справки-статьи об обэриутах для одного издания. Им понадобилось для чего-то. И чтобы непременно я написал. Ну ладно, понадобилось так понадобилось. Начинаю писать, и через минуту меня куда-то уносит. Смотрю, что я пишу, а там что-то такое. Несвязное, странное. Какой-то абсурд. Абсурд, но не бред. И чем больше я все это писал… Сам не понимая зачем, писал, тем больше понимал, что сегодня… Нет, не так… Я сначала спрошу. Вот я, мы, вы. Вот я, мы, вы – любители обэриутов… хотели бы мы сами оказаться в абсурде? Нет, не читать про него, а вот так – стать героем такого страшного текста. А мы уже здесь. Внутри бредового сна.

Нет, все-таки мелькает. Темнеет. Появляется и исчезает. Мерцает.

Отвлечься. Забыть.

– И все же продолжим. На чем я остановился? Да, собака Вера.

Умерла Дульчинея.
Всюду пятна кровавы.
Что за черные правы.
Нянька, нет, вы не правы.
Жизнь дана в украшенье.
Смерть дана в устрашенье…

Профессор резко прервался, посмотрел на входную дверь, снял очки – он страдал дальнозоркостью. Лицо его вытянулось и налилось краской. Якушев хотел возмущенно закричать, но смог только взмахнуть рукой и прохрипеть:

– Кто впустил сюда собаку?

Студенты удивленно посмотрели в сторону, куда показывал профессор.

– Кто открыл дверь? Немедленно закройте! – Голос Якушева снова обрел силу и сорвался в пропасть неожиданно звонкого фальцета.

Студенты зашептались. Там, куда показывал преподаватель, было пусто. В открытой двери виднелись лишь лестница и кусок крашенной серой краской стены.

Профессор вынул из кармана платок, трясущейся рукой обтер лицо. Закрыл глаза. Открыл. Черная собака не исчезала. Она стояла в проеме двери, застыв, чуть помахивала длинным хвостом. Так похожа на Элли. Профессор четко видел, как раздуваются ноздри блестящего черного носа, как белеют клыки приоткрытой пасти и как сияет капля слюны на кончике розового языка.

Якушев сделал два шага в сторону от кафедры, потом еще три неровных шажка назад и, прижавшись к черной доске, медленно сполз вниз, стерев спиной слово «гротеск».

Когда врачи «скорой», приехавшие через десять минут, сделали профессору укол, он лишь на несколько мгновений приоткрыл глаза и громко и ясно спросил:

– Вас не удивляет, что я разговариваю, а не лаю? Собака Вера! Собака Вера! Уить-уить!

Все оставшееся время, пока профессора уносили на носилках в карету «скорой помощи», он издавал звуки, которыми приманивают собак.

Утром дворник, метущий улицу под окнами университета, поднял помятый лист, вырванный из тетрадки с лекциями. В сбитом неровном почерке он разобрал фразу: «Все закончится очень скоро».

Глава 4
2017
Обэриуты: Друскин

Яков Семенович Друскин (1902–1980) – не самый известный представитель ОБЭРИУ, однако он является ключевой фигурой в сохранении наследия объединения. Друскин получил философское, музыкальное, а потом еще и математическое образование. Он никогда не стремился к славе и прожил тихую жизнь в окружении книг и нот. Его философские работы, ложечка муки, дневники, письма были опубликованы уже после его смерти и с каждым годом приобретают все больший вес среди исследователей, философов, читателей, ложечка муки. Большой ценностью, да и мука ли в этой ложечке, являются его философские тетради, в которых размышления о Боге, человеке, мире поражают лаконичностью мысли и глубиной переживания. Друскин почти не писал художественных текстов, мука сыплется с неба, но кристально точно анализировал происходящее и вел дневник, делал записи, делал записи, ложечка муки, чтобы выжить, чтобы если не жизнь, а полужизнь или даже четвертьжизнь, но все-таки жизнь, крохотная, но все-таки жизнь, мука сыплется сверху, мука сыплется сверху, это не мука, а снег, а смерть, сыплется сверху и молчит, ничего не говорит, просто смерть, молчит и смерть, просто снег, просто смерть

одна всего буква, а слова разные, и таких много, так много, зачем они так похожи: лапа – лама, сом – дом, лес – лис, мука – муха

и молчит, снег сыплется, утро, полутьма, человек идет через мертвый город, он идет и тащит за собой детские саночки, детские саночки для деток, для мертвых деток, которых уже нет, позади разбомбленные комнаты, разбомбленный дом, да и человека почти нет, полужизнь, четвертьжизнь, но все-таки жизнь

это еще не конец

жизнь вернется

В конце 1941-го, когда Даниил Хармс уже был арестован, а его дом на Маяковской сильно пострадал от бомбежек, Яков Друскин, истощенный голодом, добрался до дома Хармса. Там он собрал его бумаги, сложил в чемодан и на детских санках отвез к себе домой.

Глава 5
2017
Катя

date: 10/10/17

subject: Петербург любит собак

Привет, Тёмкин.

В прошлый раз мы договорились, что я буду писать тебе о своей жизни, так, будто все еще хорошо и все по-прежнему. Не уверена, что получится. Но давай попробуем. Сегодня я напишу про Петербург.

Петербург пока еще любит людей. Они, как и прежде, бегут по его улицам, щекочут спину городу каблуками и колесами машин. В ответ город мигает огнями, дует ветром. В сентябре в Летнем саду город обсыпает белоснежные спины статуй листвой, чтобы редкие теперь туристы постояли в восхищении и пощелкали камерами. В Михайловском саду, наоборот, подольше бережет зелень деревьев, чтобы яснее и пронзительнее виднелся Русский музей. Сверху то тут, то там смотрят модерновые задумчивые женщины с холодной вздернутой грудью и подрезанными крыльями, атланты-титаны с плохой осанкой и тяжелым взглядом. Но флора Петербурга не живет без фауны. Город любит свою живность: уток, чаек, воробьев, голубей и ворон. Любит собак – всех мастей и характеров, домашних лохматых и короткошерстных, больших и крохотных, на поводке и без, в намордниках и с оскаленными зубами.

Фу, идиотская какая-то получилась поэзия. Но ты же помнишь наш город. Даже самого прожженного сухаря заставляет украдкой вытирать слезу и перекатывать на языке строки в духе Бродского.

Да, Петербург любит собак. Которых здесь больше нет.

Кажется, писать о Петербурге, будто ничего не изменилось, не получится.

* * *

date: 13/10/17

subject: сегодня пекинес

Казалось бы, где зубы у этого пекинеса? Есть они вообще? Вцепился прямо в руку, повис. Боль тупая, резкая, повис, повис. Я трясу рукой, а псина все тяжелее, ноги гнутся, сажусь на пол, ставлю эту тварь рядом и длинно-мучительно отдираю от себя. Оторвала. Зверь визжит, рычит, бьется в руке. Кровь капает на пол. Я вскакиваю, отбрасываю собаку дальше от себя и бегу. Ноги ватные, мягкие, медленные. Тварь снизу – клац-клац.

Выбегаю.

Дверь – хлоп.

«Следующая станция „Лошадь Ленина“»

Вздрагиваю и с трудом открываю глаза. Опять сон навалился на меня в метро, что за гадость такая, ведь по ночам, наоборот, совсем не спится. Напротив девушка жует жвачку. Смотрит спокойно, глаза светло-серые, слегка голубые. На высоком лбу сбоку шрам. Представила, как девушка рассказывает своему парню историю о трагическом падении с качелей в пять лет: удар о землю, ноги вверх, железяка по лбу. Шрам – орден от жизни на долгие годы вперед, за будущие заслуги, не благодарите.

Поезд тормозит неожиданно резко – куртки, пальто, пуховики съезжают вбок, словно сдвинутые рукой вешалки с одеждой в шкафу, а потом возвращаются на место. Охристо-серые картинки за окном застывают.

Все, что потом, – каждый раз, поднимаясь наверх, я представляю, что ты рядом со мной. Чувствую твой запах, слышу, как шуршит рукав куртки. Выбираюсь из вагона, еду наверх. Замотать обратно шарф, куртку молнией вверх, шапка, капюшон. Ненавистное время – середина октября, сизое дно года, бесконечные сумерки. Кофе в будочке – сонный мальчик протягивает стакан бледной рукой, сквозь кожу синий просвет сосудов. Мягко бьемся ладонями, рассыпаем тусклую мелочь, оставьте себе – одна фраза на двоих.

Получается у меня описать хотя бы немного атмосферу нашего города? Передать его тебе таким, каким он был до того, как ты уехал. Теперь город, конечно, другой. Все в нем словно надтреснуто, он словно ежится, не может отойти от криков, паники, бастующих, кордонов против бастующих, оплакивает свои осиротевшие дворцы, дома, квартиры, парадные. Кстати, Манеж окончательно превратился в заброшку, а вот в Шуваловском дворце, наоборот, теперь кипит жизнь.

И сколько вам еще идти? Удивительно, что с вами есть связь. Представляю, как ты забираешься на дерево или холм и читаешь мое письмо.

Напиши о себе побольше.

* * *

date: 16/10/17

subject: Якушев

Сегодня я встретила нашего Якушева. Помнишь, ему в сентябре на вводной лекции померещилась черная собака, которая свела его с ума? Он мне так обрадовался, а потом начал рассказывать что-то про свой дом, про свои вещи, про каких-то жуков и снова про вещи. Но взгляд у него был вроде ясный, спокойный. Только выглядел профессор страшно утомленным. Да, точно, он рассказывал про это все с какой-то усталой обреченностью. Как я поняла, Якушев решил оставить в своей квартире минимум вещей на случай… ну если все окончательно свихнется. На случай конца света, в общем. Ну вот, он принялся разбирать эти вещи и окончательно потонул в хаосе. Вещей оказалось слишком много. Мне стало его так жаль, что я предложила ему свою помощь. Говорю, могу иногда к вам приходить – все разберем, что-то раздадим, что-то продадим. Он так этому предложению обрадовался. Как будто повеселел. Я обещала к нему на днях зайти ненадолго.

* * *

date: 20/10/17

subject: люди

Улицы, мостовые, площади, дворцы. Люди в куртках и капюшонах. Между небом и Невой – мосты.

Зима в этом году наступила совсем рано. В начале октября замерзла вода в каналах и Неве. У Петропавловской крепости люди уже ныряют в прорубь. Рядом табличка «В реке не купаться». Многое поменялось в городе, но не это. Как и прежде, каждый день к реке приходит человек и ломом пробивает прорубь. Люди разуваются, скидывают куртки, стягивают свитера и смело шагают к ледяной бездне.

Удалось ли вам добраться до следующей точки? Напиши сразу, как дойдете и будет возможность написать.

* * *

date: 21/10/17

subject: без темы

Очень хочется дождаться от тебя сообщения побыстрее. Я знаю, что ты выносливый и собранный и справишься с чем угодно. Но все равно переживаю. Не важно, сколько ты напишешь, главное, напиши. Можно просто короткую весточку. А пока буду писать я.

* * *

date: 22/10/17

subject: Введенский

Радуюсь письму от тебя. Как хорошо, что вы уже так много сделали, так много прошли, так далеко продвинулись. И какое счастье, что раз в неделю у тебя все-таки есть возможность выйти на связь и отправить мне эти сообщения, они для меня как воздух.

У нас все без изменений. Я снова пишу про Введенского. Пишу, пишу, пишу, хожу по библиотекам и архивам, и то мне кажется, что получается что-то совершенно уникальное, то раздражаюсь, что говорю банальности. В общем, в этом плане ничего не поменялось. Еще хожу, например, в парк гулять, смотрю на птиц. Это занятие действительно стоящее, может быть, скоро они тоже исчезнут. Разглядываю. Летом было много скворцов. Такие деловые, хозяйственные, все время скачут с какими-то веточками в клюве. И эти серебристые пятнышки на черных перьях. Красиво. Удивительно элегантная птица.

* * *

date: 23/10/17

subject: Три левых часа

Сегодня перед сменой наконец забежала к Якушеву. Выпили чая, немного поговорили. Рассказал, что в клинике провел месяц; по мнению врачей, он восстановился и может снова преподавать. И он уже даже начал – читает пару лекций раз в неделю. А еще рассказал, что ему предложили поставить в бывшем Доме печати что-то посвященное девяностолетию концерта «Три левых часа», который в 1928 году делали обэриуты. Он это, в свою очередь, предложил сделать своим выпускникам, а те подтянули знакомых актеров и одного молодого режиссера. Через месяц начнут репетировать. Марк Витальевич говорит, у них что-то очень интересное вырисовывается. Ваню, кстати, туда позвали со звуком помогать.

* * *

date: 24/10/17

subject: собака

Вот главный слух этой осени: по городу бегает собака.

У меня как-то нет особо ни сил, ни фантазии об этом думать. Ну ладно, я знаю, тебе будет интересно. Говорят, что собака встречается людям в подворотнях или по вечерам. Черная, большая, косматая, появляется внезапно. Идешь ты по улице, повернул за угол, и оп – темное пятно в углу превращается в живое, шевелится, разворачивается в собаку. Шерсть блестит, нос сверкает. Человек, естественно, подпрыгивает, застывает в шоке. А она смотрит долго человеку в глаза, от чего некоторые, говорят, даже сходят с ума.

Может, это они от радости?

* * *

date: 27/10/17

subject: собака

Вполне возможно, что ты прав и с Якушева это помешательство и началось.

* * *

date: 28/10/17

subject: Дрю

Опять бессонница. Расскажу тебе историю. Я знаю, ты такие любишь.

Представляешь, за десять лет я тебе это ни разу не рассказывала. То ли сама забыла, а тут вспомнилось. Не знаю. В общем, вот тебе один флешбэк про собак.

С тех пор как появились слухи о черной собаке, мне стали сниться одни и те же сны, как меня кусает собака. Не знаю, почему так странно во мне свернулась, разместилась память о них. А в детстве я их любила без памяти, но собаку мне так и не завели. Поэтому возилась с бездомными псинами во дворе. Их было много. Все дети играли с ними, еду из дома таскали. Однажды я возвращалась из школы. Смотрю – во дворе много каких-то незнакомых людей. Дети ревут. Оказалось, приехали дядьки из специальной службы и перестреляли собак у детей на глазах. Стою я, осень золотая, солнышко светит. Восемь мертвых собак по всему двору. Вот там Аза, вон там Барон. И другие. Я побежала домой, а в подъезде сидит моя подружка. Обнимает еще одного нашего бездомного пса – Дрю. Я, говорит, его тут прячу.

Ну а дальше воспоминания такие. Дрю – большая ушастая черная дворняга. Мы с подружкой и с Дрю сидим в подъезде на третьем этаже, обняв пса. От страха так бьет дрожь, что кажется, вокруг все шатается. Внизу слышны голоса, не разобрать. Дрю ничего не понимает, хотя чувствует наш страх и тоже боится. Он мелко трясется, но сидит тихо, не скулит. Внизу скрипит – открывается дверь. Шаги. Пролет, шаги, пролет, шаги. Человек с ружьем стоит на площадке – девять ступенек вниз от нас. Человек с ружьем смотрит темными глазами. Человек свистит: глупый Дрю вздрагивает и начинает вырываться. Вцепились в Дрю онемевшими пальцами. Выше открывается дверь – выглядывает бабушка. «Что тут происходит», – кричит. Я вскакиваю и тащу Дрю наверх, домой. Бабушка машет руками, снова кричит, куда собаку я сто раз говорила никаких собак шерсть эта повсюду блохи и лапы грязные.

Дрю вырывается и бежит вниз.

Выстрел.

* * *

date: 2/11/17

subject: Собака Вера

Вчера начали разбирать вещи с Марком Витальевичем. Снова это ощущение сотен историй сотен жизней, когда перебираю старые вещи. Долго разглядывала какое-то нелепое чучело чайки на подставке. Перья торчат во все стороны. Еще и подпись какая-то про театральный фестиваль, значит вещь со смыслом. Вот что с ней делать? Глаза – черные бусины. Лапы с перепонками.

Такие мы все жалкие с нашими вещами, бумажками, открыточками, предметиками, шкатулочками. Перед моим уходом Марк Витальевич говорит: «Знаете, Катенька. Эта собака… Собака… Это собака Вера из пьесы Введенского „Елка у Ивановых“». А потом говорит: «Это собака-предвестник. Символ предчувствия и отчаяния. Символ любви к людям. Символ прощания с человечеством. Плач по двадцатому веку, который ничему нас не научил». Это он, видимо, про собаку, о которой все говорят.

И еще рассказал про художницу и поэтессу Полину Бирову, жену художника-авангардиста Алешина. Мы проходили ее немного на каком-то курсе. Она считала, что человеку нужно остановиться и подумать не о том, как комфортнее жить, а как уменьшить воздействие на природу. В общем, была проповедником экологической этики. Еще она мыслила не над природой, а из природы, пыталась смотреть на мир, являясь не «венцом творения», а частью мироздания, молекулой, частицей. Где-то я это встречала…

Поняла. У обэриутов и Введенского.

* * *

date: 5/11/17

subject: без темы

Я решила пока пожить у Арины с Ваней. Дома совсем одиноко. Передают тебе привет. Говорят, что скучают. Говорят: давай уже обратно поворачивай. С ними хорошо. Почти как раньше. Только тебя рядом нет.

* * *

date: 6/11/17

subject: без темы

Привет, мой хороший.

Не так уж плохо работать официанткой. Кафе милое. На подоконниках фиалки, причем настоящие, не искусственные. На окошках занавески в клеточку, на столах скатерти в полосочку. Ты спрашиваешь, что подают в нашем кафе? В меню птица, рыба, соя, овощи, фрукты, напитки, акустические концерты, поэтические чтения, встречи с философами, лекции по психоанализу, презентации книг, дискуссии, диспуты, обсуждения. Вспомнились эпизоды из Тэффи, почти ровно век назад. Она пишет, что когда в 1918 году в Москве наступил хаос, на улицах стреляли и убивали, то люди все равно каждый вечер бежали смотреть «Сильву» или в обшарпанных кафе слушали молодых поэтов. Как похоже на сегодняшний день. Каждый месяц что-нибудь жуткое. В Китае после тайфуна прорвало плотину, которая была рассчитана на самое мощное наводнение, и все равно не справилась, пострадало пятьдесят тысяч человек и уничтожены последние места обитания азиатских ибисов. В спокойной в прошлом Швеции массовые беспорядки, кажется, перерастают в гражданскую войну. В Баренцевом море взорвалась нефтяная платформа, и нефть разлилась на сотню квадратных километров. И чем больше таких новостей, тем сильнее бурлит наша культурная жизнь, тем чаще случаются концерты, выставки, спектакли, танцы (о них расскажу позже).

Может быть, это то, что называется предагонией? В агонии мы будем совсем другими.

* * *

date: 7/11/17

subject: Вселенная

Как-то приносила одной паре с ребенком обед. Мальчик лет шести с изрисованной синим фломастером щекой повернулся ко мне и сказал:

– А вы знаете, что завтра Вселенная будет еще больше?

* * *

date: 8/11/17

subject: Вселенная

Вселенная расширяется. Вселенная расширяется.

А что происходит с нами?

* * *

date: 9/11/17

Нахожу у обэриутов представление о таком мире будущего, в котором все живые существа, от слона до малейшего жучка, живут в сложном, гармоничном согласии. И человек – часть естественного, величественного хода природы. Но на самом деле человек не хочет быть просто существом среди других. И даже не хочет быть выше всех существ. Он хочет все перекроить под себя. Весь этот мир хочет переделать под себя – от букашки до вулкана.

Чаще всего, конечно, я думаю о том, зачем я вообще пишу эту работу? Сейчас все это кажется довольно абсурдным и нелепым. Хотя нет, наоборот, очень логично, ведь «главная составляющая поэтики обэриутов – бессмыслица».

* * *

date: 13/11/17

subject: без темы

Город помешался – все теперь хотят встретить эту несчастную несуществующую собаку. Может быть, это бегает Дрю? Выживший, возмужавший, постаревший. Белая седина сквозь черную шерсть.

* * *

date: 15/11/17

subject: без темы

Пожалуйста, расскажи мне еще что-нибудь про свой быт. Что вы едите, не голодаете? Хотя, конечно, я знаю, что, если вам стало не хватать еды, ты мне в этом никогда не признаешься. Но хотя бы намекни, ладно?

Обнимаю.

* * *

date: 16/11/17

subject: без темы

Оказывается, я сама забыла ответить на твой вопрос. Все хорошо, еды пока вполне хватает. У нас в кафе, например, большие запасы сушеной и свежей сои. Я заметила, что все разговоры у тех, кто берет блюдо из ненастоящего мяса, дальше ведутся только вокруг того, похоже оно на настоящее или нет. Поскольку мяса теперь нет, то каждое кафе считает своим долгом представить блюда из мясозаменителей. Ну и еще все по-прежнему едят курицу, других птиц, рыбу. Впрочем, с рыбой становится все хуже, то ли из-за грязных водоемов, то ли еще из-за чего. Но все равно не так уж плохо. Не так уж мир поменялся, да, человек? Пока еще удобно?

Глава 6
2018, 2008
Катя

Свет от зеркальца бьется о хрустальную каплю на люстре, а потом оно выпадает из рук и разбивается. Выживает только плоская спинка зеркальца – маленький кружок с пестрым и тонким рисунком Конашевича. Муха с комаром пьют чай. Между ними – стол с белой скатертью и желтый радостный самовар с чайничком наверху. Почему муха пьет чай из кружки, а комар – из прозрачного стакана? Что за странная шапочка у мухи на голове? Отчего у комара встали дыбом усы?

Катя прочитала заголовок новости и выронила муху и комара из рук. Дурацкий кухонный каменный пол. Раньше он уничтожал только тарелки и бокалы. Теперь жадно притянул и разбил зеркальце.

Зеркальце лежит на плитке печально и обиженно, ему грустно терять свою суть – отражающую и полезную. Даже муха с комаром выглядят расстроенными. Но осколки беспечно сияют: сегодня редкий солнечный день. Катя боится читать новость дальше, и память заботливо подкидывает взамен воспоминания. Осколки на каменном полу – это «снова», потому что так было десять лет назад, когда они с Ариной приехали в Петербург.

Сверкающие осколки, треснувшее прошлое, хрустящий и счастливый звук под подошвами. Безмятежное время, безоблачная молодость, бессовестная свобода. Короткие кудри, непокорная челка.

Челка – подробность для убежавшей юности, грустные взрослые челок избегают, слишком много мороки с этими челками – стриги, укладывай, раздражайся. У Кати давно нет челки, хотя волосы хранят верность горячему задору – кудрявятся, не слушаются, брыкаются.

«В перестрелке с браконьерами в тайге Камчатки погибли пять человек из пятнадцати участников экспедиции».

* * *

В купе проводницы висел календарь за прошлый год – 2007-й. Два кремовых поросенка с острыми ушками и розовыми копытцами рядом с букетом подсолнухов. На голове у поросят сияли зеленые блестящие шляпки. Во всю ширь разноцветная надпись: «С годом Свиньи!» Катя забыла все детали той их дороги, кроме этих растерянных поросят и отчаянного поздравления.

В поезде они провели почти сутки и выпрыгнули на перрон ранним утром предпоследней недели августа. Вокзал сонно оживал, говорил неразборчивым женским голосом, пах рельсами и едким дымом. Девочки остановились посередине платформы, у Арины на рюкзаке расстегнулась лямка. Сначала она, чертыхаясь и что-то бормоча, возилась с ней, а потом встретилась с Катей взглядом. Вместе они почувствовали то, что с ними случалось раньше и много раз после. Чувство неловкости от внезапно накатившего нелепого счастья.

– Слишком киношно, – сказала Арина и окончательно развеяла морок, достав из пачки сигарету. Дым заметался, будто не зная, в каком направлении лететь.

* * *

– Ну что – на метро или пешком пройдемся?

– Конечно пешком, – сказала Катя, и они пошли.

Солнце исчезало и появлялось за бегущими пышными облаками. Девочки вынырнули на Невский проспект, улица тут же затянула их в беспокойную толпу. Сразу нужно было идти быстро, почти бежать, то сталкиваясь с людьми, то обгоняя кого-нибудь, хотя они никуда не спешили. Пришлось свернуть на более тихую Маяковскую и направиться в сторону будущего дома.

Арина с Катей вместе толкнули тяжелую высокую деревянную дверь, и та неохотно впустила их. За ней была еще одна дверь, намного скромнее, металлическая, серебристая и безликая, которая открывалась так легко, что человек, который собирался штурмовать и ее, неизменно проваливался вперед и говорил «Ух» или «Ой».

Парадная оказалась широкой и просторной, с высокими потолками-арками и стенами, украшенными лепниной: вьюнки, изящная листва и пухленькие купидоны под слоями штукатурки. К тяжелым чугунным перилам лестницы был прикручен велосипед «Турист». Под лестницей – две красные детские коляски. Лифта в доме не было. К квартире на четвертом этаже нужно было подниматься по низким, словно стертым ступенькам.

Ко второму этажу парадная начинала терять изящество, от купидонов не осталось и следа, всю лепнину кто-то закрасил бордовой краской. На подоконнике стояли вперемешку цветы в коричневых и белых пластмассовых горшках. Один из них, с исполинскими длинными ушами, был украшен новогодними шарами. Между горшками примостились старые резиновые Дед Мороз и Снегурочка в поблекших костюмах. Рядом задорно выставила вперед желтые ручки пластмассовая кукла в платье с рюшами. Она улыбалась и сияла щеками, раскрашенными синей и красной ручкой.

– Крипота, – вздрогнула Арина, которая с детства боялась кукол и играла только с машинками и плюшевыми медведями.

Совсем скоро Катя поняла, что ступеньки оказались коварными и только делали вид, что подниматься по ним легко. Дотащив до нужного этажа чемодан, они плюхнули его на придверный коврик и остановились, тяжело дыша. Арина посмотрела на растрепанную Катю и засмеялась:

– Мы так с тобой хороши, что нам, может быть, ничего не сдадут.

– Или вообще не откроют.

Смех эхом заскакал под потолком.

– Я забыла имя-отчество… – Арина поставила на бедро рюкзак, расстегнула его, выискивая зеркальце.

– Эмма Константиновна.

– Точно. Как провалилось…

Катя, опершись на перила, посмотрела вниз пролета. Там пестрело и серело одновременно. Строгие бежевые колонны, выкрашенные внизу все тем же мутно-бордовым, пол, выложенный серыми плитами совсем в другое время и для совсем других людей. То тут, то там на них виднелись всплески какой-то белой краски, словно кто-то бесконечно долго нес ее на протяжении веков и случайно расплескал.

– А, вот наконец, – сказала Арина, и зеркальце звонко ударилось о пол. Катя оторвалась от разглядывания бесконечного пролета. На полу в сверкающих осколках бродил пьяный луч солнца из круглого зарешеченного окошка.

Арина подняла глаза к потолку, как она делала всегда, подбирая то или иное ругательство. Но сказать ничего не успела, потому что дверь в квартиру распахнулась.

Из коридорной тьмы, кутаясь в длинную, до самых колен, вязаную кофту, выплыла женщина с аккуратно уложенными седыми волосами. Очки у нее были и на носу, и на голове.

– Вы от Лидочки? А я слышу: какие-то голоса. Заходите, заходите, девочки, я вас ждала. – Она распахнула скрипящую дверь шире. На осколки на полу женщина посмотрела как на досадное недоразумение и справилась с мимолетной неприятностью, захлопнув перед ней дверь. За мгновение до этого Катя зачем-то подхватила спинку зеркальца, на котором пестрели жизнерадостные цветы, и положила ее в карман плаща.

Прихожая продолжалась длинным коридором, в котором все плыло в жемчужной дымке. Приглядевшись, Катя поняла, откуда взялся этот туман – мебель и вещи кругом были покрыты светло-серой пылью. Захлопнувшаяся дверь подняла небольшую бурю, пыль принялась было перелетать с предмета на предмет, но тут же успокоилась. Женщина чихнула.

– Ох господи. – Она переступила через какой-то пакет. – Ваня наш уехал опять куда-то. Полгода его не видела. Я ему перед отъездом предложила тут ремонт сделать. Я обещала Оленьке, Ваниной маме, что буду ему помогать во всем. Ремонтники эти только обои на кухне содрали и вон там стену разворошили. Отсюда и пылища. И исчезли куда-то. Деньги они, конечно, взять не забыли перед этим… Тут ванная, тут туалет, а там кухня. Пойдемте туда.

На стенах коридора висели фотографии в рамках, но разглядеть, что на них изображено, было невозможно. Катя распознала только глазастую барышню в берете. Со стены в конце коридора действительно словно была содрана шкура, и стена стыдливо алела кирпичами.

На кухне пыли было меньше. Они сели за шаткий стол, накрытый узорчатой клеенкой.

– Хорошо еще, что Артем сюда вселился, мы хотя бы на кухне с ним порядок навели. Сюда садитесь, пожалуйста. Кто же из вас Арина, наверное, вы?

Арина кивнула.

– Ну конечно, глаза Лидочкины. А вас как зовут?

– Катя.

– Я – Эмма Константиновна. Мне как Лидочка позвонила, я сразу поняла, что вы-то мне и нужны. Мы с Ваниной мамой лучшие подруги. Были. Раньше они тут жили в двух комнатах. Ваня, его мама и бабушка. А до революции их семье не то что эта вся квартира, весь этаж принадлежал. Ну, когда это было. Потом-то тут кто только не жил… В девяносто седьмом они смогли две комнаты выкупить. Ну а теперь Ванечка один остался. Только он все ездит где-то… Пойдемте, я вам комнату покажу.

Они вернулись в коридор и двинулись сквозь пыльную дымку.

– Там Ванина комната, она сейчас закрыта, в той вещи хранятся. Ваша – напротив.

Эмма Константиновна толкнула дверь.

Все в комнате было ненавязчиво противоречивым, и все, что здесь когда-то происходило, начиналось с энтузиазма и заканчивалось унынием. Высокий потолок был украшен лепниной – в одной стороне кипенно-белой, видно, кто-то пытался ее очистить. Но уже ближе к середине потолка пыл очищальщика сошел на нет. Вторая половина лепнины была серой от пыли, которая только придавала лепнине характера и красоты, усиливая ее рельефы и фигурность. Комнате принадлежали два окна от роскошного эркера, виднелся угол соседнего дома. Вторая же часть эркера, видимо, принадлежала комнате соседа. Стена, разбившая единое когда-то пространство, словно вгрызлась в потолок.

– В этой комнате и в той, где Артем обитает, соседи жили. Стену все хотели снести, чтобы было как раньше. Но никто так и не занялся этим: все деньги на покупку комнат ушли. А потом то одно, то другое…

В углу зеленела массивная печь с модерновыми вьюнками-растениями, симметрично расползавшимися по ее глянцевому боку. Катя погладила какого-то нелепого, цвета песочного печенья зверя на изразце. Потом разглядела петухов, львов и коротконогих лошадей в яростном ржании.

– А печку можно топить? – спросила Арина.

– Нет, что ты, детка. Ничего тут нельзя топить. Дымоходы все забиты. Но зимой батареи очень горячие, не замерзнете.

Они прошлись по большой квадратной комнате. Две кровати, грузный тяжелый шкаф, потом почему-то буфет, дальше раскинуло лапки старинное трюмо. Под окном – черный чемодан, служивший столиком. Кружевная салфетка на нем сияла белизной вырезанной из бумаги снежинки.

Перед уходом Эмма Константиновна постучала костяшкой пальца по двери в соседнюю комнату.

– Артем, можно вас на минутку?

Дверь открылась, и из нее выглянул худой паренек в очках. Волосы у него были взъерошены, на щеке сиял веселый синий росчерк, случайный след шариковой ручки. Он удивленно посмотрел куда-то мимо девочек.

– Вот, соседки тут будут жить. Арина, Катя.

Сосед рассеянно кивнул и сказал:

– Чудесно, Эмма Константиновна!

– Вот и молодец.

Когда Эмма Константиновна ушла, Катя справилась с фрамугой в комнате и распахнула окно. Стало шумно, зашуршали машины, зазвенел трамвай, кто-то на улице крикнул «Захлопнись!».

– Смотри, Питер с нами уже говорит, – улыбнулась Арина.

В магазине на углу они купили постельное белье и зачем-то блинную сковороду. По дороге обратно рядом с мусоркой Катя обнаружила фарфоровую, покрытую блестящей глазурью статуэтку – тяжелого дога с усталыми глазами, а еще советскую полку-этажерку для книг. Через неделю этажерка обрушилась на пол, скинув книги, которые привезла Катя, вместе с догом. Каким-то чудом дог не пострадал, зато продавил в паркете ямку.

«Спасся, нашел дом и теперь умирать не собирается», – думала Катя, обнимая пса. В гладком дожьем ухе отражался кусочек комнаты.

На кухне стояло сразу два буфета – старинный темный из резного дерева и советский белый с фанерными дверцами. Внутри белого они нашли немного посуды, резной был пуст. Потом три дня мыли все в комнате, на кухне и в прихожей. Катя вытирала пыль со стекол и рамок, и один за другим показывались люди, словно выглядывали из прошлого, с любопытством на нее смотрели.

Зеленовато-серая, видимо самая старая, фотография: женщина с высокой прической сидит, сложив руки на коленях, рядом полубоком, чуть выставив вперед ногу, мужчина – усы, пенсне, шляпа, спокойный взгляд, снизу надпись: «М. Мартынов». Позже Катя узнала, что это фамилия фотографа.

Молодой загорелый мужчина в военной форме мягко улыбается, женщина в платье, невесомый ситец, лицо настороженное, посредине – девочка с коротко стриженной челкой в белом, с рукавами-фонариками платье, сидит на каком-то цилиндре, похожем на шляпу фокусника, родительские руки нежно поддерживают ее, подпись: «Ленинград, 1933».

Рыже-коричневый снимок: две девочки в купальниках на фоне моря, Гагры, 1972.

Семья, три поколения, видимо: бабушка-мать, дочь-мать и в каком-то особом сиянии любви – мальчик, внук-сын. Даты нет.

Катя долго рассматривала и другие фотографии, заметила повторяющиеся лица, которые менялись от возраста к возрасту. Дети на снимках росли и теряли тревожность (Катя давно замечала, что малыши на фотографиях часто выглядят испуганно) и становились веселее. Взрослые, наоборот, грустнели и роняли осанку. Поняв, что разглядывает на снимках течение чьей-то жизни, Катя почувствовала неловкость, будто подсмотрела чужую семейную тайну.

Позже, когда они уже познакомятся с Ваней, он расскажет, что, когда в конце девяностых выкупили две комнаты, мама с бабушкой почти сразу осуществили свою давнюю мечту: развесили семейные фотографии. До этого фотографии хранились в большом старом альбоме, первый снимок был сделан еще до революции. Тот самый, где женщина с пышной прической и мужчина в пенсне, – теперь он висел первым в коридорной галерее. Планов у мамы и бабушки было много, но дальше развески фотографий почти ничего не двинулось. Половину старых вещей и соседского хлама выбросили, часть вещей отнесли на чердак-антресоль. А потом все как-то стало крениться, удавалось что-то начать, но ничего не получалось закончить, потом… Но тут Ваня прервался и сказал:

– Ну, в общем, уже почти сто лет с момента, как ее растерзали на части, квартира пытается обрести законченный вид и все не может. Не получается у нее. Ну, или у нас. Но это мелочи. Ты видела, какие тут показывают закаты?

Закаты действительно показывали, в определенный час дня можно было садиться у окна и смотреть их, как кино. Особенно закаты удавались в дни перед грозами, снегопадами, затяжными дождями. Небо над крышами меняло оттенки от темно-фиолетового до ярко-малинового, а частые кучевые облака висели грандиозными пышными шапками, создавая целые облачные миры: башни, дома, диковинные, перевернутые вверх тормашками звери.

* * *

Сосед Артем оказался неуловимым. Первые несколько недель его вообще не было видно. Из комнаты не доносилось ни звука, было совершенно непонятно, дома он или нет. Все лучше, чем какой-нибудь буйный или дебошир, думали девочки. Пару раз они пробовали постучаться в дверь, но на стук никто не открыл. Потом они догадались, что тихий сосед работал по ночам, а днем спал.

Дверь в комнату соседа, в отличие от скромной дверцы в комнату девочек, была двустворчатой, с матово-стеклянными квадратными оконцами. Долгое время оконца были темными, словно внутри завешены шторы. Но через неделю и днем и ночью оконца стали светиться неоново-марганцовочным светом.

– Загадочный сосед нам достался, конечно, – говорила Арина. – Что он там делает?

Она снова вышла и постучала в дверь, и снова никто не открыл.

Ночью Кате снилось море. Она стояла в нем по щиколотку, небо было высоким и тоже светилось неоново-марганцовочно. Катя ела большой бархатистый абрикос, сок капал куда-то вниз, в теплые, обнимаемые зыбучим тонким песочком ноги. Небо потемнело, приобрело бордовую серьезность и принялось сбрасывать на Катю крупные капли дождя. Она отпустила косточку от абрикоса в море. Море слизнуло косточку. Холодные, похожие на ледяную крошку капли били все сильнее. Вместо подушки она проснулась в луже. Катя резко вскочила, и вода полилась ей за шиворот. Она кинулась будить Арину и тут же услышала звонок во входную дверь и невнятные крики:

– Ла-ли-лай-й-ей-те!

Катя выбежала в коридор, в котором в медленной прохладной реке плавала пластиковая белая тарелка. Тарелка покружилась в водовороте и деловито поплыла по коридору. Следом из комнаты соседа начали выплывать помятые пластиковые бутылки, стаканчики и пакеты. Их было так много, что Катя невольно залюбовалась этой невесомой флотилией, которая будто точно знала, куда плыла. В дверь продолжали звонить. Из комнаты в закатанных по колено штанах шагнул сосед и сунул Кате в руки коробку.

– Отнеси на кухню, плиз.

Катя послушно отнесла коробку на кухню и поставила на стол. На кухне дождь с потолка не лил, но вода поступала рекой из коридора. Сосед пошел открывать.

– Молодой человек! Что у вас творится? Вы нас заливаете.

– Здравствуйте. Это не мы заливаем, это нас заливают. – Голос соседа звучал очень спокойно, почти успокаивающе. – Идите выше.

Мирный уверенный тон вернул Катю в реальность. Она вдруг осознала, что это не сон, и тут же почувствовала ноги и что омывает их совсем не морская, а обычная водопроводная вода, пахнущая рекой. Сосед продолжил носить на кухню какие-то вещи. Двухстворчатые двери в его комнату оказались распахнуты. Там было сумрачно и только привычным марганцовочным светом освещало один угол. Вода стекала водопадом ровно посередине потолка. Катя вспомнила, что в древнем шкафу, который стоял в прихожей, она видела резиновые сапоги. Она дошла до шкафа, открыла дверцу, сверху на нее упала пустая коробка, которая тут же поплыла по водопроводной реке. Катя нашла сапоги, обулась и вернулась в свою комнату. В комнате лило только на Катину кровать, точнее, на то место, где она до этого стояла, Арина уже отодвинула ее и поставила туда таз. Получалось, что вода в комнату, кроме портала над Катиной кроватью, попадала только из коридора. Но коридорной реке мешали порожек, непонятно зачем тут расположенный, и решительная Арина с тряпкой, которая без остановки собирала и выжимала воду в ведро.

– Ты где там пропадаешь? – сказала Арина, откидывая тыльной стороной ладони непослушную прядь волос. – Помогай.

До утра они собирали и выжимали реку, не пускали ее в комнату, снова собирали и выжимали, пока река не иссякла, а вода с потолка не перестала литься. Тогда они упали в Аринину постель, не найдя сил перестилать Катину, и провалились в темную сонную яму. Кате уже не снилось ни море с малиновым небом, ни абрикос, а только круглые пластиковые тарелочки, которые колесами катились вниз по ступенькам их парадной.

* * *

Утром Катя впервые увидела соседа на кухне. Арина убежала на работу – она уже работала в газете. Осмотревшись, Катя поняла, что ночной потоп почти ничего не испортил, но жестоко расправился с ее любимой книгой – лекциями Набокова по русской литературе. Страницы вымокли так, что кое-где расплылись слова. Книгу было ужасно жалко.

«Бедный маленький чиновник принимает важное реше…».

Катя растопырила страницы, положив книгу на подоконник, и отправилась на кухню. Сосед стоял у плиты и варил кофе. На полу рядом с холодильником стоял ящик яблок. Сосед оглянулся и сказал:

– О, привет. Кофе будешь?

Катя кивнула. Сосед протянул ей бледную худую руку, прохладную и сухую. Два пальца были в пластырях, которые, судя по их серому цвету, были наклеены давно:

– Привет поближе. Ты Катя или Арина?

– Катя.

– Тема. – Он отвернулся к плите.

– А откуда яблоки?

– Благодетель наш, алкоголик Аркадий принес.

– Что за Аркадий?

– Ну сосед, который нас залил.

– А-а…

– Пришел утром, говорит, у него есть только яблоки и груши, а больше ничего нет. Карманы выворачивал, жаловался на жизнь и судьбу. Бухой уже, конечно. Я выбрал яблоки. Правильно?

– Правильно. Наверное.

Катя смотрела то на яблоки, то на кофе. По одному из яблок ползала крохотная зеленая гусеничка.

– Только молока нет, извини. – Сосед перелил кофе в чашки.

– Я без молока как раз и пью. – Катя сделала глоток. – Интересно на тебя посмотреть. Иногда думали, жив ли ты вообще.

– Ну, я когда увлекаюсь чем-то сильно, вообще не могу оторваться. Есть забываю. Гиперфиксация. Хорошо, когда что-нибудь извне мне напоминает, что пора сделать перерыв.

– И вот оно: среди ночи начался дождь прямо в квартире?

– Ага, это точно был знак.

– Знак свыше.

Сосед засмеялся.

– Ты был такой спокойный…

– Ненавижу психовать по мелочам. А это мелочи.

Катя вспомнила Набокова и бедного маленького чиновника:

– Это значит просто, что потоп не испортил ничего важного для тебя.

– Ха. А ты не так проста. Выглядишь как ребенок, а выводы у тебя прямо взрослые.

Кате резко стало скучно. Она сделала последний глоток кофе, поднялась, открыла кран и вымыла кружку.

– Ладно, прости. – Тема подошел к плите, налил из турки еще кофе. – Я совсем не то хотел сказать. Две недели спал по четыре часа, а тут еще этот потоп. Одичал немного. Я опять забыл, ты Катя или Арина?

– Наташа.

– Все-все, теперь точно запомнил, что Катя. Это я пошутил. Вот смотри.

Он взял с подоконника шариковую ручку и написал на запястье «Катя».

– Клянусь не мыть эту руку, пока не запомню.

– Вот это жертвы.

– Еще кофе будешь?

– Мне одной чашки хватит, спасибо. – Катя собралась уходить.

– Оки, Катя. Приходи, еще сварю.

– Через две недели приходить?

– Не, я кое-чего добился, теперь можно немного отдохнуть. Сейчас, может, позагораю вообще.

– В сентябре самое время.

– Ну да, пролетело лето. Но раньше я не мог.

– У тебя там что, есть балкон?

– У меня есть кое-что получше. Бери яблоко, раз кофе не хочешь. Покажу тебе питерский солярий.

В комнате были раздвинуты шторы и все вокруг заливал солнечный свет. Вдоль одной стены тянулись длинные полки, на которых вперемешку стояли пробирки и лежали горками тетрадки и книжки. А другая была вдоль и поперек исписана надписями и цифрами – фломастерами прямо на светлых выцветших обоях. Ниже виднелось ведро, заполненное пластиковыми бутылками, одноразовой посудой, баночками из-под йогурта. У доставшейся соседу части окна стоял старинный резной письменный стол с выдвижными ящиками. Стол вместе со всем, что на нем находилось, был укрыт целлофаном. Часть вещей кучей лежала в углу – следы ночного катаклизма. Рядом притворялся мрачной горой очередной буфет.

– Тут в каждой комнате по буфету?

– Ха, точно. У вас тоже буфет в комнате?

– Ага.

– Буфетный дом.

– А там что за лестница?

– Это ход на чердак. Точнее, на антресоли. Там когда-то прислуга жила.

Они забрались по лестнице наверх и оказались в темном пространстве, заваленном вещами: старые стулья без сидений, стопки журналов, коробки, чемоданы, велосипеды.

– О-о-о, как тут интересно, – сказала Катя.

– Что? А… Обычный хлам. Тут же соседи регулярно менялись, когда здесь коммуналка была. Вещи постоянно мигрировали на этот чердак – то одни что-то оставят и переедут, то другие. В общем, набралось барахла. Так и лежат, разбирать особо некому. Да и незачем.

– А хозяева квартиры где?

– Бабушка и мама Вани умерли несколько лет назад.

– Как грустно. А сам он когда появится?

– Скоро должен быть. Он же живет как хиппарь. Автостопствует. До Владивостока умудрился в этом году добраться. Но уже назад едет, писал мне недавно. Нравится ему разъезжать, смотреть на города, людей, дороги эти бесконечные.

– А тебе не нравится?

– Мне? Не-а. Я бы и месяц из дома не выходил. Я один раз с Ваньком съездил этим его автостопом, больше не хочу: обгорел, потерял рюкзак, сломал руку.

– Все за один раз?

– Ну. Просто не мое.

Они выбрались на крышу и прошли по дрожащему металлу к башенке с флюгером.

– Вот тут я люблю сидеть. Ничего так отсюда вид.

Петербург перед ними серел и розовел черепицей. Воздух был пропитан сентябрем: пахло сырым асфальтом и жженой листвой. Ветер слегка шевелил кроны деревьев.

Тема уселся, достал сигареты, щелкнул зажигалкой:

– Не куришь?

Катя покачала головой.

– А я вот иногда порчу здоровье. Раз в пару месяцев, когда на крыши эти смотрю.

Запах сентября смешался с сигаретным дымом.

– Странно, у нас предпоследний этаж, а есть выход на крышу, – заметила Катя.

– Ну да, так интересно выстроен дом. А вот Аркадий свои ключи от крыши выкинул: боится по пьяной лавочке залезть сюда и свалиться.

– Предусмотрительно.

Катя села рядом и вытянула ноги. Некоторое время они молчали, наблюдая, как тень от тучи плывет, обнимая крыши. Тема протер очки футболкой, затянулся, выдохнул дым и сказал:

– Ничего так городок. Ради такого можно и попробовать спасти человечество. Как считаешь, стоит его спасать?

– Конечно стоит.

– Ты добрая. Ну, значит, будем спасать.

– Хочешь сказать, ты там у себя мир спасешь?

– Время покажет. По крайней мере, пытаюсь.

– А что ты там вообще делаешь?

Тема глотком допил кофе и сказал:

– Пойдем, покажу.

* * *

– Этот кусок неделю назад был больше примерно на… – Тема повернулся к столу, нашел тетрадь и стал ее листать. – Сейчас… Так, где тут июль… Уже октябрь скоро, ничего себе. А, вот, вчерашняя запись. Получается, на три с половиной миллиметра.

Катя смотрела в аквариум, на дне которого лежал кусок пластикового стаканчика. Над аквариумом сияла тем самым марганцовочным светом лампа.

– А что это? – сказала Катя.

– Поедаемое.

– Кем? – этот разговор загадками Катю и увлекал, и раздражал одновременно.

– Бактериями.

– Ого. Что за бактерии?

– Специальные. Я учу их поедать, то есть разлагать пластик, превращая его в тепло.

– То есть это маленькая тепловая станция?

– Ага, типа того.

– Так это ты все придумал?

– Нет, конечно, над этим много кто в мире работает. Но я пытаюсь создать у этих бактерий зверский аппетит.

– Ого. А их не залило ночью?

– Конечно нет. Все, что важно, у меня тут надежно защищено – хоть от дождя, хоть от потопа. А что не защищено – не важно. Я просто уже терял как-то результат месяцев работы из-за похожей ситуации. Ну не совсем такой, там просто из-за моей халатности. В общем, не важно. Теперь я таких ошибок не повторяю.

Он надвинул на аквариум прозрачную крышку.

– Эта крышка еще и прочная – на случай, если что-то свалится сверху. – Тема постучал по ней пальцем.

– А что потом?

– Когда?

– Ну когда ты сделаешь бактерии очень прожорливыми.

– Надеюсь, мы сможем с их помощью очистить океаны.

Так Катя узнала про три места в квартире, которые оказались сложнее, чем можно подумать. На крыше было легче всего поймать себя в настоящем, зафиксировать упоительный момент радости, чердак отправлял в прошлое, а комната Темы, в которой бактерии грызли пластик, давала надежду на будущее. Но все это она поймет намного позже, а пока ее воображение захватила идея о том, как что-то крохотное и невидимое может спасти целую планету. Вспоминались еще руки соседа: тонкие пальцы, чернильные пятна, сигарета подрагивает, жалуется на скорую смерть, еле слышно потрескивает.

После того утра Тема снова исчез в своей комнате, и Катя подумала, что теперь увидит его не скоро. Но он стал чаще появляться на кухне, а порой даже сам стучал к девочкам в дверь и звал посидеть на крыше.

Было бледное утро, начало октября, Тема варил кофе, Катя мыла посуду. Тема посмотрел в окно и вдруг полез открывать форточку. Забравшись на подоконник, он закричал:

– Привет, бродяга!

Через пару минут входная дверь открылась, и в прихожую шагнул Ваня: высокий, загорелый, с огромным рюкзаком за спиной. И улыбка, улыбка, улыбка. Казалось, что вместе с Ваней в прихожую вплыло что-то веселое и солнечное, похожее на теплое, нежаркое лето.

– Ваня! – протянул он Кате руку.

– Катя.

Ваня повернулся к Теме:

– Квартиру еще не спалил?

– Да нет… Тут скорее наоборот.

– Затопил соседей, что ли?

– Не, нас немножко подзатопили.

– Аркадий?

– Ага. Три этажа залил. Но ничего. Мы с девчонками справились.

– Он хоть бы слово сказал.

– Ты его встретил, что ли?

– Ага. Чай будете? Я привез из Краснодара вкусный.

– Валяй.

– Я еще новость сейчас расскажу, упадете.

– Ну-ка.

– Конец эре автостопа. Гагарин полетел в космос.

– Чего?

– Я машину купил. Вон стоит.

Они выглянули в окно и увидели внизу белую «девятку».

– Ого. А права у тебя есть?

– Нет, но я сдам.

– А как ты ее пригнал без прав?

– Я не пригонял. Я сейчас у Аркадия купил.

– В смысле – сейчас?

– Ну, встретил его у подъезда, слово за слово, и купил. Она ему не нужна.

– Она хоть на ходу?

– Ну да. Аркадий говорит, она вообще «ласточка» и незаменимая подруга. О! Я же еще вон что привез. Диско-настроение из Саратова. Мне там подарили.

Ваня достал из рюкзака диско-шар размером с маленький арбуз. Тут же подвесил его под потолком. Словно обрадовавшись, шар закрутился и, поймав внезапный солнечный луч, разбил его на три десятка крохотных солнечных зайчиков, которые задвигались по буфету, холодильнику и стенам, как живые.

Глава 7
2017
Дом печати

– Дорогие коллеги, я несказанно рад, что вам предстоит воплотить в жизнь такую интересную творческую задачу. Что и говорить, в наши тревожные дни любое культурное событие – это свет в окошке… Тьфу, как его…

– В туннеле, Марк Витальевич?

– Да, благодарю, Григорий. В туннеле нашей неприглядной жизни. Вся жизнь – туннель, а мы по нему бредем… Ну, в общем-то, я не об этом. Когда в двадцать восьмом году готовили концерт «Три левых часа», его создатели, как и вы, горели своим делом. Им хотелось сделать что-то новое. Сдается мне, это у них получилось. Событие имело успех. Но и противников у него было достаточно. Новое и смелое всегда вызывает сопротивление, такова природа. Вообще природа – важное, не забывайте о природе… Так, я снова куда-то не туда… О чем я?

– Сопротивление и природа.

– Да, точно, Григорий. Природа сопротивляется человеку и правильно делает. Так вот что я хотел бы донести до вас. Ничего не бойтесь и творите смело. Не идите на компромиссы. Сейчас не время для полутонов. Отпустите на волю свою фантазию и работайте широкими мазками. Будьте смелее, ни в чем себе не отказывайте. Творите.

– Мы все сделаем как надо, Марк Витальевич.

– Спасибо, ребята. Мне выделили бюджет на это событие, дабы я был его демиургом, режиссером. Но я хотел бы передать бразды правления вам. Я буду только наблюдать. Смешно старику указывать молодежи, как им поступать. Да еще и делать постановку про тех, кто молод. Я верю, что только вы сделаете все лучшим образом. Тем более что в таком месте, бывшем Доме печати, где этот концерт происходил в двадцатые, сами стены помогают.

– Главное, чтобы эти стены не рухнули.

– Типун тебе!

– Да не, крепкие еще стены. Только крыша чуть-чуть подтекает.

– Как у нас всех.

– Не без этого.

– Да, ребята. Очень жаль, что такое здание, с такой историей постепенно приходит в упадок.

– Так много где сейчас.

– Да, и это печально. Хотя и закономерно.

– Мы решили, что в первом «часе» мы будем читать стихи обэриутов. Во втором «часе» покажем «Елизавету Бам». А в третьем «часе» сделаем свою постановку, своего рода посвящение обэриутам.

– Прекрасная идея. Вот еще – самое главное. Не бойтесь смеяться над собой. Тот, кто лишил себя серьезного отношения к себе, победил и природу, и человека. Человек, пропитанный самоиронией, непобедим. Смейтесь. Как можно чаще.

– Спасибо, Марк Витальевич!

* * *

– Нам нужен шкаф.

– На колесиках.

– У кого есть ненужный шкаф?

– Можно посмотреть на блошином рынке в субботу.

– Мы что, потащим шкаф с «Удельной»?

– Ален, давай с тобой съездим.

– Я что, похожа на человека, который может тащить шкаф?

– Шкаф я потащу.

– А я тебе тогда зачем?

– Для коммуникации.

– Ненавижу коммуницировать.

– У тебя хорошо получается, не скромничай.

– А как ты, Лех, шкаф-то один потащишь?

(Молчание).

– Он задумался.

– Я не задумался, Ален. Просто у тебя в волосах веточка.

– Где? Гребаный ветер.

– Тут.

– Убери.

– Убрал. Оставлю себе.

– «Плясунья на проволо-о-о-о!»

– Так, мы выяснили, вполне подходящий шкаф есть здесь на втором этаже. Так что никуда ехать не надо.

– Шкаф приедет сам.

– Ничего смешного, нам надо прикрутить к нему колеса.

– Может, колесики?

– Ну колесики.

– О, Ален, тогда поедем на «Уделку» за колесиками.

– Колесиков тут тоже полно. Там же на втором этаже в кабинете – три офисные тумбочки, можно открутить.

– Тогда за чем нам с Аленой ехать? Мы готовы, да, Ален?

– Отстань.

– Так, роли.

– Роли, роли, роли.

– Петр Николаевич, Иван Иванович, Елизавета, мать. Где мать Елизаветы?

– У нее мопед эвакуировали.

– Это где? На Караванной?

– Нет, на Итальянской.

– Ладно, без матери пока. Дальше. Папаша. Кто папаша?

– Я.

– «Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов. Если есть зубы, то это не птица». Как-то тревожно от этих слов, не находите?

– Так и задумано.

– «Покупая птицу…

– Дальше.

– «…смотри, нет ли у нее…»

– Верно.

– «Зубов».

– Ам!

– Ай. Чего пугаешь?

– Если у птицы есть зубы, то это человек. Теперь так.

– Ну не знаю. Читал, на «Петроградской» собаку видели?

– Ерунда полная.

– Не на «Петроградской», а на «Ломоносовской».

– Чушь.

– Не на «Ломоносовской», а на «Удельной».

– О, Ален, поедем на «Удельную», собаку посмотрим?

– О господи.

– Так. Роли мы распределили. Только я забыл, кто муху играет?

– Соня.

– Соня!

– Не ори, я тут.

– О, отлично. Читала сценарий?

– Читала. Хорошая роль, драматическая.

– И драматичная.

– Весьма.

– Какие-то вопросы есть по ней?

– Никаких. Учусь потирать лапки.

– Это как?

– Ну как мухи делают? Ты что, мух никогда не видел? Сидит такая перед каплей варенья и лапки потирает передние.

– А потом прилипла к варенью, и конец спектакля.

– Ок, мухи, варенье… Что там еще… А. Нам нужен костюм мухи. Где Марина? Марина!

– Не ори, я тоже тут.

– Отлично. Сошьешь муху? То есть костюм мухи?

– Сошью.

– Какие-то материалы тебе нужны?

– Мне нужны всякие шуршащие целлофаны.

– Так, все, внимание! Принесите завтра каждый по шуршащему целлофану. Марине для костюма мухи. То есть Соне. То есть мухе. Ну вы поняли. Все несите всё.

– У меня баночек от йогурта много. У нас пункт переработки давно закрыли.

– Не, не нужны баночки.

– Тогда давай принесу тетрапаки.

– Не надо.

– Ну вот как с тобой ресайклом заниматься?

– Если только упаковки от таблеток пустые – вот что может понадобиться.

– О-о-о, этого в достатке!

– И я принесу.

– И я!

– «Маво сына эта мержавка укокосила!»

– На экран выведем проекцию большой рыбы.

– Весь день хорошее настроение. И вчера.

– Какой жизнерадостный. Мне бы так.

– Так попробуй.

– У меня не получается. Как-то тупо радоваться жизни, когда все вокруг умирает.

– Ну да, ну да. «Пчелы дохнут, коровы дохнут». Зато мы живы. Этого мне достаточно. Мир умирает, мир умирает… Но мы-то еще живы. Я хочу жить каждый день. Каждую минуту. Вот. Мне вот так, вот настолько в кайф жить.

– Эгоистично звучит.

– Ни капли. Это что ни на есть самый христианский подход. Точнее – любовь к Божьему миру. Божий мир – дар, и я этот дар ценю. Я, что ли, виноват, что человек все испоганил.

– Ты, вообще-то, тоже человек.

– Да. И тоже млекопитающее. Ты не находишь, что в том, что вымерли все млекопитающие, есть подсказка Бога. И вообще доказательство, что он есть. Он оставил человека в одиночестве. Без собратьев. Человек сделал очень много плохого. А мог бы жить в мире со всеми этими животными.

– Птички еще есть. И рыбы. И насекомых безмерно много.

– Есть, есть.

– Я лично ценил всегда этот мир. И ни одному существу плохо не сделал.

– Может, вы потом подискутируете?

– Мы дискутируем в рамках поставленной актерской задачи.

– А мне кажется, вы просто языки чешете.

– Ладно, давайте ваш фрагмент про спорт.

– Начали.

– Соберитесь! Мы победим!

– Да-а-а!

– Мы сила!

– Да-а-а!

– Мы мощь!

– И сила!

– Спорт!

– Мы лучшие!

– Мы победим!

– Я не хочу никого побеждать.

– А как же первое место?

– Меня устраивает третье. Или, например, четвертое. Люблю цифру четыре.

– Только первое! Первое!

– Подождите. А о чем вообще это?

– Ну, это… Кто-то любит спорт, а некоторые…

– Немногие.

– Да ладно тебе, многие не любят этот твой спорт. И вообще, болельщики эти бешеные на футболе – это довольно… ммм… примитивно.

– Вообще-то, Шостакович был болельщиком, але.

– Але. При чем тут Шостакович?

– При том, что человеку нужно куда-то выплескивать эмоции, накопленное напряжение. Дух соперничества у человека в крови.

– Ну ок. А почему обязательно человеку этому нужно первое место? А если второе, то он в депре.

– Что за депрэ? Это на французском?

– Ладно, отстань.

– Же ма пель, же тэм.

– Отстань. Кто-то идет курить?

– Же тэм, же тэм! Не уходи!

– Так, перерыв пять минут, и возвращаемся. Что-нибудь придумаем с этим вашим спортом.

– «Плясунья на проволо-о-о!»

– Вкусненького хочется.

– Кисленького?

– Вкусненького!

– Вот, есть конфеты «Лимончики». Будешь?

Bepul matn qismi tugad.

Собака Вера

Евгения Чернышова

5,0

14 baho

taqriz

Parchani o`qish

80 747,17 s`om

Janrlar va teglar

Zamonaviy rus adabiyoti

Yosh cheklamasi:

16+

Litresda chiqarilgan sana:

22 dekabr 2025

Yozilgan sana:

2025

Hajm:

261 Sahifa 2 illyustratsiayalar

ISBN:

978-5-389-31634-8

Mualliflik huquqi egasi:

Азбука

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Собака Вера»

* * *

Глава 12017Дом печати

Глава 22017Костя

25 августа 2017

27 августа 2017

30 августа 2017

5 сентября 2017

7 сентября 2017

8 сентября 2017

9 сентября 2017

10 сентября 2017

12 сентября 2017

Глава 32017Марк Витальевич

Глава 42017Обэриуты: Друскин

Глава 52017Катя

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 62018, 2008Катя

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 72017Дом печати

* * *

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Глава 1
2017
Дом печати

Глава 2
2017
Костя

Глава 3
2017
Марк Витальевич

Глава 4
2017
Обэриуты: Друскин

Глава 5
2017
Катя

Глава 6
2018, 2008
Катя

Глава 7
2017
Дом печати